Трон Смуты 2

Глава 1.

Я прошел тысячи километров пешком по сибирской тундре. Пробирался по дикому холоду, под пронзающим ветром. В поисках мечты. Не зная, выживу ли вообще. Но дорога к монастырю показалась самой долгой.

Повозка остановилась напротив знакомых стен Старицкого монастыря.

«Зайти и добровольно закрыть за собой дверь», – пронеслось в голове.

В ушах стоял гул голосов, когда сотни ратников выходили с подводами из этих самых стен, отправляясь в поход. Сейчас же все заходили внутрь.

Весенний воздух был наполнен утренней свежестью. Я смотрел на свинцовые купола и поймал себя на том, что вдыхал, как в последний раз. Словно внутри стен воздух станет другим. Наполненным страхом и болью.

Я дважды рождался в этом мире. Первый раз, когда по глазам ударил белый свет несущейся на меня фуры. Очнулся я уже на земляной дороге, вдыхая запах свежескошенной травы. Второй раз, когда вместе с полоской света, которая сочилась через узкую щель каземата, уходила надежда. Ночью перед смертной казнью. Не знаю, даст ли Вселенная третий раз, когда я переступлю ворота Старицкой крепости и они закроются за моей спиной?

– Приказано подсобить вам мешки занести, – сказал спокойно один из двух ратников, которые вышли мне навстречу из крепости.

Я кивнул, повернувшись к повозке. Ратники взяли по два увесистых холщовых мешка, еще два взял я. С улыбкой вспомнил осуждающий взгляд Елисея, который помогал собираться лекарской горнице. Вовсе не потому, что мешков много. Наоборот. По логике юноши я должен был взять с собой в крепость все имеющиеся травы, растворы и зелья в Старице.

– Лекарь, ты как на войну снарядился! – раздался громкий голос.

– Воевода Палецкий, – поклонился я, поставив мешки на землю.

Поднял голову и еще раз внимательно осмотрелся. То, что воевода тщательно готовился к осаде, я понял давно. Теперь, правда все выглядело по-другому. Я буду внутри. Запертым в этом неприступном плацдарме – между каменной стеной и земляным валом. На досмотровых вышках стояло по трое стрельцов, вооруженных пищалями. По всей каменной стене выставлены настенные пищали. Поблескивающие в лучах поднимающегося солнца стволы немного успокаивали. Я помнил, как долго мы бились над составом стали, чтобы орудия могли выдержать выстрел мощного бездымного пороха.

Непроизвольная дрожь пробежала иголками по всему телу. Мысли проносились на дикой скорости. Выдержат ли стволы, если отстреливаться придется месяц? Мы же не сможем отлить новые, находясь под постоянным прицелом. Хватит ли пороха? Все ли успели заготовить?

– Лекарь, уймись, – усмехнулся Палецкий, словно прочитав мои мысли. – Амбары полны огневого зелья. Не впервые, чай, воевать будем.

Я вздохнул, пытаясь унять бьющее сердце. Понимая, что Палецкий прав. В сознании стояли картины ратных походов, когда я лично видел высочайшее мастерство воеводы. Прекрасно и без меня все знали, как готовиться к осаде.

– Размести все лекарское в своей горнице и срочно надобно идти на совет ратный, – в голосе Палецкого послышалась тревога.

Невольно вздрогнул. Крапивина-то я предупредил о смертельной опасности. Проскакав пять часов на коне на дикой скорости. Вот только ратным не доложил, что лично слышал соглядатаев годуновских на ярмарке.

Мы прошли через узкий изогнутый коридор между двумя стенами. Я посмотрел наверх. Захаб находился под прицелом настенных пищалей. Палецкий снова усмехнулся, но ничего не сказал. Да, я боялся. Ратной доблести, как у воеводы, у меня в наличии не было. Не мог я спокойно думать о том, что скоро крепость окружат вооруженные полки новой власти.

Дозорные не просто стояли на стенах, работа кипела вовсю. Между зубцами делали настилы из тяжелых бревен, чтобы стрелять с верхнего яруса. К настенным пищалям подносили ядра и складывали ровными штабелями. Пушкари прочищали запальные отверстия, вымеряли прицел. Готовились.

«С зарядом бездымного пороха положить можно кучу народа, – пронеслось в голове. – Стрелять же придется в обычных ратников».

Спокойный голос царевича стоял в голове: «Мы не будем стрелять по своим». Ратники – народ подневольный. Приказ дали, они и пошли. Как потом разберешь, кто за новую власть, а кто за государя? Мертвых не спросишь.

– На самый крайний случай, – вступил Палецкий, посмотрев наверх. – Ежели совсем прижмут и на излом пойдут, когда стены будет не удержать.

Я кивнул. Давно перестал удивляться, как в этом времени все умеют мысли читать. Пока шли к приказной избе, с удивлением заметил, что ратники отряда Палецкого таскают огромные узлы от задних ворот крепости. Бочки с солониной, с огурцами, хлеб, мясо. С другой стороны крепости выстроилась очередь, кто пешком, кто на подводах. Жители Старицы несли все, что могли.

– Свои амбары под завязку, – вздохнул Палецкий, оглядывая очередь за воротами. – Люди все несут. Не могу остановить, обидятся. Пусть уж.

Ледяной ком, царапающий иголками страха, медленно начал таять. Странно, но не ядра с бездымным порохом меня успокоили. Русские люди. Отдающие последнее тем, кто скоро окажется заперт за каменными стенами.

– Монахам может нужно было уйти на время осады? – спросил я, заметив, как среди ратников сновали монахи в длинных черных рясах.

– Сказали никуда не уйдут, – покачал головой Палецкий. – Обещались непрестанно молитвы возносить за государя наследного. Не могу я их выгнать.

Страх отпустил. На его место пришел стыд. Обычные люди бросили свои дела и стояли в очереди только, чтобы передать продукты ратным людям в крепость. Монахи могли уйти, но остались, и работали наравне со всеми.

И я, знающий все на свете зелья и растворы, но сжираемый паникой.

В горнице государя царевича было светло, солнце пробивалось острым сквозь слюдяное оконце. Все уже были внутри. Кроме Крапивина.

– Лекарь, сказывают ты пять часов коня гнал, как очумелый? – может быть мне и послышалось, но в голосе царевича явно сквозила ирония.

– Как только с коня ветром не сдуло, – хмыкнул Хворостинин, оглядывая мою, прямо скажем, тщедушную фигуру. – Искали бы потом по всем лесам.

Да что ж такое? Снова я самый убогий и немощный.

– Простите, государь царевич, воевода, – поклонился я вежливо. – Когда я услышал про опасность, времени ехать в крепость и предупреждать не было.

– Что слыхал, лекарь? – быстро спросил Колычев. – Где? Кто говорил?

– Позавчера я пошел на торговые ряды, купить все для лекарских дел, – начал я, собираясь с мыслями. – В рыбном ряду, когда покупал флягу, случайно услышал разговор двух людей, один постарше, другой помоложе.

– Говорили об осаде, – потер я переносицу, пытаясь вспомнить разговор. – Сказали, что полки уже вышли и будут здесь через неделю.

– Дня три осталось, и полки будут под стенами, – произнес Палецкий.

Продолжал я уже в полной тишине. Иван Иванович и Хворостинин сделали шаг поближе. Царевич не сводил с меня пристального взгляда.

– Тот, что постарше, сказал другому, что «никуда они не денутся, выдадут царевича», – продолжал я в полной тишине. – Войско идет, чтобы арестовать государя и посадить в каземат, за измену ответ держать.

Ох ну и сложно было сказать такое в присутствии самого наследного государя. Не достанется гонцу, надеюсь. Царевич все же мудрый человек.

Вот дружного смеха я не ожидал. Удивленно осмотрелся. Смеялись все.

– Размечтались, – процедил Хворостинин со злостью. – И вправду думают, что мы сами выйдем и государя под арест выведем? Ироды.

– Наследника престола в каземат, – покачал головой Колычев.

– За чужие спины не прятался и не буду, – мелодичный, но твердый голос царевича заставил вздрогнуть. – За дела свои готов ответ держать. Но измены нет за мной, Бог свидетель! Государю и земле русской предан.

Все вокруг вытянулись, подобрались. Даже я выпрямился. Не знаю точно, как это работало. Настоящему лидеру не надо просить, не надо уговаривать, чтобы ему подчинялись. Понял я это очень четко. Когда по всему телу пробежали горячие искры. Сила. Внутренняя, необъятная мощь в голосе. В осанке. В манере речи. Такое не скроешь. Перед нами стоял настоящий государь. Которого отличить от ложного было очень просто.

– Государь царевич, письмо к отцу вашему об измене и грамоты годуновские все подложные, – первым заговорил Хворостинин. – Ведомо нам. И народу всему. Обманом власть захватили. Стоять будем вместе, не выдадим.

Иван Иванович слегка склонил голову в знак благодарности. В светло-серых глазах не было страха. Только стальная уверенность в своей правоте.

– Ты лекарь, великое дело сделал, – невольно вздрогнул, когда царевич обратился лично ко мне. – Отряд конный от верной смерти спас.

– Токмо не садись на коня боле, – подначил Хворостинин. – В другой раз точно расшибешься. Костей потом не соберем.

Снова дружный смех. Я покачал головой. Мало мне было Крапивина. Вот если бы я и правда упал, до конца жизни бы вспоминали.

– Шесть сотен стрельцов к ночи подойдет, – вступил Палецкий. – Надобно готовиться к постою. В монастыре всех размещать будем.

– Нужно срочно идти, – встрепенулся я, думая о своем. – Место ночлега ратников нужно заранее проверить, чтобы заразы никакой не было.

Перед глазами стоял лазарет, который мы сделали в старом амбаре, когда только взяли крепость в Ревеле. Пол застилали соломой, и сверху клали холстину. Ратники спали прямо на полу. Укрываясь кафтанами. Идеальные условия, чтобы все потом чесались от укусов вшей, блох и клопов.

– Мешки в горницу твою все занесли, – посмотрел на меня Палецкий. – Как надумаешь травы свои горькие варить, позови, котлы поставим.

Сегодня я прямо в центре внимания. Второй раз за утро общий смех.

Вышел на свежий воздух. Травы им не нравятся. Конечно, горькие. Зато за месяцы похода зимой во всей армии не было воспаления легких.

– Не серчай, лекарь, – раздался сзади спокойный голос Палецкого. – Мы ж по-свойски шутим, по-доброму.

– Да все в порядке, – махнул я рукой. – Перед тем, как ратников размещать, солому нужно обработать. Покажи мне, где будут спать.

– Пошли, – махнул рукой Палецкий на ходу.

– Как Крапивин? – спросил я, когда мы пересекали двор.

– Ушел с заставы той же ночью, – сдержанно ответил Палецкий. – Теперь с другой стороны зайдет. Войскам годуновским в спину ударить, зажать чтобы под стенами. Он свое дело знает, не промахнется.

– В отряде всего-то двести стрельцов, – сердце неприятно дернулось. – Что он сделает, если на крепость идет полторы тысячи ратников?

– Да не тревожься за него, – рассмеялся Палецкий. – Крапивин не пропадет. Из любой западни ход найдет. Смерть таких не берет.

Я невольно улыбнулся. Была правда в словах воеводы. Безудержная смелость Крапивина не знала границ. Мне казалось, что именно за доблесть элитный отряд охраняли высшие силы. Хоть бы в этот раз не отступили.

Палецкий подвел к самому большому амбару, где в прошлый раз промывали посевное зерно. Бегло осмотрев площадь, повернулся к воеводе.

– Не стелите солому, пока я не скажу, – уверенно сказал я.

– Воля твоя, – Палецкий пожал плечами. – Там еще два амбара стоят, вместятся все. Начальных людей и пятидесятников разместим в кельях, монахи потеснились, место лишнее дали. Скажешь, когда солому таскать.

– Выдели мне двух или трех людей, – сказал я, прокручивая в голове, что нужно сделать в первую очередь. – Обработаю все, потом стелите.

Палецкий устало кивнул, но не успел ничего ответить.

– Позвольте, я пособлю, – неожиданно раздался тихий голос.

Я повернулся. Сзади стоял молодой монах. Высокий, худощавый. В черной рясе почти до пят. На голове скуфья, небольшая шапочка со складками. Двадцать лет с небольшим. Живые карие глаза смотрели с интересом.

– Хорошо, – сказал я, внимательно изучая монаха. – Пойдем, принесем травы из горницы, и посыплем солому, которую стелют для ратников.

– Полынь горькая полезна, – размеренно произнес монах. – Так коли с пижмой смешать, такою присыпкой клопов, вшей, и блох всех вытравим.

– Есть и полынь, и пижма, – рот непроизвольно растянулся в улыбке. – Благодарю, помощь сейчас очень нужна. Как тебя зовут?

– Арсений, – поклонился монах. – Старцы нарекли, как в обитель пришел. Как постриг приму, имя останется. Все в руках Божьих.

– Знал я одного старца, Корнелия – грусть в голосе скрыть не удалось.

– Так Корнелий меня и нарек, – глаза Арсения загорелись. – Старец всему меня и научил. Правда ушел три года назад. Никто не знает куда.

Я прикусил губу. Потому что прекрасно знал, куда ушел Корнелий. Говорит правда об этом не собирался. Ни Арсению, ни кому-либо другому.

– Пошли, дел много, стрельцов ожидают сегодня вечером, – сказал я.

Конечно, я обрадовался неожиданному помощнику. В крепости будет несколько сотен человек, один не справлюсь. Да и потом, монаха, который знал, что от паразитов нужно пересыпать солому полынью с пижмой, я уже считал своим другом. Арсений же оказался смышленым, легко нашел в мешках нужные травы, причем по запаху. Мы растерли все и часа за полтора рассыпали по всей соломе. Мне даже не пришлось говорить, что делать. Арсений сам поднимал солому, стараясь, чтобы порошок проникал глубже.

Ближе к вечеру прибыли стрельцы. Лязгающий звук оружия и громкий гул голосов заполнили крепость. Палецкий лично встречал всех, проводил начальников и пятидесятников в кельи, остальных заводил в амбары.

– Сегодня наверное уже все, – повернулся я к Арсению. – Пусть размещаются, да выспятся. Завтра с утра буду раствор на травах готовить.

Про себя улыбнулся. Мой стандартный набор от простуды Крапивин и называл помоями. Всегда морщился, когда я заставлял выпить. Как он там?

– Солодков корень от кашля добр, грудь мягчит, – спокойно сказал Арсений. – И зверобой надобно, кровь чистит и гниль из нутра гонит.

– Откуда ты знаешь про зверобой? – посмотрел я на молодого монаха.

Я и правда готовил раствор из тысячелистника, шалфея, зверобоя, ромашки и корня солодки. Две из пяти трав Арсений угадал.

– Корнелий травному искусству обучил, – опустил глаза монах.

И правда, чего это я? Если Арсения ввел в монастырь Корнелий, то не только травам обучил. Мало мне было двух блаженных, еще один появился.

– Понятно, – улыбнулся я. – Поздно уже, пойду к себе в горницу, приходи завтра утром все подготовим и будем варить зелье из трав.

Солнце скрылось за куполами монастыря, я медленно шел по двору. В горнице было тепло, подьячий, видно, следил и подкладывал дрова.

Я устало опустился на скамейку и уставился на сундук в углу. Уж не знаю, что лучше. Думать о том, что через пару дней крепость окружат войска, или о том, что лежит в сундуке. Решил, что лучше все же бумаги.

Мозг хотя бы отвлечется, да и прочитать я успел всего три листа. Такими темпами долго будем искать, кто отравил государя и главное, каким ядом. Достал пачку с записями русских аптекарей, зажег свечу, достал лупу. Потер виски. Самому бы травы какой выпить, головная боль просто донимала.

– Господин лекарь, – раздался неожиданно тихий голос.

Повернулся. В дверях стоял Арсений с деревянной кружкой в руках.

– Приметил, что голову часто ладонью трете, – спокойно сказал монах. – Вот трав заварил. Испейте, боль и уймется. Как рукой снимет.

Я усмехнулся. Мне ни разу травы не заваривали. Обычно я другим.

– Что здесь? – вырвалось непроизвольно.

– Таволга да мята, – с готовностью ответил Арсений, поставив чашку на деревянный стол. – Таволга быстро головную боль уймет, мята успокоит.

«Лабазник, таволга, содержит салициловую кислоту, – пронеслось быстро в голове. – Природный аспирин, лучшее средство от головной боли среди трав. Мята хороший спазмолитик, снимет сосудистую боль».

– Спасибо, Арсений, – сдавленно проговорил я, отпивая раствор.

Молодой монах не ответил, впившись горящими глазами в лист, который лежал сверху пачки. Я следил за глазами, улыбаясь.

– Ты грамоте обучен, верно? – спросил я, чувствуя, как тиски, сжимавшие голову с утра, медленно разжимаются.

– Грамоте разумею, – закивал Арсений. – Почерк разбираю, даже самый неразборчивый. Может, подсобить с бумагами? Я и письму обучен.

Разумеется, Корнелий не мог не обучить чтению и письму смышленого юношу. Корнелий монахом был необычным. Если не сказать больше.

Я колебался. Секретность никто не отменял. Дело необычное. Но и грамотный монах – огромная удача. С учетом, что у меня две пачки переписки от русских аптекарей и иностранных лекарей. Один я точно год читать буду.

– Помощь не помешает, – сказал я, поставив кружку. – Только грамоты секретные, дело государевой важности. Нельзя, чтобы кто-то узнал об этом.

– Перед Богом клянусь, никому ни одного слова не скажу! – воскликнул горячо Арсений, перекрестившись. – Все в тайне сберегу!

– Хорошо, – задумчиво посмотрел я на монаха. – Завтра скажу воеводе, надеюсь он разрешит. Записи аптекарей есть на скорописи, есть и полуустав. Все, что сможешь разобрать, записывай. Я займусь письмами лекарей иностранных. Всех языков не знаю, но там почти все на латыни.

– Так я и латынь хорошо разумею, – проговорил Арсений.

Третий раз за сегодня монаху удалось меня удивить. Вот зачем Корнелий обучал молодого монаха латыни, даже для меня было загадкой.

Первый том цикла: https://author.today/work/552748

Глава 2.

Проснулся я рано от громких голосов и шума. Вышел во двор. Везде сновали ратники, у амбаров дымились чаны, в которых длинными палками помешивали горячую кашу. В крепости всегда было не больше сотни человек. С прибытием полка в шестьсот стрельцов, внутри оказалось много народу.

Монастырь перестал напоминать таковой, и благодатная тишина нам больше не грозила. Зато появилась надежда на защиту во время осады.

Я старался не думать о приближающейся опасности. Толку? Я ничего уже изменить не смогу. После обеда попрошу в нескольких котлах приготовить растворы. Лучше заранее. Кто знает, насколько интенсивным будет обстрел крепости. Честно, что будут делать годуновские войска, я понятия не имел. Прорываться внутрь? Стрелять по стенам? Брать измором?

Помотал головой, силой заставляя себя прогнать видения голодающих сотен людей. Займусь лучше бумагами. Все же дело первой государевой важности, и разум отвлечется от постоянной паники. Да и помощник вовремя объявился. Появление монаха, который знает латынь, радовало.

– Воевода Палецкий! – прокричал я, увидев в толпе ратников воеводу.

– Что надобно, лекарь? – спокойно посмотрел на меня Палецкий.

– Простите, что отвлекаю, – слегка поклонился я. – Вчера мне помогал молодой монах, Арсений, уже года четыре как он в монастыре. Травы знал, какие нужно, чтобы солому обезвредить от паразитов. Все исправно выполнял.

– Лекарь, к делу давай, – поморщился Палецкий.

– Да, конечно, – спохватился я. – Монах умеет читать и писать, причем знает латынь. Сможет прочитать грамоты иностранных лекарей.

– Хочешь, чтобы черноризец с бумагами государевыми подсобил? – взгляд Палецкого стал жестким.

– Да, хотел вот испросить вашего разрешения, – я слегка склонил голову. – Понимаю, что дело государевой важности и требуется секретность. Но он монах, находится все время внутри монастыря, никому не расскажет. Тем более вы можете официально потребовать молчать. Он согласится.

Палецкий внимательно на меня посмотрел. Я не отвел взгляд. Он хорошо держался, как и положено военному начальнику, но в светло-серых глазах мелькала дикая усталость. Под глазами темные круги, сжатые скулы.

– Лекарь, сам решай, – сказал Палецкий, чеканя каждую фразу. – Ежели за Арсения головой отвечаешь, что молчать будет, тогда бери в помощники.

Вопрос застал врасплох. Что интересно я мог сказать о человеке, которого знал один день? Интуиция. Никогда не подводила. Вспомнив интерес в глазах молодого монаха и готовность помочь, я принял решение.

– Отвечаю, – сказал я уверенно.

Палецкий кивнул и пошел к амбарам, где разместились стрельцы.

Другого выбора, кроме как довериться чутью, у меня не было.

Хотя бы насчет готовности Арсения оказался прав. Несмотря на ранее утро, молодой монах уже был в горнице. На столе стояла деревянная кружка, от которой исходил пар. Радом лежало несколько сухарей.

– Спаси вас Бог, лекарь, – поклонился Арсений. – Принес малость еды монастырской да травы заваренные. К бодрости и ко здравию общему.

– Что за травы? – спросил я, улыбаясь.

– Дягиль-корень заварил, – поспешно ответил Арсений. – Братия пьют траву сию, когда тяжесть в теле и дрема одолевает.

Покачал головой. Арсений все больше меня удивлял. Корень дягиля, ангелика, редкое растение, на Руси считался корнем силы. Зелье применяли при упадке сил. Раствор тонизировал и улучшал кровообращение.

– Я так плохо выгляжу? – усмехнулся я, отпивая из чашки.

– Вовсе нет, – в глазах юноши замелькал легкий испуг. – Травы вам принес к бодрости духа, да и чтобы дело спорилось.

– Шутка это была, Арсений, – поспешил я успокоить юношу. – И давай без чинов. Зови меня просто лекарь и на «ты». Хорошо?

Монах удивленно посмотрел на меня, но кивнул.

– Мы будем много работать вместе, поэтому лучше проще, – сказал я, подходя к сундуку. – Я говорил с воеводой. Он разрешил, чтобы ты помогал мне в изучении государевых бумаг. Но ты дашь мне обещание молчать до того, как я расскажу, что это за бумаги и почему так важно изучить каждую деталь.

Невольно вспомнил Елисея. Лицо монаха осветилось неподдельной радостью. Как будто всю жизнь мечтал расшифровывать скоропись.

– Арсений, – посмотрел я серьезно на монаха. – Бумаги, которые нужно прочитать, являются тайными. Никому и никогда не рассказывай о том, что прочитал. Даже своим братьям. Мы записываем все в тетрадь и докладываем только главе тайного сыска, воеводу Палецкому и воеводе Хворостинину.

– Конечно, лекарь, – закивал Арсений, видно боясь, что я передумаю.

– Государь всея Руси, как ты знаешь, скончался после долгой болезни, – я осторожно подбирал слова. – Бумаги мы изучаем потому, что никто так и не понял, по какой причине умер государь. Здесь лежат записи аптекарей, которые составляли зелья для лечения. И письма иностранных лекарей, которые они писали друг другу или коллегам в своих странах. Искать будем каждую мелочь. Мы должны определить, какая болезнь сгубила государя.

– Да пребудет с нами сила Креста! – монах поднял глаза и перекрестился.

Я улыбнулся. Приятно было, что в помощниках будет сторонник наследного государя, а не новых московских властей. Хотя, честно говоря, мне просто нравилось слышать пароль. Своих становилось все больше.

Монах привык к жизни в крепости, в отличие от меня. Он быстро сбегал к подьячим, принес дров, растопил печь и сел на лавку напротив.

Из сундука я достал папку записей русских аптекарей.

– Вот мои записи, – раскрыл я свою самодельную тетрадь. – Не успел много изучить, всего три листа. Давай записывать в порядке, по датам. Видишь? Вот день первый, второй и затем третий. Так легче будет проследить признаки болезни. Записываем все, что относится к болезни.

– Надобно записи зелейников да грамоты чужеземных лекарей за один день смотреть, – уверенно сказал Арсений. – Тогда скорее уразумеем, на что государь жаловался в какой день, да какие снадобья принимал.

– Все верно, Арсений, – слегка усмехнулся я.

Пока я говорил, юноша впился глазами в три записи, которые я успел сделать. По движению зрачков понял, что монах очень быстро читает.

– Не бывает такой хвори, – тихо произнес монах.

Вот уж не думал, что могу еще сильнее удивиться. Но монаху удалось.

– Да, Арсений, не бывает, – промолвил я. – Я тебе сказал, что болезнь нашего государя так и не распознали. Даже иноземные лекари не знают. Поэтому важно изучить каждую запись. Чтобы найти причину напасти.

Про то, что неплохо было бы и убийцу отыскать, я промолчал.

Молодой монах быстро погрузился в чтение. Судя по всему, осада никого не волновала так сильно, как меня. Приказная изба стояла ближе к задней стене крепости, выходящей на реку. Основная масса стрельцов располагалась ближе к центральным воротам, выходящим в город.

Все равно непрерывный гул голосов, шум, лязг оружия и стук сильно отвлекали. Я с силой сжал руки, чтобы унять дрожь. Ожидание. Вот что напрягало. Буквально через пару дней я окажусь в западне, не смогу выйти и пойти в лекарскую горницу, или домой. И не знаю, чем закончится осада.

– Лекарь, бумагу принес тебе, – неожиданно раздался голос Палецкого.

Арсений встал, поклонился. Воевода внимательно осмотрел монаха.

– Присягу на верность государю царевичу давал? – взгляд Палецкого стал цепким. – Тайну государеву хранить обещал?

– Обещание служить верой и правдой государю наследному, боговенчанному, перед иконами приносил! – монах быстро перекрестился.

– В делах, что лекарю помогаешь, секретность соблюдай, – глаза Палецкого потеплели. – Ни одна душа чтобы не знала, что в бумагах!

Арсений еще раз поклонился. Думаю, во второй раз молодой монах пытался скрыть радостный блеск в глазах и довольную улыбку.

Я внимательно смотрел на воеводу. Палецкий достал из поясной сумки небольшой сверток, развернул холщовую ткань и положил на стол.

Ох, как же я мог забыть? На ткани лежал высохший клочок бумаги, размером с ноготь большого пальца. Найденный в сапоге аптекаря. Убитого за то, что он смог что-то узнать. Крапивин значит передал Палецкому.

– Палецкий, простите, совсем из головы вылетело, – пробормотал я.

Человеку свернули шею, а я даже не спросил про единственную улику.

– Всем не до того ныне, лекарь, – устало махнул рукой Палецкий. – Меж делами своими лекарскими как управишься, окромя писем, бумагу сию изучи со всем тщанием. Да смотри, опосля мне лично в руки отдашь.

– Конечно, господин воевода, – склонил я слегка голову.

Палецкий вышел из горницы, я перевел дух. Никогда же не забывал про важные документы. Здесь же аптекарь перед смертью спрятал бумагу в обшивку сапога, зная уже, что его убьют. Как вылетело из головы?

– Он страницу вырвать хотел, да не смог, – проговорил Арсений, не отрывая горящих глаз от клочка бумаги. – Только клочок и оторвал.

– Да, ты прав, – кивнул я. – Раз ты дал присягу, я расскажу тебе коротко, что это. Аптекаря недавно нашли убитым. Он готовил зелья и мази по рецептам иноземных лекарей и был в опочивальне государя до самого последнего дня. Искал встречи с людьми Палецкого, чтобы что-то рассказать.

– Тайной владел про болезнь государеву, – прошептал Арсений, сложив руки на груди, как для молитвы.

– Думаю, да, – ответил я. – Убийца не смог найти вот этот клочок. Могу только добавить, что под ногтями аптекаря я нашел красную краску с позолотой. С едва заметным запахом ладана и смирны. Так запечатывают свои книги не лекари и не зелейники. Только алхимики. Аптекарь уже что-то знал. Открыл, судя по всему, книгу алхимика. И успел вырвать только клочок.

Арсений слушал меня, продолжая изучать клочок, лежащий на ткани.

Сел на лавку, пододвинул свечу, вчитываясь в нечеткие буквы. Я присел рядом, пытаясь разобрать надписи. Бессмыслица какая-то. Набор букв и цифр.

Монах, водя глазами по строчкам, что-то шептал. Потом пододвинул к себе тетрадь, обмакнул перо и начал записывать. Почерк четкий, ровный.

«…sol in aqua…», растворять в воде.

Я вздохнул. Не такая уж секретная информация, что некое вещество нужно растворить в воде. Арсений аккуратно переписал следующий кусок. Затем остановился и нахмурился, внимательно разглядывая надпись.

«…1: 100…»

– Цифры, Арсений, означают доли, – что-то внутри дернулось. – Алхимики занимаются приготовлением разных веществ. Означает, что одно вещество берется, как одна доля, а разбавить нужно в чем-то, что будет в сто раз больше. По верхней записи понятно, что растворить нужно в воде.

Монах посмотрел на меня, затем перевел взгляд на надпись.

– Какое зелье в воде растворял делатель? – спросил монах.

Слово «делатель» невольно царапнуло мозг. Арсений был не так прост. Сказать такое мог только человек, прекрасно знающий, чем занимаются алхимики. С учетом того, кем был Корнелий, понятно. Не только грамоте и письму старец учил молодого монаха. Интересно, как далеко зашли уроки?

– Не знаю, Арсений, – вздохнул я. – У нас же маленький клочок целой страницы. Не написано, что нужно разбавить в воде один к ста долям.

Арсений снова впился в кусок бумаги, и записал следующую запись.

Тревожный звоночек, который забился в разуме после надписи один к ста, превратился в набат колокола. Затаив дыхание, я смотрел на надпись.

«...test on can...»

– Причем тут собака? – монах поднял глаза и посмотрел на меня.

– Протестировать на собаке, – пытаясь проглотить ледяной ком в горле процедил я. – То, что готовил алхимик, он проверял. Судя по всему, на собаке.

– А на что зелье проверять? – удивленно спросил Арсений

– Так пишут только делатели, – не узнал я собственный хриплый голос. – Те, кто хочет высчитать дозу. Не лекарства. Яда. Смертельного. Таким способом проверяют смертельную дозу. Подбирают на животных. Дают вначале один состав, затем другой, потом еще один. Наблюдая за признаками и проверяя действие раствора. Точно высчитывают время действия и состав.

Святые угодники! Кто в этом времени мог писать про тесты на собаках? Писал не просто алхимик. Профессиональный отравитель.

«...die after 3...»

Горло сцепило острыми иголками. В какой-то момент я подумал, что не смогу вздохнуть. Арсений пристально на меня смотрел, что-то понимая.

– Смерть через три – что означает? – спросил монах.

– Собака умерла после трех дней, – прошептал я. – Он подбирал нужную дозировку. Только очень умный человек мог сделать подобное. Нужно было не просто сделать яд, но рассчитать срок действия, и точную меру.

В голове на дикой скорости мелькали обрывки мыслей. Даже очень умный алхимик не мог до такого додуматься. Точный расчет дозировки! Ради всего святого, кто в этом времени знал правила проведения подобных тестов?

– Растворить в воде… Один к ста… Проверить на собаке… Умерла через три дня, – Арсений перечитал все записи, что добило меня окончательно.

Один к ста. Боже праведный! Это не пропорция компонентов раствора! Он опытным путем подбирал летальную дозу, испытывая на собаках. Готовое вещество разбавлял в воде. Вычислял степень разведения смертельного токсина до нужной концентрации! Собака умерла через три дня. Контроль времени наступления смерти при разной дозировке. Такого не может быть!

– Арсений, пойми, – заговорил я, пытаясь проглотить колючий ком в горле. – Даже сильные отравители, черные алхимики, так не пишут. Делатели готовят яд, насыпают в еду или напиток. Жертва умирает. Все, задача решена.

– Отравитель пробовал, сколько зелья в воду добавить, чтобы верно подействовало, – монах в отличие от меня гораздо спокойнее реагировал.

– Да, – выдохнул я. – Автор этих записей проводил опыты на животных, подбирал дозу, записывал меры раствора и время, когда подействовало.

Про то, что перед глазами стояла моя современная лаборатория медицинской биотехнологии, я промолчал. Строго научный подход. Моего времени. Титрование дозы. Проверка и запись результатов. Он не отравитель. Писал гениальный ученый, создающий оружие. Как вообще такое возможно?

– Лекарь, вас зовет воевода Палецкий, – я резко вздрогнул, когда вбежал подъячий. – Сказал котлы опосля каши помыли, можете зелье варить.

Железные клещи, охватившие разум, слегка разжались.

– Хорошо, передай, что мы уже идем, – встал я с лавки.

– Арсений, очень важно хорошо прятать бумаги, – посмотрел я на монаха. – В горницу уже один раз проникали. Ничего не украли, но пытались переписать бумаги. Все кладем в сундук, и закрываем на ключ.

Монах и без моих напутствий все понимал. Аккуратно свернул ткань с клочком бумаги, сложил тетради и положил все в сундук. Я закрыл замок, проверил. Спрятал ключ в лекарской сумке, в футляре с ланцетами.

– Травы надобно взять для зелья, – Арсений подошел к холщовым мешкам, которые мы сложили в углу горницы. – Солодков корень, зверобой.

– Верно, – улыбнулся я. – И я еще добавляю в раствор для ратников тысячелистник, шалфей и ромашку.

– Тысячелистник дабы кровь унять, – уверенно кивнул Арсений. – Шалфей боли в горле унимает, ромашка от хвори желудочной.

Я покачал головой. Знал же, что интуиция меня никогда не подводила. Да и хотя бы я теперь не один на один с разверзающимся кошмаром. Осада крепости теперь пугала меньше, чем то, что было написано на клочке бумаги.

Когда увидел, как ратники ставили котлы, чтобы кипятить воду, сердце невольно забилось. Буквально месяц назад мы стояли посреди леса с обозом зерна, и я заставлял Крапивина выпить зелье, которое он ненавидел.

Поймал себя на том, что хотел бы видеть Крапивина с отрядом внутри крепости. В осаде тоже легко умереть можно. Но все же защита, какая-то уверенность. Пугало не то, что стрельцы все это время прячутся в лесах.

Я же прекрасно знал безграничную храбрость Крапивина. Он никогда не сдается и не дрожит, как я. Всегда идет в бой, и всегда впереди всех.

Так и видел несущихся на дикой скорости натренированных стрельцов. На полки в полторы тысячи человек. Их же просто перестреляют всех.

– Лекарь, иди травы свои вонючие готовь, – голос Палецкого вырвал из неприятных видений. – Перетравишь мне всех ратников, пеняй на себя.

Ну вот еще один. Благодарности, я смотрю, не дождешься. Все только и проклинают лекаря, который заставляет всех пить горькое лекарство. Как дети малые, честное слово. Будто не знают, что я о здоровье всех пекусь.

Звонкий смех молодого монаха заставил невольно улыбнуться.

– Такова наша доля, Арсений, – вздохнул я. – Пошли зелье готовить.

Глава 3.

Всегда думал, что ожидание – самое страшное. Зато теперь один страх с лихвой перекрывал второй. Всеми силами я старался не думать о том, что скоро услышу трубы идущих на крепость. Написанное же на клочке бумаги, найденной в сапоге убитого аптекаря, мозг отказывался анализировать.

Благо в крепости вместе с полком стрельцов было почти семь сотен человек, и можно было полностью погрузиться в работу.

