Трон. Бактрия: Щит и Меч. Том 2

Глава 1 Мэйсон

Первый, оглушительный удар огромного медного набата на башне храма Единого Отца ударил Мэйсона прямо в грудь. Металл отозвался в пустоте его сердца тяжелым, вибрирующим, физически ощутимым стоном. Древний Альтбург прощался со своим Железным Королем.

Смерть правителя — это всегда невыносимый, давящий на уши шум. Мэйсон криво усмехнулся про себя: показательно-фальшивая скорбь, возведенная в абсолютный государственный закон и выверенная до самой последней ноты, словно партитура бездарного придворного музыканта.

Они медленно, нога за ногу, шли за массивным, подавляющим своими размерами гробом из темного мореного дуба. В скупом осеннем свете на его крышке тускло поблескивали золотые чеканные пластины. Процессия, похожая на огромную черную змею, ползла от распахнутых настежь Главных ворот замка через узкие, кривые улицы Верхнего города, направляясь к Королевскому кладбищу. Там, под тяжелыми мраморными плитами, уже покоились жестокие предки отца.

Улицы были густо, в несколько слоев усыпаны пожелтевшими листьями и свежим еловым лапником. Под коваными копытами медленно ступающих гвардейских коней этот лапник хрустел так мерзко и громко, что Мэйсону казалось, будто прямо сейчас на их глазах с сухим треском ломаются кости самого старого, устоявшегося порядка.

Какой-то суетливый, потный жрец в красной рясе попытался пролезть поближе к королевской семье. Он неистово размахивал дымящейся чашей, и от него густо несло кислым потом. Очередной взмах едва не опалил бархатный рукав Мэйсона искрами.

Принц брезгливо отпихнул толстяка локтем.

— Осторожнее со своим кадилом, святой отец, — процедил Мэйсон сквозь зубы.

Жрец дернулся, едва не выронив цепь.

— Простите, мой принц…

— Если ты прожжешь мне плащ, — тихо, но угрожающе перебил его Мэйсон, — я заставлю тебя сожрать эти угли. Скорби молча.

Служитель испуганно пискнул, сглотнул подступивший к горлу ком и торопливо растворился в толпе таких же ряженых скорбящих, трусливо поджав плечи, но продолжая размахивать чашей уже на безопасном расстоянии.

Мэйсон шагал в первом, самом почетном ряду, плечом к плечу со своими так называемыми братьями. Под маской подобающей печали он с ядовитым, глубоко скрытым удовольствием разглядывал их напряженные, побелевшие профили. Безутешные, скорбящие сыновья. Какая жалкая, дешевая, балаганная постановка. Если бы ложь имела запах, Альтбург сейчас бы просто задохнулся от зловония.

Впереди всех, сразу за гробом, отмеряя каждый шаг с пугающей точностью, вышагивал Риган. Его точеное, благородное лицо было мертвенно-бледным и абсолютно безупречным, словно высеченным из цельного куска слоновой кости мастером-фанатиком. Мэйсон неотрывно смотрел на его ровный затылок, на идеально лежащие черные волосы, и мысленно аплодировал.

Наш сияющий, непогрешимый «Обещанный принц». Кто бы мог подумать, что наш праведник, вечно читающий морали о милосердии, окажется столь скорым на грязную, кровавую расправу, когда дело коснется внезапной потери короны? Всего три дня назад отец публично, при всех лордах, унизил старшего сына, лишив его будущего и назначив этого неприметного, книжного Роланда своим преемником. И надо же, какое невероятное, просто божественное совпадение — тем же вечером старый, абсолютно здоровый и крепкий как бык король в жутких муках захлебывается розовой пеной из собственного кубка. Ты просто не смог смириться с тем, что станешь лишь вторым, Риган. Твоя раздутая гордыня оказалась сильнее сыновней любви.

Рядом с братом, словно намертво привязанная, безмолвная тень, неотступно шел Ивор. Тот самый, кто лично, своими мозолистыми руками привез и поднес отцу отравленную чашу с Юга. Мэйсон зябко повел плечами. Ивор всегда был безжалостным палачом, лишенным сомнений, но даже Мэйсон не думал, что тот решится на такой откровенный, наглый удар прямо на глазах у всего пьяного, вооруженного двора. Идеальный, смертоносный союз: обиженный до глубины души Риган отдал тайный приказ, а фанатично преданный Ивор хладнокровно его исполнил.

Мэйсон чуть скосил глаза. Правитель Каменного Клыка шел чуть позади и правее, и от него несло старым железом и звериной злобой.

— Идеальная парочка бессовестных цареубийц, не находишь, кузен? — едва слышно, одними губами прошептал Мэйсон, не поворачивая головы.

Бернард злобно блеснул глазами из-под низко надвинутого капюшона.

— Весь Север жаждет кровавого правосудия, Змей, — так же тихо, сквозь плотно сжатые зубы процедил северянин. Его тяжелые кулаки то сжимались, то разжимались. — Алистер был нашим врагом когда-то, но он был великим воином.

— Правосудие в Бактрии, Бернард — это всегда вопрос того, у кого длиннее меч и толще кошель, — Мэйсон едва заметно хмыкнул, поправляя высокий воротник плаща.

— Он не заслужил смерти от бабского яда, как паршивая, бешеная собака под столом, — глухо зарычал Бернард, на мгновение сбившись с шага. — Если бы не эти чертовы молчаливые монашки Талиши, окружившие их плотным кольцом...

— Но они их окружили, — мягко оборвал его Мэйсон.

— Мы бы уже сегодня на рассвете вздернули их обоих на воротах Цитадели! — яростно, но не повышая голоса, выдохнул кузен.

— А наши северные мечи пока надежно спрятаны в ножнах, — хладнокровно резюмировал Мэйсон, скользнув взглядом по широкой спине Ивора. Встречаться с Тенью в открытом бою было бы безумием. — Выжидай.

Чуть левее от Мэйсона вышагивал Адриан, их восточный лев. Загнав насмерть трех лошадей, он спешно прибыл в столицу лишь на рассвете после ночных новостей о смерти. Сейчас он шел, гордо, по-петушиному задрав подбородок, всем своим напряженным, звенящим видом выказывая откровенное, жгучее пренебрежение к Альтбургу и всему этому траурному цирку.

За ним, понуро опустив узкие плечи, плелся Родни. Наш тихий аналитик, — мысленно хмыкнул Мэйсон. Глаза Родни были намертво вбиты в грязную брусчатку, а тонкие губы плотно, до белизны сжаты. Бедный Родни. Он так долго и старательно учился плести изящные экономические интриги в своей тихой восточной гавани, скрупулезно высчитывая цены на соль и зерно, а теперь реальная, горячая, воняющая дерьмом кровь хлестнула его прямо по бледному лицу. Он явно не был готов к такому повороту.

Мэйсон скосил глаза направо. Мэтью, шагавший чуть поодаль, то и дело судорожно сглатывал, его широкие плечи мелко подрагивали. Этот простой, верный солдатской логике рубака действительно по-своему любил Железного Короля.

— Утри ему сопли, Мэйнард, — едва слышно, не разжимая зубов, бросил Мэйсон. — На нас смотрят лорды. Не позорьте процессию.

Его старший брат шел тяжело, с глухим стуком вколачивая кованые сапоги в камни мостовой, словно из последних сил сдерживая рвущуюся наружу, кипящую звериную ярость. Мэйнард даже не повернул головы на голос.

— Заткнись, Змея, — глухо, словно из-под земли, отозвался он. На его грубом, покрытом щетиной лице была написана суровая, официальная сыновняя печаль, но Мэйсону не нужно было заглядывать брату в лицо, чтобы всё понять.

В самой глубине твоих зеленых, волчьих глаз уже отплясывают голодные искры, — мысленно усмехнулся Мэйсон. Алистер долгими годами держал тебя на коротком, строгом стальном поводке, заставляя кланяться. Теперь этот поводок с треском порван.

— Я лишь забочусь о чести нашей скорбящей семьи, — шепотом парировал Мэйсон, поправляя траурный плащ.

— Твоя забота воняет падалью, — процедил Мэйнард, крепче сжимая эфес меча. — Следи за собой. И за тем, кому теперь будешь лизать сапоги.

Мэйсон промолчал. Если быть до конца честным с самим собой, он не испытывал ни капли горечи утраты. Ему было жаль отца ровно настолько, насколько искусному, хладнокровному игроку жаль старую, изношенную деревянную фигуру, навсегда покинувшую шахматную доску. Король мертв. Партия продолжается.

Он перевел взгляд немного вперед. Там шел Роланд. Тот самый внезапный наследник, из-за которого и пролилась вся эта отрава.

— Думаешь, это книжник подлил яд? — неожиданно тихо спросил Бернард, поравнявшись с Мэйсоном. Кузен тоже неотрывно смотрел в спину нового преемника.

— Роланд? — Мэйсон едва заметно кривнул губами. Роланд шел понуро, сгорбившись, словно невидимая тяжесть венца уже сломала ему позвоночник. — У этого мягкого дипломата и счетовода просто духу не хватит хладнокровно смотреть, как отец давится пеной. Он здесь ни при чем.

— Но он — сын Талиши, — упрямо гнул свое Бернард.

— И для Севера этим сказано абсолютно всё, верно? — хмыкнул Мэйсон.

За ними плотной, бряцающей сталью и золотом стеной шли великие лорды и рыцари, а в самом авангарде шествия, прямо перед гробом, плавно плыли они — вдовы короля.

— Твоя мать держится как кремень, — заметил Бернард, кивнув вперед.

Его мать, Одра, прямая и несгибаемая как северное копье, не проронившая на публику ни единой слезинки, шла с гордо поднятой головой.

— Север не плачет напоказ, — ровно ответил Мэйсон. — В отличие от Востока.

Он скользнул взглядом по матушке Анете. Она тяжело опиралась на руку служанки, а её хрустальные, идеальные слезы были так изящны и красивы, словно вдова часами репетировала их перед венецианским зеркалом.

— А Юг? — Бернард прищурился, глядя в самую голову процессии.

Там вышагивала Талиша. С ней, чеканя шаг в унисон, шли двадцать одна женщина в глухих, одинаковых серых одеяниях. Послушницы.

Мэйсон почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Сами духовные, непререкаемые основы Бактрии, древние хранительницы мифического баланса между светом и тьмой. Весь этот проклятый остров с пеленок знал: их нельзя даже кончиком пальца коснуться в гневе. Пролить кровь Послушницы или силой, с оружием в руках преградить ей путь — значит навсегда разрушить мир, прогневать богов и призвать хаос на свои земли. Это табу было вшито намертво в кости каждого жителя королевства, от портового нищего до короля. Послушниц не трогают. Никогда.

— Юг вершит свою волю молча, — так же тихо отозвался Мэйсон.

Он смотрел в прямую, непоколебимую спину Талиши и с холодной, сосущей завистью понимал, что её абсолютная, тихая власть зиждется на силах куда более древних и страшных, чем их заточенные мечи и полные амбары.

Процессия наконец достигла кладбища. Толпы простолюдинов, густо выстроившиеся вдоль высокой чугунной ограды, рыдали взахлеб, разрывая на себе дешевые одежды и посыпая головы пылью. Их вой заглушал даже скрип колес траурной телеги.

— Слышишь, как воет чернь? — Бернард брезгливо сморщил нос. — Любили старика.

— Глупец, — презрительно бросил Мэйсон, глядя на заплаканные, грязные лица в толпе. — Они оплакивают вовсе не старого Алистера.

— А кого же?

— Свой собственный завтрашний день. — Мэйсон поправил воротник. — Эти черви животным чутьем прекрасно понимают: когда вооруженные до зубов сыновья начнут делить осиротевший трон, кровь бурным потоком польется из замка прямо на их грязные, тесные улицы. И платить за наши королевские амбиции будут именно они.

После тяжелых, утомительных похорон они вернулись в замок. Залы Цитадели казались вымершими, гулкими. Семья, не сговариваясь, собралась в Тронном зале. Воздух здесь всё еще едва уловимо пах пролитым три дня назад вином, воском и смертью.

Мэйсон стоял в стороне от всех, в спасительной тени тяжелых бархатных портьер, мелкими глотками потягивая чистую воду из серебряной чаши. Вино пить в этом замке теперь дураков нет. Его фракция — Одра, Мэйнард, Мэтью и Бернард — стояли тесным, напряженным кругом у массивной мраморной колонны, о чем-то горячо споря. Мэйсон неслышно, как скользящая тень, подошел к ним.

— О чем так усердно шепчетесь, родичи? — тихо спросил он, лениво опираясь плечом на холодный камень колонны. Он кивнул в центр зала. — Что там рычит этот старик Реджинальд?

Лорд Волчьего Перевала стоял неподалеку в окружении своих ощетинившихся рыцарей. Его изрезанное шрамами лицо буквально пылало праведным гневом.