– Лекарь, сколь долго воду в котле кипятить? – раздался голос ратника.

– Недолго, только чтобы вода закипела и ладно, – мозг быстро перестроился на решение рутинных задач.

Арсений опередил меня, подошел к котлу и высыпал приготовленные заранее травы. Взял мешальную палку у ратника и тщательно перемешал.

Я внимательно смотрел, пока не потемнел раствор, взял ковш и зачерпнул немного. Когда остыло, отпил глоток. Честно, про вонючие зелья я никогда и не спорил. На вкус раствор был ужасно горьким.

– Принесите ведро, – повернулся Арсений к стоявшим ратникам.

Ратники принесли два больших ведра, монах довольно быстро наполнил оба ведра горячим зельем. Я осмотрелся, пытаясь продумать процедуру. Напоить шесть сотен пеших стрельцов было не такой уж и простой задачей.

– По амбарам рассаживайтесь! – прозвучал командный голос. – Лекарь с монахом сейчас пойдут, зельем поить будут. Всем до одного выпить!

Господи, голова отряда Тимофей Черкасов! Ревель. Восточная стена крепости. Тогда уже почти пять дней шла мощная атака с южной стороны. Ложная осада. Пока враг пустил все силы на защиту центральных ворот, отряды под руководством Хворостинина стягивались к восточной стороне. Примерно две тысячи верных ратников стояли наготове. Орудия собирали ночью, чтобы сохранить все в тайне. Атака стала неожиданностью для врага.

Треск каменной кладки, когда стенобитные бомбарды пробили брешь, звучал так четко, словно это было вчера. Вместе с железным грохотом, когда сорвали петли с железных ворот. Первый штурмовой отряд в бой повел лично Хворостинин. Вторым за воеводой и пошел отряд Черкасова.

– Первый отряд – в пролом! Вперед! – голос Хворостина звучал набатом.

– Второй отряд – в пролом! – раздался крик головы Черкасов. – Третий отряд – на створы! Щиты вперед, строится! За мной!

Человек невероятной смелости. Затянутый дымом пролом стоял перед глазами. По ту сторону крепости крики вооруженных наемников.

– Лекарь, чего задумался? – выдернул меня из страшных воспоминаний ровный голос Черкасова. – Давай уж зелье свое горькое и пойдем. У ратных людей и без того дел невпроворот, доспех ладить, пищали чистить.

– Да конечно, – сказал я поспешно, понимая, что Черкасов понятия не имеет, кто я такой. – Быстро управимся. Четверть часа всего.

Арсений взял одно ведро и пошел в амбар первым. Я шел сзади со вторым ведром. Обязательно в следующий раз сошью себе длинную черную рясу. Лекаря всегда поминали далеко не добрыми словами. Когда же невероятно горький раствор давал монах, все молча пили и крестились.

От кого стрельцы принимали зелье мне было совершенно все равно. Я забрал пустое ведро у Арсения, отдал второе и молча следовал рядом.

Мозг быстро переключился на осмотр, я невольно окидывал взглядом каждого стрельца, кто брал ковш. Даже легкие заболевания в осаде могли обернуться страшной трагедией. Я всматривался в лица, прислушивался. Кашля не было. На детальный осмотр шести сотен человек времени не было.

– Остап, а ты когда из конных в пешие перешел? – услышал голос сзади. – Под Ревелем-то на конях шел, на восточную стену, в отряде боярина.

Рука с ковшом непроизвольно сжалась. Конный отряд боярина в Старице был только один. Крапивина. Я подошел поближе к группе ратников.

– Так по возрасту положено, три года уже как в пеших, – размерено проговорил ратник. – Спина уже не та, да и где за боярином угнаться?

– Слыхал, боярин гоняет конных по пятьдесят верст на скорость, – включился молодой ратник. – По лесам да по оврагам. Жуть дикая, и кони, и люди еле живые. Коней потом отпаивают. Ратники с ног валятся.

– Правду говорят, – махнул рукой Остап. – Боярин-то наш, Крапивин, как есть бесом подкованный. Конные в седле только и отдыхали. Подъем затемно, спать ложились, уже когда кони падали. Боярин и сам всегда первый в седле, да последний из седла. Чего только не удумывал. Поставит ветки да колья и требует срубить на полном скаку так, чтобы ветка упала, а конь скорость не терял. Кто промахнулся, заново скачет, пока не срубит.

– Не иначе как с нечистой силой договорился, – сказал молодой ратник. – Говорят, отряд боярина из тумана вылетает так, что никто не ждет. Кони что звери, копытами землю роют. Рубят всех под сечу, в живых никто не остается.

– В засаде часами лежали, – кивнул Остап. – Морды коням завязывали, чтобы не ржали. Конным ни пошевелиться, ни кашлянуть нельзя было. По приказу боярина, чтоб все разом вскочили и в атаку, как одна рука.

Ощущения были двойственные. С одной стороны, приятно было, что Крапивина считали легендой. Даже связанным с нечистой силой. В ожидании осады картины прошлых походов поднимались пластом. Именно Крапивин предложил делать дымовые шары не тряпочными, но обматывать камень. Чтобы метать из пращи. Я снова перестал дышать, как и в тот раз, сжав до боли ладони. Помню только, что благодарил вселенную, что отряд боярина тренировался постоянно. Картина летящих всадников, слившихся с конями, и правда наводила на мысли о помощи. Либо свыше, либо снизу.

С другой стороны, тревога за храброго, но безрассудного Крапивина сжимала сердце ледяными тисками. Он же снова пойдет в бой первым.

– Ох, ночные учения до сих пор помню, – вырвал меня из воспоминаний голос Остапа. – В темноте, без огней. Чтобы конный строй не рассыпался.

– Стрелять учил, сказывают, с коня с двух рук, да с разворота, – вступил другой ратник постарше. – Пока не попадешь, домой не отпускал.

– Да коней не только на скорость гоняет, – продолжал Остап. – Скакали через овраги, засеки, да горящие изгороди. Приучал идти в огонь, в воду, в лесную чащобу. Чтобы не шарахались, не вставали на дыбы, шли ровно.

– И что ж вы такого боярина терпели? – воскликнул молодой ратник.

– Молод еще советы раздавать, – раздался голос Черкасова. – Ты что ж думал, на конях для красоты сидят? Чтобы войско наше мечами полегло, враг рубил, а конница в стороне стояла, целая? Шапочки сняла, да поклонилась?

– Боярин никого и не неволил, – пожал плечами Остап. – Никогда не кричал, не бил. Сам все делал лучше всех, никогда не отступал. Мы за ним и шли. Как несется, невольно думаешь, дьявол сам в седле сидит. Стар я просто стал, чего место занимать? Спина не гнулась совсем, к вечеру руки поводья уже не держали. А у боярина слабым не место. Конный отряд как один клинок. Один ежели из строя выпадет, все и рассыплется. Вот и пошел в пешие.

– Теперича в лесах со своим отрядом стоит, – вздохнул ратник постарше. – Дай Бог, чтобы не оплошал. Ежели Крапивин в спину годуновским ударит, сеча великая начнется. Рубят как серпом. Никого не оставят в живых.

– Поговорили и ладно, чай не на праздник пришли, – жестким голосом сказал Черкасов. – Оружие досмотреть, снаряжение справить, все в порядок привести. Чтоб к вечеру каждая пищаль стояла, каждая сабля точеная была.

Команды начальника и на меня подействовали. Не хотелось попасть под раздачу. Мы с Арсением подхватили пустые ведра и вышли из амбара.

Я подумал, что смогу научить пока Арсения лекарским делам, полоски как пропитывать, как раны перевязывать, если понадобится. Переломы как фиксировать. Вдруг понадобится? Все тяжелее было избавиться от картин прошлых ратных походов. Осада подняла то, что я тщательно скрывал.

Пролом стен крепости считался уже победой. Но не для лекаря. К запаху гари и дыма примешивался запах запекшейся крови. Я метался между телами,

вытаскивая живых, пытаясь дотащить до стен, чтобы скрыть от пуль. Помощь оказывать нужно было очень быстро. Впервые тогда осознал, что руки по локоть в крови – не образное выражение. Я на ходу перевязывал рассеченные плечи, затыкал колотые раны на животе, отпаивал растворами, чтобы снизить дикую боль. Счет времени шел на секунды. Лучше заранее обучу Арсения.

Ведь гарантии, что крепость не захватят, у меня не было. Снова придется метаться между сотнями людей, пытаясь спасти, кого еще можно. И навсегда запереть глубоко внутри крики и стоны тех, кого спасти не удалось.

– Лекарь, ты-то мне и нужен! – бодрый голос литейщика Чохова вырвал из пелены адских воспоминаний.

– Чохов! – улыбнулся я. – Ты почему здесь? Нужно уйти на время осады.

– Еще чего, – фыркнул Чохов, помотав головой. – А ежели осада долгой будет да орудия повредят? Или ядер вдруг не хватит? Кто отливать будет? Да за литейной мастерской кто следить будет? Добра столько!

Я продолжал улыбаться, но промолчал. Только Чохов на такое способен. Он просто не мог бросить свои любимые сплавы. Даже под угрозой смерти.

– Доброго здравия, – вежливо поклонился монах.

– Монах Арсений, помогает мне в делах лекарских в крепости, – поспешил представить я помощника, увидев, как Чохов напрягся.

– Пойдем, покажу, что сделал для ружей новых, – вспыльчивый Чохов довольно быстро отходил. – Стволы испытывал, и пули разные формы отлил.

Нарезные ружья. Конечно! Подумаешь возвращение лекаря или осада крепости. Главное – изобретения. Заразиться энтузиазмом от Чохова было очень легко. Тем более я сам и предложил попробовать сделать новое оружие.

Мы быстро пересекли двор, зашли в литейную мастерскую Чохова. Литейшик подошел к стеллажу. Я восторженно замер. Он и правда гений.

На стеллаже стояло три стальных ствола. Короче пищалей, длиной аршин и два вершка. Малый калибр. Под пулю два золотника с половиной.

«Бездымный порох горит быстрее и полнее, чем черный, – пронеслось в голове. – Ствол можно сократить по длине, пуля и так разгонится».

Стволы были шестигранными. Подошел к стеллажу, ощупывая темно-серую с сизоватым отливом поверхность. Не мог ничего с собой поделать. Профессиональный химик. Конечно, я скучал по своей науке. Кое-где виднелись темные разводы, следы неравномерного нагрева стали. Но стволы уже зачистили. Были видны следы ковки и опиловки. Для уровня обычной кузницы стволы были обработаны достаточно гладко, без заусениц.

– Здесь у казны, ствол потолще сделал, – Чохов и не скрывал гордости за свою работу. – Чтобы заряд пороха бездымного держал, и чтоб не разнесло.

Литейщик взял свечу и подсветил в дульный срез.

– Канавки, как ты и говорил, сделал, – проговорил Чохов.

Я видел. Понятия не имею, как он смог так хорошо все сделать. Внутри ствола виднелись спиральные канавки, прорезанные вдоль всей длины ствола. Насчитал шесть канавок, достаточно, чтобы пуля стабилизировалась при полете. Глубина канавок была чуть меньше миллиметра. В ширину почти столько же. Шаг нарезов в стволе, который я смотрел, был с пол-аршина.

– Разные нарезы пробовал, – метнулся Чохов со свечой к другому стволу. – Здесь сделал восемь нарезов, и шаг сократил. Надо испытывать, что лучше.

– Чохов – ты гений! – воскликнул я, и глаза литейщика засияли. – Все верно. Поля между нарезами чуть выступают. Пуля при выстреле расширится и вожмется в канавки. Конечно, верное количество определим испытанием.

– Пули такоже разные отлил, – Чохова распирало от гордости.

Литейщик откинул холщовую ткань, на стеллаже аккуратно лежало несколько отлитых болванок. Все пули были продолговатые, длина примерно в два или два с половиной раза больше диаметра. Но немного отличались.

Я взял в руки одну пулю. Да, литейщик вне всяких сомнений опережал свое время. Внизу пули было углубление, полость, про которую я говорил.

– Смотри, разные делал для испытания, – подошел Чохов и взял другую пулю. – Вот в одной сделал чашечку поглубже, другую, напротив мелкую. На другой сделал узкое углубление, а на другой широкую. Надо бы проверить, с мощным зельем пороховым какая лучше и дальше летит. И вот еще смотри.

Чохов подвел к другому стеллажу. Вот уж кто фанат своего дела. На ткани лежали продолговатые гильзы. Чуть больше одного вершка.

– Железные пробовать не стал, – покачал головой Чохов. – Ржавеют. Сырость и все, пуля в стволе застрянет. Медные прочные, гладкие, но дорогие. Да и паять долго. Недели уйдут. Для пробы на пять стволов, как воевода велел, из меди сделал. Ежели много надо для ратников, не знаю, из чего делать будем.

– Ты запал думал как сделать? – посмотрел на меня Чохов. – Сказывал из ртути можно сделать, чтобы ядреный был. Надобно испытать выстрел.

– Да, я продумал состав, но не было времени все вместе собрать, – проговорил я, восторженно разглядывая пули и гильзы, сделанные Чоховым.

Делать капсюль я сразу решил на ртути. Азотная кислота, селитряная, была в достаточном количестве на промысле бездымного пороха. Сразу после разговора про ружья взял бутыль у Федора и поставил у себя. Спиртовая настойка была. Посуда нужная в горнице лекарской тоже была заготовлена.

– Процедура сложная, но сделать можно, – проговорил я. – Проблема в том, что все компоненты в лекарской горнице. Мы же с тобой заперты внутри.

– Давайте я сбегаю в горницу, – неожиданно прозвучал голос монаха.

Я повернулся и посмотрел в светло-карие глаза юноши. Увлекшись разговором про ружья я и забыл, что монах все это время стоял рядом.

– Арсений, – строго сказал я. – Очень скоро мы услышим звуки труб. Что будет означать начало осады. Куда ты собрался выйти? Может годуновские полки уже на подходе. Не хватало, чтобы тебя еще пристрелили.

Сильно удивился, когда Арсений рассмеялся.

– Лекарь, никто не стреляет в монахов, – Арсений с улыбкой провел рукой по себе сверху донизу, по черному одеянию до самой земли.

Открыл было рот, чтобы возразить, но промолчал. Была доля правды в словах Арсения. Да и время еще было. День только близился к обеду.

Чувство безопасности боролось со страшным желанием сделать ружья, которых быть не могло в шестнадцатом веке. С пулями из бездымного пороха.

– Лекарь, пусть сбегает быстро, – подлил масла в огонь Чохов.

– Как быстро ты сможешь добраться до лекарской горницы и вернуться обратно в крепость? – пристально посмотрел я в глаза монаха.

– Часа три, не более, – с готовностью ответил Арсений.

«Ох если с монахом что-нибудь случиться, никогда себе не прощу», – я прямо чувствовал, как наступаю на собственную совесть.

– До темноты ты должен успеть вернуться, – сказал я строго. – Пожалуйста только до лекарской горницы и сразу обратно. Елисей знает, где что лежит. Я тебе точно скажу, что именно нужно взять, передашь ему. Возьмешь все и как можно быстрее возвращайся. Хорошо?

– Так знамо, ртуть нужна, – сказал спокойно Арсений. – Кислота селитряная да настойка спиртовая. Тогда запал можно ядреный сделать

Я уставился на Арсения. То, что полынь и пижма убивают от паразитов, не такая уж великая тайна. Состав раствора от простуды тоже не такой уж сложный. В травах все монахи неплохо разбираются. Вот откуда юноша мог знать про состав запала несуществующего ружья, для меня было загадкой.

И чему еще, кроме латыни, Корнелий обучал молодого монаха?

– Все верно, Арсений, – сказал я вслух. – Передай наш разговор Елисею. Когда придешь, скажи сначала пароль. Потом передай, что лекарь в крепости просит составы. Небольшой глиняный сосуд с ртутью запечатан сверху воском. Спрятан за вторым шкафом, который ближе к печи. Бутыль с кислотой за маслами стоит в самом нижнем ряду. Спиртовую настойку Елисей тоже даст. Аккуратно сложи все в сумку, и главное – сразу же беги назад. Понял?

Монах кивнул и быстрым шагом пошел к выходу.

Я посмотрел наверх. До темноты еще часов пять. Должен успеть.

Чувство вины нарастало. Вот зачем я отправил юношу за компонентами? Необходимости великой в ружьях не было. Капсюли все равно на бегу не делаются. Нужна тишина и спокойствие. Сильно сомневаюсь, что внутри будет тихо, когда полторы тысячи ратников будут атаковать крепость.

– Лекарь, уймись, – сказал спокойно Чохов. – Сходит в город и вернется, ничего не случится. Еще тихо все. Не под пули же вражеские ты его отправил.

– Надеюсь, – вздохнул я. – Было бы неплохо. Неизвестно сколько в осаде сидеть будем, можно попробовать сделать запал. Все остальное готово.

– Думаешь выберемся отсюда живыми? – странно, но в голосе Чохова не было страха, только любопытство.

– Не знаю, Андрей, – назвал я литейщика по имени. – Вот чтобы не думать об этом, займемся с тобой важным делом. Если получится сделать запал, так ружья и испытать можно будет. Я же говорил, что дальность выстрела шестьсот-семьсот шагов. Дозорные с крепости куда угодно достанут.

Никогда не выступал в роли пророка. Но оказался прав. Дальнобойные ружья, заряженные мощным бездымным порохом и сыграли ключевую роль.

Глава 4.

Никогда не думал, что настолько сильно обрадуюсь, увидев человека в черной рясе. Хвала всем святым. Живой. Арсений быстрым шагом шел по двору крепости, придерживая холщовую сумку через плечо.

– Арсений! – подбежал я к монаху. – Все в порядке? Как добрался?

– Бог помог, лекарь, успел! – перекрестился монах, склонив голову.

Недостаток смирения выдавал азартный блеск в глазах юноши. Арсений с трудом сдерживал улыбку и постоянно поправлял лямку сумки. Судя по всему, монах сгорал от нетерпения поделиться последними новостями.

– Что там, рассказывай! – требовательно сказал я.

– Елисей – истинно ангел блаженный, самим Богом с небес посланный! – выпалил Арсений с восторгом, заставив меня улыбнуться.

За несколько лет я привык к внешности и манере разговора Елисея. Люди же видевшие в первый раз сильно худого юношу с жемчужными волосами и прозрачными кристальным глазами, непроизвольно крестились. Особенно впечатление усиливалось глубоким певучим голосом Елисея.

– Да, Елисей – блаженный, – кивнул я, решив не вдаваться в подробности. – Как ты дошел до лекарской горницы? Кто-нибудь тебя останавливал? Нашли все ингредиенты в горнице? Все принес?

Заставил себя заткнуться, понимая, что не даю монаху и рта раскрыть. Зашли обратно в мастерскую к стеллажам. Арсений на удивление спокойно начал отвечать на мои вопросы в том порядке, в каком они были заданы.

– Воистину блаженный, – сказал Арсений. – Дошел до горницы пешком, недалече тут будет. Ратники на выходе было не пускали. Я сказал что в город иду, жителей проведать да молитву сотворить. Меня и пропустили. Елисей с радостью принял, травами напоил, хлебом накормил. Как услышал, что надобно, сразу все сыскал, да в холщовую сумку собрал. Переживает очень за тебя, лекарь. Просил передать, что молится за нас. Вот, я все принес.

Я быстро взял сумку, которую монах снял с плеча, поставил на стеллаж и развязал. Чохов сразу же подошел, заглядывая через плечо.

– Спасибо, Арсений, – искренне поблагодарил я юношу, разматывая три слоя полосок, которыми Елисей замотал бутыли. – Ртуть, селитряная кислота, спиртовая настойка. Отлично! Как только появится время, можно попробовать сделать сильный запал да испытать новое ружье.

Чохов и не скрывал радости, чуть не подпрыгнув на месте.

Арсений заметно повеселел. Но что-то выдавало беспокойство, монах то складывал руки на груди, как для молитвы, то опускал вниз и крепко сжимал.

– Арсений! – внимательно посмотрел я на юношу. – Что случилось?

– Пока ничего не приключилось, – помотал головой молодой монах. – Елисей сказывал много интересного. В городе слухи разные ходят.

– Рассказывай! – невольно напрягся я.

– В горницу много людей приходит, – выдохнул Арсений. – Елисей слышал, что в Старице уже полно годуновских разведчиков. В кабаке сидели, хвалились. Говорят, что выкурят изменника царевича. Мортиры везут, большие, навесные. Три али четыре штуки. Сказывали, что бомбарды тащить тяжело, да и пороха не хватит. Стены ломать, говорят, не будем. Похвалялись, что закидают ядрами внутрь, двор подожгут, в крепости все сами и сдадутся.

Внутри все похолодело. То, что бомбарды не повезут я предполагал. Видел, насколько сложно вести и собирать крупнокалиберные орудия. Годуновская армия была в таком хаосе, что вряд ли была готова к полноценной осаде. Вот про мортиры я не подумал. Понимание того, что мы заперты и не сможем выйти, была главной причиной паники. Припасы и травы меня гораздо больше волновали. Мыслей о том, что через стены полетят ядра и нужно придумать, как защититься от навесного огня, не было. До этого момента.

– Спасибо, Арсений, – охрипшим голосом сказал я. – То, что ты принес, нужно хорошо спрятать. В сундук к бумагам в моей горнице нельзя.

– Так давай спрячем в моей мастерской, – метнулся Чохов.

Я согласно кивнул. Хорошая идея. В литейной мастерской сложнее найти небольшую сумку с бутылями. Арсений и Чохов пошли внутрь, я же, пытаясь унять стук сердца в позвоночнике, судорожно осматривал двор, предполагая, где искать Палецкого. Срочно нужно рассказать про мортиры.

«Три или четыре мортира, – мысли накладывались одна на другую. – Короткоствольная пушка, небольшого размера. Стреляет почти вертикально под большим углом. Ядро вылетает высоко вверх и падает вниз, залетая за стены крепости. Стены разбивать не нужно, вот в чем проблема. Ядра попадают внутрь крепости и могут попасть на склады, в колодцы, да и перебить кучу народа. Точности выстрела нет, но навесной огонь тем и страшный, что спрятаться негде. Если годуновские еще додумаются стрелять зажигательными ядрами, загореться во дворе может что угодно».

Воевода Палецкий стоял с головой отряда Черкасовым у входа в амбар, что-то обсуждая. Я глубоко вздохнул, чтобы хоть немного успокоиться. Не хотелось бы с двумя сильными начальниками говорить, задыхаясь от страха.

– Воевода Палецкий, голова Черкасов, простите, что перебиваю, но нужно сказать кое-что очень срочное, – походя к ратникам выпалил я.

Черкасов удивленно на меня посмотрел и заметно напрягся. Надо же было так проколоться! Лекарь-то откуда может знать фамилию?

– Черкасов, лекарь свой, – спокойно сказал Палецкий. – Чего хотел?

– Помощник мой, в лекарской горнице который, слышал, как разведчики годуновские в кабаке похвалялись, – начал я. – Сказывали, что бомбарды стенобитные слишком тяжелые, чтобы тащить под крепость. Везут три или четыре навесных мортира. Хотят закидать крепость ядрами.

Палецкий резко помрачнел. Черкасов внимательно на меня посмотрел.

– Может языком мололи, страха чтобы нагнать? – спросил Черкасов.

– Точно не знаю, – покачал я головой. – Хотя мой помощник не стал бы просто так говорить об опасности. Разведчики скорее всего говорили правду.

– Мортиры, хуже, чем прямой бой, – напряжение Палецкого выдавали сжатые скулы. – От прямого ядра стена защищают. Здесь же ядра полетят прямо во двор. В кельи. В амбары. Людей перебьют, припасы сожгут.

– Полки ведет брат Борисов, Иван Годнуов, – промолвил Черкасов. – Не великий воин, но и не глупый. Стены у крепости каменные, в лоб не взять. Ежели бить недели уйдут, может и больше. Да и пушки большие не довезут, зима, дороги. Только и остается, что забрасывать ядра внутрь, сверху стен.

– Наши орудия куда мощнее будут, – сосредоточенно сказал Палецкий. – Да и порох бездымный не сравнить с черным. Только стрелять надо без промаха, чтобы мортир с первого раза разнести. Промахнемся, они переставят.

Преимущества более легких мортиров теперь играли против нас, орудия можно было легко переставить на другое место. Хорошо, что мой разум работал отдельно от эмоций. Всегда помогало в критических ситуациях.

– Мортиры стреляют под большим углом, ядро летит по крутой траектории и падает сверху, – проговорил я, растирая виски, клещами сжавшие голову. – Стены не спасут, ядра перелетают сверху и могут упасть куда угодно.

– Лекарь, это и так ведомо, – строго сказал Палецкий.

– Мортиры должны стоять на небольшой дистанции от стен, сто пятьдесят саженей от силы, – продолжал я, не обращая внимания на фразу Палецкого. – Пушкарям нужно видеть цель, чтобы корректировать огонь.

Черкасов хотел что-то сказать, но Палецкий его остановил.

– Что думаешь, лекарь? – тон Палецкого изменился.

Он все же хорошо меня знал. Взгляд стал цепким и пронзительным.

– Пушкари стоять будут открыто, ну или за легкими укрытиями, верно? – посмотрел я на Палецкого. – Мы можем пустить дым. Намного сильнее, чем был в дымовых шарах в Гапсале. Я могу сделать мощный удушливый состав, который вызовет дикий кашель и рвоту. Все просто побегут от орудий.

– Дым сильно зависит от ветра, – я продолжал уверенно. – Только теперь у нас преимущество, завеса не попадает за стены крепости. Мы защищены. Нужно только накрыть дымом мортиры, чтобы пушкари убежали.

– Так далеко даже пращой шары дымовые не забросить, – сказал Палецкий, продолжая сверлить меня взглядом.

– Пращой я и не предлагаю, – все больше увлекался я. – Ты сверху на стены поставил много орудий. Использовать можно пушки, которые делали со стальными стволами для бездымного пороха. Заряжать специальным дымовым снарядом. Мы успеем сделать глиняные горшки, с адской дымовой смесью внутри. Заряд нужен малый, чтобы горшок внутри ствола не разорвался, но вылетел целым и пролетел сто пятьдесят саженей.

Теперь и воевода Палецкий и Черкасов не спускали с меня глаз.

– Сложно, но будем учиться на ходу, – сказал я. – Фитиль сделаю из тряпки с селитрой. Зажигать перед выстрелом, фитиль должен гореть в полете и после падения. Надо, чтобы горшок упал и разбился рядом с мортирой, смесь высыплется и загорится от фитиля. Ну а дымовую завесу ты видел.

Палецкий уверенно кивнул. Изобретение дымовых шаров, которые конные стрельцы Крапивина забрасывали пращой, и позволило нам выиграть битву под Гапсалем. Дымовая стена высотой до двух метров держалась больше десяти минут. Вражеские наемники захлебывались от кашля и рвоты, что и дало те самые критические минуты для стремительной атаки. Работал еще и психологический эффект. Ратники были уверены, что в дыме сам дьявол.

– Верно говоришь, стрелять надобно из пушек, – в голосе Палецкого зазвучала уверенность. – Делай, как и сказал, горшки с дымовой смесью. Заряд пороха будем брать в четверть от обычного, чтобы не разбило, но выкинуло. Палим фитиль и стреляем. Рядом с мортирами ежели упадет, повалит пелена густая, да еще и с отравой, пушкари стрелять не смогут.

– Ты, лекарь, такое сладишь? – спросил Черкасов. – Дело мудреное, орудия не сегодня завтра будут под крепостью. Смесь надо чтоб и дымила, и не взорвалась. Горшки долетать должны, не в стволе разбиваться.

– Мы с Чоховым делали глиняные горшки, когда испытывали ручные метательные ядра, – забыл я напрочь про секретность. – Глина есть, наскоро обожжем, здесь же не рукой бросать. Главное, чтобы горшок не лопнул в стволе, иначе сами задохнемся от дыма.Попрошу Чохова сделать стенки потолще чтобы в стволе не рассыпались. Обмотаем веревкой для крепости. Порох сами отмеряете, как Палецкий сказал, четверть от обычной доли.

– Про ядра метательные да дымовые шары откель ведаешь? – задал наконец вопрос Черкасов, продолжая сверлить меня взглядом. – Лекарь тогда был больно умный, все штучки придумывал. Друг али знакомый твой?

– Тот самый это лекарь и есть, – ответил вместо меня Палецкий, устало махнув рукой. – Три года шлялся где-то, вон весь истощал да переменился.

– Где же это тебя носило, лекарь, что теперь не узнать? – прищурился Черкасов. – Еду, видать вообще не давали. Худой, что палка мешальная.

Палецкий ухмыльнулся. Я вздохнул, посмотрев на Черкасова.

– Долго рассказывать, господин Черкасов, да и времени нет, – частично сказал я правду, понимая, что времени в обрез. – Господин Палецкий, я боюсь не успею сделать смесь дымовую, все же у Крапивина в отряде осталось.

– Так у Крапивина здесь склад, – сказал спокойно Палецкий.

– Покажи быстро! – требовательно сказал я, забыв про вежливость.

Палецкий с Черкасовым развернулись и быстро пошли в сторону небольшого амбара у задней стены крепости, я семенил следом. На входе стояло два ратника с пищалями, которые расступились при виде начальников.

– Вон у стены, – Палекций зажег факел, когда зашли внутрь. – Здесь все держит, и шары дымовые, и зелье зажигательное. Забирает сколько нужно.

– Очень хорошо! – чуть не подпрыгнул я от радости.

Вспомнил, как мы обмазывали круглые булыжники горючей смесью и обматывали льняными полосками. Судя по количеству припасов, Крапивин не только промысел бездымного пороха и селитры освоил. Рецепт смеси я оставил, когда уходил в Сибирь. Значит, он продолжал делать дымовые шары.

– Нужно два-три часа и я сделаю дым намного страшнее, – в голосе прорвалось злорадство. – Чтобы в следующий раз сто раз подумали.

Злость. Помогала всегда. Ощущение жертвы в ожидании пушек, которые забросают крепость ядрами, медленно отступало. Я мог сделать очень опасное оружие и ударить первым. Мозг заработал на предельной частоте.

– Побегу к Чохову, – посмотрел я на Палецкого. – Горшки глиняные срочно нужно сделать, причем побольше. Добавлю в дымовые горшки кое-какие вещества. В глазах потемнеет, кашель будет до рвоты. И ослепнут на время, друг друга перестанут узнавать. Мы за стенами, на нас не попадет.

– Арсений присягу при тебе давал, так что возьму монаха, чтобы смесь помогал готовить, – не заметил, как перешел на командный тон. – Испытать не успеем, нужно точно рассчитать. И рассказать пушкарям, как стрелять.

Палецкий пристально на меня посмотрел и согласно кивнул.

– Скажу ратникам, чтобы пускали только тебя, – промолвил Палецкий.

– Хорошо, – согласился я. – Возьму отсюда шары, делать все будем в литейной мастерской Чохова. Сразу будем начинять глиняные горшки.

Хотя бы руки перестали дрожать от страха. Да и голову отпустило. Наконец займусь полезным делом. Я быстро пошел по двору, просчитывая в голове комбинацию компонентов. Отдельной лаборатории и большого штата сотрудников в наличии не было. Была только крепость и осада.

У мастерской Чохова стоял молодой монах. Вот и хорошо, все на месте.

– Лекарь, что делать надобно? – спросил Арсений.

– То, что ты принес очень нужно, но запал для ружей будем делать позже, – сказал я сосредоточенно. – Сейчас нужно сделать смесь для глиняных горшков. Пошли обратно к Чохову, все расскажу. Дело особой срочности.

Я и не сомневался, что гениальный литейщик с ходу поймет, что нужно.

– Горшки сделаем, лекарь, – быстро отреагировал Чохов. – Глина есть, печь горячая. Полсотни враз налепим, обожжем наскоро. Не до красоты сейчас, главное сделаем стенки потолще, чтоб в стволе не рассыпались.

– Да, форма сейчас вообще не важна, пусть кривые летят, – подтвердил я. – Арсений, мы должны срочно усилить смесь для дымовой завесы.

– Дымовые шары работают так, что, когда разбиваются о землю, идет плотная пелена сильно отравленного тумана, – коротко пояснил я. – Внутрь глиняного горшка мы положим уже готовые запасы, которые делали в прошлый раз – посмотрел я на монаха. – Нужно только добавить серы, чтобы усилить удушье. Серу есть в моей лекарской сумке. Добавим толченые травы, побольше дурного корня, зелья слепящего и отравы каменной [1].

– Корень дурной панику усиливает, – сказал спокойно Арсений. – От зелья слепящего глаза слезиться сильно будут, враги видеть не смогут. Отрава каменная сильная, рвота нападет жуткая, падать будут от слабости.

– Да, – коротко подтвердил я, устав удивляться, откуда молодой монах все знает. – Наша задача сделать смесь. Нужно найти смолу или деготь, чтобы намазывать полоски льняные. Обматывать будем уже готовые шары.

– Горшки сделаю с горлом широким, – вступил Чохов. – Ты камень покажи какой величины внутрь класть. Сверху смолой замажешь и стреляй.

– Смола густая и вязкая, быстро застынет, – согласился я. – При нагревании размякнет, но не вытечет. Когда горшок разобьется, пойдет дым.

– Полно в крепости смолы для факелов и смоления лодок, – подхватился Арсений. – Побегу принесу побольше. Все сюда в литейную снесу.

– Хорошо, я принесу шары дымовые, – сказал я, направляясь в амбар.

Надеюсь, Крапивин не будет против, что я его запасами пользуюсь?

Ратники помогли мне принести шары. Рассчитали с Чоховым, что до вечера успеем сделать пять десятков горшков. Арсений по-прежнему радовал. Быстро разобрался с травами. Мы истолкли опасные компоненты, разбавив все смолой. Полосок льняных было достаточно, пропитывали новой смесью и заворачивали поверх дымовых шаров. И клали сушить у печи.

Я все ждал, когда Арсений прочитает лекцию, что нельзя смертельные травы пускать в дело. Добавляли мы сильную отраву, кроме слепящих глаз, рвоты и слабости, можно было и умереть, наглотавшись такого дыма.

Не дождался. В глазах молодого монаха я видел только огонь и желание сделать получше. Моя совесть тоже замолчала. Мы не нападали, полки шли на крепость. Со смертельным оружием. Радовались, что смогут ядрами убить людей. Стоять в стороне, да еще шапочки снять и поклониться, как сказал Черкасов, мы не собирались. Пришедший с мечом от меча и погибнет.

Работали мы до поздней ночи. Не думали ни об отдыхе, ни о еде. Когда выставили шары, залитые смолой у печи, вздохнул с облегчением.

Палецкий собрал совет пушкарей, объявил, что по мортирам будем стрелять малым зарядом навесом с фитилем. Пушкари очень быстро разобрались, как заряжать, куда вставлять фитиль и сколько сыпать пороха.

Арсений пошел в свою обитель, Чохов остался все проверять по десятому кругу. Я медленно шел по двору, падая с ног от усталости.

Перед приказной избой почувствовал острый укол в основание шеи. Потер затылок. На страх сил не осталось. Я даже не успел помыть руки.

Протяжный гул разорвал ночную тьму. Где-то далеко запели трубы. На вопрос, зачем мне нужно было лично увидеть врага, мозг ответа не дал. Как будто под гипнозом, я развернулся и медленно пошел к смотровой башне.

Даже не подумал, что меня туда могут не пустить.