Мэйсон прищурился, разглядывая старого воина. Пятьдесят три года. Ни жены, ни детей. Вся его семья — это Бактрия и убитый король. Реджинальд и Алистер росли вместе, вместе проливали кровь в первых кампаниях и делили последний кусок хлеба в осадах. Но главное было не в их трогательной дружбе.

Мэйсон прекрасно знал тайну, от которой сейчас зависели их жизни. Много лет назад, наблюдая, как подрастающие сыновья от разных жен начинают скалить друг на друга зубы, Алистер подписал особый указ. Железный Король ненавидел хаос. В случае его внезапной смерти именно Реджинальд, как самый честный и неподкупный человек в королевстве, наделялся временными, но абсолютными полномочиями регента. Он должен был взять столицу под контроль, не допустить братоубийственной резни и, следуя букве закона, передать корону тому, кто ее действительно заслужил. И сейчас этот старый, верный пес потерял хозяина и был готов рвать глотки.

— Реджинальд требует крови, Мэйсон, вот о чем мы шепчемся! — прорычал Мэйнард. Он сжал огромные кулаки так, что затрещала кожа перчаток. — Он кричит на весь зал, не таясь, что король убит подло!

— Исподтишка. Отравленным вином с Юга, — мрачно добавил Мэтью, переглянувшись с братом. — И он в открытую называет имена.

— Риган и Ивор! — Мэйнард шагнул вперед, его ноздри раздувались. — Весь Север в этом уверен! Старик готов прямо сейчас огласить указ отца о своем регентстве. Я сам сейчас пойду и вырву Ивору его чертову глотку, прямо здесь, на этих камнях, пока Реджинальд берет Цитадель под стражу!

— Складно для нас, но ты никуда не пойдешь, — вмешалась Одра.

Её голос был холоднее горного льда. Она властно, не терпя возражений, положила тонкую руку на плечо Мэйнарда, останавливая его самоубийственный порыв.

— Гнев — это хорошо, — продолжила мать, не сводя глаз с центра зала. — Он дает силы. Реджинальд — честный дурак, и он действительно хочет созвать Малый Совет и начать суд по всем законам Бактрии. Он исполнит волю Алистера, чего бы ему это ни стоило. Но не забывай, мой Зверь...

Она выразительно посмотрела на Мэйнарда.

— За этими убийцами стоит объявленный, законный преемник. Роланд ни за что не отдаст своих родных братьев суду Реджинальда.

— И, что самое страшное, — мягко вставил Мэйсон, покручивая чашу в руках, — за ними прямо сейчас стоят Послушницы Талиши. Старик Реджинальд может размахивать королевским указом сколько угодно, но мы не можем просто так взять южан под стражу, не развязав бойню прямо в зале.

— Они нагло, у нас на глазах заминают дело! — Мэтью выглядел возмущенным до глубины души. Его расчетливый ум не мог принять такую явную, грязную несправедливость. — Лекари Талиши уже куплены! Я сам слышал, как они шепчут по углам лордам.

— И что же они шепчут? — хмыкнул Бернард.

— Что это была скоротечная, возрастная болезнь сердца! — выплюнул Мэтью. — А никакой не южный яд! Они делают из нас идиотов!

Мэйсон посмотрел через огромный зал на Талишу. Она плавно, словно плыла над каменным полом, подошла к беснующемуся Реджинальду. Её красивое лицо было воплощением светлой, всепрощающей, святой скорби.

Они о чем то общались. Мэйсон с циничной насмешкой наблюдал, как яростный гнев на лице старого, прямолинейного воина постепенно сменяется растерянностью, а затем — покорным смирением перед лицом главной жрицы. Он не мог пойти против веры.

Талиша спокойно, как истинная, полновластная хозяйка, пошла по залу. Даже самые яростные, вспыльчивые рыцари Севера молча, с суеверным страхом расступались перед ней, почтительно прижимая кулаки к груди.

— Смотрите на нее, — с глубоким, искренним презрением процедил Мэйсон, отпивая воду. — Наша святая непогрешимая дева.

— Ведьма, — выдохнул Мэйнард.

— Послушницы никогда не лезут в открытую драку, — Мэйсон задумчиво прищурился. — Они просто делают так, чтобы любая чужая драка в итоге служила их Равновесию и их целям. Их воля для этих вооруженных болванов неоспорима. Старик Реджинальд теперь и меча не достанет. Никто в этом зале не посмеет поднять на них руку, даже если они сами открыто нальют крысиный яд им в кубки.

— Мы не можем просто стоять и смотреть, как эти хладнокровные, лживые убийцы делят наше королевство! — Мэйнард тяжело, со свистом дышал. Он едва сдерживал себя, чтобы не выхватить топор и не разрубить Ригана пополам прямо сейчас.

— Спокойно, Зверь, — Мэйсон обжег брата холодным взглядом. — Держи себя в руках, пока тебе не отрубили голову.

— Ты предлагаешь сдаться, Змея? — огрызнулся тот.

— Я предлагаю подождать. Пусть играют в святость и милосердие. Раскол уже произошел, отец мертв. Юг забрал корону силой, но удержать ее — совсем другое дело. — Мэйсон тонко улыбнулся. — И когда они начнут грызть друг друга за эту проклятую корону, мы будем готовы нанести удар. Жди.

Вечер тяжелым, свинцовым, влажным облаком опустился на Альтбург, накрыв город окончательным траурным саваном.

Мэйсон сидел абсолютно один в своих покоях. В камине лениво тлели угли, отбрасывая на стены длинные, искаженные тени. Он слушал, как за массивной дверью испуганно перешептывается прислуга.

— Налей еще вина, — бросил он, не оборачиваясь. — И смотри не пролей, животное.

Молодой слуга Фендрел трясущимися руками подошел к столу с кувшином. Мальчишка дернулся, и пара красных капель густо упала на дубовую столешницу. Мэйсон медленно поднял на него холодные глаза.

— Убрать. Живо.

Слуга замер.

— Или я прикажу выпороть тебя на конюшне так, что ты неделю сидеть не сможешь, — тихо, без эмоций закончил принц.

— П-простите, милорд принц... — заикаясь, Фендрел принялся судорожно тереть стол рукавом своей потертой ливреи. — В замке... в замке творится страшное...

— Что именно? — Мэйсон чуть склонил голову набок.

— Стража... бегает по коридорам... говорят, на нижних ярусах...

— Пошел вон, — процедил Мэйсон.

Фендрел побледнел, бросил тряпку и пулей вылетел за дверь, едва не споткнувшись о порог.

Мэйсон остался в тишине. Он медленно вращал серебряный кубок за тонкую ножку, наблюдая, как красные блики играют на металле. Юг сделал свой ход. Восток затаился. Север жаждет крови. Что сделаешь ты, мудрый Роланд, когда поймешь, что корона отца жжет голову?

Он обдумывал дальнейшие ходы их северной фракции, когда тяжелая дубовая дверь его покоев внезапно распахнулась с оглушительным, непозволительным грохотом, ударившись о каменную стену.

На пороге стоял Мэтью. Его всегда аккуратно зачесанные волосы были растрепаны, тяжелый шерстяной плащ сбился набок. Но главное — глаза. В серых, обычно расчетливых глазах стратега плескалась совершенно дикая, немыслимая смесь паники, изумления и первобытного восторга.

— Они ушли, Мэйсон! — выдохнул Мэтью, тяжело хватаясь за дверной косяк, словно пробежал десять лиг без передышки. — Всё кончено! Или только начинается!

Мэйсон даже не шелохнулся в своем глубоком кресле. Лишь слегка, с холодным любопытством приподнял левую бровь, глядя на запыхавшегося, потерявшего лицо брата сквозь серебро чаши.

— Сядь, Мэтью, — ровно произнес Мэйсон. — Сядь и закрой эту проклятую дверь, пока нас не услышала каждая крыса в коридоре.

Мэтью послушно толкнул дверь ногой. Замок сухо щелкнул.

— Ты запыхался так, будто бежал от самой смерти по винтовым лестницам, — продолжил Мэйсон, не повышая голоса. — Успокой дыхание и говори внятно. Кто ушел?

Мэтью подскочил к столу, отбросил стул и оперся на дубовую столешницу обеими руками. Он тяжело, со свистом глотал воздух.

— Риган! Роланд! Ивор! Их больше нет в замке, Мэйсон! — его голос срывался на истеричный шепот. — Они трусливо, как воры, бежали под покровом сумерек!

Мэйсон медленно поставил чашу на стол. Звук металла о сухое дерево прозвучал в повисшей тишине как вынесенный судьей приговор.

— Бежали? — с расстановкой повторил Мэйсон. Он мысленно смаковал это невероятное, сладкое слово на вкус. — Значит, наш великий, непогрешимый Обещанный принц предпочел грязное изгнание открытому суду лордов? И увел с собой законного, названного отцом наследника Роланда.

— Они поняли, брат! — Мэтью возбужденно, словно загнанный зверь, зашагал по комнате от стены к стене. — Они поняли, что северные лорды всё равно никогда не примут цареубийц, даже если Талиша и её купленные лекари их оправдают тысячу раз. Они ушли из Альтбурга! Столица осталась без преемника!

Мэйсон искренне, от души рассмеялся. Это в корне меняло абсолютно все замыслы. Карты на столе были перевернуты. Партия только что перешла в совершенно новую фазу.

— Но это еще далеко не всё, брат, — Мэтью остановился и посмотрел на него горящими глазами. — Семья Анеты тоже сорвалась с места! Сразу после похорон. Адриан и Родни так же спешно, ни с кем не прощаясь, покинули Альтбург!

Мэйсон снова раскатисто, с удовольствием усмехнулся. Великая, нерушимая Бактрия Железного Короля рассыпалась на части гораздо быстрее, чем успело остыть его тело в семейном склепе. Старик, если ты видишь это сейчас, ты, наверное, рычишь от бешенства.

— Значит, Восток и Юг будут лихорадочно копить силы и наемников для большой войны, — сыронизировал Мэйсон, постукивая пальцами по столу. — А мы, стало быть, остались в Альтбурге охранять пустоту, пыльные гобелены и королевские горшки?

Мэтью резко остановился посреди комнаты. Он снова наклонился к брату через стол, и его глаза заблестели опасным, сумасшедшим огнем. Он понизил голос до взволнованного, вибрирующего шепота.

— Стены не пустые, Мэйсон. Тронный зал после отъезда этих трусов стоял открытым. Реджинальд метался по двору, пытаясь собрать стражу. И тогда наш Мэйнард... Мэтью сглотнул.

— Он просто вошел туда. С Бернардом и всеми нашими тяжеловооруженными северянами, до зубов закованными в сталь.

— И что же сделал наш доблестный, феноменально прямолинейный Зверь? — с нескрываемой иронией спросил Мэйсон, хотя уже кожей, каждым натянутым нервом чувствовал грандиозный, абсурдный ответ.

— Он занял его, брат! — Мэтью с силой ударил раскрытой ладонью по столу, заставив подпрыгнуть серебряную чашу. — Мэйнард громогласно, на весь замок объявил всем оставшимся растерянным лордам свою волю.

— И какова же она?

— Что раз законный наследник оказался трусом и беглецом, покрывающим убийц отца, то корона отныне по праву принадлежит тому, у кого хватит воли и стали защитить столицу от хаоса!

Мэйсон недоверчиво приподнял бровь.

— Он просто поднялся по мраморным ступеням и сел на Железный Трон Алистера под нашим северным знаменем Скрещенных мечей! Дерево аж заскрипело под его весом! Никто не посмел сказать и слова против топоров Каменного Клыка. Реджинальд только зубами скрипнул, но его люди были в меньшинстве.

Мэйсон откинулся на спинку глубокого кресла и разразился сухим, лающим, искренним смехом, от которого зазвенело стекло в окнах. Мой грубый, недалекий, прямолинейный брат просто зашел в пустой зал, разогнал стражу и сел на пустующий стул, решив в своей медвежьей голове, что именно это магическим образом делает его королем Бактрии. Это было одновременно гениально в своей детской простоте и абсолютно, непоправимо самоубийственно.

— А Талиша? — Мэйсон мгновенно перестал смеяться. Ум холодного политика взял верх над эмоциями. Он прищурился, быстро просчитывая колоссальные риски. — Она скрылась вместе со своими щенками? Бежала под их защитой?

Мэтью покачал головой. В его голосе прозвучало странное, суеверное благоговение, смешанное с первобытным страхом перед неизвестным.

— Нет. Она осталась здесь, Мэйсон.

— В замке с узурпатором?

— Она и вся её молчаливая свита. Они никуда не бежали. Спокойно, как призраки, ходят по залам замка, и суровые, закаленные в боях воины Мэйнарда молча расступаются перед ней, испуганно опуская оружие.

Мэйсон нахмурился, вслушиваясь.

— Никто из наших не смеет даже преградить ей путь или задать прямой вопрос, — продолжал Мэтью. — Мэйнард сидит на троне в полных боевых доспехах, рычит приказы, а она просто проходит мимо по своим делам, словно его там и нет. Как пустое место.

Двадцать одна послушница в сером — это мистический щит, который не осмелится пробить ни один северный меч, даже если Мэйнард прикажет.