Подошел к основанию башни. Желание, толкающая наверх, сильно перевешивало доводы рассудка. Внутри башни было темно, пахло сыростью и старым деревом. Лестница круто уходила вверх. Наступил на первую ступень, которая слегка скрипнула. Шел медленно. Вовсе не от дикой усталости. Наверное, также поднимался бы на эшафот. Перед смертной казнью.

Под ногами мелькнула полоска света, на втором ярусе заметил узкую щель, бойницу. Деревянная лестница стала круче. Вцепился рукой в стену, чтобы не упасть. Постоял перед тяжелой деревянной дверью на самом верху.

Толкнул дверь и вышел на площадку, зимний ветер ударил в лицо.

Не знаю, что ратники увидели на моем лице, но молча расступились.

Завывающий звук труб стал резким. Темное небо показалось железным куполом, который медленно опускался вниз, зажимая нас в крепости.

По дороге ровными рядами двигались полки. Пешие и кони. Факелы, знамена. Полторы тысячи, как сказал гонец. Шли, чтобы уничтожить нас.

После откровений в сибирских пещерах, о которых я никому не рассказал, даже Елисею, я все равно не стал верующим. Не верил я в Бога. Ни тогда, ни сейчас. Сколько раз собирался научиться креститься, ради приличия, но так и не смог. Но в этот момент глубоко внутри словно зажегся огонь.

Я посмотрел на звезды, которые казались ближе на опускающемся небе. Перевел взгляд на горящие вдалеке факелы, несущие страдания и смерть.

«Да пребудет с нами Бог!» – тихо прошептал я.

И впервые в жизни по-настоящему перекрестился.

[1] Автор знает названия трав и компонентов, которые добавляются в дымовые шашки. Но с учетом нового закона, писать названия отравляющих веществ запрещено :).

Глава 5.

Заснуть я по понятным причинам не смог. Да и не собирался. Полночи проверял готовность дымовых снарядов, состав трав. На удивление, к утру мозг перестал метаться и собрался в единое целое. Страх исчез. Ощущение опасности стало острым и холодным, как отточенная сабля. Готовая к удару.

К крепости войска подошли уже на рассвете. Зимнее солнце медленно поднималось из-за свинцовых туч, освещая серые стены монастыря. Мороза я не ощущал, смотрел только, как под лучами искрился слепяще-белый снег.

«Середина февраля», – промелькнуло в голове.

Подумать только, я провел здесь почти три месяца. Событий же с лихвой хватило на несколько лет. Словно вселенная решила испытать на прочность, подбросив все сразу – смертный приговор, отравление государя неизвестным ядом, несколько нападений и напоследок самое страшное. Осада.

Хотя с моей удачей может и осада – далеко не самое страшное?

Крепкие стены монастыря действовали угнетающее. Я снова поднялся на досмотровую вышку. Не знаю, почему мне так важно было видеть приближающиеся войска. Ратники кивнули и молча пропустили.

– Годунов немало воевал, опытный, – услышал сзади ровный голос Палецкого. – Табор ставит поодаль, чтоб из наших пушек не достать было.

– Сказал же, Годунов на рожон не полезет, опасливый, – проговорил стоящий рядом Черкасов. – Обозы в тыл убрал, стражу по флангам расставил. Ныне место под мортиры выбирать станут, да будут искать, чем прикрыть.

Странно было наблюдать за теми, кто пришел нас убить. Думал, не справлюсь с накатывающей яростью. Ничего. Разум полностью блокировал эмоции. Я смотрел, как медленно разворачивались годуновские войска. Пехота подошла ровными рядами, конница шла по флангам, обозы сзади. Черкасов оказался прав, Годунов демонстративно не лез на рожон.

– Мортиры выкатывают, – сказал Палецкий.

– Думаешь, сегодня пробовать будут? – напрягся Черкасов.

– Нет, – Палецкий покачал головой. – Ты сам сказал, Годунов опытный воевода, доблестью не отличается. Выжидать будет, сразу не ударит.

Я был согласен с Палецким. Судя по всему, это и была тактика врага. Наблюдая за очевидно неспешными действиями вражеских войск, я понимал, что тот, у кого первым не выдержат нервы, тот и проиграет все сражение.

Стояли мы на самой высокой дозорной вышке. Хорошо было видно не только вражеское войско, но и стены Старицкой крепости. Поблескивающие сталью стволы орудий сильно успокаивали. По всему периметру стояли ратники с пищалями, готовые выстрелить по первому приказу.

Невольно посмотрел вниз, чуть правее. На небольшую башню крепости, которая была над главными воротами, вышли двое. Прямую осанку наследного государя нельзя было ни с кем перепутать. Рядом встал Хворостинин, заложив руки за спину и внимательно всматриваясь в даль.

На правителей в своем времени я так не реагировал. Сейчас же понял, как важно было увидеть, что государь не прячется в подклете амбара. Стоит, натянутый, как струна, под прицелом врага. Смелость моментально передавалась всем остальным. Если царь не прячется, как мы можем бояться?

Сильно в ратные дела я не лез, но понимал, что осадой будет руководить воевода Палецкий, хотя он ниже по рангу Хворостинина и тем более царевича.

Старицкая крепость была детищем Палецкого, он превратил монастырь в неприступный бастион, значит и должен защищать. До последнего.

Все же Годунову удалось удивить. Меня во всяком случае. Поведение государя царевича и воеводы Хворостинина ничем не выдавало беспокойства.

Примерно через час после наблюдения, когда руки все же онемели от февральского морозного ветра, началось неожиданное движение. От вражеского стана отделилась группа всадников. То, что впереди на коне сидит Иван Годунов, я скорее догадался по внешнему виду. Важный, в богатой шубе.

Царевич и Хворостинин потому и вышли на надвратную башню. Процессия во главе с Годуновым направлялась прямо к воротам, и с башни было хорошо видно всех подъезжающих. Значит, будет послание.

Годунов ехал спокойно в сопровождении нескольких конных стрельцов. Остановились на расстоянии голоса, но вне досягаемости стрел.

Мне все было хорошо видно и слышно. Даже не потому, что стоял я на самой высокой башне. После сибирских пещер я мог видеть и слышать на расстоянии версты, обостренное восприятие всех органов чувств досталось в подарок вместе с тем, что теперь текло в моей крови. Как и в крови Елисея.

Годунов поднял руку. Прозвучал звук трубы. Сигнал, что сейчас последует речь. Глашатай достал грамоту, развернул двумя руками.

– Слушайте, православные! – громко нараспев начал читать глашатай. – Слушайте, ратные люди! Всяк, кто в сей крепости ныне пребывает! Слово государево, слово Думы боярской, слово Разбойного приказа!

Куда же без театральной паузы? Ответом была гробовая тишина.

– Осенью 7090 года от сотворения мира, при державе благоверного царя и великого князя Ивана Васильевича всея Руси, сын его, Иван Иванович, будучи в опале у батюшки своего, письмо рукой своей подписал, – на одном дыхании пропел глашатай. – В письме том от престола отеческого отрекся, и от земли Русской отступился. Собственноручно в том подписался!

«Паузы можно короче делать? – со злостью подумал я. – Словно в театре пьесу репетирует. Думает, так лучше подействует на слушателей?».

– Письмо то государю-царю пред кончиной читано было, – заунывным голосом продолжал глашатай. – Велено было престол передать сыну меньшому, Федору Ивановичу. Опекуном при нем поставить боярина Борису Федоровича Годунова! Государю и отечеству всем сердцем преданного!

Палецкий со злостью ухмыльнулся. По ходящим скулам воеводы было понятно, что я не один такой. С трудом сдерживался, чтобы не ответить.

– Ныне же царевич Иван Иванович, презрев волю отцовскую, презрев грамоту, своею рукой подписанную, бежал от правосудия! – в голосе глашатая появились скорбящие нотки. – Заперся в крепости Старицкой, замышляя смуту и людей, отечеству и государю преданных, на бунт подбивает!

Пальцы впились в ладони до боли. Драму разыграли, как по сценарию. Я прямо видел, как глашатай закатил глаза для пущего эффекта.

Жаль, что верных зрителей не оказалось поблизости.

Вперед выехал сам Годунов. Разумеется, смена главного актера.

– Посему, именем государя Федора Ивановича, – хриплым голосом прокричал Годунов, поднявшись в стременах. – Именем Думы боярской и Разбойного приказа, повелеваю. Ивану Ивановичу, бывшему князю, выйти из крепости без оружия, без охраны, и отдаться в руки правосудия!

– Ежели не выйдет, – снова вступил глашатай. – Все, кто в крепости с царевичем, объявляются изменниками и супротивниками государевыми! Не будет вам пощады ни от огня, ни от меча, ни от глада!

– Выходи, Иван! Повинись! – в голосе Годунова промелькнули просящие нотки. – Государь-батюшка твой, царство ему небесное, простил бы. Мы тоже помилуем, коли покаешься. Не выйдешь, кровь людей на тебе будет.

Бедные актеры так и не дождались аплодисментов. Ответом на столь прекрасно разыгранное представление была звенящая тишина. Я физически ощущал, как воздух вокруг натянулся плотными струнами.

Напряжение достигло апогея. Что интересно послы ждали? Паники? Сомнений? Начала переговоров? Зловещая тишина пугала больше выстрелов.

– Даю сроку до заката солнца, – теперь в голосе Ивана Годунова четко прозвучала досада. – После – пеняй на себя. Все здесь поляжете!

Последняя пауза перед занавесом. Посланцы явно собрались обратно.

– Эй, воевода, на вышке! – совершенно неожиданно снизу раздался крик ратника. – Чего Годунов там орал так долго? Ни черта не разобрать же отсюда!

Обычно сдержанный Палецкий все же дал выход истинным чувствам. Воевода перегнулся через край вышки и прокричал так, чтобы слышали все.

– Государя нашего, Ивана Ивановича, требуют! – в голосе Палецкого выплеснулась так тщательно сдерживаемая ярость. – Говорит, что царевич изменник, от престола и от отечества отрекся. Сам якобы в письме написал! Велено выдать, хотят в каземат посадить, да судить за государеву измену!

Произошедшее следом никак не вписывалось в расписанный сценарий.

После секундной тишины раздался дикий взрыв хохота, разнесшийся по всей округе. Смех шести сотен стрельцов сложно было не услышать.

Ратники смеялись в полный голос, разбавляя хохот далеко нелестными шутками. Палецкий сдержанно улыбнулся, на лице Черкасова появилась злорадная усмешка. Я присягу не давал, и не обязан был соблюдать протокол. Даже не собирался сдерживаться. Громко рассмеялся вместе со всеми.

Хворостинин опустил голову. Я был уверен, что он пытался скрыть улыбку. Царевич по-прежнему стоял навытяжку. Не дрогнул. Не склонился.

Вот уж не думал, что смех может успокоить получше оружия. Мы смеялись. Над годуновским прихвостнем. Над «официальной» грамотой. И в громовой хохот вложили все наболевшее. Выражая громкое – ни за что!

Лица Годунова я не видел. Но явно побагровел от злости. Конь под ним переступал с ноги на ногу. Сопровождающие пребывали в растерянности. Авторитет был напрочь разрушен. Эффект от выстрелов пушек был бы другим. Честным. Боевым. Смех же был оружием унижения. Годунов был уверен, что представляет власть. Народ должен был испугаться и склониться. Только народ не стал. Выразив хохотом отношение к нынешней власти.

Второй раз за сегодня испытал сильнейшее удивление. Сколько лет знал князя Палецкого, как образец сдержанности и рассудительности. Довести, наверное, можно любого человека. Палецкий подошел к другому краю башни.

– Годунов! – резкий крик Палецкого заставил вздрогнуть. – Хочешь подскажу, где изменника искать? Братца своего, Бориса, не хочешь в каземат сопроводить? За грамоты ложные да за то, что трон обманом занял!

Вторая волна хохота, в несколько раз сильнее первой, сотрясла стены. Годунов резко развернул коня, и вместе с приближенными рванул с места.

Черкасов перестал сдерживаться и рассмеялся вместе со всеми. Палецкий отступил от края и сложил руки на груди, широко улыбаясь.

Иван Иванович все же дрогнул, повернулся и посмотрел наверх на досмотровую вышку. Палецкий картинно поклонился, царевич кивнул.

Короткая передышка дала то самое ощущение уверенности. Мы стояли за правое дело. Против изменников за истинного наследного государя.

Разум после, конечно, будет убеждать, что на общей волне радости мне просто показалось. Но когда я повернулся, чтобы спуститься с вышки, над куполами Старицкого монастыря вверх взметнулся яркий солнечный луч, который посередине пересек другой, горизонтальный. Такое я видел всего один раз, перед ратным походом на Ревель. Знак Креста. С нами Бог.

Ратники внизу продолжали смеяться, некоторые улыбались, встречая Палецкого и Черкасова, как победителей. Подошедшему Ивану Ивановичу все низко кланялись. И я в том числе. Не потому, что кто-то заставил. Хотелось негласно выразить свою верность преданность. Настоящему государю.

– Разойтись по местам! – в голосе Черкасова прозвучала сталь. – Пищали проверить, сабли наточить. Чтобы все было готово! Ждать сигнала! Годунов может и сбежал, но завтра вернется. Осада только начинается!

Ратники засуетились, возвращаясь к своим обязанностям. Лязг оружия снова заполнил крепость, кто-то шел в кузницу наточить саблю, кто-то чистил пищали. Все понимали, что придется вступить в открытый бой.

– Лекарь, воевода Палецкий сказывал, что ты горшки с дымом придумал, – я резко повернулся, услышав мелодичный голос царевича. – Что оружие делает? Смесь говорит такую сделал, что врага слепит и нутро выворачивает?

– Да, государь царевич, – ответил я. – Под Гапсалем, как вы помните, отряд Крапивина бросал дымовые шары. Только тогда конница смогла подойти вплотную к стенам и стрельцы забрасывали дымовые шары пращой. Здесь так не получится. Не долетит. Мы с Чоховым сделали глиняные горшки, внутри поместили дымовые шары. Если положить меньше пороха, можно стрелять из пушек. Горшок разбивается и фитиль поджигает смесь. Идет плотная пелена дыма, до трех аршинов в высоту. Целиться надо рядом с мортирами, пушкари стрелять не смогут. Отравятся. Да и не увидят ничего.

– Что в смесь добавил? – Иван Иванович пристально посмотрел в глаза.

– Несколько трав, – вздохнул я, понимая, к чему вопрос. – Государь царевич, от дыма никто не умрет. Сильно отравятся, это да. Глаза долго слезиться будут, рвота страшная, судороги, кашель сильный. Но должны выжить. Я же не предлагаю по всем ратникам стрелять. Только по мортирам, чтобы пушкари не смогли зарядить орудия и не видели, куда стрелять.

– Довольно горшков сделали? – склонил голову царевич. – Мортиры переставлять будут. Дым пройдет и снова будут готовы стрелять.

– Сделали почти пять десятков, должны были уже высохнуть, – сказал я. – Побегу в мастерскую, еще раз с Чоховым все проверим.

– Несите горшки с дымом пушкарям на стены, – посмотрел царевич на Палецкого. – Неведомо, когда Годунов пальнуть велит. Пусть под рукой будут. И за мортирами приглядывайте, где ставить начнут, там загодя готовьтесь.

Я пошел к Чохову, чтобы осмотреть горшки с дымовой смесью. Привычка, все по сто раз проверять. Арсений стоял уже у мастерской.

– Слыхал, лекарь, как воевода годуновским отпор дал? – в глазах молодого монаха плескалась радость. – Словно топором рубанул!

– Да, слышал, сам на вышке стоял, – кивнул я, невольно улыбнувшись. – Пойдем, дел очень много Арсений. Осада же на этом не закончилась.

Мы несколько часов проверяли обожженные горшки, выискивая даже мельчайшие трещины. Испытать возможностей не было, но и допустить, чтобы наши пушкари отравились адской дымовой смесью я не мог. Все пять десятков глиняных горшков проверил по несколько раз. В голове все это время крутилась фраза, сказанная Иваном Годуновым: «даю время до вечера».

– Неужели стрелять начнут ночью? – непроизвольно вырвалось.

– Ежели и ночью, что такого, – пожал плечами Чохов. – Горшки с дымом и в темноте хорошо летают. Главное, чтобы долетели куда нужно.

Арсений рассмеялся, я слегка улыбнулся. Даже молодому монаху я проигрывал. Привыкли они что ли к осадам да к сражениям?

Устал смертельно. Только когда вышел во двор, понял, что на крепость уже опустилась февральская холодная ночь. Причем очень быстро. Пока было тихо, доносились голоса ратников, да уже ставший привычным лязг оружия.

Когда подходил к Приказной избе, заметил как темная высокая фигура выскользнула и ушла в тень. Свечи горели только в горнице государя царевича. Ратный совет. Мало ли какое поручение. Не мог же я всего знать.

Я думал только о том, что наконец лягу на лавку в своей небольшой горнице и хоть на какое-то время закрою глаза. Сил почти не осталось.

«Попрошу у Арсения раствор от головной боли», – мелькнуло в голове.

Неожиданно кто-то дернул сзади за рукав кафтана. Я резко обернулся. Фигура, которую я видел минуту назад, зачем-то вернулась. Высокий. Плечи широкие. Длинный темный плащ до самой земли, капюшон натянут так, что лица не видно. Человек что-то сунул мне в руку, повернулся и исчез.

В прямом смысле. Словно растворился в воздухе. Мысль о призраке я, конечно, отогнал сразу. Однако был поражен до глубины души способности появляться ниоткуда и исчезать в никуда. Да и зачем гостю я понадобился?

Невольно поднял руку. Клочок бумаги. Что-то написано.

Я подошел ближе к факелам, которые с двух сторон освещали вход в Приказную избу. Развернул. Сердце сделало скачок к самому горлу.

«Крепись, лекарь. Скоро будем. К».

Святые угодники! Сразу же понял, что показалось до боли знакомым. Походка. Только один человек мог двигаться настолько уверенно. Я побежал к стене, у которой человек исчез. Услышал только отзвук копыт.

Крапивин! Ледяные клещи зажали бьющееся сердце в капкан.

– Что же ты делаешь, чокнутый совсем! – прошептал я в пустоту. – Как всегда, пойдет первым. В самый центр опасности. С гордо поднятой головой и расправленными плечами. Что если я не успею тебя спасти, Крапивин?

То, что отряд Крапивина направляли на самые сложные участки, особенно для разведки, я знал давно. И не только я. Элитный конный отряд оброс легендами, и не на пустом месте. Но как он прошел мимо полторы тысячи годуновских? Попал в крепость и спокойно уехал обратно!

Да я злился. Страшно боялся за жизнь друга. И вместе с этим от записки, которую я спрятал в карман рубахи на груди, исходило горячее тепло. Мы выстоим. Потому что такие, как Крапивин никогда не проигрывают.

Глава 6.

Ударили подло на рассвете. Февральское солнце не успело выйти из-за свинцовых туч. Морозный воздух разорвал адский грохот. Я услышал громкие крики, вскочил с лавки, на ходу натянул кафтан и выбежал во двор. Выстрелов из пушек я насмотрелся. Только обычно снаряды летели в другую сторону.

Увидел летящее со свистом ядро, которое упало рядом с колодцем. Сразу же второе ядро приземлилось рядом с амбаром, где спали сотники.

– Воду давай! – крик ратника отдавался глухо, словно сквозь пелену.

Время замедлилось. Я смотрел, как несколько ратников бежали с ведрами воды. Другие метались в поисках посуды, в чем принести воду.

Ступор был только первые секунды. Мозг странно работал в моменты опасности. Также как во время выстрела в Крапивина. В следующую секунду наступила кристальная ясность. Хаос убьет нас быстрее, чем горящий снаряд.

– Не лейте воду! – не узнал собственный голос. – Взорвете порох!

Не знаю точно, откуда в такие моменты приходили сила и уверенность. Ратники удивленно остановились. Я подбежал к тлеющему ядру у колодца.

– Песок и золу надо! – резко сказал я. – Быстро!

Стрельцы на удивление послушались, двое прибежали с ведрами песка и начали быстро забрасывать ядро. Я повернулся к ратнику, стоящему рядом.

– Беги к амбару! – крикнул я. – Скажи всем, чтобы не лили воду на ядра! Нужно срочно найти песок или золу! Ищите лопаты и ведра!

Ратники перестали метаться в панике. Командный тон подействовал отрезвляюще. Несколько человек направились к трапезной, вернувшись с ведрами золы. Быстро высыпали все на снаряд. К колодцу подбежал Палецкий.

– Воевода! – соблюдать протокол и раскланиваться времени катастрофически не было. – Выдели мне две бригады сильных ратников. По пять-шесть человек. Самых быстрых. Я научу тушить ядра. Быстро!

Приказы военным я редко раздавал. Хвала Вселенной, Палецкий не стал спорить, повернулся к бегущему и застегивающему на ходу кафтан Черкасову.

– Черкасов! – отрывисто сказал Палецкий. – Живо отбери два десятка самых расторопных, по пять-шесть в каждый. В подчинение лекарю!

Минуты через две напротив выстроилось две шеренги, по шесть ратников. И раздался свист летящего ядра. На инструктаж времени не было.

– Палецкий, – повернулся я к воеводе. – В крепости было много строительных работ, покажи где запасы песка! Земля мерзлая, мы не успеем раскопать. И снегом нельзя, та же вода! Выдели одно место у амбара, нужно срочно носить туда песок и складывать. Золу тоже насыпать вместе с песком. Чтобы бригады точно знали, где брать все, что потребуется!

– Запомните! – крикнул я ратникам на ходу. – Воду ни в коем случае на ядра не лить! Засыпаем ядро песком и золой. Носим в ведрах! Если ядро разорвалось, отметить место колышками и никому не подходить!

Ратные люди радовали невероятно быстрой реакцией и умением слушать команды. Мы добежали до ядра за минуту. Не разорвалось. Бригада сработала просто идеально. Засыпали снаряд песком и золой.

Я выдохнул, понимая, что передышка может продлиться всего минуту.

В Палецком я не сомневался. Десятки ратников уже таскали песок и ссыпали в одном месте, у основного амбара. Строительные работы в крепости велись три года, песка было немало. Другие ратники носили золу с печей со всей крепости. Среди ратников заметил несколько монахов, включая Арсения.

– Черкасов, к пушкарям! – прозвучал голос Палецкого. – Лекарь с бригадами тушит ядра. Горшки дымовые наносили. Прицел по мортирам!

Сильно хотелось увидеть дымовую завесу. Отвлекал свист летящих ядер. Ратники действовали слаженно и держались распределения. К келье, куда упал снаряд, побежала первая бригада, с ведрами песка. Вторая осталась.

Ждать следующего снаряда. Который не заставил себя ждать. Пока бежал со второй бригадой думал только о том, что каким-то чудом не попали в людей. Да и не загорелось пока ничего. Я не собирался бегать за каждым ядром. Знания пожарной безопасности и тактики при артобстреле из прошлой жизни давали возможность разработать хорошую систему защиты.

– Главное, быстро реагировать на выстрел! – построил я ратников во время короткой передышки. – Распределите всю местность крепости по участкам. Чтобы не метаться, кто и куда бежит. Если ядро не разорвалось, несем ведрами песок и золу и быстро засыпаем. Если ядро разорвалось и лежат осколки, никого не подпускаем! Может загореться еще раз. Отмечаем место, чтобы никто не наступил и не поранился. Когда остынет, убираем осколки.

– Следим за огнем! – продолжал я командным тоном. – Если что-то загорелось, уводим всех людей. Без паники! Работаем быстро и четко!

Учиться пришлось прямо под ударами. Ратники схватывали все на лету. Разделили двор на сектора, и успевали добежать до снаряда максимум за минуту. Стрельцы продолжали таскать песок и золу к основному амбару. Палецкий дал команду помогать бригадам и подносить песок. В общей сложности удалось потушить с десяток ядер. Пока вставало солнце.

Никогда не думал, что так обрадуюсь команде к залпу орудий. Которые стреляли изнутри крепости. Наконец-то долгожданная передышка. Я осмотрелся. Бригады работали без меня. Куча с песком у амбара превратилась в небольшой холмик. Ратники вели наблюдение за своими секторами.

Я должен был это увидеть. Быстрым шагом пошел к досмотровой вышке, и буквально взлетел по лестнице. Ратники, наверное, привыкли, что от меня не избавиться, и молча пропустили. На площадке стоял Палецкий, Черкасов стоял на правом бастионе. Я подошел к краю площадки.

Внизу у мортиры, которая стояла у левого фланга почти напротив досмотровой башни, и с рассвета стреляла по крепости, суетились пушкари.

– Бить по мортирам! – раздалась команда Черкасова.

Возле орудия, которое находилось слева от меня, началось движение.

– К орудию! Забивай! – прозвучал приказ старшего пушкаря.

Процесс заряда орудий был мне знаком. Перед глазами замелькали картины ратного похода, когда я ждал первого выстрела кордитным порохом. Надеясь, что не разорвет ствол, сжатый стальными кольцами.

Я знал, что пушкарь быстрым движением прошелся банником по стволу орудия и заложил заряд пороха. Ох, надеюсь Палекций верно рассчитал дозу. Если горшок лопнет в орудии, спасать от ядовитого дыма придется своих.

– Заряд подан! Ядро!

Вместо ядра заряжающий подал глиняный горшок. Пушкари рычагами делали наводку. Я вцепился в перила досмотровой площадки. Мы все проверили по десять раз. Все рассчитали. Должно получиться!

– Наведено!

Пушкарь поднес фитиль на длинной лучине к запальному отверстию.

Приказ на огонь должен был отдать только голова отряда.

– Пали! – раздался крик Черкасова.

Хотел приложить руки к ушам, ибо грохот орудий тоже хорошо помнил. Однако услышал нечто больше похожее на сухой треск, чем на выстрел. В воздух взмыл глиняный горшок. Следом в воздух взмыл еще один. Снаряды описали дугу и рухнули вниз, буквально в паре метров от мортиры.

Губу чуть не прокусил до крови. Не отрываясь смотрел, как один горшок упал в паре метров от мортиры. Глиняная оболочка моментально раскололась от удара, и из сосуда поползло густое облако плотного, клубящегося по земле дыма. Услышав дикие крики, я не смог сдержать злорадной улыбки.

Следующие минут пять были временем моей славы. Ничего не мог поделать с заполняющей все тело черной радостью.

Из расколовшихся сосудов вырвался желтый клубок и засочился густой серо-белый дым, плотной пеленой накрывая землю. Пропорции я еще в прошлый раз рассчитал правильно. Грязно-серый дым распространялся тяжелой ползучей завесой, клубился и очень медленно рассеивался. От земли стелилась непрозрачная стена высотой чуть больше аршина, выше до трех аршинов дым слегка рассеивался, но был еще очень густым. Сверху образовалась полупрозрачная дымка, которая колыхалась от ветра. Площадь покрытия была большой, даже со смотровой вышки ощущался запах.

Все пространство вокруг мортиры затянуло клубящейся пеленой.

Я не считал себя злым человеком, но адские крики находящихся рядом не вызывали жалости. Те, кто стрелял, прекрасно знали, что ядрами можно убить кучу народа и поджечь постройки в крепости. Самодельный снаряд продолжал дымить, создавая ядовитую пелену. Ослепленные ратники беспорядочно метались, надрывной кашель было слышно даже здесь.

Кто-то зажимал лицо, кто-то не мог разогнуться, кто-то пытался отползти от ядовитой пелены. Большинство просто метались вслепую.

Вспомнил первое испытание, когда Палецкий с Крапивиным на конях неслись на конях, и от разбитых шаров дым пополз по земле плотной стеной.

«Лекарь, сильно оружие ты уготовил! – в голове стоял восхищенный голос Крапивина. – Туча моровая, врага надолго ослепить можно!».

– Всего везли четыре мортиры, – отошел я от края досмотровой вышки.

– Верно, – кивнул Палецкий. – Сзади не зайдут, там река да круча. Стали полукругом, чтобы всю крепость измором взять. Левую, что по центру била, дымом накрыли. Другая прямехонько стоит напротив. Правая бьет по амбарам. И четвертая – запасная, дальше от стены поставлена.

– Наши орудия тогда где стоят? – я внимательно осматривал стены.

– Самых сильных орудия, что со стальными стволами для бездымного порохового зелья, четыре, – Палецкий отошел от перил досмотровой вышки.

– Видишь, на левом бастионе, сразу под вышкой, – показал Палецкий на стену. – Первая, левая бастионная. Бьет по левому флангу и по центру.

– Вон та, что подальше, на правом бастионе, – Палецкий переметнулся направо. – Вторая, правая бастионная. Целит по правому флангу.

– Значит левая бастионная пушка может достать выстрелом до левой мортиры и до центральной мортиры, –задумчиво сказал я.

– Гляжу, смекалка работает, – усмехнулся Палецкий.

– Третья, что на левой угловой башне, стоит у самого обрыва, – махнул Палецкий рукой. – Достать может и до леса, и вдоль реки, ежели кто с воды надумает сунутся. Хотя обрыв крутой, не пройти, но орудие нужно.

– Четвертая, вон на правой угловой башне стоит, над рекой, – Палецкий показал в другую сторону. – Больше в запасе, но по дальней мортире достанет.

То, что Палецкий превратил Старицкий монастырь в неприступную крепость я заметил еще с первого раза. Хотя тогда меня везли с каземата, забрали в ночь перед смертной казнью. Я повернулся и осмотрелся.

Конечно, угловые башни крепости выполняли роль оборонительных точек. Стреляли сейчас с пушки, которая стояла на левом бастионе, которая могла достать и до первой, и до второй мортиры.

Пушка на правом бастионе спокойно доставала до третьей мортиры.

Орудия на правой и левой угловых башнях располагались на другой стороне крепости, выходили к обрыву и к реке. Мортиру поставить там было сложно, но враг мог подойти с тыла. Пушки простреливали подступы вдоль берега, и контролировали реку. Переправу по воде тоже никто не отменял.

Схему расположения наших и вражеских орудий представил быстро. Значит удалось пока вывести из строя мортиру с левого фланга. И без Палецкого я понимал, что мортира, которая стояла напротив центральных ворот, была самой опасной. Скорее всего, начали с левой ради пристрелки.

– К орудию! Забивай! – раздался голос Черкасова.

Значит не я один такой умный. Теперь должны вывести из строя пушкарей у центральной мортиры. Процедура в точности повторилась.

– Пали! – снова раздался крик Черкасова.

В воздух взмыло две точки. Горшки, начиненные дьявольской дымовой смесью, взмыли вверх, описали дугу и упали в нескольких метрах от центральной мортиры. Все-таки не зря мы две ночи напролет делали глиняные сосуды, обмазывали все шары смесью и проверяли все по десять раз.

По крайней мере горшки не лопнули в стволах наших орудий.

Сосуды раскололись, и серо-белая плотная пелена накрыла площадь у центральной мортиры. Едкий запах ощущался намного сильнее. Мортира, стоящая у центральных ворот, была намного ближе к досмотровой вышке, чем мортира у левого фланга. Ратники с криками хватались за глаза, пытались выползти из дымового облака. Натужный кашель был хорошо слышен сверху.

– Две мортиры, левая и центральная, стрелять по крепости не могут, – решил я блеснуть вновь приобретенными знаниями.

– К утру переставят, – медленно сказал Палецкий.

– Значит мы получили только временную передышку, – вздохнул я.

– Великое ты дело, лекарь, совершил что ратников ядра тушить научил, – посмотрел на меня Палецкий. – Ступай, бригады устрой, чтоб без суеты.

Я слегка поклонился и спустился с досмотровой вышки. И без Палецкого я понимал, что нужно наладить работу бригад по-настоящему. Почти двадцатилетний опыт создания громадных химических заводов пригодился. Наладить производство так, чтобы ничего не рвануло, прямо по адресу.

Техника безопасности, как отче наш для химика. Метаться с ведрами с песком тоже не лучший вариант. Утром помогло, но нужен порядок. Пока спустился с лестницы, в голове быстро сложилась система – складирование ресурсов, инструменты, разделение труда, сигнализация, порядок действий.

Подошел к амбару. Начальников рядом не было. Придется самому.

– Подойти всем поближе, нужно обсудить устрой, как тушить ядра, – командные нотки включились быстро. – Пока удалось вывести из строя две мортиры, и передышка у нас есть максимум до завтрашнего утра.

Ратники из бригад, которые собрал Черкасов стали первым рядом, остальные стрельцы быстро подтягивались. В глазах был интерес. Понятно, удалось обезвредить все ядра, ничего не загорелось, никто не ранен. Авторитет лекаря поднялся довольно быстро. Справа подошел и стал Арсений.

– Стрелять по мортирам будем постоянно, дымовыми шарами, – ратники одобрительно загудели. – Но как я и сказал, орудия будут переставлять. Нужно до мелочей распределить, что мы делаем, когда ядра летят в крепость.

– Куча песка у амбара помогла только на первый раз, – продолжал я уверенно. – Нужно распределить запасы. Нельзя, чтобы расстояние было большим. Разносим песок, чтобы было по пять-шесть ведер песка на каждом секторе. Когда упадет ядро, чтобы не бежать к общей куче.

Стрельцы согласно кивали, вроде бы пока все понятно.

– Собрать все ведра в крепости и поставить рядом с песком по секторам, – посмотрел я на ратников. – Лопаты также оставляем на каждой точке. Бригада, которая видит свой сектор, подбегает и засыпает песком и золой ядро, а не бежит через весь двор за песком к центральной куче. Понятно?

– Остальные ратники, следят за запасами на каждом секторе, – обвел я взглядом стоящих. – Как только песок закончился, носим с центрального амбара по точкам. Чтобы на местах всегда был песок и лопаты!

Раздался одобрительный гул. Я перевел дух.

– Теперь самое важное, – набрал я воздуха. – Засыпаем только ядро, которое не разорвалось. Если ядро уже загорелось, используем колышки и веревки, чтобы оградить. Ждем, когда остынет, и потом выносим осколки.

– Распределимся по секторам, – уверенно продолжал я. – Итак, бригада номер один, шесть человек. Ваш сектор у центральных ворот.

Шесть ратников уверенно сделали шаг вперед.

– Бригада номер два, – посмотрел я на ратников. – Ваш сектор у амбаров. Нужно еще шесть ратников, бригада номер три, сектор у келий.

– Соберем из монахов, – уверенно выступил Арсений. – Сами сдюжим.

– Хорошо, – повернулся я к Арсению. – Сразу же идешь к кельям, собираешь шесть самых быстрых и сильных монахов. Бригады следят, чтобы на каждом секторе был песок и лопаты. Остальные выступают подносчиками, распределитесь сами, можете меняться по несколько десятков.

– Подносчики таскают песок и золу на центральную зону у основного амбара, – показал я на солидный холм песка. – Дальше разносят песок по секторам. Бригады заняты тем, что бегают и тушат ядра, поэтому подносчики следят по секторам. Как только песок закончился, сразу досыпать.

– Самое важное это наблюдение и сигнал, – выдохнул я.

– Наблюдателей на каждую вышку поставлю, – раздался сзади грубоватый голос Черкасова. – Будут кричать, куда ядро летит.

– Извините, господин Черкасов, – не знаю, как долго голова отряда наблюдал за моим выступлением. – Нужно срочно разработать порядок, чтобы тушить ядра. Нельзя допустить пожара, или не дай Бог, ранений.

– Неплохо ты, лекарь, командуешь, лучше иного сотника, – ухмыльнулся Черкасов. – Хоть и худой, как щепка, а голова хорошо варит.

Грохнул дружный хохот стрельцов. Ну вот, худой и немощный лекарь снова повод для веселья. Как всегда. Я вздохнул.

– Главное, не просто кричать, – посмотрел я на Черкасова. – Во-первых, нужен громкий сигнал, свисток какой-нибудь. И наблюдатель должен смотреть, куда летит ядро, чтобы сразу кричать – «на амбар», «к воротам», «к кельям». Тогда бригада услышит свой сектор, и быстро побежит тушить.

– Бригады должны быть всегда в готовности, – не мог я остановиться даже в присутствии головы отряда. – Услышали свист, все замерли, смотрим куда летит. Наблюдатель сверху кричит в какой сектор. Бригада, которая услышала свой сектор сразу бежит к точке, хватает ведра и лопаты, насыпает песок. Песок как только заканчивается, подносчики сразу же бегут дополнять. После тушения, бригада проверяет и пополняет запасы каждая на своей точке.

– Лекарь командует справно, будто всю жизнь воеводой был, может полк дадим в подчинение? – я вздрогнул, узнав голос воеводы Хворостинина.

– Говорю же, лучше иного сотника, – повторил Черкасов.

Подшучивали над лекарем всегда, только после возвращения поводов стало больше. Необычная внешность помогала придумывать новые шутки.

– Господин Хворостинин, – я слегка напрягся. – Порядок, который я предлагаю, единственное, что спасет от паники. Нужно не только ядра потушить. Каждый должен знать свое место и свои обязанности!

– Успокойся, лекарь, система твоя сильная, справная, – серьезно сказал Хворостинин. – Все сделаем, как сказал. Ратники народ понятливый.

– Черкасов, проследи, чтоб все было исполнено, как лекарь велел, – приказным тоном сказал Хворостинин Черкасову. – В точности сделай.

Черкасов склонил голову и повернулся к ратникам.

– Поговорить надо о другом деле, лекарь, – вздохнул Хворостинин.

В голосе воеводы прозвучала тревога. Кто бы сомневался? С моей-то удачей обязательно же будет что-то похуже летящих сверху ядер.

Глава 7.

Когда мы с Хворостининым зашли в горницу царевича, я уже был уверен, что последуют далеко не приятные новости.

Иван Иванович пристально смотрел в небольшое слюдяное оконце, рядом стоял Палецкий с заложенными за спину руками. Обоих выдавало дикое напряжение, хотя опытные ратники всеми силами пытались это скрыть.

Хворостинин встал напротив царевича. Я слегка поклонился и встал рядом, пытаясь справиться с потоком предположений. Одно хуже другого.

Идет подкрепление? Сколько полков? Везут еще мортиры? Решили подвезти крупные бомбарды, чтобы ломать стены крепости?

– Великую службу, лекарь, сослужил, – посмотрел на меня царевич. – Как от ядер уберечься надоумил. Вражеский огонь песком унимать.

Самое худшее начало. Научился по совещаниям из прошлой жизни. Как только начинают с похвалы или отмечают заслуги, все. Дальше будет подвох.

Перебирал все возможные свои промахи? Может будут ругать, что я стоял на досмотровой вышке? Или что вечно лезу не в свое дело?

– Слышал, что ты с головой разведывательного отряда, с Крапивиным дружен? – мелодичный голос царевича звучал напряженно.

Сердце рухнуло вниз до того, как я успел вдохнуть. Записка. Крапивин же был в крепости вчера. Неужели схватили годуновские?

Страх, наверное, отчетливо проявился на моем перекошенном лице.

– Крапивина и сам дьявол не изловит, – слегка усмехнулся Палецкий, прочитав мои мысли. – Приходил на совет, да спокойно ушел.

Я по примеру Палецкого выпрямился и заложил руки за спину. Не хотел, чтобы ратные начальники видели, как сильно трясутся руки.

– Совет держали, как Крапивин с отборными конными стрельцами ударит, – сказал размеренно Хворостинин. – План расписали до тонкости.

– По уговору Крапивин со своей тайной конницей через две недели должен был с восточной стороны ударить, – промолвил царевич.

Руки свело судорогой. Напряжение нарастало, но я не мог понять, что произошло? Поторопить начальников да еще и самого государя, я не мог.

– С восточной стороны, самое слабое место у Годунова, – посмотрел на меня Палецкий. – С запада к крепости не подобраться, круча там. С восточной же для острастки всего два обоза поставили. Прикрытие жидкое.

Понятно теперь, зачем в крепость приходил Крапивин. Тщательно изучил расположение полков, вычислил самое слабое место. Для атаки.

Да скажет уже кто-нибудь что происходит-то?

– Крапивин тайную конницу, две сотни стрельцов, в леса с восточной стороны увел, – сказал Хворостинин. – План такой. Как основные силы Годунова осадой измотаются, дадим знак, и ударит Крапивин. Пойдут с дымовыми шарами, мечут пращой на тридцать саженей наверняка. Конница ворвется в строй, панику учинит. Мы в тот же час с шестью сотнями стрельцов, из ворот ударим. Вот тебе и клещи. За счет нежданности должны победить.

Я слегка кивнул. В целом так все это себе и представлял. Опасный план. При любом раскладе выходило, что годуновских в два раза больше.

– Да что изменилось? – резко выпалил я, не в силах больше гадать.

– Пошли, покажу, – вздохнул Палецкий и пошел к выходу из комнаты.

Не выдавать разрывающих мозг сомнений становилось все сложнее. Я вздохнул и пошел за Палецким, следом вышли Хворостинин и царевич.

Почему-то был уверен, что пойдем к левой передней башне, но мы пересекли весь двор и вышли к задней стороне, к левой задней башне.

Расположение досмотровых вышек я с первого раза запомнил. Центральные ворота выходили на юг, с севера была река и крутой обрыв. Правые башни, и передняя, и задняя выходили на запад. Левые передняя и задняя башни выходили на восток. Мы поднялись на левую заднюю башню.

Внизу, прямо под нами, шумел ломающийся на реке лед. Дальше шел крутой, почти отвесный обрыв. Место защищено от атаки самой природой.

Сердце непроизвольно забилось, когда увидел за заснеженным полем густой лес, примерно в ста саженях от крепости. Где-то там сейчас стоял элитный отряд Крапивина. Готов к атаке. Как говорил ратник Остап, конные стрельцы тренировались часами сидеть в засаде в полной тишине. Я словно видел, как стрельцы сидят в седлах, закутавшись в плотные ратные плащи, привязав тряпки к копытам коней, чтобы ни один звук не выдал присутствия.

– Сразу не пойдут, уговор был за две недели, когда годуновские измотаются осадой, – повторил Хворостинин, всматриваясь вдаль.

Господи! Сидеть днями и ждать атаки. Не человеческая выдержка.

План был безупречный. По сигналу отряд должен был вылететь из леса. Расположение выбрано идеально. Чтобы спрятаться в лесу и быстро достичь крепости. Пересечь сто саженей галопом можно было за миг. В сознании всплывали картины несущейся дворянской конницы, когда всадники сливались с конями. Гапсаль. Отряд тоже вырвался из ниоткуда, разматывая пращи и забрасывая дымовые шары перед полками. Убийственные клещи.

Основной задачей отряда было ворваться в строй и посеять панику. С учетом дымовой атаки, половина будет выведена из строя. Если одновременно из ворот выйдет наш полк, силы примерно сравняются. Отличный шанс.

Только что-то пошло не так. Я до боли сцепил зубы, всматриваясь в поле с восточной стороны крепости, которое буквально вчера было пустым.

– Что они делают? – севшим голосом спросил я, хотя уже знал ответ.

По полю медленно передвигались войска. Шли две колонны ратников – конница и пехота. Спокойно, не в панике, организовано. Переброска.

Сердце отдавалось болью в позвоночнике, потому что войска шли на восточную сторону. Огибали крепость с юга, и выходили прямо напротив леса.

И становились не открыто. Пехота пряталась в оврагах. Увидеть расположение ратников было невозможно. Если не смотреть сверху. Конница отходила за невысокий холм, готовилась, чтобы ударить по флангу.

Поле осталось пустым. Только теперь простреливалось с двух сторон.

Все молчали. Да и говорить было нечего. Не нужно было быть военным, чтобы понять, что готовился смертельный котел для отряда Крапивина.

Я пытался проглотить ледяной ком, иглами впившийся в горло.

Крапивин, в отличие от нас, не находился на досмотровой башне. План утвердили и он ушел. Ждать сигнала о нападении. Зная Крапивина я понимал, что конница и без сигнала пойдет в атаку через две недели.

Иногда ненавидел свое воображение. Я видел, как вылетает отряд из лес и несется по чистому полю. Слева, из оврага, бьет из пищалей скрытая пехота. Справа вылетает годуновская конница и ударяет по флангу. Прямо перед отрядом основные полки Годунова. Которые будут полностью готовы.

Крапивин оказывает под тройным огнем – лобовой удар, фланговая атака конницы и обстрел из оврага пешими стрельцами. Отряд положат полностью. Шансы выжить в таком котле равнялись нулю.

– Как враги узнали? – вырвался только сдавленный шепот.

– Никому неведомо, – процедил Палецкий, не отводя взгляд с движения вражеских войск и намертво сцепив руки за спиной.

– Нужно срочно предупредить Крапивина, – ко мне вернулся голос.

– Да как? – посмотрел на меня Палецкий, и я невольно отшатнулся.

В глазах воеводы плескалась настоящая боль. Крапивин и Палецкий даже внешне были похожи. Высокие, сильные, натренированные. Лучшие друзья, прошедшие плечо к плечу не один ратный поход. Спасая друг друга от смерти. По очереди. Теперь настал черед Палецкого. И он на знал, что делать.

– Ворота на замке, крепость плотно окружена вражескими полками, – раздался справа напряженный голос царевича.

В такие моменты единственное, что меня спасало, это дикая ярость. Очень хорошо прочищала мозг. Странный механизм, но помогало всегда.

– Я же говорил еще на первом совете, что могу подготовить раствор, – злость придавала сил. – Земля мерзлая, но я могу сделать раствор, чтобы размягчить. Нужно прорыть расстояние до леса, сто саженей, чтобы не попасться годуновским войскам. И предупредить Крапивина о засаде.

– Ты можешь, лекарь, зелье такое сварить, чтобы подкоп быстро сделать? – в голосе Хворостинина зазвучали нотки надежды.

– Могу, – уверенность постепенно возвращалась. – Вы сами сказали, что раньше, чем через две недели Крапивин не пойдет в атаку. Значит нужно дней за десять успеть. Если делать очень узкий проход, то должно получиться.

– Узкий больно нельзя, ратники как пролезут? – покачал головой Палецкий. – Ежели застрянут посередине? Помощь звать неоткуда.

– Посмотри на меня внимательно, – я демонстративно выпрямился.

Наконец-то постоянный повод для насмешек стал поводом для радости. С учетом среднего веса ратников в пять пудов, мои неполные три пуда становились огромным преимуществом. В кои-то веки пригодилось.

Палецкий внимательно меня осмотрел и медленно улыбнулся.

– Худой, как палка, – усмехнулся Палецкий. – Ты где угодно пролезешь.

– Да, – картинно поклонился я, демонстрируя еще и гибкость.

– Лекарь, ты приготовил все для подкопных работ? – обеспокоенно спросил государь царевич, подойдя поближе.

– Верно, –улыбнулся я торжествующе. – Все подготовил заранее.

– Выдели ратников, сколько потребно, – царевич резко повернулся к Палецкому. – Немедля приступайте к подкопным работам.

Я сбежал с лестницы вышки, не думая, что могу убиться. Единственная мысль успеть предупредить Крапивина перекрыла все остальные эмоции. Я добежал до своей горницы, думая, как все организовать побыстрее.

Остановился, потому что перед входом в Приказную избу стоял Арсений. Ничего удивительного в присутствии молодого монаха не было, он и так помогал во всех работах. Поза. Опущенная голова. Трясущиеся руки.

– Арсений, что случилось? – непроизвольно вцепился я в лекарскую сумку, которую никогда не снимал. – Кого-то ранили ядром? Где?

– Лекарь, – поднял глаза Арсений. – Отца Никодима нет.

Красные от слез глаза сложно было не заметить. Я застыл.

– Как нет? Ядром убило? – воскликнул я. – Подошли к снаряду слишком близко? Не успели засыпать? Кто-нибудь еще пострадал?

– Никто не пострадал, – проговорил монах. – Отец Никодим ушел. Я виноват, лекарь, надо было прийти повиниться. Ох, как я виноват!

– Арсений, прекрати причитать и расскажи, в чем дело, – невольно прикрикнул я, так как нервы были и так на пределе.

В голове стояла картина полного разгрома отряда Крапивина. Мысли метались в поисках быстрого решения для подкопа, тут еще плачущий монах.

– Отец Никодим давеча на трапезе похвалялся, – заговорил Арсений, – что подслушал разговор в горнице царевича. Сказывал, что разведывательный отряд боярина подойдет и да с тыла годуновских войск ударит.

– Подожди, – напряженно спросил я. – Отец Никодим знал, что конные стрельцы должны подойди сзади полков, стоящих вокруг крепости? Что значит подслушал разговор царевича? Что отец Никодим там делал?

– Не ведаю, – светло-карие глаза монаха наполнились слезами. – Уже тогда странным показалось, да я не придал значения. Монахи же везде ходят, нас везде пускают. Может заходил в избу да у дверей невзначай подслушал?

– Ладно, – сцепил я зубы, сдерживая природную паранойю. – Что именно слышал отец Никодим, когда якобы случайно оказался у дверей царевича?

– Сказал, что отборный боярский отряд на полки годуновские пойдет, – Арсений сказал растерянно. – С восточной стороны, из леса ударят.

– Он сказал, что стрельцы пойдут с восточной стороны? – с трудом сдержался, чтобы не закричать. – Арсений, вспоминай, это очень важно!

– Так и сказал, – монах вздохнул и горестно перекрестился.

– Пойдем, нужно срочно рассказать все воеводе Палецкому, – сказал я.

Желание перекреститься возникло и у меня. Паранойя торжествовала. Предатель все это время был внутри крепости. Да еще и среди монахов.

– Палецкий, – не стал я раскланиваться, увидев воеводу у амбара со стрельцами. – Простите, только новости у нас очень срочные.

– Что случилось, лекарь? – Палецкий устало посмотрел на меня.

– С утра в крепости, по словам Арсения, нет отца Никодима, – решил я рассказать сам, чтобы не трогать монаха, который чуть не плакал. – Отец Никодим вечером за трапезой рассказывал удивительные вещи. Говорил, что слышал разговор в горнице царевича. О том, что боярская конница прячется и очень скоро ударит из леса по войскам годуновским. С восточной стороны.

Замолчал, не удержавшись от театральной паузы. Палецкий явно не оценил мои зачатки актерского мастерства и подошел вплотную.

– Где отец Никодим? – прошипел Палецкий.

– Сказал же, нету, пропал, – вздохнул я.

– Куда он мог деться из крепости? – скулы воеводы заходили ходуном.

– Простите, воевода, – вступил Арсений, немного пришедший в себя. – В крепости есть тайный лаз. Монахи исстари им ходят, когда нужда приспеет.

Дернулся было спросить, какая нужда у монахов выходить из крепости тайком, но промолчал. Палецкий явно сдерживался из последних сил.

– Покажи лаз, – метнул воевода гневный взгляд на Арсения.

Мы побежали через двор. Теперь понятно. В стене, где исчез Крапивин, когда передал записку, был лаз. Вот как он зашел и вышел из крепости.

– Если есть тайный ход, – посмотрел я на узкий проход, который заставлялся камнями так, что не было видно. – Можно не рыть подкоп.

– Совсем ума лишился, лекарь? – посмотрел на меня Палецкий. – Ты, чай, не Крапивин. Высунешься и сразу под десятки пищалей угодишь. Хорошо, если сразу пристрелят. А ежели живьем схватят да пытать будут?

Не согласен я был с воеводой Палецкий только в том, что быть расстрелянным на месте является хорошим поворотом событий. В остальном он, конечно, был прав. Идея выйти без подкопа привлекала, но только Крапивин мог проворачивать подобные трюки. Непонятно, каким образом.

– Зачем отцу Никодиму уходить через тайный ход? – спросил Арсений.

– Годуновский лазутчик, – сквозь зубы выдохнул Палецкий. – Все заранее умыслил. Затем и шастал под дверями государевыми, подслушивал.

И возразить было нечего. Шансы того, что монах случайно подслушал ратный совет и решил донести Годунову, равнялись нулю. Значит Никодим был засланным разведчиком с самого начала, и попал в крепость до осады.

Как действовала на людей черная ряса, я и сам пару раз убедился. Точно также Арсений спокойно вышел из крепости, сбегал в город к Елисею и вернулся. Никому и в голову не пришло спросить, кто такой. Подумаешь, монах, ходит себе молится по двору. Мало ли у каких дверей остановился?

Идеальное прикрытие. Значит, узнав планы Крапивина, которые он обсуждал с царевичем, отец Никодим вышел ночью через лаз. И доложил Годунову. За ночь войска и перебросили. Превратив поле в смертельный капкан для отряда Крапивина. То, что мы видели передвижение войск, погоды не делало. Мы были заперты в крепости и предупредить Крапивина не могли.

Ну пусть так и думают. Как раз успеем спокойно вырыть подкоп.

– Да как же так! – воскликнул Арсений и быстро перекрестился. – Грех-то какой великий! Брат во Христе, как такое возможно?

– Измена испокон веков была и будет, Арсений, особливо в ратном деле, – посмотрел Палецкий на молодого монаха. – Не казни себя. Ты не мог знать.

Я вздохнул. Ни добавить, ни убавить. Зато Арсений заметно повеселел после слов воеводы. Когда ратный начальник говорит, что ты не виноват, воспринимается как-то по-другому. Ну хоть перестанет себя изводить.

– Лекарь, подкоп должен вести до самого леса, – посмотрел на меня Палецкий. – Годуновские чтобы не видели, как ты выйдешь.

– Понятно, – сказал я. – Палецкий, бригады по тушению ядер…

– Не твоя забота, – перебил воевода. – Черкасов все наладил, в лучшем виде. Лекарь! От твоего подкопа жизнь Крапивина и отряда зависит!

Мог бы не напоминать. Уровень опасности я и сам понимал.

О странных вещах иногда думает мозг под влиянием дикого стресса. Я представлял, как будет хохотать Крапивин, когда увидит чумазого лекаря, вылезшего в лесу прямо из-под земли. Ох, всю жизнь вспоминать потом будет.

Главное, чтобы у нас было это самое «потом».

Палецкий кивнул и быстрым шагом пошел в Приказную избу. Конечно, доложит царевичу и Хворостину. Толку-то? Отца Никодима уже не поймать.

– Я не знал, лекарь, – дрожащим голосом сказал Арсений.

– Арсений! – я строго посмотрел на монаха. – Хватит каяться в том, в чем ты не виноват. Воевода слышал, что сказал? Предатели были и всегда будут. Пойдем, нужно срочно приготовить раствор. Крапивин должен напасть через две недели. Нужно успеть прорыть подкоп в сто саженей, понимаешь?

– Земля мерзлая, как камень, – сказал я уверенно. – Ни лопата, ни кирка не возьмет. Я знаю, как приготовить раствор, чтобы смягчить землю.

– Соли много надобно, – в который раз Арсению удалось меня удивить. – Крутой соляной раствор чтобы сделать, который мерзлую землю расплавит.

– Верно, – промолвил я. – Нужен концентрированный соляной раствор. Соль вытягивает воду и земля мерзлая превращается в холодную мокрую кашу, которую можно копать. Неужели монахи и такое делали?

– Нет, – поспешно замотал головой Арсений. – Корнелий сказывал.

Я покачал головой, продолжая задавать себе один и тот же вопрос.

Чему еще старец Корнелий научил молодого монаха?

Глава 8.

Обстрелы снова начались на рассвете. Выдающимся воеводой Годунов может и не был, но и слабоумием не страдал. Мортиры передвинули, причем пытались поставить так, чтобы уйти с линии огня наших орудий на вышках.

В который раз порадовался сильному уму воеводы Палецкого. Орудия, стреляющие бездымным порохом доставали до любого места за крепостью.

Криков и паники в этот раз я не слышал. Раздался только громкий свист.

– К амбару! – прозвучал крик сразу после сигнала.

Ратники метнулись к упавшему ядру. Закидали песком снаряд самое большее за минуту. Голова Черкасов лично руководил процессом.

Я осмотрелся. Четыре бригады дежурили на своих секторах. На каждом участке была большая куча песка и золы, стояли лопаты, ведра. После тушения подносчики сразу побежали с ведрами от центрального амбара.

Остальные носили песок к основной куче. Благо, песка было полно.

– Арсений, – сказал я подошедшему монаху, поправляя лекарскую сумку на плече. – Когда подкоп будет готов, я оставлю тебе свою сумку. Остальное ты знаешь, где находится. Пока получается тушить ядра. Но в любую минуту может заняться пожар, ядро может разорваться и попасть в людей. Будут раненные. Я научу тебя, чтобы ты смог оказать первую помощь.

Арсений с готовностью склонил голову. Выдавал блеск в глазах. Везет мне на верующих в этом времени. Все хотят быть лекарями.

– Пошли, нужно срочно рыть подкоп, потому что Крапивин в большой опасности, – постарался я сдержать дрожь в голосе. – Рассчитать нужно, откуда начинать, чтобы подкоп шел под всем полем и выходил в лес.

Зима подходила к концу, вторая половина февраля. Как я и думал, земля промерзла до состояния камня. Долбить лопатами и кирками бесполезно.

– Крутой раствор соли, Арсений, не замерзает даже в самую лютую стужу, пока мороз за двадцать не перевалит, – повернулся я к монаху. – Если мы будем соляным составом поливать мерзлую землю, лед начнет таять. Земля станет, как холодная мокрая каша. Тогда можно будет смело копать.

– Соль воду вытягивает и студеному морозу противится, – сказал монах.

– Верно, Арсений, – в очередной раз удивился я познаниям монаха. – Нужно срочно сделать солевой раствор. Понадобится правда много соли.

– Так в монастыре полно сего добра, – глаза монаха радостно заблестели. – Держим же для засолки мяса, рыбы, огурцов. В амбаре огромные запасы.

– Отлично! – воскликнул я. – Значит идешь к своим и просишь, чтобы дали соль. Как можно больше. Я пойду искать бочки или чаны, где будем растворять соль. Ратники помогут наносить воды из колодца.

Вопрос – куда носить соль и тем более куда ставить огромные бочки – повис в воздухе. Я закусил губу, беспомощно оглядываясь по сторонам.

Как назло. При всех моих успехах в химии и медицине, я абсолютно не разбирался в местности. По географии даже в школе ставили тройки ради приличия. Пространственный кретинизм, если по-научному.

– Лекарь, там где стоишь, подкоп разве что до соседней кельи прорыть, для подземных прогулок, самое то, – раздался насмешливый голос Черкасова. – Будешь под землей до Пасхи гулять. В лес ты так не выберешься.

Умные все, как я посмотрю. Я с вызовом посмотрел на голову отряда.

– Вы, господин Черкасов, наверное, знаете все про подкопы, – язвительно ответил я, хотя причин злиться на начальника не было.

– Лекарь, крепость на высоком берегу стоит, – Черкасов подошел поближе. – Гляди. С восточной стороны поле, а за ним лес. Там Крапивин. Левая задняя башня на восток глядит. В стене лаз тайный есть, коим доносчик из крепости ушел. От него и копать надобно. Начинай у самой стены.

Я вздохнул. Толку с моей злости. Черкасов был полностью прав. Лаз и делали в стене, как ближайшую точку к лесу. Чтобы монахи в случае опасности могли бежать. Проход можно использовать, как ориентир.

– Да и ратники с башни могут прикрыть от обстрела, – проговорил я.

Черкасов усмехнулся и согласно кивнул.

Прав был Крапивин. Я вспомнил пороховой промысел, промывку зерна. Практики всегда выигрывали у неприспособленных к жизни ученых.

– Господин Черкасов, вы не поможете рассчитать направление подкопа, – слегка поклонился я. – Откуда начинать копать и куда двигаться.

– Начинать надобно от лаза, у левой задней башни, – серьезно сказал Черкасов. – Рыть будем строго на восток, прямиком от стены. Глубину такоже рассчитать надобно. Ежели земля обвалится, считай сам себя схоронил. Копать на два аршина вниз, чтобы ниже корней деревьев пройти.

Хорошо, что спросил совета. Ни про глубину, ни про корни деревьев я не подумал. Направление на восток перпендикулярно стене – понятно.

Как я узнаю, где восток и рою ли в верном направлении, когда буду находиться на глубине почти полутора метра? Силы придавала только картина отряда Крапивина, расстрелянного в упор в смертельном котле.

– Простите, – поклонился я еще раз. – Я знаю, что вы очень заняты, господин Черкасов, но потребуется ваша помощь, когда начну рыть подкоп.

– Ставь бочки да раствор свой готовь, – кивнул Черкасов. – Пришлю ратников, воды наносят. Как рыть станешь, направление отмерим.

Черкасов ушел, ратники объявились почти сразу же, прикатив две огромные бочки. Организовали цепь и наполнили водой из колодца. Вместе с Арсением пришли несколько монахов с холщовыми мешками соли.

Я насыпал соль, пока она не перестала растворяться в воде. Нужен был очень насыщенный раствор. Монахи помогали мешать длинными палками. Сбегал в свою горницу, принес огромную бутыль уксусного раствора.

Спасибо Елисею. Из всего, что он положил мне в мешки перед осадой, можно было легко организовать аптекарскую лавку. Добавил в бочки уксус.

– Уксусом что ли землю размягчить задумал? – неожиданно раздался сзади знакомый голос. – Купцы так лед на погребах растравливают.

– Чохов! – удивленно повернулся я. – Делаю вот крепкий соляной раствор. Да, уксус добавляю, чтобы земля быстрее размякла, как глина.

– Уксус острый, да неглубоко возьмет, – покачал головой Чохов. – Неделями ждать будешь пока пропитается. Земля на аршин промерзла.

Я перестал мешать и уставился на Чехова. Здесь все вообще умнее меня?

– И что ты предлагаешь? – спросил я на автомате.

– Ты мешай соль с водой, – подошел ближе к бочке Чохов. – Как земля перестанет травиться, хлебного вина подлей. Спирт в землю получше воды войдет, да и мороз спирт не берет. Я когда литейные формы на морозе делаю, всегда вино хлебное добавляю. Глина мягче становится и не трескается.

Вот и ответ на вопрос. Да, в этом времени все умнее профессора химии.

Как я сам не догадался-то? Для самых твердых участков надо сделать водно-спиртовой раствор, смешать воду с хлебным вином. Спирт же отлично снижает температуру замерзания и быстрее проникает в поры земли.

– Откуда ты все знаешь, Чохов? – не сдержался я.

– Так сколько лет с металлом да с землей, – улыбнулся литейщик. – Давай помогу раствор делать да землю травить. Тебе копать надобно.

После короткой фразы Чохова что-то резко дернулось внутри.

Проигрывал я практикам, это точно. В Ревеле подкоп рыли посошные, в отряде всегда были люди, которые выполняли все работы, не связанные с ратным делом. В том числе были мастера по земляным работам.

Теперь же подкоп будет узкий, ни один человек с нормальным весом туда физически не пролезет. Только мои неполных сорок пять килограмм. Значит почти двести метров мне придется копать самому. Под землей.

Сбегал снова в свою горницу, нашел большую бутыль с хлебным вином. Отмерил нужное количество и добавил в соляной раствор с уксусом.

Усталости я не чувствовал. Пытался, как мог отвлечься, но глубоко внутри словно кто-то поворачивал раскаленный жезл. Крапивин. От подкопа зависит жизнь целого отряда. И моего самого лучшего друга.

Мы с Чоховым и Арсением приготовили две бочки раствора. Черкасов, как и обещал, показал место у стены в дальнем углу, где начинать копать.

– Арсений, теперь берем ведрами раствор из бочек и поливаем землю, – сказал я, подходя к месту. – Льем медленно, и ждем несколько минут. Ратники начнут долбить землю кирками, мы продолжаем заливать. Земля должна превратиться в мокрую, мягкую массу. Тогда можно будет копать лопатами.

– Вот начало строго на восток, – вбил Черкасов колышек в углу стены. – Лекарь, как под землю уйдешь, каждый аршин веревкой отмеряй. Ежели собьешься, выйдешь в чистое поле. Годуновские полки медлить не станут.

– Принесу распорки и доски, чтобы ставил внутри пролома, – повернулся Чохов и быстро пошел к своей мастерской.

– Доски от ящиков и телег разобранных принести, – раздался голос Палецкого. – Сложить все у стены, лекарю на подпорки.

Палецкий пристально посмотрел на меня. Воевода держался, но по темным кругам под глазами было понятно, что он не спал. В глазах плескалась едва заметная надежда, смешанная с горечью. Я уверенно кивнул в ответ.

Негласно подтверждая, что сделаю все, чтобы спасти Крапивина.

Ратники с кирками быстро приступили к работе, вернувшийся Чохов и Арсений поливали раствором мерзлую землю. Постепенно мерзлая почва превращалась в вязкую кашу, несколько ратников быстро раскапывали вход.

– Наносить мешков, землю оттаскивать подальше от входа, чтобы не мешала, – Черкасов тщательно следил за процессом.

Я снял с плеча лекарскую сумку и передал монаху. Затем снял кафтан с белыми орлами на темно-зеленом фоне, подаренный братьями Ткачевыми, и тоже передал Арсению. Монах удивился, но молча взял кафтан.

– Худой ты больно, лекарь, умотаешься, – покачал головой Черкасов, разглядывая мое тщедушное тело в одной рубахе. – Рыть надобно сто саженей вдоль, поляжешь там под землей. Мы тебя и достать не сможем.

– Не переживай, не устану, – горько усмехнулся я.

Про то, что могу вырвать три таких подкопа и не устать, я промолчал. И про то, что не мерз тоже. Вот кого сейчас не хватало, так это Елисея. То, что таилось в моей крови, я получил в сибирских пещерах, Елисей же таким родился. Думаю, вдвоем мы бы вырыли такой подкоп дня за три.

Не мог я рассказать даже близким, что никакой магии в моем состоянии не было. Да и сам Елисей был уверен, что носит небесный свет. Хотя ему я мог сказать, что происходит на самом деле. Но тогда он потерял бы веру в самое святое. И перестал быть тем, кем был. Блаженным. Рассказать же, что древние микроорганизмы, выжившие в вечной мерзлоте, проникли в нервную систему и полностью изменили человеческое тело, означало сразу отправиться на костер. Последствий такого симбиоза было много. И далеко не все положительные. Сейчас же главным преимуществом было то, что тело восстанавливало само себя и не чувствовало ни боли, ни усталости.

Ратники довольно быстро раскопали вход. Политая убойным раствором земля подавалась легко. Черкасов с трудом протиснулся в проход, опустившись на дно. Земля пришлась почти по грудь.

«Два аршина, примерно полтора метра, – мелькнуло в голове. – Теперь копать горизонтально. Лежа. Главное не ошибиться с направлением».

– Лекарь! – в голосе Черкасова сквозило напряжение. – От того, как я стою, только вперед. Строго на восток, понял. Меряй веревкой каждый метр.

Палецкий подал два колышка, Черкасов поставил по одному у каждой ноги. Понятно, направление подкопа. От колышка до колышка. Вдаль.

– Раствор придется брать с собой, – в голос вернулась уверенность. – Арсений нужно принести глиняный жбан, чтобы крышка плотно прилегала. С ручкой, держать в одной руке, пока второй за землю держаться буду. Придется поливать землю, ждать и рыть. Кирку дайте и лопату, только небольшую.

– Принести малый заступ, – громко скомандовал Палецкий.

Я осмотрел лопату с небольшим древком. То, что нужно. Арсений быстро вернулся с двумя жбанами. Раствора поместится не больше ведра. С трудом хватит на пять саженей. Придется постоянно возвращаться за раствором. И каждый раз расстояние будет длиннее. Ладно, прорвемся.

– Мешки возьми, лекарь, – посмотрел на меня Палецкий. – Землю с подкопа выносить как будешь? Голыми руками?

Точно. Мешки. Еще одна проблема. В ратных походах работные люди таскали землю в мешках. Сейчас в узкий проход кроме меня никто не поместится. Если же я буду ползать туда и обратно, копать буду месяц.

– Я все равно беру с собой веревку, нужно две, – включился все же мозг. – Буду наполнять мешок землей, привязывать к веревке. Здесь у прохода должны дежурить два ратника. Как только я дергаю, вытаскиваете мешок. Пустой вы передать не сможете. Раствора в жбане тоже намного не хватит. Значит, буду выходить за раствором, и брать несколько пустых мешков.

– Тащите мешки, побольше, – Черкасов повернулся к ратникам. – Две веревки несите, саженей сто пятьдесят. И доски для подпорок.

– Арсений, заливай раствор, – сказал я. – Один жбан беру с собой, один стоит на входе. Как кончится, я вылезу и сразу возьму другой и обратно. Первый оставлю. Сразу наполняй раствором. Чтобы простоя не было.

Монах уверенно кивал, Чохов тоже наготове стоял рядом. В глазах обоих отражалась тревога. Я промолчал. Со мной-то точно ничего не случится. Вот с Крапивиным вполне может. Если я не успею вовремя попасть в лес.

Чего не приходилось никогда делать, так это рыть подкопы. В полной уверенности в своих способностях, не учел я только одного.

Грязь. После первого прорытого метра, я оказался вымазанным жидким месивом с головы до ног. Холодная и липкая земля затекла за шиворот, под рукава. Глаза залепило грязью, вытереться было нечем. Кое-как смахнул скользкую жижу с лица. Вернее попытался. Больше размазал.

Я сцепил зубы, продолжая поливать землю раствором из жбана и остервенело откапывать таявшую землю. Одну веревку привязал к ноге, другую к мешку. Земля поддавалась легко, я продолжал остервенело копать. Правда, заполнять мешки мокрой землей, то еще удовольствие.

Через пол-аршина вставил распорки, две доски крест-накрест, чтобы держали свод. Черкасов сказал, что через аршин опасно.

Благодарил вселенную за сибирский поход. Ни боли, ни усталости я не чувствовал. Для обычного человека подкоп превратился бы в пытку.

Раствор закончился. Мешки тоже. Развернуться я физически не мог, пришлось на ходу учиться ползать назад. Держа в руке пустой жбан.

Я с трудом встал по грудь в проходе, подтянулся на руках и вылез.

Правда такой реакции не ожидал. Так значит встречают героев?

Нечеловеческим хохотом. Палецкий и Черкасов согнулись пополам и ржали, как кони. Стоявшие вокруг ратники тоже не могли разогнуться от хохота. Самое обидное, Чохов и Арсений заливались смехом вместе со всеми. Я со злостью выплюнул грязь, и снова попытался вытереться рукавом.

– Воды может кто-нибудь подаст бедному лекарю? – захлебнулся я от возмущения. – Я спины не разгибаю, живота не жалею, а им смешно!

Вызвал еще один адский взрыв хохота. Честно, вымазанный с головы до ног лекарь, изображающий возмущение, и правда выглядел комично.

Первым метнулся Арсений, поднес мне ведро воды, продолжая смеяться. Я насколько мог, гневно посмотрел на монаха. Не помогло.

Вздохнул, ополоснул руки и лицо. Вымыть все остальное возможности не было. Да и зачем? Сразу же полезу обратно. Я с трудом выпрямился.