Мэйсон снова взял чашу, задумчиво глядя в темное, холодное окно на спящий, ничего не подозревающий город. Альтбург замер в ожидании крови.

— Разумно. Очень, дьявольски разумно с её стороны, — пробормотал он, искренне восхищаясь игрой. — Даже у нашего бешеного Зверя хватило животного чутья не тревожить их Равновесие. Пролить кровь Послушницы или попытаться силой бросить её в темницу по обвинению в пособничестве — значит мгновенно подписать себе смертный приговор от лица всей верующей Бактрии. Нас разорвут крестьяне.

— Мэйнард это понимает, — кивнул Мэтью.

— Талиша — это древний закон, который стоит выше любых узурпаторов с топорами, — жестко отрезал Мэйсон. — И она осталась в Альтбурге не просто так. Она осталась, чтобы своими всевидящими глазами смотреть, как мы будем медленно убивать друг друга, и дергать за нужные ниточки прямо из логова врага.

Он встал и подошел к стеклу. Ночной город замер в тревожном предвкушении неминуемой, страшной бури. Мэйсон ясно понимал то, чего в силу своей солдатской простоты и эйфории совершенно не понимал сейчас восторженный Мэтью. Риган и Адриан ушли не прятаться в норы. Они ушли собирать огромные, беспощадные армии, чтобы вернуть свое.

— Они все думают, что с легкостью разделили остров, Мэтью, — негромко, но предельно уверенно произнес Мэйсон, с холодной ухмылкой глядя на свое бледное отражение в темном стекле.

— И мы заняли лучшую часть, — с гордостью ответил брат.

— Они там, на окраинах, думают, что Мэйнард — лишь временный, глупый северный узурпатор, которого они легко сметут, как только соберут полки, — проигнорировал его реплику Мэйсон. — Но они забыли одну очень важную, крошечную деталь, брат, у Мэйнарда есть мы.

Мэйсон

Глава 2 Роланд

Шурх. Шурх. Влажный, мерзкий звук жесткой щетины, с усилием трущейся о мрамор, гулким эхом разносился по опустевшему Тронному залу.

Роланд болезненно поморщился, чувствуя, как этот монотонный скрежет проходится грубым наждаком по его и без того натянутым до предела нервам. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным едким запахом щелочи и застоявшейся крови. Роланд стоял у самого подножия возвышения, не в силах поднять взгляд на пустой, осиротевший Железный трон, чьи острые, кованые спинки отбрасывали на пол длинные, искаженные тени.

— Оставь это, — хрипло бросил Роланд, даже не поворачивая головы. Звук собственного голоса показался ему чужим и надломленным.

Рядом раздался тихий, испуганный всхлип. Молодой служка с ведром, наполненным мокрым песком и едкой щелочью, вздрогнул так сильно, что с грохотом выронил деревянную щетку. Он дрожащими, стертыми в кровь руками пытался затереть темное, глубоко въевшееся пятно на белом камне — то самое место, куда три дня назад упал отравленный кубок отца.

— Милорд... принц... то есть, Ваше Величество, — заикаясь, залепетал мальчишка, вжимая голову в худые плечи, словно ожидая удара.

— Я сказал, хватит скрести, — Роланд медленно повернулся к нему.

— П-простите, Ваша Милость, но кровь и южное вино слишком глубоко въелись в камень, — служка попятился, едва не опрокинув ведро. — Лорд-кастелян приказал выскоблить всё добела перед рассветом... Он сказал, что если останется хоть капля, меня высекут...

— Лорд-кастелян здесь больше не отдает приказов, — голос Роланда лязгнул холодным металлом, от которого мальчишка побледнел еще сильнее. — Пусть этот камень останется грязным.

— Н-но как же...

— Пусть каждый амбициозный лорд, который ступит сюда, ясно видит и помнит, чем на самом деле пахнет власть в Альтбурге. — Роланд шагнул к перепуганному парню. — Брось ведро и исчезни. Никто тебя не тронет.

Мальчишка судорожно кивнул, подхватил пустое ведро, оставив щетку плавать в грязной луже, и бросился прочь из зала, гулко стуча деревянными башмаками по плитам.

Роланд остался один на один с тишиной. Он сглотнул вставший в горле жесткий ком. В этом огромном, насквозь фальшивом и прогнившем замке отец был единственным человеком, кто любил его не за умение плести интриги или сводить баланс в казне, а просто так. Искренне. Теперь вместо раскатистого, раскачивающего гобелены смеха старого полководца Роланду досталась лишь проклятая, невыносимо тяжелая корона, которую он никогда не просил, и огромная, нарисованная отцовской кровью мишень на спине.

Он скосил взгляд. В тени ближайшей мраморной колонны ссутулился Ивор. Его мрачный, нелюдимый младший брат казался сейчас меньше обычного, словно на его широкие плечи в одночасье рухнул весь каменный свод Цитадели. Тень Бактрии стоял абсолютно неподвижно, неотрывно глядя на то самое красное пятно, которое не успел оттереть слуга.

Вдруг Ивор медленно повернулся. Роланд внутренне подобрался, по привычке ожидая встретить его ледяной и отстраненный взгляд убийцы, но то, что он увидел, лишило его дара речи. Глаза Ивора покраснели, веки тяжело припухли. Человек, без тени сомнения и сожаления казнивший десятки наемников в южных каменоломнях, сейчас выглядел совершенно разбитым.

— Это не я, Роланд, — голос Ивора дрогнул, позорно сорвавшись на надломленный, хриплый шепот.

— Я знаю, брат, — сразу же, без малейших колебаний ответил Роланд, делая шаг навстречу.

Ивор словно не услышал. Он шагнул ближе, и его тяжелая, покрытая мозолями ладонь легла брату на плечо. Роланд физически ощутил сквозь плотный камзол, как мелко и часто дрожат жесткие пальцы брата. *Он в ужасе. Самый смертоносный воин Бактрии боится не плахи, он боится, что я ему не поверю.*

— Ты теперь король... — Ивор смотрел на него с отчаянной, жгучей мольбой. — Ты один должен верить мне. Я лично привез этот бочонок с Юга.

— Ивор, послушай...

— Но я не травил его! — почти выкрикнул младший брат, его пальцы до боли сжали плечо Роланда. — Клянусь своей сталью и кровью. Я бы собственное сердце вырвал из груди голыми руками, лишь бы он жил.

Роланд не раздумывая накрыл его вздрагивающую ладонь своей. Аналитический ум нового короля работал без сбоев: эмоции Ивора были подлинными, лишенными малейшей фальши, а Роланд всегда доверял сухим фактам. Тень убивал открыто. Лицом к лицу. Глядя в глаза. Яд был оружием трусов, интриганов и баб.

— Успокойся, — твердо произнес Роланд, глядя ему прямо в воспаленные глаза. — Если бы ты действительно хотел его смерти, ты бы просто перерезал ему горло в темном коридоре.

— Они все думают на меня. Потому что вино южное...

— Кто-то очень умно и расчетливо подставил нас всех, — Роланд понизил голос. — Использовал твою слепую преданность отцу как идеальное оружие. И мы найдем этого человека.

— Ивор говорит чистую правду, — раздался сзади ровный, лишенный малейших колебаний голос.

Роланд обернулся. Риган подошел к ним совершенно неслышно, словно соткался из теней зала. Обещанный принц изящным движением поправил свой безупречно белый плащ, неотрывно, с каким-то странным, холодным вызовом глядя на пустой трон. В его тоне звучала скорбь, но она была собранной и предельно расчетливой.

— Эти проклятые северные лорды уже открыто, не стесняясь городской стражи, называют нас цареубийцами в кулуарах, — процедил Риган, и в его ровных словах зазвенела обнаженная сталь.

— Пусть называют, — парировал Роланд, скрестив руки на груди. — У них нет ни одного доказательства.

— Им не нужны доказательства, брат, — Риган снисходительно усмехнулся. — Они ищут, кого бы поскорее бросить на растерзание обезумевшей толпе, чтобы успокоить народ и оправдать свою жажду власти. И мы для них — идеальная, красивая мишень.

— Мы?

— Ты, Роланд, как неожиданный наследник, которому прямее всех выгодна внезапная смерть короля, — Риган начал загибать пальцы в белой перчатке. — И Ивор, как тот, кто привез это отравленное вино в Альтбург. Слишком удобное совпадение для Одры и ее щенков.

Роланд прищурился, внимательно оценивая старшего брата. Риган, которого отец только что публично лишил короны, держится подозрительно уверенно. Слишком властно для проигравшего.

— И что ты предлагаешь, Риган? — сухо спросил Роланд. — Ждать, пока северяне придут в наши покои с заряженными арбалетами?

— Я улажу это, — Риган покровительственно, почти небрежно стряхнул невидимую пылинку с рукава Роланда.

Роланд внутренне напрягся. Для Ригана он всё еще оставался послушным счетоводом, младшим братом, по нелепой случайности попавшим на трон.

— Как именно ты это уладишь? — Роланд не отвел взгляда.

— Со всем разберусь. Мы найдем того, кто пронес яд, и я лично повешу его на шпиле храма Единого Отца. Доверься мне.

Тихий, размеренный шорох плотного серого платья прервал их начинающийся спор. Королева Талиша плавно приблизилась к сыновьям. Ее гордое, аристократичное лицо за эти три дня сильно осунулось, под глазами залегли темные тени, но осанка оставалась безупречной, как у мраморной статуи.

— Дети мои, — она протянула тонкие, бледные руки, едва касаясь плеча Ивора, а затем Роланда. От неё густо пахло успокаивающими храмовыми благовониями — сандалом и жженой миррой.

— Матушка, вам не стоит быть здесь, — Роланд попытался говорить мягко. — Замок сейчас кишит северянами.

— Я только что говорила с лордом Реджинальдом, — спокойно произнесла Талиша, проигнорировав его тревогу. — Он назначен временным наместником, пока не соберется Великий Совет лордов. Он дал мне слово честного рыцаря.

Риган презрительно хмыкнул и скрестил руки на груди.

— Слово старого пса, внезапно потерявшего своего грозного хозяина, ничего не весит, матушка.

— Реджинальд был верен вашему отцу до последнего вздоха, — попытался возразить Роланд, хотя тоже не чувствовал уверенности.

— Он будет слушать того, кто громче лает и у кого больше топоров за спиной! — отрезал Риган.

— Не перебивай меня, — Талиша строго, леденяще взглянула на первенца. Ее тон заставил Обещанного принца мгновенно умолкнуть. — Реджинальд пообещал мне, что будет честный, открытый суд верховных жрецов Единого Отца. Он поклялся своим мечом, что не позволит обезумевшей, жаждущей крови толпе Севера растерзать вас без неопровержимых доказательств.

Риган издал короткий, сухой и абсолютно безрадостный смешок, эхом разнесшийся по пустому Тронному залу.

— Честный суд? — Обещанный принц укоризненно покачал головой. — В Альтбурге? Матушка, вы сами-то в это верите?

— Я верю в закон, Риган.

— Приговор уже давно вынесен, подписан и заверен сургучными печатями в их головах. Им плевать на жрецов, — Риган шагнул ближе к матери. — Оглянитесь. Посмотрите туда.

Риган медленно поднял руку и кивнул в дальний, густо затемненный конец зала. Там, между массивных, холодных мраморных колонн, где свет факелов почти не доставал до пола, собралась тесная, напряженная группа людей в тяжелых северных плащах. Они стояли тихо, но сталь их ножен тускло поблескивала во мраке.

Роланд проследил за взглядом Ригана в полумрак зала, и его аналитический ум, привыкший оперировать цифрами и фактами, мгновенно начал просчитывать варианты. Одра, Мэйнард, Мэтью и Бернард. Северные волки сбились в тесную, агрессивную стаю. Мэйнард опирался могучим, закованным в дубленую кожу плечом о мраморную колонну, тяжело и мрачно буравя южан немигающим, полным неприкрытой ненависти взглядом.

Мэйсон стоял рядом со старшим братом. Змей что-то быстро, непрерывно шептал Мэйнарду на ухо, то и дело криво, торжествующе усмехаясь. В какой-то момент Мэйсон повернул голову, встретился взглядом с Роландом и театрально, издевательски низко поклонился новому «королю», разведя руки в стороны.

Дешевый фигляр, — с холодным презрением подумал Роланд, чувствуя, как внутри сжимается тугая пружина напряжения. *Но фигляр, который умеет направлять чужую ярость.*

— Они ждут, — очень тихо, одними губами сказал Риган, не отвечая на поклон Мэйсона.

— Чего именно? — так же тихо отозвался Роланд. — Пока мы сами отдадим им мечи?

— Пока толпа окончательно созреет, — процедил Обещанный принц. — Мэйнард жаждет пролить нашу кровь после своего позора на турнире. У него чешутся руки взять Цитадель силой прямо сейчас.

— Но Мэйсон держит его на поводке, — заметил Роланд, наблюдая за перешептываниями северян. — Змея плетет петлю из слухов. Им нужен легальный повод, а не просто резня в Тронном зале.