– Так и будете смеяться? – упер я руки в боки. – Или может спросите, как там бедный лекарь справляется? Может помочь нужно чем?

Палецкий и Черкасов наконец разогнулись, пытаясь подавить смех.

– Далеко прополз, лекарь? – сдавленно спросил Черкасов, вызвав еще одну волну смеха. – К лету глядишь и управишься. Вылезешь в чистом поле, цветочки везде, травка растет, солнышко светит. Красота да и только!

– Смейтесь, смейтесь, – попытался я нахмурить брови.

Ратники грохнули уже по третьему кругу. Чумазый лекарь, тощий как палка. Лучше клоуна и не придумать. Можно и в цирке выступать.

– Так мы и смеемся, – отдышавшись проговорил Черкасов.

– Крапивин лопнет от смеха, – сказал Палецкий, стараясь сдержать смех. – Представь, лезет из-под земли чудище чумазое. Ратников всех переполошит. Надо тебе, лекарь, не в лесу, а в чистом поле вылезти. Годуновские от страха разбегутся. Подумают, сам сатана из преисподней за царевича вступился.

Сдержаться я уже не смог. Расхохотался вместе со всеми.

– Ладно, веселитесь дальше, – вздохнул я. – Мне обратно лезть. Мешки пустые дайте и досок побольше. Арсений жбан с раствором приготовил?

Монах с готовностью поднес полный сосуд. Я запрыгнул в проход, взял жбан. Другой рукой взял доски, которые Чохов додумался связать веревкой.

И снова полез в лаз. Земля прогибалась под руками, узкий проход насквозь пропитался запахом уксуса и хлебного вина. Конечно, я не обижался на друзей. Такое если бы увидел, сам бы умер от смеха. Появляется из-под земли нечто тощее, с ног до головы перемазанное глиной и грязью.

Палецкий был прав. Ратники в крепости еще пытались соблюсти приличия. Крапивин реально умрет от смеха от такой картины. Там стрельцы не отличаются сдержанностью. Вспоминать будут до конца жизни.

Ладно, переживу. Стать посмешищем сейчас далеко не самое страшное.

Сжав в руке короткий черенок и остервенело роя землю я молился только об одном. Чтобы смех отряда Крапивина был самым неприятным событием. Пусть смеются до скончания дней. Только выберутся живыми.

Глава 9.

Подкопные работы оказались намного сложнее, чем я представлял. В первый день удалось прорыть не больше пяти саженей. Мозг автоматически отсчитывал расстояние. За десять дней нужно прорыть сто саженей, значит скорость копания нужно увеличить по меньшей мере в два раза.

Рано утром я спускался в проход, вылезая только за мешками, раствором, досками. Черкасов установил наряд, рядом с проходом дежурило по три ратника, и еще двое охраняли место прохода. На всякий случай.

Арсений и Чохов активно помогали. Следили за раствором да и за всем процессом. К любой работе, наверное, можно привыкнуть. Мы сократили время забора мешков с землей. Ратники учились на ходу плавно тащить веревку, я определил размер мешка, чтобы он легко проходил в узком проходе.

На второй день удалось осилить почти десять саженей, ратники тщательно отмеряли расстояние. Черкасов больше всего боялся, что при неверных расчетах я вылезу прямо под пищали годуновских полков.

Правда не забывал каждый раз отпускать шуточки, что это может даже и лучший вариант, ибо вылезший из-под земли чумазый черт, то есть я, может своим внешним видом напугать кого угодно. Смешно было каждый раз. Потому что к концу третьего дня я реально напоминал подземного гнома.

Прокопал пока меньше тридцати саженей, и я не мог избавиться от дикой тревоги. Что угодно могло пойти не так. Крапивин мог пойти в атаку раньше. Или я ошибусь с направлением. Вдруг обвал? Земля замерзла так, что не раскопать? Камень громадный мог оказаться прямо на пути. Да что угодно.

В общем мое обычное состояние. Дикого нервного напряжения.

Спасало только то, что перед глазами стояла картина, которую я видел на левой задней башни. Смертельный котел для отряда Крапивина. Несущиеся на полной скорости конные стрельцы. И примерно двести смертей.

Я поливал мерзлую землю и остервенело рыл землю, думая только об одном. Успеть. К концу третьего дня вылез, когда было уже темно.

– Лекарь, прекращай, – прямо перед проходом стоял Черкасов. – Нельзя в темноте копать. Да и отдыхать тоже надобно, иди поешь и ложись спать.

Даже не пошутил про мой внешний вид. Может потому что в темноте было не видно? Голова отряда, конечно, был прав. Совсем без еды и сна даже я не смогу рыть подкоп. Нужно смыть хотя бы часть грязи и отдохнуть.

– Помыться бы, – вздохнул я, сбивая комки грязи с рук.

– Так баню монахи только что растопили, – возник из темноты Арсений. – Сказали, специально для лекаря, дело богоугодное делает, нужен покой.

Какие хорошие монахи в Старицком монастыре! Подумали о бедном лекаре, с которого засохшая грязь скоро кусками отваливаться начнет.

Я с радостью последовал за Арсением. Баня стояла в противоположном углу двора, отдельно от основных построек монастыря, ближе к реке. То, что баню топили по-черному, меня уже не беспокоило. Я готов был прыгнуть под лед в реку, только чтобы смыть жидкое месиво, облепившее все тело.

– Лекарь, воду горячую в котле нагрели, – сказал Арсений перед входом. – Братья чистое белье выделили, чтобы оделся после омовения.

Что-то кольнуло внутри. Как там братья Ткачевы? Вспомнил, как всегда на кровати лежала смена чистого белья, когда купцы топили баню.

– Спасибо, Арсений, – искренне сказал я.

Монах положил белье на лавку в предбаннике. Зашел в парную и с удовольствием вдохнул обжигающий легкие пар. Внутри было много дыма, в углу на небольшой деревянной полке стояла свеча в глиняном подсвечнике.

Я вылил на себя ведро воды, лег на лавку и закрыл глаза. Мышцы медленно отпускало от дикого напряжения. Мозг успокаивался. Баня для меня стала одним из откровений в этом времени. Ничего необычного, пар, вода, но выходил всегда обновленным. Словно жар вытягивал всю боль и тревогу.

Только сейчас понял, насколько все же устал. Не физически, морально. Перед глазами стоял узкий черный проход, покрытый жидкой грязью. Холод и темнота. Самому себе я мог и не врать. Подкоп страшно изматывал.

Вылил я на себе несколько ведер воды, тщательно оттирая уже чистое тело. Казалось, грязь въелась под кожу, и я никогда не смогу отмыться.

– Звезды нынче спокойные, как свечи перед образами, – вздрогнул, услышав мелодичный голос монаха, когда вышел из бани во двор.

Перед глазами возник образ Елисея. Всегда появлялся из ниоткуда и вещал глубоким певучим голосом. Везет же мне на блаженных да на монахов.

– Красиво, – осторожно ответил я, явно не собираясь думать о звездах.

– Пойдемте, провожу в горницу вашу, – подошел Арсений.

Мозг наконец получил долгожданную передышку. Я вдыхал морозный воздух, одетый наконец в чистую рубаху и штаны. Подумал, что было бы неплохо перед сном выпить горячего настоя на нрав и наконец поспать.

Арсений в который раз удивил. На столе уже стояла деревянная чарка.

– Дягиль? – отпив глоток улыбнулся я.

– Да, травы заварил для бодрости духа, – кивнул Арсений.

Монах странно себя вел. Переминался с ноги на ногу и поглядывал в угол. Я перевел взгляд на прочный деревянный сундук, прекрасно зная, что там лежит. Поймал себя на том, что готов вырыть еще три подкопа по сто саженей только, чтобы не открывать еще раз этот адский ящик секретов.

Никто сильнее меня не хотел знать, чем отравили государя Руси. Вот только то, что я уже нашел, отбивало напрочь охоту вообще знать что-либо.

– Ты изучал записи? – спросил я монаха, уже зная ответ.

– Так дело же государевой важности, – поспешно ответил Арсений. – Мы все дела подкопные распределили, когда раствор готовить да когда вниз спускать. Время с пользой потратил на изучение грамот лекарских.

Я вздохнул. Избегать изучения лекарских грамот, добытых Колычевым и Шевригиным с таким трудом, по меньшей мере глупо.

Все равно придется однажды столкнуться с правдой.

– Покажи, что успел прочитать, – поставил я чарку на стол.

Арсений метнулся к сундуку, достал нашу тетрадь, в которой мы расшифровывали записи иностранных лекарей и русских аптекарей.

Увидел мельком на листе из стопки записей аптекарей: «Лета 7090-го, октября в 20 день». Четвертый день болезни. Арсений открыл тетрадь.

Почерк у монаха намного лучше моего. Очень аккуратно написано.

«День 4. 20 октября 1581 года. Со слов аптекаря: «велено добавить к мази зелья особливого, от хвори государевой, что принес немецкий лекарь»».

Виски сдавливало знакомой болью. То, что редкий яд добавляли в мазь, я понял в прошлый раз. Какое такое «зелье особливое» приказали добавить?

– Мази готовили на основе воска или масла, – на автомате сказал я. – Так бы и писали, добавить травы медвежьей или корня змеиного. Почему аптекарь не знает, что именно нужно положить в мазь? Что за зелье особливое?

– Вот, – показал Арсений на записи в бумагах аптекарей. – Писано, что «зелье то бело, как снег, без запаху, горько на вкус».

Я перевел взгляд ниже, пытаясь унять стук собственного сердца.

«Опосля мазания, через час, государь кричать начал, что нога, яко огнем палима… стонет велико, ногою сучит, мечется на ложе».

Сжал ладони, чтобы унять мерзкую дрожь в руках. Неизвестная даже мне отрава попадала в мазь. Причиняя государю адскую боль вместо лечения.

Заставил себя посмотреть на строчки ниже.

«Часа через два жар напал великий… потом озноб лютый… Государь трясется, зуб о зуб колотит… Кричит, мечется по палате. Притом в беспамятство не впадает, всех узнает, здраво рассуждает».

– Ты же не одну запись прочитал, – спросил я тихо. – Так каждый раз?

– Каждый, – также тихо ответил Арсений, опустив голову.

Сострадание сейчас было плохим помощником. От того, что я ощущал этот адский жар на себе, загадка особого зелья не раскроется. Я потер виски, пытаясь сосредоточиться. Симптомы появляются только после процедуры. Догадка была верной. Кто бы это ни был, использовал именно мазь.

– Далее вот письмо лекаря иноземного, тем же днем, – Арсений достал лист более плотной бумаги из другой стопки. – Лекарь пишет, что «состояние государя тяжелое, боль усиливается после обработки раны».

– Сложно такое не заметить, – пробормотал я, читая запись монаха.

«Лекарь думает, что это «скрытое воспаление или злая лихорадка»… «надлежит прибавить мази, ибо прежняя мера не возымела действия…».

«Немец, который увеличил дозу мази мог и не знать про особое зелье, добавленное, – промелькнуло в голове. – Заметил только аптекарь. Лекарь видит, что государю хуже и увеличивает дозу лекарства. Все верно».

– Вот что неладно, – Арсений перевернул страницу.

«День 5. 21 октября 1581 года. Со слов аптекаря: «зелье, что велели добавить в мазь, не растворяется в воде, только в масле. Принесено ночью октября в 20 день, в пакете бумажном… Печать восковая, красная».

– Пошто лекарь иноземный на своем зелье печать поставил? – посмотрел на меня монах. – Несли же аптекарям, дабы в мазь добавить?

Лед, собирающийся мелкими иголками внизу живота, за секунду достиг горла, перекрыв дыхание. Перед глазами замелькали мелкие точки.

Спорил же с Палецким и Крапивиным, что красная печать с ладаном и мирной может быть только на записях алхимиков. Передали «особую добавку» в бумажном пакете. Почему аптекарь послушался и добавил зелье?

– И так разве бывает, лекарь? – спросил Арсений, показав на следующую строчку. – Зелье, что лекарь принес, в воде не разводится, а масло принимает?

– К сожалению, Арсений, бывает, – процедил я, контролируя каждое слово и пытаясь сдержать дрожь, чтобы не напугать молодого монаха. – Только если это не зелье, а смертная отрава. Некоторые сильные яды, которые из тухлого мяса да рыбы добывают, в воде не растворяются. Только в масле.

– Слышал о таком от старых зелейников в Голландии, – спохватился я. – Говорят, алхимики в немецкой земле такие зелья делать могут.

Мне крупно повезет, если в мази окажется известный яд. Интуиция кричала громким криком, что передо мной не простой алхимик, добавивший в мазь отраву из тухлого мяса или рыбы. Не мог сказать я Арсению, что яд действовал только на вены и сосуды, не попадая в мозг.

Даже с учетом знаний Корнелия, не смог бы я объяснить признаки «умного токсина» с направленным действием. И титрование дозы на собаках.

Господи, да кто в шестнадцатом веке вообще на такое способен? Чистый токсин бил по крови, по нервам и по сосудам, но не доходил до мозга.

– Мы точно знаем, где находилась отрава, – с трудом заставил себя собраться. – Повторение приступов. Каждый раз после нанесения мази, появляется сильная боль в ноге и тело занимается огнем. Потом через время начинается лихорадка, сильный жар и затем сразу лютый озноб.

– Лекаря иноземные увеличивают меру мази, – проговорил Арсений. –

– Скорее всего, не специально, – покачал я головой. – Лекарь осматривающий государя, мог и не знать, что увеличивает дозу отравы.

– Для чего аптекарь особливое зелье в мазь положил? – задал Арсений вопрос, который очень сильно меня волновал. – Принесено ночью, пакет запечатан красной печатью. Зачем не спросил никого, что там?

– Хороший вопрос, Арсений, – пробормотал я. – Очень хороший вопрос.

– Мера не обозначена, – уставился монах в записи. – Зелье принесено в пакете, велено добавить. Сколько же класть не писано.

– Потому что тот, кто принес, очень хорошо знал меру, – ледяные иголки поднимались от горла к вискам, отдаваясь глухой болью. – Записку помнишь, один к ста, и тест на собаке? Отравитель прекрасно владел мерой, проверял много раз, и в пакет положил ровно столько, сколько нужно на один день. В записях аптекарей, я уверен, мы увидим приказ добавлять зелье. Каждый день.

Кто, ради всего святого, мог владеть точной методикой? Да и зачем?

Хотели отравить государя Руси, допустим. Пробрались на самый верх. Получили доступ к зелью. Аптекарь по неизвестной пока причине спокойно добавил принесенное в запечатанном пакете зелье в мазь самого государя. Значит тот, что принес, не вызывал сомнений. Так легче всего добавить цианид или мышьяк. Убить один раз, и дело с концом. К чему весь этот цирк?

Перед глазами стоял посиневший кулак мертвого аптекаря, который мы осматривали с Крапивиным и Палецким. Человека, который что-то понял и за знание ему свернули шею. Под ногтями красный воск и позолота. Значит, аптекарь догадался, что дело нечисто. Проследил за тем, кто передавал запечатанные пакеты с убийственной добавкой и попытался прочитать записи.

– Арсений, – сказал я задумчиво. – Мы можем как-то определить, какой аптекарь записи делал? Ставили ли свое имя под записями?

– Не могу сего знать, –с сожалением сказал Арсений. – Надобно другие записи зелейников читать, где встретится имя, сразу запишем.

– Спрошу лучше Колычева завтра, – сказал я. – Он отвечает за записки Аптекарского приказа, должен знать, как найти того, кто писал. Ты отличную работу проделал, Арсений. Соединил записи аптекарей и иноземных лекарей по датам, так и будем делать. Пиши все в тетрадь, каждую мелочь, понял?

Молодой монах не смог скрыть довольную улыбку.

Я попытался улыбнуться, чтобы не заражать своим состоянием окружающих. В голове проносились догадки, одна хуже другой.

Итак, вещество не растворяется в воде, только в масле. Уже легче, искать нужно производное от тухлого мяса или рыбы. Эффект трупных веществ был известен издревле, ничего странного. Люди давно обнаружили, что от разложения мяса и рыбы образуются составы, которые вызывают тяжелое отравление. Известны были паралич, нарушение дыхания, боль в мышцах.

Снова поймал себя на том, что готов на любую страшную отраву. Логика же держала железными клещами. Пугала меня до смерти избирательность.

Добавить любой из известных в этом времени ядов было проще простого. Отравитель имел положение при дворе государя, иначе аптекарь не стал бы так спокойно мешать зелье в мазь. Положить рыбную отраву или трупный яд в мазь ума много не надо. Государь умел бы очень быстро.

Не сходилось. Белый порошок, отсутствие запаха. Обработать трупную отраву так, чтобы не было запаха, невероятный уровень мастерства. Расчет. Вот это напрягало еще больше. Кто-то сумел выделить самые сильные элементы. Снова вспомнил свою лабораторию. Медицинской биотехнологии в двадцать первом веке. Ради всего святого, кто здесь мог сделать подобное?

– Черный делатель высокого разума достиг, – слова Арсения ударили посильнее молнии. – Смог отраву дьявольскую изготовить.

Не первый раз я слышал слово «делатель» из уст монаха. Вот только Арсений прекрасно знал разницу между алхимиками, гоняющимися за философским камнем и рецептом золота, и черными алхимиками. Основной целью которых было приготовление страшных ядов и моровых болезней.

Перед глазами встала каменная стена кельи старца Корнелия. Три года назад, перед сибирским походом. Тогда я сильно удивился познаниям монаха.

«Верховники ордена темного обладают моровыми поветриями, – голос Корнелия звучал в голове так четко, словно это было вчера. – Подвластны приспешникам ордена все кары, и моровая язва, и черная оспа, и проказа».

Я же тогда еще знал, что могущество ордена «черное солнце» строилось на знании составов страшных мировых болезней. И не только.

– Старец сказывал, что делатели черные язвы делают, – голос Арсения врезался в мозг. – Усиливают в своих ретортах, создают саму смерть.

Я молча кивнул, пытаясь выровнять дыхание. Сильно я не удивился. Если Корнелий рассказал все это незнакомому лекарю, тем более поведал Арсению, которого сам и привел в монастырь. Не сходилось другое.

Версия о том, что и верховники ордена не знали, чем отравили Ивана Грозного, подтвердилась. Не только моими догадками, но тайным сыском. Мы уже точно знали, что ни годуновские, ни орденские государя не убивали.

Если «особливое зелье», которое подмешивали в мазь Ивана Грозного, изготовили не великие отравители, стоящие во главе ордена, кто тогда? Да и что сделали то? Состав отравы был загадкой даже для меня.

Везло мне всегда. В обратном смысле. В узком грязном проходе, в полной темноте, остервенело копая мерзлую землю, будет о чем подумать. Мало мне было страха, что я могу не успеть прорыть еще больше семидесяти саженей, и отряд Крапивина погибнет в полном составе. Теперь еще перед глазами будет стоять лаборатория полностью свихнувшегося алхимика, умеющего до кристальной точности вымерять дозы смертельного оружия.

Глава 10.

Ко всему, наверное можно привыкнуть. Вылезая в очередной раз на поверхность, я подумал, что никогда не смогу отмыться от черной холодной грязи, облепившей все тело. Прошла неделя и по замерам, которые тщательно вел Черкасов, получалось, что прорыл я чуть больше семидесяти саженей. Оставалось как минимум тридцать саженей, чтобы вылезти в лесу, а не в открытом поле. С учетом вертикального хода, который я не знал, как сделать.

Внутри крепости лаз прорыли ратники. Сверху вниз. Через сто саженей я буду один глубоко под землей. И рыть придется наверх, минимум два аршина. Как интересно я буду поливать мерзлую землю раствором?

– Как подкопные работы, лекарь? – услышал знакомый глубокий голос. – Одолеваешь мерзлую твердь? Много ли осталось до леса?

– Твердь одолеваю, – на автомате ответил я, едва успев вытереть лицо.

Арсений следил, чтобы у прохода в крепости всегда стояло ведро с чистой водой, чтобы я мог ополоснуть руки и лицо. Хотя чистое белое лицо на фоне застывшей толстым слоем грязи по всему телу выглядело комично.

– Тридцать саженей до леса, – вступил Черкасов. – Ежели без помех, дня через три, государь, подкоп доведем. Известим конницу о засаде.

Я по привычке поклонился, заметив улыбку на лице царевича. Думаю, впервые власть молодого государя признавалась обитателями подземного царства. Честно говоря, внешний вид и скафандр из застывшей мутной жижи перестал меня волновать. Сейчас были вопросы намного посерьезнее.

Например, как я буду копать проход вверх, когда земля будет сыпаться мне на голову? Или как я буду поливать мерзлую землю раствором, стоя внизу? Куда я буду девать землю, если проход не больше полметра в ширину?

Хотя все эти вопросы перекрывало дикое напряжение. Осталось три-четыре дня и отряд Крапивина понесется в атаку. Грязные пальцы до боли впились в ладони. Паника мне сейчас никак не поможет. Нужно спешить.

– В день удается проходить по десять саженей, – посмотрел я на царевича. – Планирую через три дня пройти расстояние, какое мы рассчитали. Потом нужно придумать, как я сам смогу прорыть выход наверх.

Вздохнул и замолчал. Не собирался я спрашивать государя, у которого и без меня было полно дел во время осады, как выбраться из-под земли наверх.

– Что неладно, лекарь? – пристально посмотрел на меня Иван Иванович.

– Все хорошо, – попытался я по привычке отвертеться.

– Вижу, что ты неспокоен, говори, – в светло-серых глазах царевича появился стальной блеск. – Нужда какая приключилась?

– Нет, ничего не случилось пока, – проговорил я. – Понимаете, проход под землей получился меньше аршина в диаметре, как и планировали. Пролезть смогу только я. Копаю я на глубине в два аршина. В конце нужно продумать, как копать наверх. Еще не знаю, что буду делать, но придумаю.

Сказал и сразу стало легче. Не знаю, как получалось у молодого правителя, который был намного меня моложе, вызывать полное доверие.

Царевич на удивление спокойно улыбнулся.

– Лекарь, хитрости особой здесь нет, – показалось, что государь посмотрел на меня снисходительно. – Подкопные работы в ратных походах – привычное дело. Возьми щит деревянный, да укрой голову. Дабы зельем размягчающим землю над головой мазать, надобно обмотать большой тряпкой конец палки. Поливаешь тряпку раствором, прижимаешь наверх и мажешь, сколько достанешь. Лопатой медленно по вершку скребешь мерзлую твердь.

Мне оставалось только молча уставиться на царевича. В который раз зарекся считать себя самым умным в этом времени. Как все просто!

Царевич, несмотря на возраст, под началом Хворостинина руководил тремя ратными походами, каждый из которых завершился блестящей победой. Он с детства учился тактике осады, в том числе и подкопным работам.

– Благодарю, государь царевич, – пробормотал я и снова поклонился.

– Сто саженей верно отмерили? – повернулся царевич к Черкасову. – Не ровен час, вылезет лекарь прямо под пищали стрельцов годуновских.

– С досмотровой вышки отмеряли, – вместо Черкасова ответил подошедший Палецкий. – Все как есть, до сажени точно.

– Подите, перемеряйте все сызнова, – твердо сказал царевич. – Чтобы ни единой сажени не сбиться. Лекарь один там будет, ошибка смерти подобна.

Палецкий резко развернулся и пошел по направлению к левой задней башне, Черкасов пошел следом. Решил сам посмотреть, хоть какое-то развлечение после недели под землей. Переодеваться вот было некогда.

– Лекарь, ты на подземного беса похож, – ухмыльнулся Палецкий, когда я поднялся на смотровую башню. – Ежели снова обстрел, под землю уйдешь.

– Пророет себе еще ходов внизу, будет вылезать поесть да помыться, – не преминул поддержать Черкасов. – Так и будет, как крот земляной жить.

– Посмотрел бы я на вас после подкопных работ на сто саженей, – огрызнулся я. – Залезьте на аршин под землю, а я потом смеяться буду.

Черкасов и Палецкий одновременно расхохотались.

– Лекарь, не гневайся, мы ж по-доброму, – сказал Палецкий.

Я махнул рукой. Обижаться и не думал. Прекрасно понимал, как рядом с двумя статными начальниками в ратных кафтанах смотрится моя фигура. Мало того, что в два раза меньше по весу, так еще и в земле с головы до ног.

– Давайте все же точно проверим расстояние, – сердце сжало клещами, когда я снова увидел лес, в котором прятался отряд Крапивина. – Осталось не больше трех дней, чтобы добраться до отряда. Царевич сильно помог, рассказав как копать вверх, но это займет несколько часов. Может и четыре дня уйдет. Куда точно я попаду, когда, дай Бог, все же дорою до верха?

Черкасов и Палецкий разом перестали смеяться, пристально смотря вперед. Палецкий сделал знак рукой, я подошел к перилам площадки.

– Видишь, от стены до вон того старого дуба у опушки, ровно сто саженей, – показал Палецкий. – Когда стены укрепляли я два раза шагами мерял.

– От дуба до твоего лаза еще пять саженей запасом заложили, – подошел Черкасов. – Вылезешь не на опушке, где все как на ладони, а в чаще лесной. Там ни одна пищаль стрелков годуновских не достанет.

– Ошибиться вы не могли? – спросил я, вглядываясь в лес.

– Лекарь, мой шаг ровно аршин, сажень в сажень все размерил, – повернулся ко мне Палецкий. – Ты как думаешь крепости строятся?

Я кивнул, понимая, что Палецкий прав. Звание воеводы он получил не просто так. За три года превратил Старицкий монастырь в неприступный бастион. Уверен, каждую кочку на пару верст вокруг проверил.

– Хорошо, – проговорил я. – Должен успеть до атаки Крапивина.

Противный холодок пополз по спине. Попасть под пули годуновских стрелков и даже в плен я не так сильно боялся. Был я в том каземате. Перед смертным приговором. Больше, чем за себя, я боялся за конный отряд.

Палецкий подошел почти вплотную. В обычно спокойных серых глазах плескалась откровенная боль. Сжатые скулы выдавали адское напряжение.

– Лекарь, – севшим голосом сказал Палецкий. – Христом Богом молю, успей добраться до леса. Не дай Крапивину погибнуть. Мы с ним много лет вместе, сколько ратных походов прошли. Всегда плечо к плечу, спину друг друга прикрывали, как могли. Теперь только ты успеть можешь…

Голос Палецкого дрогнул. Предательский холод охватил все тело, но я не отвел взгляд. Не смог. Первый раз видел непреклонного воеводу таким.

– Палецкий, я успею, – чеканя каждый слог проговорил я, сжав за спиной руки, чтобы не было видно, как дрожат руки. – Крапивин не погибнет. Ну если только умрет от смеха, когда увидит меня, вылезающим из-под земли.

Воевода рассмеялся. С Крапивиным всегда так, неудержимое веселье и бьющая через край энергия были его второй натурой. Легче было представить начальника отряда помирающим от хохота, чем от смертельной опасности. Может быть поэтому мы готовы были на все, чтобы спасти Крапивина.

В смерти ничего хорошего не было, но в случае с Крапивиным казалось, что это означает убить саму жизнь. Яркую, светлую и безудержную.

Кроме обещания воеводе, уверенности прибавили точные расчеты. Природа ученого брала свое. Когда увидел собственными глазами дуб и понял, выйду за пять саженей в гуще леса, невольно успокоился. Копал я с таким остервенением, что пару раз останавливался от дикой судороги в руке.

Как будто пытался передать всю боль и страх мерзлой земле. Судя по веревке, прокопал больше десяти саженей. Вылез наверх, когда было совсем темно. Арсений подбежал с испуганным видом, подавая ведро воды.

– Лекарь, вечеря уж два часа как прошла, – запричитал монах. – Думал, не случилось ли там чего под землей? Хотел уже сам лезть следом.

– Все в порядке, Арсений, – слегка улыбнулся я, с удовольствием смывая грязь с лица и рук. – Ты не мог бы принести мне чистую рубаху?

– Баню не готовили сегодня, – расстроенно сказал монах. – Давай сбегаю, воды живо натаскаем, да затопим. Правда долго греться будет.

– Арсений, – вздохнул я, осмотревшись по сторонам и убедившись, что мы одни. – Я скажу тебе кое-что, только сохрани все это в секрете.

– Знаю, что мороз тебя не берет, лекарь, – спокойно сказал монах. – Старец Корнелий такой же был, в лютую стужу в одной рубахе хаживал.

– Да, – покачал я головой. – Когда все это закончится, может расскажу тебе больше. Сейчас принеси рубаху и штаны из моей горницы. Я быстро ополоснусь и переоденусь, никто не увидит. Не могу же я так спать идти.

Арсений вернулся через несколько минут, я с наслаждением смыл черную жижу. Только успел надеть штаны. Рубаху пришлось одевать на ходу.

Раздался адский грохот, земля задрожала. В работе бригад, которые успевали тушить все ядра, я был уверен. Только нельзя все предусмотреть.

– Разорвалось! – раздались беспорядочные крики ратников.

Сорвался я с места, как сумасшедший не только поэтому.

– Голова ранен, кровь хлещет! – слова набатом отдавались в висках.

Господи, сохрани и помилуй! Черкасов!

Ядро взорвалось у основного амбара. Горячие острые осколки разнесло на десять саженей. Стресс всегда хорошо прочищал мозг. Даже мелкие детали отражались с невероятной точностью. Мельком увидел другого ратника, прислонившегося к стене. Осколок застрял в плече. Мышца, может подождать.

В такие минуты разум замораживал эмоции. Только холодный расчет и логика. Бледный Черкасов сидел почти у входа, держал руки на животе. Кровь сочилась между пальцами и стекала на мерзлый снег. Я быстро подбежал.

– Мы с Потапом бежали тушить, – за спиной причитал ратник. – Голова закричал только «Ложись!» и бросился вперед на ядро. Жизнь нам спас.

То, что голова отряда спас ратников от смерти, прекрасно. Однако важнее сейчас был другой вопрос – как спасти самого Черкасова? Я осмотрел бледное лицо. Пока в сознании. Большое количество крови еще не показатель.

«Рана в живот самая страшная, – пронеслось в голове. – Если задеты внутренние органы, Черкасов умрет от потери крови. Или от заражения».

Кровь стекала ровными струйками между пальцев, но не хлестала и не пульсировала. Черкасова явно оберегали те же силы, что и Крапивина. Осколок прошел сбоку, не задев брюшную полость. Края раны рваные, но рана явно не глубокая. Один вершок левее, и осколок впился бы в кишки.

Срочно остановить кровь. Как знал, успел одеть выстиранную рубаху. Я быстро оторвал оба рукава, смотал и зажал рану на животе Черкасова. Сильно прижал и повернулся к молодому монаху, который застыл в двух шагах.

– Арсений! – крикнул я громко. – Полоски льняные! Побольше! Возьми мою лекарскую сумку и футляр. Проверь, чтобы была спиртовая настойка!

Монах сорвался с места, я повернулся к Черкасову, не отпуская рану.

– Надобно внутрь амбара занести, холодно, – ратники собирались вокруг, двое сделали шаг по направлению к Черкасову.

– Не трогать! – воскликнул я. – Кафтаны под голову! Мешковины вокруг постелить, чтобы земля не попала в рану. Зашивать на месте будем.

Боковым зрением видел, как несколько ратников одновременно скинули кафтаны. Руку убрать с раны я не мог, ратники осторожно положили кафтан под голову. Вокруг разложили мешков. Прибежал запыхавшийся Арсений.

– Всем разойтись, только мешаете, – командным голосом сказал я. – Позову, когда закончу. Отнесете Черкасова в амбар и положите у печи.

Ратники послушались, мы остались вдвоем рядом с раненым.

– Арсений, возьми побольше полосок, – посмотрел я на монаха. – Я сейчас уберу руку, прижми руку прямо к ране и крепко держи, хорошо?

Молодой монах на удивление хорошо держался. Побледнел, но четко выполнял указания, чем-то напомнил Елисея. Я кинулся к своей сумке.

Достал флягу с настойкой на хлебном вине. Поднес Черкасову, тот хрипло застонал, но глотнул. Спиртовая настойка не сильно поможет от боли. Зашивать придется вживую. Достал небольшой пузырек именно для таких случаев. Сильнейшее природное средство. Влил пару капель. Хотя бы заснет.

То, что мне придется зашивать живот, я понял с первой минуты. Приходилось в походах пару раз. Главное собраться и не паниковать.

Достал кусок льняной ткани, плеснул спиртовой настойки. Разложил рядом иглу, нити, зажим. Достал жестяную коробочку с прогоревшими до углей тонкими ветвями можжевельника и бересты. Стерильный уголь, прекрасно впитывающий кровь. Елисей готовил, сделал побольше.

– Теперь нужно промыть рану, чтобы не было заражения, – посмотрел я Арсения. – Я раздвину слегка края раны, плесни немного настойки из фляги.

Про то, что будет дико жечь, я промолчал. Выбора особого не было. Заражения в этом времени я боялся больше всего на свете. Раздвинул края раны, Арсений налил жидкость из фляги, Черкасов застонал и выгнулся.

– Потерпи немного, сейчас полегче будет, – проговорил я.

Смыл кровь, грязь, проверил рану на мелкие осколки. Убедился, что брюшная стенка цела, мышцы разорваны, но кишки не видны.

«Зашивать придется сначала мышцы, потом кожу», – мозг в такие моменты давал отстраненные команды, словно голос извне.

– Арсений, сейчас я буду зашивать мышцы изнутри, – сказал я напряженно. – Следи внимательно. Если пойдет кровь, прижимай тряпками.

Словно я всю жизнь только и делал, что зашивал внутренние раны. Ввел иглу в самую глубину, и начал соединять разорванные мышцы. Частыми и плотными швами. Крови почти не было, значит крупные сосуды не задеты.

Черкасов стонал, но не кричал. Да и зелье я дал такое, что скоро боль перестанет восприниматься, как реальная. Главное удалось стянуть ткани.

Взял льняную нить потолще и стал зашивать кожу сверху отдельными узлами. Если будет нагноение, смогу снять один шов, не трогая остальные.

Арсений быстро освоился. Ни разу не отвел взгляд, хотя зрелище было, прямо скажем, не из приятных. Подавал нож. В конце начал сам отрезать нити.

Подумал, что если мы выберемся из осады живыми, у меня есть как минимум два ученика, Елисей и Арсений. Будут учиться на лекарей.

– Присыпка из прогоревших ветвей можжевельника и бересты остановит кровотечение, – посмотрел я на монаха. – Да и рану подсушит немного.

Арсений кивнул, достал уксусную настойку, плеснул на льняные полоски. Замотали сверху чистых полосок несколько слоев.

– Сложи все в сумку и беги к ратнику, что на углу сидит, – сказал я Арсению. – Осколок в плечо попал. Сейчас приду, перевяжем.

Хотел уже позвать ратников, чтобы занесли Черкасова внутрь амбара, но видно не с моей удачей. Полоски пропитывались кровью. Черкасов резко побледнел. Я схватил руку, пульс замедлялся. Время остановилось. Все звуки превратились в ровный гул. Ревель. Лазарет. Простреленный в живот Крапивин. Медленно раздувающийся живот. Кровь внутри продолжала идти.

Застыв я смотрел на Черкасова и понимал, что у меня есть несколько секунд до того, как станет слишком поздно. Спрашивать было некого, только собственную совесть. Я видел свои руки, разматывающие повязки на животе Черкасова, как будто со стороны. Словно кто-то другой, не я, взял ланцет и резанул по запястью. Опустил руку к животу так, чтобы несколько капель почти черной крови попали между швами. Смотрел на темный узор вен, покрывших мои запястья до локтя, на моментально затянувшийся порез.