— Это они отравили отца, Роланд, — Риган повернулся к брату, и в его глазах блеснул фанатичный, уверенный огонь. — Подумай сам. Зачем Ивору убивать того, за кого он готов умереть? А Северу это выгодно. Чтобы одним махом расчистить путь к трону для своих дикарей, пока Альтбург переполнен их вооруженными людьми.

Роланд промолчал. Железная логика подсказывала, что Риган может быть прав.

— И поверь мне, брат, — жестко добавил Риган, поправляя пояс. — Они не остановятся, пока наши головы не окажутся на ржавых пиках над Главными воротами.

Роланд сжал челюсти так, что скрипнули зубы. У Севера был прямой, явный мотив. У Востока в лице Анеты и расчетливого Элроя — тоже. Доска была заминирована. В этой начавшейся кровавой партии выживет только тот, кто ударит первым. Или тот, кто вовремя поймет, что фигурам расставлена ловушка, и успеет покинуть игру.

Вечер укрыл притихший, напуганный смертью короля Альтбург густой, непроглядной тьмой. В личных покоях Роланда жарко, с громким треском горел камин. Огонь отбрасывал дерганые, пугающие тени на старинные шерстяные гобелены с батальными сценами, заставляя вытканных на них воинов словно оживать и тянуться к оружию.

На тяжелом дубовом столе стоял серебряный кувшин с лучшим южным вином из запасов Талиши, но Роланд к нему даже не притрагивался. После жуткой смерти отца любой, даже самый изысканный напиток в этом проклятом замке казался смертельным ядом.

Роланд сидел с прямой спиной, сжимая в руке свой собственный серебряный кубок с простой, кипяченой водой. Но пить он не спешил. Перед этим он заставил пригубить из кубка своего личного слугу, Патрика.

Прошло уже десять минут. Долгих, звенящих от напряжения минут. Роланд внимательно, не моргая, холодным и изучающим взглядом следил за мальчишкой, ожидая, не пойдет ли у того изо рта розовая пена, не схватится ли он за горло. Яд убивает не только плоть, — мрачно думал король. Он отравляет доверие. Заставляет видеть убийцу в каждом, кто подает тебе хлеб.

Патрик стоял ни жив ни мертв, густо потея от липкого страха под пристальным, ледяным взглядом своего нового господина.

— Можешь идти, Патрик, — наконец тихо приказал Роланд, устало махнув рукой. Он сделал первый, осторожный глоток. Вода отдавала металлом. — Ты жив, а значит, вода чиста.

— С-слушаюсь, Ваше Величество, — бледный слуга торопливо, неуклюже поклонился, едва не упав.

— И еще, — Роланд остановил его ледяным тоном. — Запри дверь с той стороны на ключ и никого не пускай. Ни советников Реджинальда, ни жрецов с их кадилами. Скажи, что я в глубокой скорби.

— Как прикажете, мой король, — Патрик исчез в темном коридоре, с заметным облегчением захлопнув за собой тяжелую створку. В замке дважды лязгнул поворачиваемый ключ.

Ивор сидел в глубоком, обитом потертой кожей кресле напротив камина. Его длинные ноги были вытянуты к огню. Он меланхолично, не отрывая взгляда от пляшущих языков пламени, крутил в мозолистых руках свой нетронутый кубок с водой.

— Знаешь, Тень, — Роланд нарушил тяжелое, давящее на уши молчание, со стуком ставя свою чашу на стол. — В такие паршивые моменты я искренне жалею, что мы не остались погостить у дяди Бартона на Юге.

Ивор медленно перевел на него тяжелый взгляд.

— В Конном Броде?

— Именно. Охотились бы сейчас на жирных вепрей в дубовых рощах, — Роланд горько усмехнулся, потирая виски. — Пили бы кислое молодое вино, ругались бы с фанатичными жрицами Великой Матери из-за каждого куска монастырской земли. Спокойная, понятная жизнь счетовода и солдата.

Ивор слабо, с нескрываемой горечью усмехнулся в ответ. Тени от камина резко очертили шрамы на его лице.

— Охота, — тихо повторил он. — А помнишь ту зимнюю охоту у Волчьего Перевала?

— Мне тогда было шестнадцать, а тебе пятнадцать, — кивнул Роланд, чувствуя, как от воспоминаний немного отпускает сведенные мышцы спины. — Жуткий мороз.

— Я выследил огромного, покрытого старыми шрамами секача, — голос Ивора стал глуше, он словно заново переживал тот день. — Я загнал его в овраг. Но древко моего копья... оно просто лопнуло пополам от сильного мороза в самый неподходящий момент, когда я попытался принять зверя на острие.

Роланд подался вперед, опираясь локтями о колени.

— Я стоял на хребте и не успевал натянуть арбалет. Разъяренный зверь пошел прямо на тебя клыками. Я думал, это конец. Твоя смерть.

— Я тоже так думал, — Ивор сжал серебряный кубок так, что металл жалобно скрипнул. — Я уже прощался с жизнью. Но тут появился отец.

— Он даже не стал доставать меч из ножен, — Роланд тепло улыбнулся, откидываясь на спинку стула. Перед глазами стояла абсолютно четкая картина: — Алистер просто спрыгнул с коня на полном ходу, прямо в глубокий, по пояс, снег.

— Вышел на трехсотенного кабана с одним коротким, широким охотничьим ножом, — Ивор покачал головой. — Безумец. Вспорол ему брюхо от самого горла до хвоста одним ударом, хотя сам не успел увернуться. Зверь пропорол ему ногу.

— Крови было столько, что весь снег вокруг стал ярко-красным, — Роланд поежился, вспомнив этот жуткий, бьющий по глазам контраст дымящейся алой крови на безупречно белом зимнем покрове. — Я думал, он истечет кровью до того, как мы дотащим его до замка Реджинальда.

— Да... — Ивор медленно провел пальцами по своим многочисленным шрамам на предплечье. — Он тогда сказал мне одну вещь. Прямо там, на снегу, пока перепуганные лекари наживую зашивали ему рваную рану.

— И что же?

— «Тень не должна бояться острых клыков, Ивор», — процитировал младший брат низким, хриплым голосом, идеально подражая интонациям мертвого короля. — «Но ей всегда нужно четко знать, за чью широкую спину отступить, если копье сломалось».

В комнате снова повисла тишина, нарушаемая лишь треском дров.

— Он всегда закрывал нас своей спиной, Роланд, — наконец добавил Ивор. — Всегда принимал первый удар на себя. Даже когда мы творили откровенные глупости и совершенно того не заслуживали.

— Он был великим королем, Ивор, — Роланд почувствовал, как к горлу снова подступает горечь. Аналитик внутри него констатировал сухой, безжалостный факт: — Жестким, упрямым, часто невыносимым, но вся эта проклятая Бактрия держалась только на его железной воле. А теперь его нет.

— И что теперь? — Ивор посмотрел ему прямо в глаза.

— Теперь мы с тобой — просто удобные, красиво одетые мишени на открытом стрельбище, — жестко констатировал Роланд. — И наше копье сломалось, Ивор. Защищать нас некому.

Звенящую тишину покоев внезапно разорвал оглушительный, наглый стук. Вернее, удар.

Дверь не просто открылась — она с чудовищным треском ударилась о каменную стену, вырвав с корнем кованые петли из косяка. Замок жалобно дзинькнул и разлетелся на куски. Бедный Патрик, пытавшийся по ту сторону слабо преградить путь незваным гостям, с тонким писком отлетел в сторону, с грохотом ударившись о стойку с тренировочными доспехами.

Ивор в ту же секунду оказался на ногах. В его руке из ниоткуда появился длинный, узкий кинжал, тускло блеснувший в свете камина. Роланд вскочил, опрокинув стул, его мозг лихорадочно вычислял пути отхода.

В комнату стремительно, широким, пружинящим шагом вошел Риган.

Роланд замер, оценивая вид брата. На Обещанном принце был не его привычный парадный, сияющий белый шелк, в котором он ходил на похоронах. Сейчас на нем был темный, неприметный дорожный плащ из грубой шерсти, накинутый поверх легкой стальной кольчуги. На поясе висел настоящий, тяжелый боевой меч, а не легкий турнирный клинок. Лицо старшего брата было бледным, хищно заострившимся, но в темных глазах читалась лихорадочная, ледяная, абсолютно безумная решимость человека, которому нечего терять.

За спиной Ригана, прямо в коридоре, маячили двое закованных в броню легионеров Талиши с поднятыми и взведенными боевыми арбалетами.

— Собирайтесь. Живо, — резко бросил Риган, плотно затворяя изувеченную дубовую дверь.

Он с лязгом задвинул тяжелый железный засов, и этот звук в тишине комнаты прозвучал как удар топора.

— Берите только личное оружие, теплые плащи и золото, — продолжал старший брат, не глядя на них. — Лошади уже оседланы и ждут нас у южной потерны. У нас меньше часа, пока не сменится караул.

Роланд и Ивор мгновенно вскочили. Ивор, совершенно не задавая лишних вопросов, тут же шагнул к стойке и начал сноровисто, привычными до автоматизма движениями затягивать ремни своего смертоносного щита-капкана. Роланд же замер, его мозг, привыкший к четким структурам и логическим цепочкам, лихорадочно обрабатывал информацию.

— Что случилось, Риган? — Роланд шагнул навстречу брату, пытаясь поймать его блуждающий взгляд. — Реджинальд всё-таки прислал городскую стражу, чтобы взять нас под арест? Он же давал слово матушке.

— Слово в этом замке теперь стоит дешевле гнилой соломы, — отрывисто бросил Риган, нервно меряя шагами ковер. — Я тайно созвал своих лучших, самых преданных легионеров. Они ждут в тенях, перебив стражу у потайного хода. Мы уходим. Сейчас же. На Восток.

— На Восток? — Роланд почувствовал, как внутри всё протестует. — Бежать из собственного замка как трусливые воры в ночи? Риган, ты в своем уме? Включи голову!

— Моя голова работает лучше твоей, казначей, — огрызнулся брат.

— Если мы сейчас сбежим, — Роланд преградил ему путь, — мы автоматически, перед всем островом признаем свою вину! Лорд Реджинальд клялся честью, что обеспечит честный суд. Мы сможем предоставить факты, доказать, что вино было отравлено кем-то другим...

— Наивный, слепой казначей! — Риган резко остановился, грубо схватил Роланда за грудки и встряхнул с такой силой, что у того клацнули зубы. — Суда не будет!

— Но закон...

— Точнее, это будет не суд, а показательная, кровавая бойня на потеху ревущей черни! — Риган тяжело, со свистом дышал, его пальцы до боли сжимали ткань дорогой туники Роланда. — Мои верные люди только что перехватили секретное послание. Полчаса назад в сырых подземельях прошел тайный совет. Реджинальд, Бернард и Одра всё уже решили без нас.

Роланд замер, чувствуя, как холодная логика Ригана начинает пробивать брешь в его надеждах на справедливость.

— Что они решили? — тихо спросил он.

— Завтра на рассвете нас всех троих вытащат из постелей, — Риган почти шептал ему в лицо, и от него пахло сталью и яростью.

— Бросят в нижние темницы, официально объявят цареубийцами и уже к полудню обезглавят на рыночной площади. Они повесят это грязное отравление на нас, чтобы навсегда, чистыми руками расчистить трон для Мэйнарда! Ты хочешь доказывать свою невиновность палачу, когда он будет заносить над тобой топор?

Внутри у Роланда всё оборвалось. Казнь. Завтра. Вся его вера в старые законы Альтбурга, в незыблемость рыцарской чести Реджинальда рухнула под натиском грубой, животной реальности.

— Но Талиша... Наша мать! — выдохнул он, хватаясь за последнюю соломинку. — Они посмеют тронуть королеву? Если они поднимут руку на Верховную Послушницу...

— Матушка останется здесь, — Риган брезгливо отпустил брата и отступил на шаг.

Его голос изменился, в нем зазвучал странный, жреческий фанатизм.

— Она всё продумала. Она уже отправила верного гонца к своим.

Учение Великой Матери зародилось на Востоке, в тайных храмах Соляного Яра.

— И что это нам даст? Мы будем прятаться в лесах?

— В тайных, скрытых в чащах храмах нас примут как своих. Они защитят нас древними законами, против которых бессильны мечи Севера. Остерн может принадлежать деду Элрою, но истинная духовная власть тех лесов всегда будет на стороне Талиши. Если не уйдем прямо сейчас — утром мы станем трупами без голов.

Роланд медленно посмотрел на Ивора. Тот уже застегнул перевязь с черным мечом и накидывал на плечи теплый, неприметный плащ. Младший брат не задавал вопросов. Для него мир всегда был проще: либо ты убиваешь, либо убивают тебя. Роланд до хруста в челюстях стиснул зубы. Позорная потеря трона, который он получил всего три дня назад. Но мертвые короли не правят, а мертвые счетоводы не сводят баланс.

— Веди, — коротко бросил он Ригану, направляясь к своему сундуку.

Он молча, с тяжелым сердцем вытащил кошель с золотыми монетами, спрятал его за пазуху и взял свой короткий меч. Прощай, Альтбург. Надеюсь, ты сгоришь раньше, чем Мэйнард успеет привыкнуть к трону.

Это был тайный, бесконечно позорный исход. Они вывели лошадей через старые, сырые и давно заброшенные крипты, где пахло плесенью и забытыми королями.

Легионеры Ригана уже ждали их там — тени среди теней. Подкупленная восточным золотом стража у Малых ворот просто отвернулась и замерла, когда сотня всадников беззвучно выскользнула из замка, растворяясь в густом осеннем тумане.

Роланд скакал, чувствуя, как свежий, колючий ночной воздух бьет в лицо. Рядом с Риганом всегда была его свита, его святые тени. Роланд приглядывался к ним сквозь пелену тумана.

Сир Джулиан, Первый Меч Ригана, ехал по правую руку от принца. Его белые доспехи были скрыты серым плащом, но высокомерная посадка головы выдавала южного аристократа. Роланд знал, что Джулиан презирает северян так сильно, что готов вырезать целые деревни ради Великой Матери. Он был идеальным, фанатично преданным дуэлянтом.

Чуть позади держался Калеб. Красивый, надменный юноша, чей язык был острее его клинка. В мирное время он льстил Ригану, подогревая его гордыню, а в бою обожал унижать врагов словами до того, как прольет их кровь. Острый язык — плохая замена длинному мечу в лесах, — подумал Роланд, провожая его взглядом.

И, наконец, Дориан. Самый молодой, почти мальчишка, с глазами, полными чистого, незамутненного фанатизма. Он смотрел на Ригана как на живое божество. Роланд не сомневался: если Риган прикажет Дориану шагнуть в пропасть, тот сделает это с блаженной улыбкой на губах.

Они двигались плотным строем. С каждой милей Роланд ощущал, как рвутся нити, связывающие его с прошлой жизнью. Он больше не король. Он — беглец.

Спустя два часа бешеной скачки они достигли развилки у Каменных бродов. Дорога расходилась: один тракт вел на Восток, к Остерну и лесам Ордена, другой забирал южнее, к землям Арчибальда.

Риган вскинул руку, закованную в латную перчатку. Колонна замерла. Всхрапывали уставшие лошади, пуская пар из ноздрей. Риган и Ивор спешились. Роланд придержал коня, наблюдая за ними в призрачном свете луны.

Старший брат подошел к Ивору и что-то горячо зашептал, положив руку ему на плечо. А затем Риган крепко, обеими руками обнял Ивора. Это был жест такой отчаянной, настоящей братской любви, что Роланд почувствовал себя лишним. Риган отстранился, коротко кивнул Роланду, признавая его статус, и легко вскочил в седло.

— По коням! На Восток! — скомандовал он. Отряд легионеров сорвался с места, и через минуту только пыль и стук копыт напоминали об их присутствии. Роланд остался на развилке с Ивором. Один на один с пугающей пустотой ночи.

— Ивор? — Роланд нахмурился, чувствуя, как липкая тревога заползает в грудь. — Что происходит? Куда Риган отправился со всеми людьми?

Младший брат медленно приблизился к своему вороному скакуну, но в седло не сел. Он повернулся к Роланду, и ветер трепал его темный плащ.

— Нам же нужно держаться вместе! — продолжал Роланд, повышая голос. — Искать защиты у Великой Матери в лесах... У нас нет армии, Риган единственный, кто знает путь...

Ивор подошел вплотную и железной хваткой перехватил поводья коня Роланда. Лицо Тени в лунном свете казалось маской, высеченной из камня.

— Риган едет на Восток, Роланд, — голос Ивора прозвучал ледяным приговором. — Искать магию, веру и послушниц, чтобы собрать армию фанатиков. Ему нужны те, кто умрет за него без вопросов.

— А мы? — выдохнул Роланд, глядя в глаза брата, где плескалась беспощадная решимость.

— А нам с тобой на Юг, — отрезал Ивор. — Риган будет собирать святых, а мы будем собирать сталь. Живо. Поворачивай коня.

Роланд

Глава 3 Мэтью

Месяц. Прошел ровно месяц с того проклятого, провонявшего кровью и сладким храмовым ладаном дня, когда Железный Король рухнул на холодные камни Тронного зала, изойдя розовой пеной. Единая, казавшаяся нерушимой Бактрия с оглушительным треском раскололась на куски, как пересушенный глиняный кувшин, выроненный служанкой. Месяц с тех пор, как древний Альтбург навсегда изменил свое лицо, облачившись в суровые цвета Севера.

Мэтью шел по Каменному Склону — богатому, продуваемому всеми ветрами району, где особняки древней знати походили на неприступные горные форты. Осенняя сырость быстро сменилась колючим, злым предзимним холодом. Этот холод бесцеремонно забирался под тяжелые шерстяные плащи и заставлял столичных стражников у кованых ворот жалко ежиться, пряча покрасневшие носы в высокие воротники.

Но только не тех стражников, что шли сейчас впереди него.

Мэйнард шагал широким, тяжелым, истинно королевским шагом. Он вминал подбитые железом каблуки сапог в брусчатку так, словно сами эти древние камни принадлежали ему по праву рождения и крови. Вокруг него плотным, ощетинившимся железом кольцом двигались его люди. Вернее, его стая.

Теперь в столицу каждый день, не таясь, прибывали новые отряды — суровые, бородатые воины в тяжелых волчьих мехах и кольчугах Черной Кузни. Они бесцеремонно заняли теплые, просторные казармы сбежавших Светлых легионов Ригана. Они грубо, с побоями вытеснили изнеженных южан из всех городских патрулей и взяли под жесткий контроль каждые ворота. Мэйнард окружил себя только своими. Альтбург стремительно стал походить на грубое, шумное подобие огромной северной крепости.

Мэтью держался на пару шагов позади, привычно анализируя обстановку и наблюдая за широкой спиной брата. Мэйнард о чем-то напряженно, не понижая голоса, беседовал со своей свитой.

Справа от Зверя шагал Торвальд — его личный Щит. Огромный, широкоплечий северянин, вооруженный тяжелой двулезвийной секирой, почти не уступал Мэйнарду в габаритах. Прямолинейный, грубый, лишенный половины зубов после бесчисленных кабацких драк, он был идеальным спарринг-партнером для нового правителя. Слева шел Свен Рыжий — вспыльчивый, покрытый старыми шрамами парень, который пил эль бочками и постоянно провоцировал столичных на драки. Замыкал эту троицу Эрик — мрачный следопыт с арбалетом, который всегда держался в тени, выполняя роль глаз и ушей Зверя.

Мои мысли невольно, с холодной отстраненностью стратега, обратились к политическим событиям минувшей недели. Лорд Реджинальд из Волчьего Перевала... мертв. Тот самый упрямый старик, лучший боевой соратник убитого отца, который на весь зал грозился устроить честный суд жрецов и найти истинных отравителей короля.

Официально глашатаи на всех площадях объявили, что престарелый лорд просто неудачно упал с лошади во время ранней утренней прогулки за пределами городских стен. Сломал себе шею о придорожный камень и скончался на месте, не приходя в сознание. Какая трагедия. Жаль старика. Он был честным, прямолинейным рубакой, но слишком уж громко и не вовремя лаял в замке, где власть сменилась за одну кровавую ночь.

Опытный наездник, проведший в седле добрых полвека, вдруг не справился со смирным скакуном на ровной, сухой дороге? Мэтью чуть криво усмехнулся. В нынешнем Альтбурге больше никто, даже базарные дураки, не верил в такие удобные случайности. Смерть несгибаемого Реджинальда окончательно, раз и навсегда развязала Мэйнарду руки.

Временного правителя и сторонника судов больше не существовало. Был только Зверь, по праву сильного занявший пустой Железный трон.

Резкий порыв ледяного ветра донес до Мэтью обрывки разговора Мэйнарда и его людей. Мэтью не пытался подслушивать специально, но их густые, рокочущие голоса звучали слишком громко, отражаясь от высоких каменных стен особняков Склона.

— ...так и сидят на своем Востоке, забившись в замок, как крысы в нору, мой принц, — басил Торвальд, раздраженно размахивая рукой в толстой кожаной перчатке. — Эрик говорит, что порты Остерна перекрыты. Никого не впускают и не выпускают.

— Этот старый лис Элрой активно стягивает наемников с Континента, — мрачно подтвердил Свен Рыжий, потирая шрам на щеке. — И этот щенок Адриан с ним.

— Готовятся к бунту? — хрипло спросил Мэйнард.

— Не совсем понятно, когда именно они ударят и что конкретно задумали, — ответил Рыжий. — Но масштабная война явно готовится. Золото Остерна течет рекой в карманы вольных мечей. Нам нужно укреплять восточные тракты. Я могу взять сотню своих парней и пойти спалить пару деревень на границе, чтобы преподать им урок.

Мэйнард глухо, пренебрежительно фыркнул, и Мэтью расслышал лишь обрывки его рычащего, уверенного ответа:

— ...пусть сидят за своими лужами и трясутся над золотом... Риган сейчас куда опаснее их всех вместе взятых... и мы до сих пор не можем найти его следов... словно сквозь землю провалился со своими легионами...

— А названный преемник? А принц Роланд? И этот мясник Ивор? — подал голос Торвальд. В его басе слышалась неприкрытая тревога. — Они же бежали вместе. Если они объединятся с Востоком...

— Ни единого следа, — жестко, как топором отрубил Мэйнард. — Демон с ними со всеми. Пусть прячутся по лесам. Риган — вот кто мутит воду среди лордов...

Мэтью нахмурился, глубже запахивая шерстяной плащ. Ситуация на острове бурлила, как перегретый котел на сильном огне. Восток открыто готовился к войне. Дед Элрой и обиженный Адриан собирали армию — это было ясно как день любому счетоводу.

А вот Риган, смертоносный Ивор и законный наследник Роланд просто бесследно растворились в ночной мгле. Никто в столице, даже лучшие шпионы Мэтью, до сих пор не знал наверняка, куда именно они направились после того тайного побега из подземелий. Лучшие обученные легионеры ушли вместе с ними, и теперь грозный Север и богатый Восток напряженно готовились к неминуемому, кровавому столкновению, пока третья, совершенно непредсказуемая сила затаилась в глубокой тени.

Мэйнард внезапно остановился посреди улицы. Свита мгновенно замерла вместе с ним, бряцая тяжелым оружием. Эрик тут же положил руку на арбалет, сканируя улицу. Брат медленно повернул тяжелую голову, отыскав Мэтью цепким взглядом среди стражи. Его обветренное, жесткое лицо не выражало ничего, кроме привычной, давящей властной сосредоточенности нового правителя.

— Мэтью, — коротко позвал он.

Мэтью ускорил шаг, обогнул замерших Торвальда и Свена и поравнялся с братом.

— Да, Мэйнард? Что-то случилось? — спокойно спросил он.

— Найди Мэйсона, — приказал Мэйнард, совершенно не понижая голоса при своих людях. В его грубом тоне сквозило откровенное, глубокое презрение. Свен за спиной коротко хохотнул, но под взглядом Мэйнарда быстро заткнулся. — Скажи этому скользкому ублюдку, чтобы немедленно тащил свой зад ко мне в Малый зал.

— По какому вопросу?

— У меня есть к нему разговор, — отрезал Зверь. — Срочный и важный. И проследи лично, Мэтью, чтобы он пришел трезвым и на своих ногах. Иначе я сам спущусь в тот клоповник, где он зависает, и вытащу его за волосы.

Мэтью послушно, по-солдатски кивнул, не задавая больше лишних вопросов.

Мэйнард отвернулся и продолжил свой тяжелый, лязгающий сталью путь к замку в окружении верной свиты. Мэтью свернул в один из узких, кривых и грязных переулков, ведущих круто вниз, к порту и Нижнему городу.

Искать Мэйсона в тихой королевской библиотеке, на нудных советах или на пропахшем потом тренировочном дворе было абсолютно бессмысленно. Его младший, вечно плетущий интриги брат в последнее время явно сдал позиции и предпочитал сомнительное общество темных личностей и мутное, дешевое вино столичных кабаков светлым дворцовым залам.

Мэтью нашел его в «Хромой Собаке» — полутемном, смрадном, утопающем в сизом табачном дыму и густом запахе немытых тел трактире недалеко от Медной Слободы. Воздух здесь был таким плотным и кислым, что его можно было резать ножом. Половицы липли к сапогам, а перекрывая звон кружек, кто-то пьяно и фальшиво орал матросскую песню.

Прищурившись от едкого дыма, Мэтью быстро, наметанным взглядом отыскал знакомую, щуплую фигуру в самом дальнем, отгороженном засаленной ширмой углу.

За залитым дешевым элем столом с Мэйсоном сидели трое. Судя по глубоким, кривым шрамам на лицах, сломанным носам и потертым, не раз чиненным кожаным курткам с обилием скрытых ножен, это были наемники или платные осведомители с самого дна столицы. Один из них, одноглазый детина с сальным хвостиком, слушал принца с откровенно издевательской ухмылкой.