Черкасов спокойно вздохнул. Я убедился, что пульс выровнялся. Кожа вокруг шва на животе Черкасова покрылась едва заметными ледяными нитями. Живот сразу опустился. Судя по всему было множество повреждений мелких сосудов, которые нельзя остановить швами. Черкасов умер бы от внутреннего кровотечения в ближайшие часы. Какой у меня был выбор?

– Черкасова можно внутрь отнести, морозно на улице, – я вздрогнул от тихого голоса Арсения. – Ратник тот, что на углу, держится. Дал настойки выпить, сказал обождать немного, лекарь сейчас придет и перевяжет.

– Кровь удалось остановить, несите внутрь, – голос звучал, как будто уши заложило ватой. – Черкасов под действием зелья долго проспит.

Ратники под руководством Арсения осторожно занесли Черкасова внутрь амбара, положили у самой печи. Я же пытался вдохнуть, и унять дикую боль в висках. Перед глазами все расплывалось, шум стал невыносимым. Ничего не дается просто так. За все назначена цена. Иногда слишком высокая.

Глава 11.

Мы подбежали к ратнику, которому осколок попал в плечо. Молодой парень так и сидел, привалившись к стене. Арсений поднес факел.

– Дал настойки выпить для согрева, – быстро сказал Арсений.

– Все правильно, – кивнул я, осматривая плечо. – Смотри? Видишь осколок? Но крови мало. Рана неглубокая, значит сосуды не задеты.

Молодой монах наклонился и внимательно осмотрел рану.

– Надобно вытаскивать? – медленно спросил Арсений.

– Да, – коротко ответил я. – При глубокой ране нужно ставить зажим, чтобы перекрыть кровь. Здесь видно, что рана неглубокая, поэтому попробуем рукой. Главное, как только я выдерну осколок, сразу плесни спиртовой настойки в рану. При любом ранении нельзя допустить, чтобы попала грязь.

Арсений воткнул факел в стену, открыл крышку фляги с настойкой. Я прижал рукой рану и резко выдернул осколок ядра. Арсений сразу же плеснул немного настойки. Ратник застонал, стиснув зубы, но не закричал.

Посыпал рану присыпкой из угля, наложил сверху льняные полоски, пропитанные уксусом. Продел под рукой, обернул вокруг плеча несколько раз и завязал крепкий узел. Дал немного сильного средства, чтобы унять боль.

– Отведите также в тепло, пусть отдыхает, – повернулся я к подошедшим ратникам. – Повязки не трогать. Давайте побольше воды и голове, и ратнику.

– Может трав скрепляющих заварить, лекарь? – сказал Арсений, когда ратника увели в амбар. – Чтобы кровь быстрее унять?

– Хорошая идея, – сказал я устало. – Завари и отнеси раненым.

– И Арсений, – сказал я, когда монах развернулся, чтобы идти. – Я с утра снова буду рыть подкоп, осталось два-три дня, нужно обязательно успеть. Ты остаешься за главного. Проверь с утра раненых, особенно Черкасова. Повязки без меня пока не трогай, но давай травы. Если болеть станет, заваришь что-нибудь от боли, понял? Проследи, чтобы хоть немного каши, но поели.

В свете факела было видно, как лицо Арсения осветилось радостью. Ну вот еще один. Прямо как Елисей. Всех прямо так и тянет людям помогать.

Я никого уже не хотел лечить. Арсений побежал к кельям, я рухнул прямо на мерзлую землю, прислонившись к стене амбара и закрыл глаза. Сжал на коленях руки, пытаясь унять мелкую дрожь. Трясло меня не от страха и не от усталости. Хорошо, что было темно, светили факелом только на раненого.

Активировать движение того, что было внутри моей крови, было легче, чем вернуть обратно. Без всякого освещения я прекрасно знал, что руки до плеч, да и вообще все тело покрыто черным узором вен. Нужно было время и полное спокойствие, чтобы микроорганизмы замедлили движение.

Кое-как добрался до своей горницы и рухнул на лавку. Картины произошедшего за день проносились в голове на дикой скорости, но на удивление я быстро отключился. Проснулся от резкого стука в дверь.

– Лекарь, что с Черкасовым? – с порога резко спросил Палецкий.

– Все в порядке, – сел я на лавку. – Разорвалось ядро, осколок попал в живот, но хвала всем святым, органы не задеты. Наложил швы. Дал лекарство.

Палецкий пристально на меня посмотрел. Конечно, я знал, что осада серьезное испытание, но тут и правда все сплелось в тугой клубок. Мало того, что Крапивин в лесу, готовый вот-вот пойти в наступление, так еще и голова отряда выведен из строя. Правда ненадолго. В отличие от Палецкого я точно знал, что Черкасов быстро встанет. Полностью здоровым. Но решил отложить сложный разговор на потом. Волновал меня сейчас только проход.

– Бригадами, что ядра тушат, сам распоряжусь, – сказал Палецкий. – Ты свое дело делай. Много ли тебе еще до конца осталось?

– Не больше двадцати саженей до леса, – быстро ответил я. – Если сильно постараться, то сегодня к вечеру закончу. Завтра буду уже на месте.

Палецкий постарался скрыть вздох облегчения, повернулся и вышел.

Я посмотрел на рубаху с оторванными рукавами, в которой так и заснул вчера. Сил не было даже на то, чтобы переодеться. На столе лежала чистая рубаха. Не знаю, когда Арсений все успевал. Надо зайти поблагодарить монахов, которые стирали мою одежду и топили баню. Решил надеть чистую рубаху вечером, когда смою всю грязь. Надел кафтан и вышел.

Выбираться из-под земли становилось все сложнее, чтобы взять мешки, подпорки и раствор теперь нужно было пролезть почти сто саженей.

Ратники тщательно отмеряли расстояние веревкой. К вечеру я и сам удивился, что прорыл намного больше десяти саженей. Отлично.

Значит завтра тот самый день. Осталось самое больше семь саженей и дальше по процедуре, которую описал царевич, рыть проход наверх.

– Лекарь, поговорить надобно, – от неожиданности я вздрогнул, когда поздно вечером смыл грязь холодной водой и переоделся.

Я быстро накинул кафтан, думая, что придется признаться, что меня не берет мороз. Палецкий однако пришел по другому вопросу.

– Пойдем, лекарь Черкасова поглядеть надобно, – сказал Палецкий.

– Что-то случилось, ему хуже? – сердце сделало резкий скачок.

– Да нет, – процедил медленно Палецкий. – Напротив, куда лучше стал.

Понятно. Вот и отложенный на потом сложный разговор.

– Палецкий, нужно поговорить только втроем, выведите всех ратников, – медленно сказал я, увидев сидящего на лавке Черкасова.

Бледный, но вполне здоровый. Вспомнил Крапивина с простреленным плечом, у которого на следующий день не осталось даже отверстия от выстрела. Я осматривал Черкасова, в голове же метались десятки мыслей. Объяснить все я не мог. Если бы я рассказал про уникальный механизм ученым из двадцать первого века, меня сдали бы в клинику для душевнобольных. Здесь же просто сожгут посреди двора во время осады.

Да и принцип действия уникального природного механизма был не до конца понятен даже мне. Профессору медицинской биологии.

– Ты сказывал, что зелья того больше нет, – проговорил Палецкий.

В аналитических способностях воеводы я ни разу не сомневался.

– Нет, – подтвердил я, продолжая осматривать Черкасова.

– Как тогда? – прошептал Палецкий, сверля меня взглядом.

– Да какое зелье?! – воскликнул Черкасов. – Осколок влетел прямо в меня! Нет таких зельев, чтобы живот разорванный за одну ночь сросся.

– Господин Черкасов, можно я посмотрю? – подошел я поближе.

Палецкий едва заметно кивнул, Черкасов убрал руки, которые инстинктивно держал на животе. Я медленно размотал повязки. На месте рваной раны был только едва заметный шрам. Покрытый почти невидимым ледяным узором. Я потрогал место вокруг шва, живот на ощупь был намного холоднее остальной температуры тела. Исцеление еще продолжалось.

– Послушайте меня внимательно, – в голосе неожиданно прорезались металлические нотки. – Вы никогда и никому не расскажете об этом. И не покажете. Вы, господин Черкасов, не будете сразу вскакивать и носиться по всему двору. Несколько дней вы усиленно будете изображать смертельно раненного в живот, с трудом сползать с лавки, держаться за повязки. Понятно?

– Вы, господин воевода, – посмотрел я на Палецкого. – Будете молчать. Знать об этом могут только те, кто стоял однажды в круге вокруг царевича.

Палецкий на удивление не разозлился, согласно кивнул.

– Ежели зелья того, что царевича от смерти вернуло, нет, как ты это сделал? – знал же, что Палецкий никогда не успокоится, не получив ответ.

И Крапивин, и воевода, кроме всего прочего, были гениальными агентами тайного сыска. Я оглянулся по сторонам, убедившись, что мы одни.

– Палецкий, я отвечу ради нашей дружбы и из уважения, – пристально посмотрел я прямо в глаза воеводе. – Почти все компоненты того зелья нужны для поддержки, чтобы тело приняло другое редкое вещество.

Перевел дух, соображая, как же мне назвать то самое вещество.

– Ты из своей руки кровью в рану мне капнул, – промолвил Черкасов.

Везет же мне на сильно наблюдательных ратников. При смерти же был, как и Крапивин тогда в Ревеле. И оба видели, что именно я сделал.

– Заживляющая сила в крови твоей таится, – спокойно сказал Палецкий.

– Да, – кивнул я, невольно обняв себя за плечи.

– Покажи руки, – требовательно сказал Палецкий.

Я закатил рукава рубахи до локтя. В звенящей тишине оба начальника, не отрываясь, смотрели на мои белые руки, покрытые черным узором вен. При свете факела, стоявшего рядом с лавкой Черкасова, выглядело зловеще.

– Что же ты в пещерах тех ледяных сыскал, лекарь? – Палецкий не сводил с меня серых глаз. – Не зря же там три года пропадал.

– Не могу сказать, – не отвел я взгляд. – Ты же военный, и должен знать, что такое хранить тайну. Я тебе в первый день сказал, когда вы привезли меня из каземата. Зелье не просто исцеляет, тело само себя лечит и восстанавливает.

– Только никто, слышишь? – повысили я голос. – Ни одна душа не должна об этом узнать! Меня запытают до смерти, и ты прекрасно об этом знаешь, Палецкий. Я не могу выдать секрет зелья мерзкому ордену!

– Лекарь, мы люди государевы, язык за зубами держать умеем, не кручинься, – вступил Черкасов. – Ты скажи, что все это значит?

– Никакого колдовства здесь нет, – вздохнул я. – Вещество, которое в моей крови и которое я капнул в рану, проникает в тело. Все органы смогут восстанавливаться намного быстрее. Даже после тяжелых ранений, как у тебя.

– Крапивин думает, что триста лет проживет, – усмехнулся Палецкий.

– На то он и Крапивин, – улыбнулся я в ответ. – Все, что нужно знать, Палецкий, что теперь нас не семь, а восемь человек. Вместе с Черкасовым.

Воевода кивнул, прекратив расспросы. Посмотрел на сидящего ратника.

– Черкасов, после Ревеля и Гапсаля на награждении, царевич отравленное вино испил, – заговорил Палецкий. – Когда в Крестовую палату внесли, уж посинел весь и не дышал. Лекарь каплю зелья влил, и молодой государь в ту же минуту очнулся. Мы все того зелья отпили. Семь человек. И перед Богом поклялись – тайну хранить до века. Теперь в тебе то же самое.

Черкасов выпрямился на лавке, и склонил голову в знак принятия.

– Уста мои запечатаны, – на удивление спокойно сказал Черкасов.

– Изображай хворь, сколько надобно, чтобы никто не прознал, – продолжал Палецкий. – Те, кто зелья сего испил, тебе известны. Государь царевич, я, Крапивин, воевода Хворостинин, Колычев да Шевригин.

– Никакое зелье не поможет, если насквозь саблей проткнут или голову отрежут, – повторил я то, что сказал однажды Крапивину. – Но многие болезни и даже страшные раны, как твоя в животе, тело само вылечит.

Черкасов посмотрел на меня, еще раз оглядел мои руки.

– Мы все тощими, как палки, станем? – задумчиво спросил Черкасов.

Я не выдержал и рассмеялся. Главный страх сильного ратника.

– Нет, Черкасов, – покачал я головой. – Изменение внешности, моя худоба и остальное не связаны с зельем. Так что не волнуйся.

Показалось, что Черкасов вздохнул с облегчением.

– Палецкий, завтра я должен закончить подкоп, – посмотрел я на воеводу. – Если все получится, к вечеру могу увидеть Крапивина и отряд.

Проснулся я на следующее утро очень рано. Зная, что нервный стресс усилится перед самым концом. Как мог пытался успокоить никому не нужные эмоции и сконцентрироваться на решении ключевой задачи.

– Лекарь, щит деревянный тебе принес, – сказал Чохов, когда я подошел к проходу. – Мастера вчера в мастерской подрезали, чтобы по размеру был.

Я улыбнулся, осмотрел небольшой деревянный круг. Должен пройти в проход. Осмотрелся по сторонам, вспоминая все, что нужно взять с собой.

– Тряпок намотал на палку длинную, – подбежал Арсений, гордо показывая нечто вроде швабры. – Дабы землю мерзлую наверху мазать.

Усердие друзей и желание помочь сильно радовали. Сжавшие голову клещи страха медленно разжимались. Вспомнил Крапивина, который сказал всегда думать только о победе. Никогда о поражении. Хороший совет.

– Так, осталось саженей семь, – проговорил я, осматривая все, что нужно взять с собой. – Пока не буду брать шит и длинную палку, все равно еще пару раз возвращаться. Когда уже останется сажени две, мы вот как сделаем.

– Привяжем щит, палку, подпорки к веревке, потяну за собой, – сказал я. – Когда я начну копать проход наверх, выйду я уже в лесу, сюда не вернусь.

Арсений быстро перекрестился, Чохов молча посмотрел на меня.

Паранойя вернулась. Словно в последний путь провожали.

– Все будет хорошо, лекарь, – первым опомнился Арсений. – Бог с нами!

Странно, но именно последняя фраза монаха и помогала мне весь день. Выбрался я почти в полдень, когда прорыл больше пяти саженей.

Оставались те самые последние две и самое страшное – ров наверх.

Арсений принес несколько пирогов и чарку с заваренным дягилем. Я улыбнулся. С удовольствием выпил бодрящий напиток, съел все принесенное. Вряд ли удастся в ближайшее время поесть. По моим расчетам было часов пять-шесть до темноты. Должен успеть. Скорость рытья продольного пути я уже рассчитал. Сколько провожусь с выходом наверх, понятия не имел.

Возможность наконец выбраться и предупредить отряд Крапивина дала дополнительный заряд сил. Я смачивал тряпку раствором, мазал мерзлую землю и ожесточенно откалывал куски земли у себя над головой.

Не зря предупреждают по технике безопасности, что нужно учитывать непредвиденные обязательства. Мог же догадаться, что земля вверху будет мягкой, корней и дерна нет. Только рыхлый грунт. Который не держит форму.

Удалось прокопать больше аршина, оставалось совсем чуть-чуть.

Когда я услышал треск досок. Мысли замелькали на дикой скорости. Пока я копал горизонтально, стены держали друг друга. Но когда начал раскапывать землю вертикально вверх, давление сверху увеличилось.

Треск становился все сильнее и земля начала сыпаться на голову.

Последний слой давил вниз всей своей тяжестью. Земля сверху была пропитана талым снегом, заканчивался февраль. Вода размягчила грунт, что сделало последние полметра абсолютно неустойчивыми.

«Если земля обвалится, ничего меня не спасет», – удивительно, как мой мозг в ситуации стресса не пропускал эмоции, просто факт.

Я прижался к стенке, на деревянный щит комьями сыпалась земля и мелкие камни. Если доски треснут, меня засыплет, и я окажусь в могиле, которую сам себе и вырыл. Назад пролезть невозможно, последние сажени я не складывал землю в мешки, надеясь, что вылезу в другом месте. В лесу.

Механизм моего мозга на стресс всегда радовал. Почему-то именно в самые страшные моменты эмоции замирали полностью. Разум становился чистым, как кристальное стекло. Констатируя факты без какой-либо оценки.

Восприятие обострилось до предела. Я слышал, как по дереву ползли тончайшие линии разломов, как расходились волокна. Громкий хруст разорвал барабанные перепонки. Одна доска лопнула. Земля начала оседать.

В запахе талой земли смешались оттенки глины, песка и перегноя. Запах стал настолько сильным, что резал глаза. Шуршание камешков и песчинок, медленное движение грунта, впивались в мозг острыми шипами.

Я оказался в смертельной ловушке.

Когда лопнут остальные доски, я буду погребен заживо.

Назад пролезть я не смогу, все завалено землей.

Наверх – нужно прорваться через полуметровый слой земли.

Мозг отмечал каждую деталь, ища спасения. Не в первый и не в последний раз я оказался в смертельной опасности. Я смотрел на черные с серыми прожилки, слои глины, песка и корней. Видел и то, что могло меня спасти. Плотные куски земли и более рыхлые, которые могли обвалиться в любой момент. Но через которые можно было попытаться прорваться наверх.

Движение черных точек по венам я не увидел, но почувствовал. Микрочастицы, пережившие вечную мерзлоту, выработали невероятно сильный инстинкт самосохранения, и быстрее меня почувствовали опасность. Тысячи острых иголок впились в каждую клетку тела. То, что жило в моей крови, активировалось, чтобы выжить. Тело налилось ледяной силой, восприятие стало во много раз острее. В кромешной темноте я видел просветы в рыхлой земле, и понимал куда нажать, чтобы распределить нагрузку.

Я уперся спиной в свод, ногами в стенки и руками в трещавшие доски. Время нужно было рассчитать до секунды. В момент обвала будет только один шанс – со всей силой рвануть наверх. И надеяться, что получится.

Спасло растянутое время. Секунда в реальной жизни растянулась до десяти. Я видел, как обваливался грунт, земля сыпалась на голову и на плечи. И в этот момент оттолкнулся от стенок со всей силой, которая только была.

Почувствовал морозный воздух. Весь в земле, задыхающийся, но живой. Подтянулся на руках и выбрался.

Я упал на колени, жадно хватая свежий воздух, пытаясь справиться с тошнотой и адской болью в висках. В ушах стоял непрерывный звон.

Сквозь который послышался громогласный хохот. Кто бы сомневался?

Пытаясь привести в порядок дыхание, я с трудом поднялся. Под звуки громового смеха конных стрельцов. Я выдохнул и посмотрел на небо.

Пусть смеются, сколько хотят. Зато я выжил. И успел.

Глава 12.

Стрельцы как назло взяли несколько факелов и встали кругом. Конечно, ратники приучены к опасности. Услышали треск, шум и быстро метнулись.

Я же оказался в круге хохочущих стрельцов. Весь в грязи, обсыпанный землей, мелкими камешками и корнями деревьев. При полном освещении. Театр одного актера со зрителями. Оставалось только поклониться.

– Лекарь… Твою ж… – Крапивин просто заходился от хохота.

Начальник отборного отряда пытался приглушить громкий заливистый смех, но получалось плохо. Крапивин ржал так, что с трудом держался на ногах. Как впрочем и все остальные. Я изобразил горестный вздох.

– Чисто бес земляной… – Крапивин не мог остановить дикий смех. – Ты что в преисподней делал, лекарь? Бесов зельем своим потчевал?

– Чего пристал, может у лекаря дела какие внизу были? – сквозь слезы проговорил Яков. – Травы свои горькие варил, коренья диковинные искал.

– Живот смотри не надорви, кишки вдруг лопнут, латать кто будет? – глянул я гневно на Крапивина, который не мог разогнуться от смеха.

– Лекарь, мало тебе сверху трав да цветов? – Крапивин сказал сквозь слезы. – Сыскал коренья какие под землей? Чертей к делу приставил?

– Так ежели лекарь внизу побывал, там поди и бесов не осталось, – проговорил Тихон, давясь смехом. – Всех перетравил настойками своими.

Я закатил глаза и ждал, когда же закончатся все шутки. Наклонился, взял немного оставшегося снега, чтобы протереть лицо и руки, вызвав новый приступ судорожного хохота. Получилось не очень. Вернее хуже стало.

– Воды может кто подаст? – попытался я сказать со злостью.

– Вон подле тебя стоит, – хрипло сказал Крапивин.

Вот чего не отнять у ратников, так это порядка. Не заметил, но как только я вылез, двое ратников сразу побежали и принесли ведро воды.

Умылся. Оказывается закончился только первый круг. Ратники перевели дыхание и пошли по второму. Да и ситуация, прямо скажем, была комичная.

– Что вы к лекарю пристали? – раздался голос более старшего ратника. – Случись что, он раз – и под землю уйдет! Отход себе готовит.

Ратники дружно грохнули во второй раз. Я снова картинно закатил глаза и посмотрел наверх, что явно не помогало. Худой как палка, вымазанный грязью сверху донизу. Что бы я ни сделал, воспринималось, как гримаса.

Конечно, я и ожидал подобной реакции. Крапивин не был бы сам собой, если бы не хохотал как сумасшедший. Невольно поймал себя на том, что меня не раздражает смех начальника отряда. Страх однажды не услышать хриплый смех был намного сильнее. Пусть смеется, сколько хочет.

Крапивин остановился на пару минут, чтобы перевести дыхание.

– Господи, лекарь, ну ты точно чудо огородное, – прохрипел Крапивин. – Может грамоту новую тебе выправим – лекарь земляной!

Я невольно улыбнулся. Вот с пугалом огородным меня еще никто не сравнивал. Конечно, мне было смешно. Сдерживался я потому, что если бы рассмеялся, ратники хохотали бы до рассвета. Времени же было в обрез.

– Худой, как палка, да еще и грязный, как черт, – проговорил, смеясь, Яков. – Надо было перед годуновскими тебе вылезти, перепугал бы до смерти.

Ратники засмеялись по третьему кругу. В общем-то повторил шутку Черкасова. Он тоже хотел, чтобы я не в лесу, а в чистом поле вылез.

На самом деле я молчал еще и потому, что прекрасно понимал, что делали ратники. Больше десяти дней в засаде, в лесу. Глупых в отряде Крапивина не было. Все знали, что с хорошими новостями человек не вылезет из-под земли. Случилось что-то ужасное. Может крепость уже пала? Или царевича убили? Что угодно могло произойти, и грязный лекарь принес далеко не радостные новости. Насколько могли, они оттягивали страшные известия.

Крапивин всегда смеялся от души, как в последний раз. Зная, что следующего раза может просто не быть. Временная передышка перед грозой.

– Где ж ты лазать под землей научился, лекарь? – Крапивин с огромным трудом пытался перестать смеяться. – Сто саженей пролезть – не шутка.

– Там где я учился, было очень холодно, Крапивин, – огрызнулся я.

– Что там в крепости? – голос Крапивина сразу же сталь стальным.

Всегда поражался, как мгновенно мог измениться начальник отряда. С первой секунды он прекрасно понимал, что новости будут не из разряда приятных. Смех был единственным оружием, которое нельзя было отнять.

– Из крепости пропал отец Никодим, – сам не знаю почему, начал я издалека. – По словам молодого монаха Арсения, накануне вечером среди братьев отец Никодим похвалялся, что слышал некий разговор у дверей горницы царевича. О том, что готовится план нападения на полки годуновские из осады. Из леса. С восточной стороны, где прикрытие жидкое.

Ратники мгновенно замолчали, постепенно подходя ближе.

– Отца Никодима утром уже никто не мог найти, – вздохнул я. – Про тайный лаз в стене крепости, оказывается, все монахи давно знают.

– Годуновский лазутчик, – в голосе Крапивина зазвучала угроза.

– Да, – кивнул я, продолжая в полной тишине. – Так вот с левой задней досмотровой вышки мы с воеводой и головой отряда наблюдали в то утро странную картину. По полю медленно шли войска. Годуновские. Две колонны – конница и пехота. Спокойно шли, не бежали. К восточной стороне.

В голове возникла четкая картина, когда я стоял наверху и, сжав руки, наблюдал за организованной переброской вражеских войск.

– Войска огибали крепость с юга и выходили прямо напротив леса, – продолжал я. – Становились не открыто. Пехота пряталась в оврагах так, что увидеть можно только сверху. Конница отходила за холм, чтобы ударить по флангу. Поле осталось пустым. Только теперь простреливалось с двух сторон.

– Ежели пойдем в наступление, – голос Крапивина зазвучал металлом. – Справа из оврага из пищалей ударит скрытая пехота. Слева вылетит конница и ударит по флангу. Перед нами основные полки, готовые к полному удару.

– Отряд твой окажется под тройным огнем, – сказал я, слушая удары собственного сердца. – Обстрел пехоты, атака конницы и лобовой удар.

Ох, хватило ума заткнуться вовремя и не сказать, шансы выжить в таком котле равнялись нулю. Ратникам ни в коем случае нельзя говорить про смерть.

Теперь я хотел вернуться на мгновение назад. Лучше бесконечно слушать шутки ратников и дикий хохот, чем мертвую тишину.

Ратники смотрели на своего любимого начальника. Хотя понимали, что этот самый грязный и тощий лекарь только что спас их от верной смерти.

– Отведите лекаря к затону, – повернулся Крапивин к Якову и Тихону. – Грязь пусть смоет. Сколько дней под землей, весь насквозь пропитался.

Даже при свете факелов по горящим глазам Крапивина я понимал, что он что-то задумал. Ничего не сказал ни про засаду, ни про планы отряда.

Что мог придумать отчаянный начальник элитного отряда, даже я представить не мог. Усталость постепенно брала свое. Натянутые до предела мышцы, особенно после последнего рывка, отдавались болью по всему телу.

Мы пришли к небольшому затону в гуще леса. По прошлым походам я знал, что конный отряд не встанет там, где нечем поить коней. Яков и Тихон сразу же ушли, я посмотрел на водную рябь под светом луны.

Оглянулся по сторонам. Никого не было. Стеснение было не главной причиной. Ратникам не нужно было знать о том, что я не замерзну, даже если поплаваю в ледяной воде. Глубоко вдохнул. Посмотрел на свои руки, покрытые коркой подсыхающей грязи. Наконец-таки я смогу все это смыть.

Услышал сзади хруст веток. Подошел Крапивин.

– Чистую рубаху и штаны принес, из моей седельной сумки, – проговорил Крапивин, положив на землю небольшой сверток.

– Благодарю, – сказал я немного удивленно.

Мозг судорожно искал нужные слова, чтобы объяснить, как я собираюсь мыться в ледяной воде. Неожиданно Крапивин подошел поближе.

– Лекарь, я не дурак, – глаза начальника были серьезными. – Много раз видел, как ты в одной рубахе по лютому морозу шастаешь. Знаю, что ты не мерзнешь. Иди, мойся спокойно, никто не придет. Все пошли по своим делам.

Плохой с меня хранитель секретов. Когда Колычев попросил не говорить, что я тот самый лекарь, не сильно-то получилось. Все узнали почти сразу же, и купцы, и Елисей, и Чохов. О том, что мое тело не реагирует на холод, теперь знали и Арсений, и Крапивин, думаю, и все остальные.

Ладно, сейчас не до этого. Я долго плескался в холодной воде, до остервенения растирая тело. Казалось за десять дней грязь въелась под кожу.

Развернул сверток. Я знал, что все ратники в седельной сумке носили смену одежды. В ратных походах без этого никак. Не ожидал, что Крапивин отдаст свою. Ну и кроме того, была другая проблема с нарядом.

Крапивин, как Палецкий и Черкасов, выбивались из общей массы. Ростом больше двух с половиной аршинов, метр восемьдесят пять минимум. Ну и худобой никто из начальников не страдал. Сильные, крепкие.

Рост-то совпал. Объем меня волновал больше всего. Чистая льняная рубаха, сшитая на крепкое тело начальника конного отряда, повисла на мне парусом. В штаны же спокойно поместилось бы два таких лекаря.

Критически осмотрел свисающую до колен рубаху с красивой вышивкой на груди, рукава полностью скрыли руки. Шнурок, которым завязывали штаны, и пояс на рубахе пришлось обмотать вокруг себя, чтобы не болтались.

Знал же, чем все закончится. Что ж мне везет-то на роль клоуна?

Когда вышел к костру, ратники снова зашлись диким хохотом.

– Чисто красавец писанный! – давясь смехом, проговорил Крапивин. – Теперь в тебя из пищали и попасть нельзя, где кости не разглядишь. Пули сплошь мимо лететь будут, уж коли зацепит, так в рукаве застрянет.

– Лекарь ты в рубахе начальника, как в парусе, – прохрипел Яков. – Ежели ветер дунет, руки токмо расставь, и полетишь!

Крапивин захохотал, снова согнувшись пополам. Картина летящего по ветру тощего лекаря насмешила и меня. Рассмеялся вместе со всеми.

– Штаны покрепче завяжи, – еле выговорил Крапивин, задыхаясь от смеха. – Не ровен час, потеряешь по дороге, пока до крепости доберемся.

Я демонстративно подтянул штаны и присел на перевернутое бревно возле костра, вызвав очередную волну смеха. Решил, что войти в образ и подыгрывать лучше, чем злиться и огрызаться. Да и были дела поважнее.

– Бедному тощему лекарю может еды кто даст? – посмотрел я на сидящих вокруг. – Да и пить страшно хочется после земляных работ.

Чего было не отнять у стрельцов отряда, так это искренней заботы. Вокруг костра сидело пять человек. Четыре пятидесятника отряда и сам Крапивин. Якова, Тихона и Матвея я знал, четвертого кажется звали Ильей.

Крапивин протянул наполненную до краев чарку с теплой водой. Сверху плавало что-то похожее на листья смородины или брусники. Значит бросают траву для вкуса. Я с удовольствием отпил половину и расправил плечи.

– Возьми, подкрепись, видано ли подкоп такой вырыть, – сказал Яков серьезно, протягивая полоски вяленого мяса, горсть сухарей и небольшую чашу. – Кашу в котелке часа два назад как варили, теплая еще.

Овсяной каши я вдоволь наелся в прошлых походах. Сытно и вкусно.

Проглотил за одну минуту, запив оставшейся теплой водой.

– Лаз такой прокопать невиданное дело, – покачал головой Тихон. – Черкасов поди два десятка выделил ратников, чтобы управиться.

– Никого Черкасов не выделял, – вздохнул я, наслаждаясь тем, что на теле не было засохшей корки грязи, и что наконец смог поесть.

– Лекарь сам копал, – пристально посмотрел на меня Крапивин. – Ежели на ратников рыть, месяц бы ушел или больше. Лекарь же тощий, как палка. Под себя и копал. Только один и смог пролезть. Гибкий же еще, как змея.

– Как ты один управился-то, не более десяти дней прошло? – удивился Матвей. – Лес в ста саженях от крепости. Точно бес земляной.

Я молча улыбнулся. Разговаривать и тем более что-то доказывать сил не осталось. Природа все же брала свое. Страшно хотелось спать.

– Лекарь донельзя измотан, – встал Крапивин. – Идем, отдохнуть надобно. Утром, как выспишься, на свежую голову и потолкуем.

Возможность отдохнуть радовала. Не мог избавиться от ощущения, что Крапивин что-то задумал. По блеску в глазах. Ладно, спрошу утром.

Даже не помнил, как отключился. Когда открыл глаза светило почти весеннее солнце. Со всеми осадными заботами не заметил, как закончился февраль. Воздух был еще морозный, но природа праздновала пробуждение.

Подошел к дымящемуся котелку, в котором ратники мешали кашу.

– Ох жалеешь небось, что травы поганые с собой не взял? – раздался хрипловатый голос Крапивина. – Снова ратников пойлом бы своим травил.

– Будешь много разговаривать, я и в лесу найду кореньев разных, – посмотрел я с укором. – Придется пить, если лекарь прикажет.

Крапивин рассмеялся. Мне дали чашу с овсяной кашей, которую я съел с еще большим удовольствием. Котелок был один, значит воду заварят позже.

Пошел за Крапивиным к кругу ратников, сидевшим на поваленных бревнах. Кроме начальника и пятидесятников сидело еще человек десять. Напряженность в воздухе напрягала. Попал видно в середину разговора.

– С восточной стороны атаковать не выйдет, – спокойно сказал Крапивин. – Значит пойдем оттуда, откуда меньше всего ждут.

Хорошо, что доел кашу. Поперхнулся бы. Я уставился на Крапивина.

– Обойдем восточную сторону на полном скаку, – говорил Крапивин веселым тоном, словно байки травил. – И зайдем с южной стороны.

– Какая южная сторона, Крапивин? – внутри все похолодело. – Может ты забыл? Основные полки стоят у центральных ворот. Лагерь, шатры.

– Сзади и зайдем, – кивнул Крапивин, ни разу не смутившись. – Ты предлагаешь прогулки по лесу устроить? Всем отрядом цветочки собирать?

– Нет еще никаких цветочков, – ответил я автоматически. – Но идти на главный стан, Крапивин, безумная затея. Не лучше, чем попасть в засаду.

– Лекарь, начальник дело говорит, – вступил Тихон.

– Подумай, лекарь, – глаза Крапивина полыхнули огнем. – Враг знает, что пойдем с восточной. У главного стана, с южной стороны, никто не ждет.

Представление пространства давалось мне сложнее всего. Крапивин вскочил, схватил небольшую палку, и начал чертить на талом снегу.

– С запада река и обрыв, оттуда никто не пройдет, – посмотрел на меня Крапивин, чертя палкой схему крепости на снегу. – С севера к крепости вообще не подойти. С востока засада. Сразу от леса холм, где засели конные, Дальше за оврагами залегла пехота. Ежели выскочим из леса и пронесемся вдоль восточной стороны на полном скаку, опомниться не успеют.

То, что с западной стороны был обрыв, я помнил со слов Палецкого. Полки Годунова напротив центральных ворот лицезрел своими глазами.

Скорость, с которой могли пролететь стрельцы Крапивина, я видел. Конный отряд оброс легендами не на пустом месте. Не то, чтобы достать пищаль и выстрелить, встать никто не успеет. Конница Годунова за холмом, даже если и опомнится, никогда в жизни не догонит отборный отряд.

Сердце, однако, продолжало наращивать бег, отдаваясь в позвоночнике. Знал же, что Крапивин никогда не успокоится. Самый храбрый нашелся.

– Крапивин, с южной стороны ты заходишь сзади полков, где больше тысячи ратников, – севшим голосом сказал я. – Начнется страшный бой.

Нашел кого напугать возможностью напряженной битвы.

– Нежданность – главное оружие в бою, лекарь, – Крапивин злорадно усмехнулся. – Не забывай мы идем сзади с дымовыми шарами, посеем панику и страх. Сигнал сразу увидит Палецкий и отправит стрельцов из крепости.

Собственно в этом и состоял план, когда внутри крепости увидят атаку Крапивина, навстречу сразу же выйдут наши. Двести конных стрельцов и шестьсот пеших стрельцов против полторы тысячи годуновских.

– Вражеских полков почти в два раза больше! – вслух сказал я.

– Ой, уймись, лекарь, и не в таких битвах побеждали! – отмахнулся Крапивин. – Ежели чего, снова применишь свои лекарские штучки.

«Чокнутый!» – с трудом сдержался и не сказал вслух.

Безрассудный, бешеный и отчаянный. Синонимы закончились, но даже трети характера начальника отряда описать не получалось. Он всегда бросался широкой грудью на самые опасные участки. Никто не заставлял и не уговаривал идти прямо в пекло. Именно эта безудержная доблесть, как вечно бьющий фонтан, притягивала к Крапивину людей, в том числе и меня. Вместе с этим каждый раз замирало сердце. Когда-то же удача отвернется!

– Страшно, лекарь? – посмотрел Крапивин смеющимися глазами.

Я поднял демонстративно голову наверх и посмотрел на небо. Не собирался я признаваться, что мне не просто страшно. Все тело сковало холодным ужасом. Еще не хватало, чтобы Крапивин считал меня трусом.

Думал я только о том, чтобы оказаться рядом. В тот момент, когда отчаянного начальника прострелят или проткнут саблей. Только бы успеть. Спасти от смерти самого сильного и храброго человека, которого я знал.

Глава 13.

– Ночью на крепость пойдем, – раздался за спиной голос Крапивина. – Как и сказывал с южной стороны, дымовые шары наготове.

«Как крупный ратник научился так бесшумно ходить? – промелькнула мысль, когда я в очередной раз вздрогнул от неожиданности.

– Оставлю с тобой двух ратников здесь в лесу, – серьезно сказал Крапивин. – Когда все закончится, довезут тебя до крепости.

Я резко повернулся к Крапивину. Вот значит как?

– Не знал, что ты считаешь меня трусом! – процедил я, не сводя глаз с темно-синих глаз начальника отряда. – Спасибо за заботу.

Судя по всему, мне удалось вложить в сказанное клокочущую ярость. Крапивин немного отступил и удивленно на меня уставился.

– Лекарь, – слегка наклонив голову сказал Крапивин. – Мы идем в ратный нежданный налет, дым пеленой густой покроет полки годуновские. Сеча лютая начнется, кровавая, не разобрать будет где свои, где чужие.

– Действие дымовой завесы мне известно, Крапивин, – с еще больше злостью проговорил я. – Если не помнишь, я же это все и придумал.

– Не считаю я тебя трусом, – в голосе Крапивина звучало недоумение. – Такой лаз одному на сто саженей вырыть да пролезть, подвиг ратный. Пойми, там рубка будет адская. Я живым тебя хочу видеть, потому и оставляю в лесу.

– Я тоже не хочу видеть тебя мертвым! – воскликнул я. – Так может мне тебя к дереву в лесу веревками примотать? Тогда точно никто не убьет.

Начальник отряда рассмеялся, шутку он не мог пропустить.

– Что не так, лекарь? – пристально посмотрел на меня Крапивин.

Я выпрямился и подошел почти вплотную. Хорошо хоть роста мы были одинакового, не хотелось смотреть снизу вверх в такие моменты.

– Крапивин! – сказал я чеканя каждое слово. – Запомни! Я в лесу не останусь! И не буду ждать пока закончится осада. Поеду вместе с отрядом!

В глазах начальника отряда замелькали искры. Знал же, чем закончится.

– С коня свалиться не боишься по дороге? – насмешливо протянул Крапивин. – Идти-то будем на полном скаку, ветром бы не сдуло!

Злость немного отступила. Шутки Крапивина всегда странно работали, наполняя окружающих неподдельной радостью.Я улыбнулся.

– Я серьезно, Крапивин, – посмотрел на друга. – Нормально я на коне держусь, на Вороне же на Зубцовскую заставу прискакал. Пять часов в седле.

– Здесь другое, лекарь, – вздохнул Крапивин. – Идем под сплошной огонь, всяк может выстрелить или саблей зарубить. Убить легко могут.

Я усмехнулся. Каково это в чужой шкуре? Не стал говорить вслух, что каждый раз с замиранием сердца жду, выйдет ли он из адского боя живым.

– Иван, – я редко называл друга по имени. – Не буду я прятаться в лесу, когда пойдет атака на крепость. Встану в один ряд со своими. Все!

Крапивин выпрямился, сложил руки на груди и долго на меня смотрел.

– В отряде запасные лошади есть, на случай если убьют или захромает, – сказал Крапивин спокойно. – Отведу тебя, ознакомишься с конем, привыкнешь. Кони приучены к сигналу атаки, сразу рванут в галоп. Пойдешь вторым рядом за остальными, стрельцы первого ряда обучены пращами шары дымовые метать. Как только обогнем крепость с восточной стороны, осади коня и стой сзади. Не вздумай в сечу лезть! У тебя ни пищали, ни сабли нет.

Я слегка поклонился. В глазах Крапивина мелькнул стальной блеск.

– Никогда трусости в тебе не видел, лекарь, – медленно сказал Крапивин. – Ты второй раз мой отряд от верной смерти спас. Сколько людей вытащил с того света. Я и в ратниках не видел столько доблести, сколько в тебе.

Начальник повернулся и быстро пошел своей уверенной походкой. Я же молча смотрел вслед, губы непроизвольно растянулись в довольной улыбке. Крапивин редко выражал вслух то, что на самом деле думал. Зато уж если говорил, слова горячими потокоми проникали в самое сердце.

Ну сам и напросился. Сидел я на коне всего один раз. Ворон скакал на дикой скорости, но по прямой дороге. И тогда в нас никто не стрелял.

Разум быстро опомнился после эмоционального разговора и обрисовал варианты. Если я упаду, шансов выжить ноль. Остановить лошадей стрельцы не успеют, меня либо затопчут, либо застрелят годуновские. Если я не смогу управлять конем и он замедлит ход, окажусь под огнем вражеской конницы.

Ни один вариант мне особо не нравился. Как Крапивин это делает? Как настраивается только на победу? Неужели разум не подбрасывает реальные пути развития событий? Или он просто не обращает на это внимания?

– Лекарь, идем к коню отведу, пообвыкнуть должен, сегодня в ночь выступаем, – крикнул Тихон, прервав мои нервные размышления.

Мы подошли к мерину, привязанному к дереву. Конь был гнедой, цвета коры старого дуба. Высокий, грудь широкая, ноги крепкие.

– Сокол, – сказал Тихон, похлопав коня по спине. – Летит, как бешеный. Ни огня, ни выстрелов не пугается. Сам к ратному делу приспособил.

Вспомнил пожилого ратника Остапа, который рассказывал, как в отряде Крапивина тренировали коней идти в воду, через огонь, через выстрелы. В том, что Сокол выполнить свою задачу на отлично, я не сомневался.

Вопрос стоял – что я буду делать? Одно дело с пеной у рта доказывать Крапивину, что я ничего не боюсь. Совсем другое дело сесть на коня и с отрядом обученных конников ворваться в самую гущу битвы.

Я вздохнул и подошел к Соколу. Страх мелкими иголками пронизывал все тело и поднимался все выше. Себе-то врать было не обязательно.

Конь поднял голову и посмотрел на меня темными карими глазами. На удивление в глазах Сокола плескалось спокойствие. Да и в глазах ратников я ни разу не заметил паники. Все приучены к смертельным битвам, кроме меня.

Время до темноты тянулось мучительно медленно.

Настроиться на ритм коня в этот раз получилось намного быстрее. Я долго смотрел в поблескивающие глаза, поглаживая гладкую спину, пока не почувствовал стук сердца животного. Несколько раз проехал по лесу, пока не убедился, что Сокол принял нового седока. Ратники может и удивились, увидев в седле тощего лекаря в огромной рубахе, но ничего не сказали.

Своих дел было достаточно. Отряд готовился к атаке. Приглушенные команды командира были слышны повсюду. Картина ратников, бросающих камни пращой поднимала не самые приятные воспоминания. Перед самым походом на Гапсаль в мою горницу ворвался Крапивин с горящими глазами.

«Лекарь, надобно другие дымовые шары изготовить, дабы на тридцать саженей метались», – голос Крапивина звучал так, словно это было вчера.

Я усмехнулся. Тогда я еще плохо знал начальника отборного отряда. Но все равно послушал, Крапивин легко заражал своим энтузиазмом.

«Метать шары дымовые будем снастью пращной, – глаза Крапивина горели неподдельным восторгом. – На полном ходу раскручиваем пращу, два-три широких раскрута на всю мощь и отпускаем дымный шар».

Помню, как пытался отговорить отчаянного начальника отряда, убеждая, что для точности попадания нужно очень много тренироваться.

«День и ночь кидаем из пращи камни круглые!» – заверения Крапивина теперь воспринимались по-другому. Тогда я еще не знал, что «день и ночь» не было образным выражением. Стрельцы готовились постоянно, без передышки. Бросали камни, чистили пищали, точили сабли, проверяли коней.

Я же так и не смог приготовиться к атаке. Сердце провалилось камнем в низ живота, когда раздался стальной голос начальника отряда.

– Как выедем из лесу строй держать, не растягиваться, – командный голос Крапивина разорвал ночную тишину. – Вдоль стены идем на полном скаку. Не стрелять, не останавливаться. Пращи держать наготове. По моей команде зажигаем, раскручиваем и метаем. Сразу отход на тридцать саженей. Стоим за дымовой пеленой. Готовимся к сече! Всем ясно?

– За мной! – раздался приглушенный крик.

Ледяной ветер хлестнул по лицу. Отряд вылетел из леса в мгновение ока. Я только успел прижаться к шее Сокола и онемевшими руками вцепиться в гриву. Прав был начальник, конь был приучен рвануть с места сразу в галоп.

Конные стрельцы шли на дикой скорости. Ветер засвистел в ушах, снежная пыль с грязью из-под копыт летела прямо в лицо. Слева мелькала темная стена крепости, справа – пустое поле. Крапивин впереди поднял руку и показал вдоль стены. Правильно я оценил, никто не успел бы ни зарядить пищаль, ни тем более выстрелить по несущимся коням.

– Поворот! Не сбавлять скорость! – крик Крапивина перекрывал ветер.

Конница на полном скаку завернула за угол, вылетев на южную сторону крепости. Мелькнули шатры, несколько костров, вскакивающие ратники. Отряд обходил вражеские войска сзади, выстраиваясь в цепь.

Я невольно затаил дыхание. Сокол шел почти последним, передо мной двигался ураган летящих всадников, слившихся с конями. Элитная русская конница. Неописуемое зрелище! Я ощущал боль сжатых ладоней, но не отпускал гриву коня. Удалось отвести Сокола за линию дымовой завесы. Чувства обострились до предела. Кони ратников перешли в полный карьер.

– Шашки к бою! Зажигай! – голос Крапивина отозвался набатом в ушах.

Я перестал дышать. Поджечь одновременно двести дымовых шаров задача безумно сложная. В который раз я благодарил вселенную, что отряд Крапивина тренировался постоянно, конники рассчитали все до секунды.

Стрельцы выхватывали из сумок тлеющие фитили, пропитанные селитрой, и поджигали паклю в запальном отверстии шаров.

– Цепью, на дистанцию! Вперед! – последняя команда прозвучала отзвуками бешеного ветра, так как Крапивин, как обычно, шел первым.

Всадники по очереди раскручивали пращи над головой, одной рукой держа поводья. Два-три полувертикальных оборота. На полном скаку, привстав в седле, конник отпускал одну петлю пращи, и дымовой шар по касательной траектории падал прямо перед вражескими войсками.

– Отрыв! Назад! Цепью развернись! – короткая команда Крапивина.

Стрельцы разворачивались словно по воздуху и отходили на тридцать саженей, чтобы не попасть под ядовитый дым. Я гордился не только своим изобретением. Эффект от двухсот одновременно брошенных дымящих шаров был ошеломляющим. Конница прошла цепью сто саженей, и плотный бело-серый дым поднимался от земли, заполняя пространство позади лагеря.

Сердце отбивало бешеный ритм, но страх прошел. Время замедлилось. Крики и кашель ратников, ослепленных дымовой смесью, звучали, как сквозь слой толстой ваты. Стрельцы отряда Крапивина доставали и заряжали пищали. То же самое делали и годуновские, которые пока не могли подойти к плотной серой пелене, которая выступала защитной полосой между сторонами.

В свете луны на стенах старицкой крепости поблескивали сталью настенные пищали, направленные на вражеский лагерь. Одним залпом стрельцы из крепости положили бы десятки людей.

Мозг замер, покрывшись ледяной коркой. Все тело пронзали тысячи острых иголок. Звуки отдавались в голове на замедленной скорости.

– Выходим, всей силой! – раздался голос Палецкого.

Поверх дымовой пелены мне было хорошо видно, как махнул рукой Палецкий с правой восточной досмотровой вышки. Ворота открылись, выпустив шесть сотен вооруженных пищалями и саблями стрельцов.

«Дымовая завеса продержится не больше пятнадцати минут, дальше начнется адская рубка», – эмоций за мыслью не последовало.

Хотел бы я выйти из оцепеневшего состояния, но не мог. Все органы восприятия обострялись до предела, разум же выбросило за ледяную стену.

Да и чем бы я, интересно, помог? Крапивин был прав, у меня не было ни пищали, ни сабли. И даже если бы мне дали оружие, толку с этого?

В жизни никогда не стрелял и не держал в руках саблю.

«Надо как-то пробраться через войска в крепость, – радовало то, что мозг работал на все сто, когда отмирали эмоции. – Найти срочно Арсения и взять лекарскую сумку и все лекарства. Раненных будут не десятки, сотни».

О том, сколько будет убитых решил не думать. Я ничего не мог поделать.

Не встану же я на коне между сотнями вооруженных ратников, чтобы призвать к миру и благоразумию? Такое только в кино может сработать. Мысль обогнуть полки Годунова и доехать до крепости, все же отбросил. Даже с навыками опытного ратника не получилось бы проделать подобное.

Невольно поднял глаза. От купола Старицкого монастыря вверх взметнулся солнечный луч, который перерезал другой, горизонтальный.

Прошло несколько минут. До начала кровавой сечи оставалось все меньше времени. Отряд Крапивина в полной готовности стоял сзади на расстоянии тридцати саженей от дымовой завесы, в которой заходились криками и кашлем годуновские стрельцы. Как только спадет дым, конники преодолеют расстояние за секунду и ворвутся в самую гущу.

С восточной стороны стену обогнула годуновская конница, которая сидела в засаде за холмом. Стрельцы отряда Черкасова были явно готовы встретить врагов, просидев почти месяц в осаде, собирая падающие ядра.

Битва не началась только потому, что еще плотной стеной стоял отравленный дым. Словно Вселенная давала второй шанс. Одуматься.

Обостренное зрение позволяло видеть все до мельчайших деталей. На надвратной площадке все это время стояли Хворостинин и молодой царевич. Понимание пришло с запозданием на несколько секунд. В какой-то момент разум констатировал факт, что на вышке теперь стоит один воевода.

Дым постепенно рассеивался и до кровавой битвы оставались считанные минуты, когда из ворот выехал всадник. Сердце перестало отсчитывать пульс. Я замер, потому что очень хорошо видел, кто сидел на коне. Гордую выпрямленную осанку истинного государя нельзя ни с кем перепутать.

Странно, как в такие моменты работает мозг. Замечая мельчайшие, никому не нужные детали. На царевиче был добротный кафтан. Темно-зеленый, походный. Хотя, как наследный государь он имел право носить парадный красный, расшитый золотом. Кожаный пояс с металлическими накладками и золотые петли на пуговицах выдавали царское происхождение.

На гордо поднятой голове была высокая шапка из соболя. Широкие черные штаны для верховой езды были заправлены в высокие сапоги.

Ни пищали, ни сабли. Полностью безоружный. Под прицелом сотен пищалей. На лице молодого государя не дрогнул ни один мускул.

Боковым зрением заметил, как замер в седле Крапивин. Только сейчас до меня дошло, что я был намного старше всех. Не выделялся я только потому, что выглядел лет на тридцать после похода. Царевичу недавно исполнилось двадцать восемь лет, Крапивину было двадцать семь. Почти ровесники.

Стрельцы, готовые к атаке молча расступались, конь шел медленным шагом, прямо в центр еще не начавшегося сражения. Не знаю, какой внутренней силой нужно обладать, чтобы уважали враги. Как по команде стрельцы вражеских полков молча отступали в сторону, пропуская царевича. Куда пропал Годунов, я не знал. Видно смелый только со стороны кричать.

– Люди ратные, православные! – густой мелодичный баритон царевича вырвал меня из оцепеневшего состояния. – Дайте слово молвить!

Ответом была звенящая тишина. Воздух словно натянулся плотными струнами, напряжение достигло апогея. Я бы понял, если бы молчали только свои. Но полторы тысячи врагов, пришедшие с целью арестовать того, кто сидел на коне, тоже не издали ни единого звука. И не двинулись с места.

– Я знаю, что вы пришли за мной, – голос молодого государя медленно наливался силой. – И я не позволю проливать кровь ратных людей. За чужие спины никогда не прятался. За дела свои готов ответ держать. Только нет за мной измены, Бог свидетель! Всегда был государю и земле русской предан!

Кроме гробовой тишины меня поразило отсутствие движения. Сотни людей замерли одновременно. Ни один ратник не шевельнулся, не попытался достать пищаль и выстрелить. Очевидно, что взять безоружного царевича можно было за пару минут. Только никто не посмел. Невозможно было переступить через волны невиданной силы, исходившей от государя.

– Все, что молвили обо мне – наветы лживые, изменниками выдуманные. – голос Ивана Ивановича звучал, как набат, отдаваясь гулкими ударами глубоко внутри. – Перед Богом клянусь, не писал я письма отцу своему! От престола отеческого не отрекался и от земли Русской не отступался!

«Он повторяет слова из грамоты годуновской, – промелькнула мысль. – Словно отвечает на обвинение в суде, опровергая каждый довод».

– Письмо ложное врагами Руси писано было и государю-царю, отцу моему, перед смертью зачитано, – вместе с небывалой силой в голосе зазвучала откровенная боль. – Никогда не замышлял я смуту, отечеству и государю верен до смерти. Лиходеи, что обманом трон заняли, ведут Русь к погибели. С правителями Ливонскими договора заключают, карманы золотом набивают. Земли, кои кровью и потом ратников взяты были, обратно отдают.

– Поборы зверские, не по силе, на народ положили, – зазвенел голос царевича металлом. – Только о своих наделах да закромах пекутся.

Я видел, как зло ухмыльнулся Крапивин, все это время держащий руку на пищали. Все знали, что главный поборщик налогов и привел полки под крепость. Хотя до глубины души меня поразило последнее слово государя.

– Престол, что мне по праву дан, силой брать я не буду! – царевич поднялся в стременах и окинул взглядом войска. – Если и укреплюсь, то только волею народною. Пусть люди русские рассудят, кто им государь!

Глава 14.

Холодный блеск луны, отражающийся свинцовыми бликами от куполов Старицкого монастыря, напомнил то, что однажды я все это уже видел.

Стоял я на том же самом месте, примерно двести саженей от крепости. Почти напротив центральных ворот. Перед монастырем было несколько шатров, горели костры, все пространство было заполнено сотнями ратников.

Дымовая пелена теряла плотность и поднималась серыми полосками вверх. Всадника с гордо выпрямленной спиной на коне я тоже видел.

Перед началом осады. Когда прощался с купцами. Елисей тогда улыбнулся и сказал, что откровение было дано мне, он только помог увидеть.

Как подобное работало, я не знал. Зато хорошо помнил, что конец видения сильно обрадовал, заполнив сердце радостью. Сейчас же, увидев все в точности до мельчайших деталей, я молил Вселенную, чтобы так и было.

В ситуации страшного стресса тело защищало себя, обостряя все чувства до предела. Разум покрылся ледяной коркой, тело пронзили тысячи мелких острых игл. Зато я мог видеть и слышать на огромном расстоянии.

Казалось, что после речи царевича прошло много времени, на самом деле прошло несколько секунд. Тишину нарушил странный звук, словно стук металла о мерзлую землю. Звук повторился, за ним еще один, и еще один.

Ратники бросали пищали на землю. Вначале первые ряды, медленно и неуверенно. Затем остальные. Все быстрее и ожесточеннее.

Стук нескольких сотен пищалей слился в единый металлический гул, отозвавшийся в ушах грохотом. Прерываемый громкими возгласами.

– Прости, государь, не ведали, – поклонился до земли немолодой ратник.

– Мы ж люди подневольные, – проговорил второй и перекрестился.

– Годунов приказал, мы и пошли, – сказал со злостью третий.

Третий, четвертый, десятый. Ратники заговорили одновременно. После каждой брошенной пищали, ратник кланялся, крестился, и что-то говорил.

– Не гневайся, государь! Виноваты! Прости! Обманули нас!

Дальше разобрать фразы было уже невозможно. Металлический гул от брошенных на землю пищалей слился с сотнями голосов, которые становились все громче. Волна прошла от первых ратников, стоящих рядом с царевичем, до последних рядов. Некоторые бросали оружие сразу, кто-то колебался.

– Не стрелять! – Крапивин опустил пищаль, но не убрал руку.

– Ждать! – услышал команду Палецкого с досмотровой вышки.

Несколько десятков годуновских конных стрельцов, сидевших в засаде, замешкалась. Командир что-то крикнул, однако большая часть стрельцов не послушалась, спустилась с холма и подъехала к крепости. Командир с несколькими всадниками развернули коней и повернул за угол.

Царевич все это время молчал, выпрямившись в седле.

«Куда интересно делся Годунов? – промелькнуло в голове. – Самое время выйти и в лицо царевичу сказать, что его арестовывают за измену».

Радостные крики ратников я тоже слышал. Вспомнил только сейчас. За месяц осады, во время постоянных обстрелов, смертельных ранений и рытья мерзлой земли, видение победы как-то стерлось из памяти. Сложно было поверить, что враг окажется вовсе не врагом, а толпой простых ратников, которым приказали идти в поход и арестовать наследного государя.

– Оружие сложить, – глубокий баритон царевича прозвучал спокойно, но все услышали. – Строиться по сотням. Ждать приказа!

Конники отряда Крапивина подошли поближе, так как дымовая пелена рассеялась. Несмотря на то, что Крапивин дал приказ не стрелять, напряжение ощущалось в воздухе. В отличие от меня стрельцы не просто наблюдали за происходящим, но тщательно следили. Что угодно могло пойти не так.

Крапивин дал знак Якову остаться сзади с пятью десятками конников, остальные рассредоточились и проходили к крепости между ратниками.

Я последовал за Крапивиным, так как мечтал зайти наконец в крепость. Скорее по своим причинам. На мне была только нательная рубаха Крапивина, висевшая парусом и такие же огромные штаны. Сильно хотелось переодеться после недель подземных работ и выглядеть подобающим образом.

Из ворот вышел Палецкий и подошел к царевичу.

– Государь, наши шесть сотен готовы, – вытянулся Палецкий.

– Принять оружие у вставших на нашу сторону, – спокойно сказал царевич. – Опись прими, всех поименно. Разместить стрельцов на ночь в лагере. Организовать палатки, костры, еду, воду. Своих разместить в крепости.

Хворостинин все это время стоял у ворот, но не вмешивался. За защиту крепости отвечал воевода Палецкий и смешивать обязанности у ратников было не принято. Думаю, основной задачей Хворостина было сохранить царевича целым и невредимым, поэтому он и не выпускал его из виду.

Черкасов с несколькими сотниками подошли поближе. Ратники отряда Черкасова быстро собирали все брошенные пищали и сабли в одну кучу. Я знал, что оружие отдадут обратно только после того, как ратники войск годуновских примут присягу служить государю царевичу и встанут на учет.

Сдавшие оружие подходили к двум стрельцам, которые вели перепись.

– Из Твери я, – сказал немолодой ратник, один из первых бросивший пищаль. – Служил в полку у воеводы Голицына.

– Из-под Зубцова, – проговорил второй ратник. – В конной сотне был.

– Из Ржева, – подошел молодой ратник. – У Годунова в пешем полку.

– Из Погорелова Городища я, – вздохнул ратник. – В стрелецком приказе у Трубецкого служил. Пять лет как на службе государевой.

К царевичу подъехал Крапивин.

– Государь, конный отряд наготове, – поклонившись четко сказал Крапивин. – Пять десятков под началом Якова позади, на дозоре.

– Охрана лагеря на тебе, Крапивин, – посмотрел царевич на начальника отряда. – Следи, чтобы никакой смуты. Дозоры выставь в поле, на холме да на дороге. Мало ли кто из годуновских вернется. Проследи за всем.

Может быть мне показалось, но голос царевича зазвучал теплее, когда он отдавал приказы Крапивину. То, что Крапивин боготворил молодого государя, я знал. Безудержный и отчаянный начальник отборного отряда легко принимал власть царевича и, не задумываясь, отдал бы за него жизнь.

Молодой царевич, судя по всему, тоже доверял Крапивину.

– Лекарь, поможешь с едой и водой в лагере, – от неожиданности я застыл в седле позади Крапивина. – Только когда вид человеческий примешь.

Усмешку в голосе царевича сложно было не услышать. Я не успел объяснить, почему так выгляжу, раздался приглушенный смех Крапивина.

– Главное, чтобы лекарь не поил всех зельем своим горьким, – проговорил, ухмыляясь, Крапивин. – Скажут потом, что в полках государевых людей ратных пойлом невиданным пытают. Молва нехорошая пойдет.

Царевич устало улыбнулся в ответ. Я хотел гневно посмотреть на Крапивина, но понял, что бесполезно. Ладно, рассчитаюсь позже.

– Илья, скачи к Якову, – повернулся Крапивин к пятидесятнику. – Передай, пять десятков с ним прядок в лагере держат. Своих и чужих не смешивать. Следить, чтобы никаких драк. И чтобы оружие не хватали.

– Тихон, твои три десятка – в дозор, – голос Крапивина стал жестким. – На холмы, на дороги. Смены меняй, но без присмотра не оставляй. Ни один человек чтобы сзади не прошел. Как увидите кого, гонца сразу ко мне.

– Матвей в подчинение Палецкому, – сказал Крапивин молодому пятидесятнику. – Следить за порядком, что скажет воевода, исполнять

– Илья, когда вернешься, твои пять десятков в резерве – бросил Крапивин. – Остаешься при мне. Кони чтобы под седлом, оружие наготове.

Я выдохнул, потому что наконец смогу переодеться. Ибо мой внешний вид даже государь не считал человеческим. Подумал, что нужно пропустить государя, когда он развернется и поедет обратно в крепость.

Однако царевич легко спрыгнул с коня и пошел прямо в толпу.

С коня было хорошо видно, как государь медленно шел между ратниками. Он подходил к каждому десятку и говорил ободряющие слова.

– Наказания вам не будет, – доносились до меня фразы. – Обманом вас к крепости привели. Служите мне верой и правдой, как отцу моему служили.

Ратники расступались, пропуская государя, кланялись, крестились.

Странное теплое чувство разлилось по венам. Редко можно увидеть правителя, который имеет большое сердце и сильный ум одновременно.

Царевич проходил все дальше в толпу, разговаривая с ратниками. Невольно заметил, как напрягся Крапивин, дав знак Илье. Несколько конных стрельцов обошли толпу и встали кругом с разных сторон. Я усмехнулся, прекрасно понимая, что делает Крапивин. Защита превыше всего. Конники остановились на расстоянии выстрела, не спуская руки с пищалей.

– Лекарь! Живой! – чуть не подпрыгнул в седле, услышав крик молодого монаха Арсения. – Бог всемилостивый услышал наши молитвы. Выбрался!

– Выбрался, верное слово, Арсений, – усмехнулся я, спрыгивая с коня.

– Одежда чистая в горнице приготовлена, – быстро сказал Арсений.

– Благодарю за заботу, – искренне сказал я. – Сейчас коня отдам отряду и пойду наконец переоденусь. Ты не уходи далеко, впереди много дел.

– Ночь на дворе, но мы помогаем с размещением сдавшихся ратников в лагере, – мозг заработал в обычном режиме. – Котлы из крепости не будем выносить, здесь разведем костер и заварим травы, что-нибудь бодрящее. Месяц осады всех вымотал до предела. Нужно, чтобы подкрепились все.

– Лекарь, уймись уже, – раздался голос Палецкого.

Неожиданно обычно сдержанный воевода подошел и порывисто обнял.

– Век не забуду, что Крапивина от верной смерти уберег, – проговорил Палецкий. – Передохни, не кидайся все дела разом делать.

– Ну травы заварить это не подкоп под землей рыть, – возразил я. – Поможем с размещением лагеря, напоим горячим раствором и пойду спать.

Воевода покачал головой, развернулся и пошел по своим делам. Я добрался наконец до своей горницы. Не думал, что одежда правильного размера прибавит уверенности. Хотя бы перестал ощущать себя клоуном.

– Арсений, нужно найти в моих мешках что-нибудь из бодрящих трав, – подошел я в угол горницы. – Лечебные потом дадим. Сейчас Крапивин снова заведется, что горькими настоями всех ратных перетравим.

– Так зверобой да дягиль заварим, – уверенно сказал молодой монах. – Усталость снимет и телу бодрость вернет. Для вкуса меда добавим.

– Где мы столько меда возьмем? – удивленно спросил я.

– Так я из запасов монашеских принесу, – уверенно сказал Арсений.

– Хорошо, – сказал я. – Неси мед, я пойду костер организую.

Когда мы с Арсением вышли с двумя ведрами еще горячего настоя из крепости, в лагере было еще шумно. Да и кто сразу бы лег спать после такого? Ратники сидели у костров, переговаривались. Хмурых и злых лиц я не видел, скорее наоборот. Возникало такое ощущение, что все даже обрадовались, что теперь можно больше не обстреливать крепость и не драться врукопашную.

– Ох, лекарь, неймется же тебе всех зельями своими перетравить, – раздался сзади знакомый хриплый голос. – Спать бы уже шел.

– Настой вовсе не горький, – парировал я. – Заварили обычные травы, чтобы усталость снять да бодрости чтобы прибавилось. Сам попробуй.

– Не буду я зелья твои противные пить, – скривился Крапивин.

Ратники дружно рассмеялись. Я повернулся и сердито посмотрел на начальника отряда. Ну скорее попытался. Только собрался прочитать короткую лекцию о пользе зверобоя и дягиля, как вмешался Арсений.

– В растворе горьких трав нет, – мелодичным голосом проговорил Арсений, подойдя к Крапивину с полным ковшом. – Положили только трав для бодрости, да чтобы боль унялась. Меда для сладости добавили.

В который раз дал себе твердое обещание пойти и купить длинную черную рясу. Лекаря только и делали, что поминали недобрым словом. Одеяние же монаха действовало удивительным образом. Крапивин даже не поморщился. Молча выпил целый ковш раствора и вернул Арсению.

– И правда не горький, – покачал головой Крапивин. – Значит то лекарь мне зелье горше полынь-травы подсовывает. Видать, извести меня хочет.

Я картинно закатил глаза. Объяснять разницу между горькой настойкой против лихорадки и обычным раствором для подкрепления, сил не было.

– Господин начальник отряда, – все же не сдержался. – Поверьте мне, если бы лекарь хотел отравить, в живых бы вас уже не было. Плохо цените, что лекарь только добра желает и о здоровье вашем денно и нощно печется.

Крапивин расхохотался. Знал же, что он всегда подначивает специально, сколько раз зарекался не отвечать на выпады, и все равно повелся.

Арсений пошел дальше, я решил передохнуть. Все равно ковш с легкостью брали только у монаха в длинной рясе. На лекаря косились.

– Интересно, где сейчас Иван Годунов? – спросил я, явно не подумав.

На мгновение Крапивин замер, затем цепким взглядом окинул толпу. Почуяв что-то неладное, я тоже осмотрелся по сторонам. Возле кучи оружия дежурили четыре конных стрельца, остальные рассредоточились по лагерю.

Во всей этой суете и переживаниях за царевича как-то из головы вылетело, куда же делся главный полководец. Я-то ладно, лекарь. Вот Крапивина, судя по реакции, знатно задело. Он тоже упустил это из виду.

– Илья, гонца срочно в крепость к Палецкому, – взгляд Крапивина потемнел. – Испроси воеводу, где Иван Годунов со своей свитой?

Конник сорвался с места и помчался в крепость. Я молчал, понимая, что могу попасть под горячую руку. Вот зачем я спросил? Больше всех надо.

Вернулся буквально через пару минут. Встал напротив Крапивина.

– Никто не ведает, – сказал молодой конник. – В крепости нет, в лагере тоже не прячется, все осмотрели по несколько раз. Сбежал, видно.

Скулы Крапивина заходили ходуном, он развернулся и быстро ушел. Знал же, что винить он будет только себя, что не досмотрел. Хотя никто же не заметил. На фоне защиты царевича, который безоружный ходил между сотнями стрельцов, не мудрено, что все просто забыли про Годунова.

Помочь Крапивину ничем я сейчас ничем не мог. Пусть остынет.

Подошел Арсений с двумя пустыми ведрами. Я молча взял ведро, собираясь вернуться в крепость и наконец выспаться в своей горнице.

– Лекарь, я видел, – неуверенно проговорил Арсений, застыв на месте.

– Что видел? – устало спросил я, с трудом воспринимая реальность.

– Видел главного, – сказал Арсений тверже. – Я выбежал первым вместе со стрельцами, озирался вокруг. Почти у самых ворот был. Грузный такой. Богатую соболиную шубу скинул и остался в простом кафтане. Смешался с ратниками и тихо ушел. За восточную стену. Я хотел было закричать, но потерял из виду. Опосля царевич выехал и я не знал, кому сказать.

Господи, час от часу не легче. Годунов скинул шубу, чтобы не узнали, и втихую сбежал с соратниками. Часть конницы тоже ушла обратно на восточную сторону. Значит искать уже бесполезно. На конях далеко ушли.

Не хотелось соваться к Крапивину с учетом того, в каком состоянии он ушел. Но и доложить я обязан. Все-таки именно по приказу Годунова ратники месяц обстреливали крепость. Он привел полки, чтобы арестовать царевича.

Пошел между палатками, осматривая костры. Хуже, если Крапивин ушел в палатку. Заглядывать к спящим ратникам совсем не хотелось.

Как я и думал, Крапивин был еще на улице. Увидел широкую спину у костра достаточно далеко от шатров. Не подумал, почему Крапивин сидит один. Подойдя ближе невольно остановился. Первый раз я видел Крапивина таким. Всегда полный сил и бодрости, он не мигая смотрел на огонь.

В отблеске костра были хорошо видны черные круги под глазами, бледное осунувшееся лицо. В глазах плескалась нечеловеческая усталость.

Увидеть отважного героя без железной маски – великая редкость. Крапивин делал все, чтобы никто не видел его таким. Сердце сжалось от боли и понимания. Хотя даже стало немного легче. Гораздо приятнее было осознавать, что твой лучший друг тоже человек, и может смертельно устать.

Видел-то я в темноте и на большом расстоянии. Вот Крапивину вовсе не обязательно было об этом знать. Он никогда мне этого не простит.

– Крапивин! – крикнул я демонстративно громко. – Есть важные вести.

Начальник отряда вздрогнул и резко повернулся.

– Прости, не хотел отвлекать, – нарочито резво начал я.

– Говори, лекарь, – устало махнул рукой Крапивин.

Я посмотрел на Крапивина. Странно, он даже не пытался надеть маску веселого командира. Продолжал смотреть на мечущиеся языки пламени.

– Арсений рассказал, что видел, как уходил Годунов, – сказал я.

Крапивин снова повернулся. Знал же, что смогу зажечь блеск в глазах.

– Как ушел? – с интересом спросил Крапивин.