Брат низко наклонился к ним через столешницу, почти беззвучно, яростно перешептываясь. Его бледные глаза лихорадочно, нездорово блестели в тусклом свете сальной, чадящей свечи. Мэтью шагнул ближе.

Заметив его приближение, Мэйсон мгновенно изменился в лице, словно по щелчку надел привычную маску. Он небрежно, с напускной скукой откинулся на скрипучую спинку стула и широким, властным жестом отпустил своих мутных собеседников.

— Проваливайте, — бросил он наемникам.

Те без лишних слов, окинув Мэтью тяжелыми, оценивающими взглядами, послушно растворились в пьяной толпе. Мэйсон тяжело, неуклюже поднялся навстречу брату. Его слегка пошатывало, он оперся рукой о стол, едва не перевернув свечу. Он был пьян. Снова.

— Мэтью! Мой правильный, бесконечно скучный Мэтью! — Мэйсон расплылся в широкой, фальшивой до тошноты улыбке и, шатко шагнув, попытался порывисто обнять брата. От него разило кислым перегаром и дешевыми женскими духами, смешанными с запахом немытого тела.

Мэтью жестко отстранился, выставив руку и стараясь скрыть брезгливость.

— Держись на ногах, Змей, — сухо процедил он. — От тебя воняет как от портовой девки на вторую неделю осады.

Мэйсон обиженно фыркнул. Он картинно стряхнул невидимую пылинку со своего невероятно дорогого, расшитого серебром, но уже изрядно измятого и заляпанного вином дублета. Фальшивая улыбка мгновенно стекла с его лица, уступив место привычному, злобному ехидству.

— Чего тебе здесь нужно в такой час? — с нескрываемым раздражением спросил Мэйсон. Он грузно, с размаху опустился обратно на стул и жадно подтянул к себе недопитый деревянный кубок. — Пришел читать мне свои занудные, солдатские нравоучения о долге перед короной?

— Не льсти себе. Ты не стоишь моих нравоучений.

— Или наш новый, самопровозглашенный «король» послал свою верную, цепную гончую вынюхивать мои тайны по кабакам? — Мэйсон криво усмехнулся, отхлебывая пойло. — Что, Зверь боится теней в собственном замке?

Глядя на него, такого жалкого, опустившегося в своем хмельном, необоснованном высокомерии, Мэтью невольно, с внутренним содроганием вспомнил события недельной давности. Это мерзкое воспоминание до сих пор вызывало у него тошноту и жгучий стыд за их общую кровь.

Тогда, поздним, дождливым вечером, Мэтью зашел в пустующий Тронный зал проверить ночные караулы и застал картину, от которой перехватило дыхание.

Мэйсон был мертвецки, в стельку пьян. Он не просто стоял у подножия трона убитого отца — он по-хозяйски восседал на нем.

Развалившись на священном, резном дубе, закинув ногу в грязном сапоге прямо на подлокотник, он крепко сжимал тяжелый кувшин с вином. У самого подножия возвышения, сжав кулаки до побеления костяшек, застыла группа знатных, суровых северных лордов, прибывших в столицу поддержать притязания Мэйнарда на власть.

Мэйсон истерично кричал на них, брызгая пьяной слюной с высоты помоста:

— Вы думаете, раз вы притащили сюда свои ржавые топоры и вонючие шкуры, то Альтбург теперь всецело ваш?!

Лорды угрюмо молчали, но их руки уже лежали на эфесах мечей.

— Вы лишь цепные, тупые псы! — надрывался Мэйсон, опасно покачиваясь на троне. — Жалкие, нищие вассалы, спустившиеся с гор! Мой дед был истинным королем, а вы — просто грязь под его ногтями! И под моими тоже!

— Следите за словами, мой принц, — глухо, с угрозой в голосе предупредил один из старых ярлов.

— Заткнись, когда я говорю! — взвизгнул Мэйсон, швырнув в них пустой кубок. Металл со звоном отскочил от наплечника ярла. — Я здесь власть, тупоголовые варвары! Вы должны кланяться мне, а не шаркать тут своими немытыми ногами! На колени, свиньи!

Северяне багровели от нанесенной ярости. Они угрожающе подавались вперед, но не смели тронуть законного принца крови без прямого приказа своего сюзерена.

В этот самый момент тяжелые, дубовые створки зала с оглушительным грохотом распахнулись. Вошел Мэйнард.

Он оценил возмутительную обстановку за долю секунды. Его лицо потемнело так, что стало по-настоящему страшно. Не произнеся ни единого слова, Зверь тяжелым, неумолимым шагом двинулся к возвышению. Его шаги отдавались гулким эхом в наступившей, абсолютной тишине.

Увидев брата, Мэйсон мгновенно осекся на полуслове. Пьяная, напускная спесь испарилась, как дым на ветру. Он попытался нелепо, жалко улыбнуться и судорожно встать с трона, но не успел.

Мэйнард огромными прыжками взлетел по мраморным ступеням. Он грубо, одной рукой схватил Мэйсона за воротник расшитого дублета и одним мощным, безжалостным рывком сбросил вниз, как кусок смердящего мусора.

Мэйсон с жалким, поросячьим вскриком покатился по холодному мрамору, больно ударяясь о ступени, ломая ногти. Он рухнул прямо к ногам презрительно смотрящих северных лордов. Кувшин, который он сжимал, с грохотом разбился, темное вино растеклось по белым плитам, пугающе напоминая недавнюю, свежую кровь отца.

— Ты... — голос Мэйнарда звучал неестественно тихо, но в нем клокотала такая первобытная, темная ярость, что даже закаленные в десятках боев ярлы невольно отступили на шаг назад. — Посмел... занять... МОЙ трон?

Зверь тяжело спустился следом. Он подошел к лежащему брату и резким движением выхватил тяжелый боевой кинжал из-за пояса.

Мэйсон попытался отползти, но Мэйнард наступил кованым сапогом ему на грудь, жестко придавив к каменному полу, и приставил холодное лезвие к самому горлу.

— М-Мэйнард, брат... я просто шутил... — заикаясь, пискнул Мэйсон. По его подбородку текло вино.

— Шутил? С моими людьми? — Мэйнард наклонился так низко, что его лицо почти касалось лица брата. — Ты жалкий, скользкий червь, — прорычал он, брызгая слюной прямо в перекошенное от ужаса лицо Мэйсона. — Ты никто. Ты пустое место в этом замке. Ты дышишь сейчас только потому, что я пока тебе это позволяю.

Лезвие слегка, угрожающе надавило на нежную кожу. Выступила яркая, алая капля крови. Мэйсон тихо, жалко заскулил. В его расширенных, безумных глазах плескался неподдельный животный страх. Он прекрасно понял, что это не пустая братская угроза. Одно короткое движение — и Мэйнард перережет ему глотку на глазах у всех этих людей и даже не моргнет.

— Прошу... умоляю... — Мэйсон поднял трясущиеся руки в мольбе.

— Извиняйся, — прошипел Мэйнард, нехотя убирая сталь от горла, но не убирая ногу с его груди. — Извиняйся перед ними.

— П-простите... простите меня, милорды... я был неправ...

— Я не слышу! — рявкнул Зверь. Он убрал ногу с груди брата и выставил вперед свой тяжелый, покрытый дорожной грязью северный сапог. — Целуй.

Мэйсон замер, не веря своим ушам.

— Что?

— Целуй мой сапог перед ними, мразь, — тихо, леденяще произнес Мэйнард. — Или я прямо сейчас вырежу твой длинный, лживый язык, которым ты оскорблял моих людей, и скормлю его псам на псарне.

Это было омерзительное, тошнотворное зрелище. Хитрый брат Мэтью, вечно презиравший всех вокруг и мнивший себя гениальным кукловодом, ползал на коленях в луже вина и собственной мочи — Мэтью отчетливо видел расплывающееся темное пятно на штанах принца.

Давясь слезами жгучего унижения, соплями и жалкими, прерывистыми всхлипами, Мэйсон покорно припал дрожащими, испачканными губами к грязной коже северного сапога.

— Прости... прости меня, великий брат... — невнятно, взахлеб бормотал он, целуя грязь. — Простите... я ничтожество... я грязь...

В этот самый момент в зал неслышно вошла матушка. Одра увидела происходящее унижение, услышала всхлипы, но даже не дернулась. Она не бросилась защищать своего любимого младшего сына. Она лишь недовольно, брезгливо нахмурилась и подошла ближе к ступеням.

— Мэйнард, немедленно прекрати этот постыдный балаган, — произнесла она ровным, ледяным тоном.

В нем не было ни капли настоящей материнской тревоги или жалости.

Мэйнард тяжело посмотрел на мать, но ногу не убрал.

— Он оскорбил моих вассалов, мать.

— Он просто пьян до беспамятства, — холодно парировала Одра, даже не взглянув на валяющегося в ногах Мэйсона. — Не стоит марать хорошую сталь о такого откровенного глупца. Ты сейчас унижаешь не только его, ты публично позоришь нашу общую кровь перед уважаемыми гостями. Отпусти его.

Она одернула старшего сына исключительно для видимости. Ради холодного сохранения остатков приличий перед вассалами. Одра не подала Мэйсону руки, не помогла ему подняться с пола. Она одарила его тем же ледяным, пронизывающим разочарованием, что и Мэйнард, и молча развернулась, покидая зал. В тот вечер Мэйсон был раздавлен. Окончательно, публично и бесповоротно сломан своей же семьей, лишен даже материнского сочувствия.

Очередной взрыв пьяного хохота в трактире вернул Мэтью к реальности.

Он стоял у липкого, залитого элем стола, сверху вниз глядя на брата. Мэйсон пытался нагло смотреть в ответ, но его глаза бегали. Теперь за вечными, ядовитыми издевками и напускным высокомерием Мэтью видел лишь того жалкого, обмочившегося на мраморном полу человека с окровавленным горлом.

Мэтью стоял у липкого, залитого дешевым кислым элем стола, сверху вниз глядя на брата. Тишина между ними, казалось, стала плотнее самого табачного дыма, гуляющего под низкими сводами «Хромой Собаки».

Мэйсон тяжело дышал, его грудь судорожно вздымалась под грязным, когда-то роскошным дублетом. Он попытался нагло вскинуть подбородок, но его бегающие, воспаленные глаза выдавали его с головой.

— Посмотри на себя, Мэйсон, — негромко, но так, чтобы каждое слово ложилось тяжелым камнем, произнес Мэтью. Он оперся костяшками пальцев о край стола, нависая над братом. — Просто посмотри, во что ты превратился.

Мэйсон криво, ядовито усмехнулся, хотя уголок его рта нервно дернулся. Он потянулся дрожащей рукой к своей деревянной кружке.

— И во что же я превратился, о великий стратег? Просвети меня. А то в этом полумраке я, кажется, потерял зеркало.

— Ты опустился на самое дно, — Мэтью брезгливо обвел взглядом заплеванный пол, грязные ширмы и пьяные, храпящие по углам рожи завсегдатаев. — Ты — принц крови. В твоих жилах течет кровь Железного Короля.

— Которому перерезали горло его же любимцы, — едко вставил Мэйсон, крутя кружку по липкому дереву.

— И кровь северных королей прошлого, — жестко закончил Мэтью, не обратив внимания на выпад. — А ты сидишь в смердящей яме, в компании портовых крыс и наемных убийц за два медяка, и заливаешь в себя помои, от которых слепнут бродячие псы.

Мэйсон сделал большой, шумный глоток, демонстративно закатив глаза к почерневшему потолку. Эль потек по его подбородку, капая на серебряную вышивку.

— Дно, мой дорогой Мэтью, — это очень уютное, недооцененное место, — протянул он с нарочитой, пьяной ленцой, облизывая губы. — Здесь не нужно притворяться.

— Здесь ты просто спиваешься, — отрезал Мэтью.

— Здесь никто не заставляет тебя кланяться варварам в вонючих шкурах и слушать их бредовые речи о величии Севера, — продолжил Змей, махнув рукой. — Здесь всем плевать, кто сидит на Железном стуле, лишь бы монеты звенели. Я просто... сливаюсь с пейзажем. Адаптируюсь, как ты любишь говорить на своих военных советах.

— Ты не адаптируешься. Ты гниешь заживо, — Мэтью тяжело вздохнул.

В его груди, под толстым сукном плаща, шевельнулось давно забытое, почти чужеродное для него чувство — острая, искренняя жалость. Он помнил Мэйсона другим. Хитрым, изворотливым, опасным игроком, чьи интриги заставляли нервничать даже покойного отца. А сейчас перед ним сидела сломанная, жалкая кукла.

— Хватит жалеть себя, Змей, — голос Мэтью дрогнул, потеряв часть своей армейской жесткости. Он говорил тихо, почти доверительно. — То, что произошло в Тронном зале... Да, это было жестоко.

— Жестоко? — Мэйсон истерично хохотнул.