– Как крыса с тонущего корабля, – усмехнулся я. – Арсений выбежал сразу со стрельцами, и видел, как тучный человек скинул богатую соболиную шубу и остался в одном кафтане. Ушел на восточную сторону с ратниками.

Крапивин хрипло рассмеялся. Я облегченно выдохнул. Крапивин был истоком жизненных сил не только для меня. Не хотел я видеть опустошенным человека, который всех заряжал энергией. Мы тогда где силы брать будем?

– Значит пока царевич бесстрашно стоял под прицелом, воевода ратный подло бежал, даже шубу не пожалев, – покачал головой Крапивин.

– Ратный, громко сказано, – кивнул я, присаживаясь рядом.

– Интересно, шуба все там же валяется, али уже нашлись охотники? – в глазах Крапивина заплескались веселые огоньки.

Я улыбнулся. Пусть лучше шутит. Только не замолкает.

Глава 15.

– Лекарь, трав заварил бодрящих да каши принес, подкрепиться тебе надобно, – сквозь сон услышал мелодичный голос монаха.

«Странные порядки в монастыре, кто вообще ночью еду приносит?» – недовольно подумал я, пытаясь открыть глаза.

– Слава Всевышнему, отоспался наконец и отдохнул, – проговорил Арсений, ничуть не смущаясь и присаживаясь на лавку.

«Что значит отоспался? Я только прилег!» – сил сказать фразу вслух не было, тело наотрез отказывалось двигаться.

Смутно помнил, что после разговора с Крапивиным глубокой ночью я дошел до своей горницы и упал на лавку. Зачем монах-то пришел?

– Полуденная пора уж настала, солнце в самом верху, – проговорил Арсений, поставив чарку с травами и кашу на стол.

Я с трудом сел на лавке. Ни двигаться, ни думать особо не хотелось.

– Уже полдень? – хрипло спросил я. – Почему меня никто не разбудил?

– Так зачем будить, ежели Господь отдых блаженный посылает? – размеренно проговорил монах. – Видано ли дело такой подкоп самому вырыть? Тело не каменное, оправиться должно после стольких трудов.

В голове стоял туман. Разум отказывался работать, да оцепенение, сковавшее тело, не отпускало. Отпил раствора. В глазах сразу просветлело.

– Что ты заварил, Арсений? – посмотрел я на монаха, когда после третьего глотка ощутил сильнейший прилив сил и ясность мыслей.

– Корень золотой в травы немного добавил, – опустил монах глаза.

– Откуда у тебя золотой корень? – отпил я еще пару глотков.

Горячая волна прокатилась по всему телу, усталость как рукой сняло. В голове прояснилось, тело заполнилось удивительной легкостью.

Я-то знал, что такое «маралий корень». Левзея снимала усталость и повышала работоспособность. Сильнейшее средство. И для долголетия тоже. Только левзея росла в сибирских землях, где я провел три года. Вот откуда корень у молодого монаха, который в Сибири никогда не был?

– Старец Корнелий научил раствор готовить, – Арсений не поднимал глаз. – Сказывал, что это корень самой жизни, и мертвого поднять может. Меда лесного еще немного добавил для вкуса. Силы быстро вернутся.

– Чему еще тебя Корнелий научил, Арсений? – задал я наконец вопрос, который давно меня беспокоил. – Вы же не только писание изучали?

– Год почти у старца в послушании пробыл, – монах посмотрел на меня. – Корнелий всему обучил. Много рассказывал про брань света с тьмой, про силу знаний, Всевышним данных. Во всем помогал старцу и учился.

Я кивнул головой, поставив пустую чарку на стол. Бодрость сейчас точно не помешает. То, что Арсений не скажет всей правды, я понимал. Подобные знания и передаются от учителя к ученику под строгим запретом. Ладно, когда-нибудь расскажет, чему еще научил удивительный старец.

– Так Арсений, осада наконец закончилась, хвала всем святым! – встал я резко с лавки. – Пошли, дел по горло, нужно помочь порядок навести.

С удовольствием вдохнул еще морозный, но уже весенний воздух. Наслаждался ощущением свободного неба над головой. Никто не стоял за стенами крепости, не забрасывал горящие ядра. Блаженная тишина.

– В крепости все разворочено после обстрелов, – бодрящий напиток быстро запустил мозг. – Ратники думаю, сами справятся. Нам с тобой нужно проверить всех раненых, перевязки сделать, растворы лечебные может приготовить. Зелье заварить надобно против лихорадки и воспаления, чтобы никто не заболел. Потом мешки мои с травами да растворами соберем.

– Лекарь! – вздрогнул от резкого оклика Палецкого.

– Уймись ради Бога! – Палецкий посмотрел на меня, нахмурив брови. –Приставлю к тебе двух ратников, чтобы по пятам ходили рядом и дела делать не давали. Ведомо, сколько пережить пришлось! Ступай отдыхай!

– Ну или с девицей красной в хоромах теплых укройся, – раздался сзади знакомый хриплый голос. – Точно говорю, сразу полегчает.

Я отрешенно вздохнул. Откуда только Крапивин взялся?

– Тебя-то точно заждались девицы в хоромах боярских, – окинул я взглядом статную фигуру Крапивина. – На бедного лекаря кто позарится?

Обрадовался, услышав знакомый заливистый смех. Крапивин быстро оправился после вчерашнего, глаза сверкали хитрым блеском.

– Так давай и тебе красавицу сыщем, – ухмыльнулся Крапивин. – Может где и есть отощавшие, словно с острога сбежавшие, под стать тебе.

Палецкий рассмеялся, эхом раздался звонкий смех Арсения.

– Крапивин, давай договоримся, что ты никогда не будешь искать мне девиц, – недовольно поморщился я. – Как-нибудь сам справлюсь.

– Все ту боярышню чудную забыть не можешь? – насмешливо спросил Крапивин. – Никак из сердца не вытравишь?

Тело пронзило огнем, как от удара молнии. Четкий образ дикой болью сжал сердце, дыхание остановилось. Переливающиеся под солнцем перламутровые вьющиеся волосы, кристальные глаза, отливающие голубым блеском, мягкая улыбка. Агафья. Дикий жар сковал мышцы железной хваткой.

– Прости, лекарь, – тихо сказал Крапивин, перестав улыбаться.

Я обреченно махнул рукой. Обижаться было глупо. Шанс, который у меня был, я сам и упустил. Оставалась только слабая надежда на то, что блаженные никогда не ошибаются. Елисей сказал, что она вернется.

– Лекарь, я не шучу, – воевода Палецкий быстро вернул беседу в нужное русло. – Увижу, что дела какие делаешь, пеняй на себя. Иди в горницу свою и отдыхай. Чуть позже выделю ратников, довезут тебя до дома.

– Отвезу я сам лекаря, – вступил Крапивин. – Отряд на постой отведу и вернусь, часа через два. Монах, пригляди за лекарем, чтобы отдохнул.

Зря дали такое поручение молодому монаху, который на любое дело бросался с рьяным усердием. Арсений вытянулся, кивнул, и буквально впился в меня глазами. С другой стороны, друзья были правы. Желание что-то делать больше напоминало метание выжившего. Тело и мозг не отпускало от адских переживаний. Разрывающиеся ядра, смертельное ранение Черкасова, десять дней под землей в постоянной агонии, что я должен успеть.

– Лекарь, воевода приказал, чтобы ты отдыхал, – сказал Арсений.

Только что за руку не взял. Я вздохнул и пошел обратно в сторону своей горницы. Гулять по крепости глупо, сразу же себе дело какое-нибудь найду.

Лежать на лавке тоже не очень веселое занятие. Взгляд метнулся в сторону дубового сундука, стоявшего немым укором в углу горницы.

– Бумаг государевых сейчас касаться не надобно, – покачал головой монах, хотя тоже не мог отвести глаз с деревянного сундука. – Ничего доброго там не сыщешь, только больше расстроишься.

– Ты читал грамоты? – интуиция меня никогда не подводила.

– Когда ты подкоп рыл, я только раствор подавал, да воду приносил, – оправдывающимся тоном сказал Арсений. – Приходил в горницу и читал. Как и велел, по датам каждую грамоту, аптекарей наших да лекарей заморских.

– Что-нибудь нашел? – по телу пробежала знакомая дрожь.

– Много неясного, – вздохнул Арсений, и быстро спохватился. – Осада только вчера закончилась, лекарь. Тебе домой надобно, братьев-купцов проведать, отоспаться. Как в себя придешь, воротишься, все и обсудим.

Конечно, монах был прав. Не хватало еще после месяца осады окунуться в ужасные тайны смерти государя. Я вдруг четко осознал, что и правда не умею отдыхать. Только и делаю, что решаю какие-то непосильные задачи. При первой же остановке разум сдавался. Понятия не имел, чем заняться.

– Расскажи, как ты в монастырь попал, – сказал я, присев на лавку напротив Арсения. – Почему Корнелий взял тебя в келейники?

– Я всегда хотел монахом стать, – светлая улыбка Арсения чем-то напомнила Елисея. – Пришел в монастырь, сказал, хочу Всевышнему жизнь посвятить. Старец сам меня в послушание назначил. Тогда я еще не ведал, насколько Корнелий удивителен. Стал грамоте обучать, читать и писать научил. Все травы да коренья подробно изъяснял, какие составы от чего помогают, научил растворы делать. Книг много дивных показывал.

Редкие книги Корнелия я и сам видел, когда только попал сюда. Корнелий обучал и Елисея, который тогда был еще подростком.

Интересно, как старец учеников себе выбирал? Как он знал, кого учить?

– Корнелий рассказывал что-нибудь о себе? – спросил я нарочито спокойно, стараясь не выдать собственного интереса.

– Нет, – покачал головой Арсений. – Сказывал только, что давно в монастыре обитает. До этого по миру много ходил. Сказывал, что в далеких землях люди есть, живут сотни лет и не стареют. Кровь у людей тех особая.

Чудом сохранил спокойное выражение на лице. Насколько же старец доверял молодому монаху, что рассказывал подобные вещи?

– Жаль, книг старца не осталось, с удовольствием бы посмотрел, – сказал я искренне, зная, как сильно Корнелий оберегал свои записи.

– Так старец когда уходил из монастыря, мне бумаги некоторые оставил, – сказал Арсений, пожав плечами. – Завещал никому не отдавать.

– Арсений! – пальцы впились в ладони. – Покажи книги старца!

Монах спокойно на меня посмотрел. Может быть помогло то, что то, что мы вместе пережили страшную осаду, и он убедился, что мне можно доверять.

– Пойдем, храню все в тайном месте, – встал с лавки Арсений.

Ничего нового в рассказе про людей с особой кровью не было, под длинными рукавами кафтана не было видно черного узора вен на моих собственных руках. Вот книги Корнелий показывал далеко не всем. В самом начале я видел всего два манускрипта, имевших невероятную ценность.

К удивлению обнаружил, что зашли мы в бывшую келью старца.

– Тайное место в стене каменное есть, – монах уверенно пересек небольшую келью и с силой нажал на слегка выступающий камень.

В голове замелькали картины, когда я только попал сюда. Кто-то нанес старцу почти смертельный удар по голове. Тогда он успел прошептать, чтобы я взял пузырек в тайнике в стене. Собственно, с этого все и началось.

Сейчас Арсений достал только несколько аккуратно сшитых тетрадей, обтянутых черной кожей. Я был прав. Личные записи Корнелия я не видел. Но почему-то старец доверил самое сокровенное молодому монаху.

– Благодарю, Арсений, – искренне сказал я, от нетерпения сжав ладони. – Обещаю, что никому не расскажу про записи. Просто хочу посмотреть.

– Я вам верю, – просто ответил монах, положив тетради на лавку.

Листы были исписаны рукой Корнелия. Удивили языки. Латынь, понятно. Старец не только сам знал древний язык, но и Арсения научил. В некоторых записях встречался древнегреческий, где-то старонемецкий.

Чтобы прочитать все, понадобились бы месяцы. К сожалению, у меня был уже сундук с бумагами, которые срочно нужно было изучать.

Книги с квадратичными серебристыми знаками на обложке не было. Манускрипт, где была описана легенда о северных людях и даже нарисован маршрут, по которому народ попал в Сибирь, Корнелий забрал с собой.

Я пролистывал записи старца, на латыни в основном были рецепты зелий и растворов, разные меры, пропорции. Ничего необычного. Старец всегда лечил людей и многое знал, даже труды черных алхимиков.

Непроизвольно потер шею, почувствовав острый укол в основание шеи. Не успел подумать над странным ощущением, как внимание привлекла фраза, написанная в самом низу листа странным почерком. Мало того, что все латинские буквы были заглавные, строчки располагались одна под другой.

«PURITAS – FINIS UNICUS.

MUNDIS TOTUS PURUS ESSE DEBET.

IMMUNDUM DELENDUM EST».

В ушах застучали мелкие молоточки, шум обволакивал пеленой, перед глазами замелькали черные точки. Что такого в обычной вроде бы фразе?

– Чистота – главная цель, – голос Арсения звучал, как сквозь толстый слой ваты. – Весь мир должен стать чистым. Нечистое должно быть смыто.

– Уничтожено, истреблено, – автоматически ответил я.

– Старец много рассказывал про чистоту и скверну, – вздохнул монах. – Все время говорил, как зло побеждается силой святого креста.

Я понятия не имел, почему так реагировал. Грех, духовная чистота, обычные слова для монаха. Скорее всего, сказывалось адское напряжение последних недель. Помотал головой, чтобы избавиться от давящего шума.

Перевернул страницу. Карта, которую я видел только один раз.

Блаженные рассказывали про маршрут, по которому прошли древние северные люди к сибирским «каменным горам». Путь к ледяным пещерам «праотцев древних». Сейчас карта не имела такого значения, как раньше. Корнелий и выступил проводником, лично показав мне удивительные горы.

Сеть огромных целестиновых пещер и была целью моего похода. С первого раза я понял, что у легенды есть прочное основание, как и у большинства рассказов, оставшихся в преданиях и мифах. Северный народ.

– Смотри, вот еще рисунки, – Арсений развернул следующий лист.

И правда странно. Города. Дороги. Вроде бы ничего знакомого.

– Ты знаешь, что здесь нарисовано? – удивленно спросил я монаха, рассматривая необычный рисунок.

– Видел, как старец сам чертил, – ответил Арсений. – Сказывал, что пригодится, для чего не сказал. Старец много чего писал да рисовал.

Что именно привлекло меня именно в этой карте, я не знал. Только собрался попросить монаха, чтобы разрешил взять с собой. Не успел.

– Лекарь, – раздался голос Палецкого. – Собирайся, за тобой приехали.

Подумал, что Крапивин слишком быстро вернулся, когда увидел вошедшего в келью юношу. По которому успел сильно соскучиться.

– Елисей! – закричал я, кинувшись навстречу. – Ты как здесь?

– Воевода разрешил пройти, – проговорил Елисей, крепко обняв. – Лекарь, живой! Слава Господу Всемогущему, спас от погибели!

– Да вроде живой пока, – отшутился я, осматривая юношу.

– Лекарь столько всего перенес, и тяготы, и лишения, – мелодичным голосом проговорил Арсений, перекрестившись. – Бог уберег от смерти.

На лице Елисея все отражалось, как в зеркале. Он обеспокоенно посмотрел на меня, быстро перевел взгляд на молодого монаха.

– Ну про все, что было в крепости, рассказывать необязательно, – поспешно сказал я, зная, как сильно расстроится блаженный. – Отдохнем, и потом спокойно все обсудим. Главное, все живы и здоровы!

Арсений быстро понял намек, кивнул и начал собирать записи старца.

– О, это же наши места нарисованы, – спокойно сказал Елисей.

Я резко повернулся. Юноша присел на лавку и водил пальцем по бумаге, которую я хотел взять с собой. Не знал, что блаженные разбираются в картах.

– Какие наши места, Елисей? – удивленно спросил я.

– Так вот же Старица, – юноша уверенно показал на место, обведенное на карте черным кружком. – Отсюда дорога на Тверь, батенька много по ней ездит, когда ткани везет. Путь на Москву левее, вниз дорога на Новгород. Торговые пути, батенька почитай все дороги объездил с товарами.

«Сын купца, конечно же, – промелькнуло в голове. – Отец с раннего детства приучал сына к ремеслу. Поэтому Елисей все дороги и знает».

В том, что я не узнал местность, удивительного ничего не было. Я мог где угодно потеряться, так как не умел ориентироваться в пространстве.

– Лекарь, поехали! – поднял сияющие глаза Елисей. – Батенька да братья отцовы заждались уже. С раннего утра все на улицу поглядывают.

Слишком много произошло событий за последний месяц, да и приезд Елисея выбил из колеи. Может быть поэтому я и не обратил внимание на странные значки. Некоторые города были обведены кружками, где-то знаки были перечеркнуты внутри крестом. Подумать о том, почему Корнелий помечал обычные города и села на карте, ни времени, ни сил не было.

– Конечно, я сам ужасно по всем соскучился, – привычное тепло от того, что наконец я окажусь дома, перекрыло все остальные эмоции.

Арсений вышел с нами во двор, проводил до ворот. Елисей все время оглядывался по сторонам, несколько раз вздохнул и перекрестился. Развороченный от пушечных выстрелов двор не вызывал радостных чувств.

– Думай только о том, что все закончилось благополучно, – Арсений внимательно посмотрел на Елисея. – Испытания сверх меры Бог не посылает. Сколько было дано, столько и перенесли по великой милости Всевышнего.

Елисей просветлел, обрадовавшись утешению. Я усмехнулся, когда оба синхронно посмотрели на купола Старицкого монастыря и перекрестились. Удивительно, конечно, что такие молодые люди верили настолько искренне.

Мой же разум не мог успокоиться. В голове мелькала карта с кружками, квадратами и крестами. Я и сам не понимал, что меня так задело. Монах всю жизнь путешествовал, подумаешь, отмечал города и села. Значки разные, скорее всего потому, что отмечал места где был и куда только собирался.

Так все. Хватит. Повозка была открытой, я радостью подставил лицо весеннему ветру, предвкушая обильный стол и заполненную паром баню.

Сколько раз зарекался, всегда слушать свой внутренний голос. Кто же знал тогда, что вспомню я про эту карту. Когда станет слишком поздно.

Глава 16.

Звонкий разноголосый крик детей братьев Ткачевых я услышал, как только повозка повернула на дорогу, которая вела к дому купцов.

– Лекарь вернулся! – хором закричали дети купцов.

Я улыбнулся. Сразу же вспомнилось возвращение из ратных походов. Дети с утра караулили и всматривались вдаль, когда появится повозка. Только тогда это были совсем дети, сейчас же по улице бежали подростки одиннадцати-двенадцати лет. Впереди бежали Матвей и Кирилл, сыновья Федора, сразу следом – Ульяна и Илья, младшие дети Никиты.

Вначале я не понял, почему крик показался настолько громким.

Пока мы не остановились. Встретить повозку, на которой приехали мы с Елисеем, вышла вся улица. Да и соседние улицы тоже.

Почувствовал себя неловко. Впереди, сзади, сбоку подходили люди, многих из которых я даже не знал. Мужчины, женщины, дети окружили повозку. На лицах жителей я видел радость, переживание, облегчение.

– Слава тебе, Господи, кончилась осада! – раздался мужской голос.

– Царевича от погибели уберег, и нас всех! – всхлипнула женщина.

– Услышал Господь молитвы наши! – сказал пожилой мужчина.

– Царевич государь наш, истинный! – говорили уже хором.

Порадовался, что ехал вместе с блаженным. С трудом скрыл улыбку, когда с повозки спрыгнул Елисей. Давно говорил, что если Елисей станет священником, все будут ходить в церковь. С превеликим удовольствием.

Высокий юноша с переливающимся в лучах солнца перламутровыми волосами и кристальными глазами вызывал только одну ассоциацию. Ангел.

К ангельской внешности прилагался и глубокий завораживающий голос.

– Господу Всевышнему слава великая! – голос Елисея разнесся по улице, как колокольный звон. – Ратные православные осаду многие седьмицы держали, государя наследного оберегали. Выстояли! Бог милостив, уберег от сечи кровавой, низвел благодать в сердца детей своих неразумных.

Слова жителей слились в единый одобрительный гул. Решил поддержать благодатную атмосферу и перекрестился вместе со всеми.

Даже не успел повернуться, почувствовав крепкие объятья.

– Лекарь, слава Богу, живой вернулся! – хрипло сказал Петр.

Купцы обычно стояли у ворот, соблюдая приличия. Сейчас же подошли все четверо. Обычно сдержанный Степан порывисто обнял, утирая слезы.

– Да, живой, – проговорил я, ощущая как тепло разлилось по всему телу.

Выстраиваемая неделями стена боли, отчаяния и страха быстро таяла. Искренняя поддержка и любовь людей оказалась сильнее всех переживаний. Я привык, что братья Ткачевы относились ко мне, как к члену семьи, но не ожидал, что встречать меня придут жители с соседних улиц.

– Лекарь осадой измотан, отдых потребен, – Степан сказал громко, обращаясь к десяткам людей, заполнивших дорогу рядом с избой.

Выдохнул я только, когда переступил порог дома. Моя крепость. Горячая волна радости и покоя наконец перекрыла все остальное. Дети кинулись обнимать и долго не отпускали, словно боялись, что я снова исчезну.

– Одежа новая в горнице твоей лежит, лекарь, – молвил степенно Никита. – Баня с утра истоплена. Еда готова, как отмоешься, сядем обедать.

Железные клещи тревоги, все это время сжимавшие сердце, отпустило только в бане. Обожал я этот механизм. Я долго сидел, не двигаясь, закрыв глаза. Пока в голове проносились адские картины разрывающихся под ногами ядер, узкого прохода под землей, несущихся на дикой скорости лошадей.

Обильный стол я, конечно, ожидал, но что-то показалось странным. Вместе с пирогами и кашей на столе стояло несколько бочонков разного размера, аккуратно завязанных узелков, две или три корзинки.

– Со вчерашнего дня несут, – вздохнул Петр. – Как слух пошел, что осада пала и лекарь живой, так и идут. Кто чем богат, ты уже не гнушайся, лекарь.

Гнушаться я и не собирался. Невольно осмотрелся. Еда была не только на столе. Весь пол столовой горницы до печи был заставлен узелками и бочонками. В горле встал комок. Я помнил, как жители Старицы несли последнее в крепость перед осадой. Государю и всем ратным. Я-то кто такой, что незнакомые люди в тяжелое время делились своим пропитанием?

Проговорили мы с братьями несколько часов, как-то даже забыл про усталость. Братья с огромным интересом слушали детали осады, я же тщательно следил за тем, что говорю. Не хотел я рассказывать, как чуть не похоронил себя заживо под землей, как разорвало живот голове отряда и как несся на коне вокруг крепости прямо к сотням вооруженных ратников.

Еды было столько, что в нас с Елисеем и десятая часть не поместилась бы. Усталость брала свое, помню, как с радостью упал на мягкую кровать, а не на жесткую лавку, и закрыл глаза. Проснулся, когда в окно светило солнце.

«Снова проспал почти сутки», – промелькнула мысль.

Вышел в горницу, надеясь, что после завтрака оставили еды.

– Тело отдохнуло и сил набралось, – проговорил Елисей.

– Ну уж после такого сам Бог велел телу отдыхать, сколько положено, – уверенно сказал я, наливая в чарку холодный квас.

– Ведомо так, лекарь, – закивал головой Елисей. – Столько тягот перенести, немудрено, что двое суток без просыпу проспали.

Чуть не подавился квасом. Хорошо, пирог не успел откусить.

– Как двое суток? – уставился я на Елисея.

– Как легли тогда после обеда, два дня и две ночи почитай прошло, – спокойно ответил юноша, доедая огромный пирог. – Подкрепитесь, лекарь.

Я покачал головой, однако голод быстро победил метания рассудка. С удовольствием съел несколько пирогов с капустой и яблоками, выпил две чарки кваса. Подумаешь, двое суток проспал. Хорошо, хоть не неделю.

– В горнице лекарской дела веду с тщанием, – серьезно сказал Елисей. – Травы да растворы в книгу учетную все вписываю. На торгу посуду деревянную да стеклянную купил, вина хлебного. Все расходы сполна записаны. Всем, кто с хворями приходит, чем могу, тем и подсобляю.

Всеми силами я пытался скрыть улыбку. Елисей говорил про горницу так серьезно, что не хотелось обижать блаженного. Ни разу не сомневался, что в горнице Елисей справится намного лучше меня. Тщание было его второй натурой. Я прямо видел приход и расход каждой копейки в расчетной книге.

– Молодец, Елисей, – сказал я вслух. – Много людей приходит? С каким болезнями? Какие составы из зельев и растворов даешь?

Елисей просиял, я же снова удивился, как можно так сильно любить лекарское дело? Я тоже провел всю жизнь в медицине, но подобных чувств никогда не испытывал. Елисей же буквально подпрыгнул на лавке.

– С головной болью часто приходят, – быстро заговорил юноша. – Ведомо, таволгу да мяту даю. От ломоты в костях настой горячий из коры ивовой готовлю. Коли у кого живот крутит, ромашку да полынь завариваю.

Елисей перевел дыхание, явно собираясь рассказать про все болезни, какие растворы и от чего он готовит. Я посмотрел в сияющие глаза юноши. Подобное отношение радовало и удивляло одновременно. Елисей относился к лечению, как к делу Божьему, которое восстанавливало человеческое тело.

Мой же разум долго отдыхать не мог. Нужно было идти в крепость, проверить всех, поговорить с Арсением, собрать мешки и привезти в горницу.

Пока я думал, как вежливо остановить речь юноши и не обидеть, в сенях раздался громкий голос. Собственно, никто и не сомневался.

– Ну что, девица сонная, выспался наконец? – раздался голос Крапивина.

– Боярин! – вскочил Елисей, радостно улыбаясь.

– Ох опять вас двое худых да прозрачных, – наигранно вздохнул Крапивин, окинув стол, заставленный блюдами. – Уже и люди добрые жалеют, еду непрестанно носят. Когда вы наедитесь-то? На ветер же светитесь!

Раздался мелодичный смех Елисея, комната заполнилась звоном сотен колокольчиков. Я в который раз удивился, что блаженный так хорошо относился к начальнику отряда. Более разных людей найти было невозможно, однако, Елисей обожал Крапивина. Впрочем, как и все остальные.

– Не телесная оболочка суть, но дух небесный, Богом данный, – пропел мелодичным голосом Елисей. – Тело прах земной, душа же вечно жить будет.

– Так скоро и сами духами небесными станете, – усмехнулся Крапивин. – Будете с лекарем по поднебесью летать, как те призраки.

– Не переживай, Крапивин, – не сдержался я. – Ты точно никуда не улетишь, тебя в воздух ни один ветер не поднимет. Тяжел больно.

Громкий хохот Крапивина разбавился звонким смехом Елисея.

– Поехали, лекарь, довезу до крепости, – серьезно сказал Крапивин. – Дела важные решать надобно. Само собой ничего не делается.

Я кивнул Елисею, накинул кафтан и вышел из дома. Пока ехали в повозке, меня терзали смешанные чувства. После месяца в осаде, крепость невольно воспринималась как место заточения. Снизу поднимался не контролируемый страх, что сейчас снова закроются ворота и я не смогу выйти.

Не стал спрашивать у Крапивина, какие возникли важные дела. Расскажут, когда посчитают нужным. У меня и самого было полно забот. Найти Арсения и узнать, что он успел прочитать в бумагах государевых. Нужно поговорить с Чоховым, мы так и не сделали запал для новых ружей.

– Много будешь думать, голова лопнет, – с усмешкой посмотрел на меня Крапивин, когда мы заходили в ворота. – Оставь лекарь, поживи без тревог.

С трудом сдержался. Да как у него получалось-то? Жить без тревог! Две недели находился в засаде в лесу. Шел в атаку, зная, что начнется смертельный бой, который его отряд не мог выиграть. Ситуацию же тогда и спас только выход царевича. Как начальник отряда умудрялся все время быть веселым?

Не успел подумать о странностях характера Крапивина. Перед Приказной избой увидел идущего по двору Колычева. Вот он мне и нужен.

– Господин Колычев, – быстро подошел я. – Простите, что отвлекаю, вопрос у меня есть очень важный. Относительно бумаг государевых.

Колычев остановился, внимательно на меня посмотрел.

– Слышал про дела твои доблестные, лекарь, – проговорил Колычев, смотря пристально в глаза. – Да и про чудное исцеление Черкасова тоже.

Я вздохнул. Похоже я только и делаю, что нарушаю секретность.

– Колычев, – сказал я, обращаясь больше, как к другу. – Знаю, что мы поклялись хранить тайну. Только Черкасов умирал и выбора у меня не было.

– Ты сказывал, напитка того больше нет, – взгляд Колычева стал цепким. – Палецкий историю странную рассказал. Про кровь твою.

– Признаюсь, я не все рассказал, – медленно сказал я, опустив глаза. – Меня же тогда только привезли с каземата, и вы с трудом поверили, что это я. Если бы я попытался рассказать все тайны, которые привез из сибирских пещер, вы бы сами отдали приказ сжечь меня, как колдуна черного.

– Как ты голову отряда спас от верной смерти? – глава тайного сыска быстро перевел беседу от моих слабых оправданий в нужное русло.

Главе тайного сыска я доверял с самого первого дня знакомства. Я молча закатал один рукав кафтана, показав руку до локтя. Черный рисунок вен постепенно светлел, но был еще хорошо виден. Если не пользоваться кровью, руки приобретали почти нормальный вид только через несколько недель.

– Окромя напитка и крови твоей еще тайны есть? – произнес Колычев.

– Есть, – Колычеву я не мог соврать. – И как глава тайного сыска вы должны понимать, что я тоже дал обещание хранить доверенные секреты.

– Понимаю, – голос Колычева немного потеплел. – Расскажешь то, что можешь. Брань идет нешуточная, лекарь. Государя незнамо кто отравил. Царевича в каземат хотят посадить. Всякое средство полезным будет.

– Я как раз по этому вопросу, – решил, что смогу сменить неприятную тему. – Мы с Арсением тщательно изучаем бумаги государевы. Многое уже могу рассказать. Где был яд, и как травили государя. Но вопрос вот какой. Можно ли поговорить с аптекарями, которые делали записи? Я знаю, что одного убили здесь в Старице, но не один же он зелья и растворы готовил.

– Аптекари тебе зачем? – слегка напрягся Колычев.

– Все детали изложу в отчете, как положено, – сказал я. – В бумагах написано, что было велено добавить к мази «зелья особливого», которое принесли аптекарю почему-то в бумажном пакете, глубокой ночью.

– Отрава там и была положена, – глаза Колычева полыхнули блеском.

– Да, – с облегчением сказал я. – Что если аптекарь видел, кто принес? Ну не лицо, конечно, отравитель шибко умный для такого. Но вдруг апрекарь детали какие вспомнит? Во что одет был? Какого хотя бы роста?

Колычев продолжал пристально на меня смотреть. Пауза затянулась. Я хорошо выучил людей из своего близкого круга. Он точно что-то знал.

– Лекарь, – медленно проговорил глава тайного сыска. – Тайну государеву под страхом смерти выдавать нельзя. Урон великий будет.

– Знаю, – в голову пришла дерзкая идея. – Я могу заверить вас, что готов на все, чтобы раскрыть убийство государя. И тайны хранить умею. Давайте устроим равный обмен. Тайна за тайну. Я расскажу про то, что поклялся никому не говорить. Один секрет. Тогда и у меня есть право на один секрет. Мне нужно поговорить хотя бы с одним живым аптекарем, кто делал записи.

Колычев усмехнулся, явно удивившись моей наглости.

– Добро, – молвил Колычев. – Тайный сыск свое дело разумеет, лекарь. Как только государя не стало, мои люди тотчас всех зелейников и аптекарей сыскали. Здесь в Старице один из многих был. Не уберегли, виноваты. Но все по разным городам и селам расселены, грамоты новые им выправлены.

«Программа защиты свидетелей, умно!» – мелькнуло в голове.

– Мне нужно поговорить хотя бы с одним! – воскликнул я.

– Под Тверью, в деревне один есть, живет в избе неприметной, – взгляд Колычева стал жестким. – Ты сам труп осматривал, и знаешь, на что убийца горазд. Одно неверное слово и не станет еще одного свидетеля.

– Он что-нибудь рассказывал? – не сдержался я.

– Молчат все, как в рот воды набрали, что только ни пробовали, – покачал головой Колычев. – Лекарь, ежели убийца прознает...

– Клянусь, ни одной живой душе не скажу! – я невольно выпрямился.

– Верю, – проговорил Колычев. – Избу Крапивин знает, он и отвезет.

Я поклонился, пытаясь скрыть довольную улыбку. Получилось! Наконец-таки я смогу узнать, что там происходило во время страшной болезни государя. Из первых уст, от живого свидетеля. Понятно, что аптекари молчали, страх за свою жизнь самый сильный. Ладно, главное есть место и есть человек. На месте что-нибудь придумаю, чтобы разговорить аптекаря.

– Заждались вас уже все, – вышел на крыльцо Крапивин.

Порадовало, что меня тоже включили в ближний круг. В горнице царевича были все знакомые лица. Иван Иванович стоял у стола, одетый все в тот же зеленый кафтан. Рядом, заложив руки за спину, стоял Хворостинин. Шевригин, как обычно, стоял подальше, у слюдяного окошка. Палецкий стоял справа от Хворостинина, Крапивин занял место слева. Колычев подошел к столу, я тихо встал рядом с ним, чтобы не привлекать особого внимания.

– Осада годуновская прахом пошла, – в голосе царевича сквозило торжество. – Все ратники мне присягнули, на службу верную пошли.

Вокруг стола стояли все свои, протоколы не сильно соблюдались. Хворостинин и Палецкий усмехнулись. Крапивин откровенно заулыбался.

– Пришло время города и села русские под свою руку возвращать, – государь царевич выпрямился и обвел всех взглядом. – Прихвостни годуновские ведут народ к мору великому. Поборы не по силе на крестьян возлагают. Карманы свои из казны набивают. С царями Ливонскими договора заключают да земли обратно отдают за мзду немалую. Буду власть свою утверждать на благо государства русского. По правде и по закону.

Ничего не мог поделать, всегда в ответ на речь молодого государя изнутри поднималось смешанное чувство радости, долга и ответственности.

– Полки новые на постой в Старице всех разместили, – выступил Хворостинин. – Всего под рукой государевой рати две тысячи сто ратников.

Иван Иванович посмотрел на воеводу и слегка улыбнулся.

– В крепости Старицкой гарнизон оставим три сотни ратников, – сказал Палецкий. – Годуновские вернуться могут с осадой или приступом.

– Отряды разобьем на сотни, – твердо сказал царевич. – В каждый город и село будем посылать пять-шесть десятков ратников, на разведку. Всем выдам грамоту с моей печатью. Воеводы местные да наместники должны власть мою признать. Ежели с добром принимают, оставляем свой гарнизон. Оборону и припасы обеспечим. Где не принимают, пока не трогаем. Сначала установим власть там, где народ и власти готовы под мою руку встать.

– Первой на Тверь идти надобно, – вступил неожиданно Шевригин. – Всегда Тверь была соперницей Москве, свою руку поднять норовит. Сможем Тверь добром взять, другие города сами с поклоном пойдут.

Иван Иванович одобрительно кивнул. Таких тонкостей о средневековых русских городах я не знал, но сильно обрадовался. Тверь. Напрошусь в поход. Лекарь в походе всегда нужен, я же смогу поговорить с живым свидетелем.