— Это было публичное уничтожение.

— Мэйнард преподал тебе страшный урок, согласен. Но ты сам спровоцировал его, оскорбив ярлов, на которых держится его власть. Он не мог поступить иначе, чтобы не потерять лицо перед вассалами.

— О, конечно! — Мэйсон всплеснул руками, едва не опрокинув кружку. Его голос сорвался на визгливый фальцет. — Наш доблестный, справедливый Зверь! Он просто защищал честь своих блохастых цепных псов!

— Он защищал свой трон, на который ты уселся, Мэйсон, — ровно напомнил офицер.

— А то, что он вытирал ноги о своего родного брата, заставляя его глотать пыль и вино... — Мэйсон подался вперед, его глаза наполнились пьяными, злыми слезами. — Это так, мелкие издержки государственного строительства, да?

— Ты должен встать, — твердо перебил его Мэтью, не обращая внимания на истерику. — Выбросить эту кружку. Умыться холодной водой.

— Чтобы что? Чтобы лучше видеть в зеркале свое ничтожество? — огрызнулся принц.

— Чтобы сбросить эту грязную одежду и надеть новую. Ты мне нужен прежним, — Мэтью оперся обеими руками о стол, приблизив лицо к брату. — Хитрым, расчетливым, опасным. Бактрия трещит по швам, Восток собирает армию, Риган исчез.

— И пусть исчезает, — буркнул Мэйсон, отводя взгляд.

— Нам нужен твой ум, Мэйсон, а не твои пьяные слезы, — чеканя каждое слово, закончил Мэтью. — Я хочу, чтобы ты вернулся во дворец и стал тем, кем ты рожден быть. Моим братом. Принцем.

Мэйсон замер. На секунду в его мутных глазах промелькнуло что-то человеческое, какая-то искра былой гордости, но она тут же утонула в кислом море обиды и алкоголя. Он откинулся на спинку стула и мерзко, лающим звуком рассмеялся.

— Трогательно. До тошноты трогательно, Мэтью, — Мэйсон похлопал в ладоши, и звук этот в шуме трактира прозвучал жалко. — Ты пришел спасать мою заблудшую душу? Какое благородство!

— Я говорю дело, Змей.

— Только вот ты кое-что путаешь, брат, — Мэйсон скривился, словно съел лимон. — Я не хочу возвращаться в этот ваш зверинец. Опасным? Кому мне быть опасным? Зверю, который одним движением пальца может перерезать мне горло, пока ты будешь так же преданно стоять рядом и смотреть? Увольте. Я лучше сгнию здесь, среди честных шлюх и воров, чем вернусь туда, где моя жизнь стоит меньше плевка.

В этот самый момент тяжелая, грязная ширма, отделявшая их угол от остального зала, с треском отлетела в сторону. В образовавшийся проем ввалился огромный, тяжело дышащий мужик. Судя по дубленке, обильно перепачканной рыбьей чешуей и дегтем, это был шкипер с какого-то контрабандистского судна. Его лицо было красным, потным, а в руке он сжимал надкушенную луковицу.

— Эй, Мэйс! — гаркнул шкипер, обдав их густым перегаром и луковым духом. Он шатко шагнул к столу, совершенно не замечая напряженной фигуры Мэтью. — Куда ты пропал, костлявый? Мы там кости бросаем, а ты тут... с каким-то франтом шепчешься! А ну тащи свое серебро за наш стол, сегодня моя ночь!

Мужик по-свойски, грубо потянулся грязной лапищей, чтобы хлопнуть Мэйсона по плечу.

Мэтью отреагировал с молниеносной, пугающей скоростью боевого офицера. Он не стал обнажать меч или кричать. Он просто сделал один короткий шаг вперед, встав между братом и пьяным шкипером, и намертво, стальной хваткой перехватил летящую руку за запястье.

— Послушай меня внимательно, уважаемый, — голос Мэтью упал до тихого, леденящего кровь шепота. В его серых глазах не было ни гнева, ни раздражения — только холодная, мертвая расчетливость человека, привыкшего убивать на поле боя. — Эта беседа не предназначена для чужих ушей.

— Ты че... ты кто такой вообще? — шкипер набычился, попытавшись использовать свой вес, чтобы оттолкнуть Мэтью, но тот стоял как вкопанный в пол гранитный столб.

— И уж тем более, этот человек не предназначен для твоих грязных рук, — невозмутимо закончил Мэтью.

Он чуть сильнее сдавил запястье, находя большим пальцем болевую точку между костями. Шкипер побледнел, его глаза полезли на лоб, из груди вырвался сдавленный, сиплый стон. Луковица выпала из его ослабевших пальцев и покатилась по липкому полу.

— Я тот, кто советует тебе прямо сейчас развернуться, — абсолютно спокойно, без малейшего оскорбления в голосе продолжил Мэтью, глядя прямо в расширенные от боли зрачки моряка. — Вернуться к своим костям, заказать себе еще пинту эля за мой счет и навсегда забыть дорогу в этот угол.

— Да я тебя... — просипел мужик, пытаясь вырваться.

— Потому что если ты сделаешь еще один шаг вперед, — Мэтью чуть усилил нажим, заставив огромного моряка осесть на одно колено, — я сломаю тебе эту руку в трех местах, и ты больше никогда не сможешь держать штурвал. Мы поняли друг друга?

Животный инстинкт самосохранения сработал безотказно. Хмель мгновенно выветрился из головы шкипера. Он встретился взглядом с ледяными глазами Мэтью и понял, что этот человек в дорогом плаще не шутит и не рисуется. Он сделает это ровно через секунду.

Мэтью плавно, но брезгливо разжал пальцы.

Шкипер, пошатываясь, отступил на шаг, прижимая пульсирующее запястье к груди. Он судорожно сглотнул, не произнес ни слова и, спотыкаясь о собственные ноги, поспешно растворился в гудящей толпе трактира, навсегда забыв и про кости, и про серебро. Мэтью медленно, брезгливо вытер руку о чистый носовой платок, извлеченный из рукава, и снова повернулся к брату.

Мэйсон наблюдал за этой короткой, жестокой сценой с кривой, сардонической усмешкой, медленно похлопывая в ладоши.

— Браво. Просто великолепно, — ядовито протянул Змей. — Какой героизм. Разогнал портовую пьянь одним взглядом. Ты всегда был идеальной сторожевой собакой, Мэт. Сначала у отца, теперь у Мэйнарда. Даже рычать умеешь по команде.

Мэтью проигнорировал оскорбление. Его лицо превратилось в непроницаемую маску. Он понял, что достучаться до остатков гордости брата сейчас невозможно. Алкоголь и страх надежно забетонировали все выходы. Значит, пришло время для сухих, жестоких фактов.

— Тебя ищет Мэйнард, — жестко, без эмоций сказал Мэтью, глядя прямо в покрасневшие, блестящие глаза Мэйсона.

Мэйсон осекся на полуслове. Его сардоническая усмешка мгновенно застыла, а затем с треском осыпалась. Он весь напрягся, подавшись назад, вжимаясь спиной в скрипучий стул, словно пытаясь слиться с деревянной стеной.

— Зачем? — его голос дрогнул, сорвавшись на хриплый, прерывистый шепот. В этих покрасневших глазах промелькнула неподдельная, липкая паника, которую он уже даже не пытался скрыть. Мэйсон нервно сглотнул, облизав пересохшие губы языком. — Что... что нашему Зверю опять от меня нужно? Я ничего не делал!

— Разве? — Мэтью холодно приподнял бровь.

— Я вообще не лезу в его дела, Мэтью! Ты же сам видишь! — Мэйсон вцепился побелевшими пальцами в края стола. — Я просто сижу здесь, в этой дыре, никого не трогаю и тихо пью свое вино. Я даже во дворец не возвращался с того дня!

— Не задавай мне вопросов, на которые я не знаю ответов, — холодно отрезал Мэтью. Он выпрямился, стряхивая с плаща невидимую пыль, и запахнул его плотнее. — У него к тебе есть разговор. Он ждет тебя в Малом зале.

Мэйсон сглотнул так громко, что Мэтью это услышал.

— В Малом зале? Один? Без этих его... северных псов?

— Я не спрашивал, — Мэтью посмотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде больше не было ни капли жалости. Только солдатская констатация факта. — И я бы на твоем месте очень поторопился, Мэйсон. И искренне постарался бы протрезветь по дороге к замку. Окуни голову в ледяную бочку у конюшен, если потребуется. Наш Зверь очень не любит ждать, когда он зовет. Особенно тех, кто уже однажды испытывал его терпение.

Мэтью развернулся на каблуках.

— Мэтью, постой! — жалко, почти умоляюще пискнул Мэйсон ему вслед. — Что он задумал? Скажи мне! Ты же его доверенное лицо! Он хочет меня убить? Добить то, что начал?

— Я передал приказ, — Мэтью даже не повернул головы. — Остальное — твои проблемы.

Он быстрым, чеканным шагом пошел к выходу из смрадного трактира, разрезая пьяную толпу, как ледокол. Мужчины инстинктивно расступались перед его высокой, закованной в черную кожу фигурой, чувствуя исходящую от него ауру опасности.

Выйдя на улицу, Мэтью глубоко, полной грудью вдохнул холодный, колючий ночной воздух Альтбурга, очищая легкие от кабацкого смрада.

Он шел вверх по мощеной улице к виднеющимся вдали черным башням Цитадели, и его аналитический ум непрерывно работал. Ему было по-человечески жаль Мэйсона, жаль того блестящего, острого ума, который теперь гнил на дне пивной кружки.

Но в этом новом, жестоком Альтбурге, живущем по законам диких гор и волчьих стай, больше не оставалось ни единого места для родственной слабости.

Мэтью

Глава 4. Риган

Леса Соляного Яра дышали жутковатой, подавляющей древностью и тяжелой, пробирающей до самых костей сыростью. Здесь, вдали от чужих завистливых глаз, в самом непроходимом, темном сердце восточных владений, раскинулся их тайный лагерь. Стволы тысячелетних дубов и исполинских секвой уходили высоко в серое, набрякшее влагой осеннее небо. Они сплетались узловатыми ветвями в такой плотный, глухой купол, что даже в полдень здесь царил призрачный, изумрудный полумрак.

Риган сидел на поваленном, густо поросшем влажным мхом стволе дерева, безотрывно вглядываясь в танцующее пламя небольшого, бездымного костра. Идеально белый плащ Обещанного принца уже покрылся серыми пятнами грязи, а дорогие сапоги отсырели, но его осанка оставалась безупречно прямой.

Их искали все. Обезумевший от внезапно свалившейся на него власти сводный брат Мэйнард пустил по их следу лучших северных ищеек. Старый, расчетливый лис Элрой, правитель Остерна, щедро рассыпал золото, нанимая кондотьеров, чтобы выследить беглецов. Но все их усилия разбивались о глухую стену этого леса.

Обычный человек, будь он трижды гениальным следопытом, просто не мог ориентироваться в этой чаще. Густой, непроницаемый туман, пахнущий озоном, гнилой листвой и хвоей, сводил с ума самых породистых гончих псов. Местные фанатики, ютившиеся в редких лесных скитах, благоговейно шептали, что лес защищает магия Великой Матери. Иллюзии, отводящие глаза чужакам, и звериные тропы, которые сами меняют направление под ногами врагов.

Магия, — мысленно усмехнулся Риган, подбрасывая сухую ветку в огонь. Какая удобная, красивая ложь для скудоумных крестьян. Лес защищает не мифическое колдовство. Его защищают непроходимые болота, ядовитые испарения и наши опытные проводники, знающие каждую кочку. Магия — это сказка для тех, кто боится взять в руки сталь.

— Ваше Высочество, эта сырость сожрет наши легкие раньше, чем нас найдут топоры Зверя, — раздался недовольный, полный капризных ноток голос.

Калеб, кутаясь в два шерстяных плаща, подошел ближе к огню. Красивое, надменное лицо юноши осунулось от недосыпа, а обычно острый язык сейчас едва ворочался от холода.

— Мы прячемся в этих мокрых кустах уже неделю. Когда нас встретят Послушницы?

Риган медленно, с ледяным спокойствием поднял взгляд на своего спутника.

— Мы не прячемся, Калеб. Мы совершаем паломничество к истокам нашей силы. И если ты не можешь вынести пары холодных ночей ради короны Бактрии, я могу оставить тебя здесь. Северные волки Мэйнарда быстро согреют тебя на кострах.

Калеб побледнел, судорожно сглотнул и отвел взгляд, признавая поражение.

— Мой принц прав, — из темноты шагнул сир Джулиан. Белые доспехи Первого Меча тускло блеснули в свете костра. Южанин двигался бесшумно, его рука привычно покоилась на эфесе. — Эти леса — священная земля. Здесь правит закон, который старше Железного Трона и северных варваров. Мы пришли просить помощи у Ордена. Но почему вы так уверены, мой принц, что Восточные храмы встанут на нашу сторону? Дед Адриана владеет всем Остерном.

Риган позволил себе тонкую, снисходительную улыбку. Он жестом указал Джулиану сесть напротив. Рядом, прямо на сырую землю, опустился юный Дориан. Слепой послушник смотрел на Ригана так, словно перед ним сидело само сошедшее с небес божество.

— Элрой владеет золотом и кораблями, Джулиан, — ровным, лекторским тоном произнес Риган, глядя на танцующие искры. — Но он не владеет душами. Вы, южане, молитесь Великой Матери, но мало кто из вас помнит, откуда она пришла. И почему моя мать, Талиша, имеет над Послушницами абсолютную власть.

Дориан подался вперед, ловя каждое слово.

— Расскажите нам, мой принц. Жрецы в храмах говорят, что ваш род берет начало от самих звезд.

Риган издал короткий, тихий смешок.

— От звезд... Жрецы любят красивые метафоры, Дориан. Правда всегда грязнее и пахнет кровью. Полтысячелетия назад наши предки не падали с небес. Они приплыли на этот остров с Большого материка, спасаясь от резни.

Риган обвел взглядом своих верных людей. Ему нужно было поддерживать в них этот фанатичный огонь.

— Задолго до того, как Бактрия стала единым королевством, на Большом Материке была свергнута древняя королевская семья. Король был зверски убит, а его вдова, королева Эланора — мой прямой предок — вынуждена была бежать. Легенды, которыми так любят пугать детей няньки, гласят, что на Эланору обрушилось первобытное Проклятие Тьмы. Будто бы эта Тьма стала живой тенью ее семьи, сводя с ума и убивая всех на своем пути.

— Проклятие... — суеверно прошептал Калеб, озираясь на темные деревья.

— Чушь, — жестко, презрительно отрезал Риган. — Никакого проклятия не существует. Это лишь красивое, мистическое оправдание для политических убийств, ядов и наследственного безумия, вызванного близкородственными браками. Эланора просто проигрывала войну. Она погрузила остатки своего двора на корабли, украшенные символами Желтой Луны, и пересекла Великое Море, укрывшись именно здесь, в лесах Соляного Яра.

Риган выдержал эффектную паузу.

— Вместе с ней на остров пришла вера в Великую Мать. Учение простое и гениальное в своей сути. Богиня увидела, как мужчины утопают в жестокости, угнетая женщин, и даровала своим дочерям великое оружие — магию.

— Силу Света и Тьмы, — благоговейно подтвердил сир Джулиан, прикладывая кулак к груди.

— Именно так они это называют, — Риган чуть прищурился. Внутри себя он презирал эти сказки, но прекрасно понимал их колоссальную ценность. Магия. Смешно. Сила Света — это умение вовремя вылечить нужного лорда целебными травами, чтобы он стал твоим должником. А сила Тьмы — это капля редкого яда в кубке несговорчивого врага. Вот и вся магия. — Понимая, что жалкие горстки изгнанников не выживут на новом острове, потомки Эланоры сделали блестящий, гениальный ход.

— Какой? — затаив дыхание, спросил юный Дориан.

— Они заключили Великий Союз с предками моего отца. С могучими королями Юга, — Риган провел рукой по воздуху, словно чертя карту. — В те темные времена Бактрия была расколота. Северяне, предки этого ублюдка Мэйнарда, владели половиной острова. Они резали южан столетиями. И тогда предки Алистера и предки Талиши заключили Кровный Договор. Нулевой год.

Риган скрестил руки на груди.

— Суть договора была проста: в обмен на полную поддержку храмов и ту самую «магию», южные короли поклялись всегда брать в главные жены женщин из священного рода Эланоры. Юг дал сталь, Восток дал непоколебимую веру и тайные знания. Союз южных мечей и восточного фанатизма оттеснил диких северян далеко за Медвежий Хребет, в снега и холод.

— А как же Запад? — нахмурился Калеб. — Почему они не пошли туда?

— На Западе нет ничего, кроме смерти, — ровно ответил Риган, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная мрачность. — Выжженная пустошь, где правят сыпучие пески. Бескрайние мертвые земли, способные поглотить армию за ночь. Говорят, они прокляты старыми богами. Туда суются только сумасшедшие. Бактрия — это Юг, Север и Восток.

Риган поднялся с бревна. Он прошелся у костра, заложив руки за спину. Воспоминания о недавнем прошлом жгли его изнутри не хуже огня.

— Так Бактрия оставалась разделенной веками, — продолжил он. — Пока двадцать четыре года назад мой дядя, король Остин, не положил этому конец.

— Остин Объединитель? Родной брат вашего отца? — уточнил Джулиан.

— Да. Алистер был лишь его младшей тенью, — Риган скривил губы. Ему тяжело давалось признание того, что его отец был вторым. — Остин был старше на шесть лет. Великий полководец. Именно он окончательно поставил Север на колени. Но он бы никогда не справился без моей бабушки. Алеи.

При упоминании этого имени даже в глухом лесу, казалось, стало на градус холоднее.

— Верховная Послушница Алея, — Риган задумчиво посмотрел в огонь. — Мать моей матушки Талиши и ее сестры Элоры. Говорят, она обладала колоссальной Темной силой. Легенды гласят, что она одна могла разрушать крепостные стены взглядом.

— А вы в это не верите, мой принц? — робко спросил Дориан.

— Я верю в то, что у нее была лучшая шпионская сеть на всем острове, Дориан. И карманы, полные золота, чтобы подкупать северных лордов, пока Остин громил их на поле боя. За год до победы Остин и Алистер скрепили союз двойным браком. Алистер взял в жены Талишу, а сам король Остин — младшую, Элору.

Риган резко остановился. Его лицо помрачнело.

— Остин создал единую Бактрию. Но его правление было ничтожно коротким. Единый Отец отвернулся от него.

— Король Остин умер молодым, — кивнул сир Джулиан. — В самом расцвете сил.

— Тридцать восемь лет, — Риган сухо констатировал факт. — Здоров как бык. Он закатил колоссальный пир на весь мир в Альтбурге. В тот день королева Элора родила ему сына-наследника. В тот же самый проклятый день родила и моя мать. На свет появился мой брат, Роланд.

Риган процедил имя казначея сквозь зубы.

— А вечером того же дня король Остин просто уснул в своей постели и больше не проснулся. Придворные лекари клялись на святых книгах, что это была внезапная остановка сердца.

— А вы как думаете? — тихо спросил Калеб, подавшись вперед.

— Я думаю, что здоровые мужчины-воины просто так в кроватях не умирают, Калеб, — ледяным тоном ответил принц. — Но самое страшное случилось потом. Королева Элора... она не смогла пережить смерть мужа. Жрецы говорят, что использование магии нарушает ткань мира и высвобождает то самое Проклятие Тьмы. Я же говорю, что это была просто слабая, сломленная женская психика. Элора сошла с ума.

Риган понизил голос, и слушатели невольно затаили дыхание.

— Ее разум погрузился во мрак безумия. В припадке, крича о тенях и проклятиях, она собственными руками убила себя... и своего новорожденного ребенка. Принца-наследника.

В лагере повисла тяжелая, гнетущая тишина. Слышен был только треск поленьев и далекий ух кривой совы.

Алистер получил корону на блюдце, — подумал про себя Риган, глядя в костер. Удачная смерть старшего брата. Безумие его жены. И мой отец, который всегда был лишь вторым, вдруг стал Железным Королем. А теперь эта история повторяется со мной. Я был первым, Обещанным принцем. А трон достался книжному червю Роланду, который родился в день этой кровавой трагедии. Иронично.

— Смерть, безумие и яды, — Риган наконец нарушил тишину, его голос снова зазвучал властно и твердо. — Вот истинная магия нашей семьи. Орден Послушниц был создан в нулевом году, когда пал Альтбург, не для того, чтобы пускать молнии из рук. Орден — это щит. Щит, сотканный из фанатичной веры и абсолютного, непререкаемого авторитета.

Риган подошел к Дориану и положил руку на плечо слепого юноши.

— Моя мать, Талиша, управляет этим щитом. В каждом малом храме Востока, в каждой деревне есть жрицы Великой Матери. И все они подчиняются роду Эланоры. Вот почему мы здесь. Мы не бежали, как трусы. Мы пришли за армией.

Обещанный принц обвел взглядом своих людей. В их глазах горел тот самый огонь, который был ему нужен.

— Северяне могут сидеть на Железном троне. Элрой может чеканить монеты в Остерне. Но когда Послушницы объявят священную войну во имя Обещанного принца, ни одна армия не сможет нас остановить. Мы заберем Альтбург. И мы выжжем северную заразу дотла.

Риган погрузился в воспоминания о дне, когда ему рассказали о том, о чём не говорили в стенах замка Альтбурга.

Рядом с ним, на поваленном дереве, сидела Валерия. Сестра его матери, одна из старших жриц Ордена. Женщина с суровым, иссеченным глубокими морщинами лицом и выцветшими, но цепкими глазами. От ее серых одеяний густо пахло сухими травами и той въедливой, специфической сыростью, которой пропитано все на Востоке.

Риган привык делить мир на понятные, осязаемые вещи: сталь, золото, арбалетные болты и яды. Но здесь, среди посвященных жриц, скрывающихся под изумрудным куполом леса, он шаг за шагом открывал для себя ту изнанку истории Бактрии, о которой в столице боялись даже шептаться.

— Ты думаешь, что знаешь правду о своей семье, Обещанный принц, — тихо произнесла Валерия, подбрасывая в огонь сухую ветку. Пламя на мгновение выхватило из полумрака ее жесткие черты лица. — В Альтбурге вам скармливали лишь удобные сказки. Сказки о безумии и разбитых сердцах.

— Я опираюсь на факты, тетя, — ровно ответил Риган, не сводя глаз с огня. — Мой дядя, король Остин, умер в своей постели. Его жена, Элора, сошла с ума от горя и убила себя вместе с младенцем. Это исторический факт, задокументированный придворными лекарями и жрецами Единого Отца.

Валерия издала сухой, шелестящий смешок, похожий на шорох мертвых листьев.

— Лекари... — брезгливо выплюнула она это слово. — Лекари пишут то, что им приказывает писать тот, кто платит им золотом. Твоя тетя Элора никогда не была безумной, Риган. Она была невероятно сильна. Сильнее, чем кто-либо мог себе представить.

Риган чуть прищурился.

Сильнее? В чем сила женщины, позволившей эмоциям толкнуть ее на убийство собственного ребенка? — В отличие от твоей бабки Алеи, — продолжила жрица, понизив голос до заговорщицкого шепота, — которая владела разрушительной, тяжелой темной магией, Элора была носителем Света. Настоящего, первородного Света. Она исцеляла прикосновением. Она дарила жизнь. Крестьяне на Востоке падали перед ней на колени, потому что она была живым воплощением самой Великой Матери на этой грешной земле. Ее разум был кристально чист.

— И тем не менее, она перерезала себе горло, — холодно парировал Риган, хотя внутри него уже начало сворачиваться неприятное, сосущее чувство неправильности происходящего. Логика не сходилась.

— Им помогли, Риган, — Валерия повернулась к нему, и ее взгляд впился в лицо принца. — Ни Остин, ни Элора не умерли своей смертью. И бабка твоя, Алея... официальная версия гласит, что она не смогла оправиться от смерти своей младшей, светлой дочери. Что ее собственная темная магия обратилась против нее, сожрала ее изнутри, и она умерла от невыносимого горя.

Риган молчал, анализируя каждое ее слово. Умерла от горя. Всегда звучит романтично для толпы и очень удобно для тех, кто занимает освободившееся место.

— Бабку Алею похоронили здесь, в этих самых лесах, где она родилась, — Валерия стянула серый капюшон, обнажая седые, коротко стриженные волосы. — Но я была на похоронах, племянник. Я обмывала их тела. И тело Элоры, и, позже, тело Алеи. Я видела всё своими собственными глазами.

Риган подался вперед. Инстинкт политика, ищущего компромат и скрытые мотивы, мгновенно обострился.

— И что же вы видели, тетя?

— Раны, — просто ответила жрица. — На бледной шее королевы Элоры зиял глубокий, идеально ровный порез. От уха до уха.

Ровный порез, — Риган мысленно зацепился за эту деталь. Человек, бьющийся в истерике и безумии, режет криво. Рука дрожит, лезвие рвет плоть, оставляет зазубрины. Идеально ровный порез — это работа хладнокровного палача. Или человека, совершающего точный, выверенный ритуал.

— Точно такой же порез позже оборвал жизнь и Алеи, — глухо закончила Валерия, глядя на свои руки. — Всем лордам Бактрии объявили, что обезумевшие от потери женщины сами наложили на себя руки. И все поверили. Ведь это так удобно — списать всё на слабую женскую природу.

— Если их убили, — Риган нахмурился, его мозг выстраивал новые цепочки причин и следствий, — то кто? Мой отец? Ради короны?

Валерия покачала головой. В ее глазах отразился первобытный, глубокий страх.

— Это было не просто политическое убийство, Риган. Это была жатва.

— Жатва? О чем вы говорите? Выражайтесь яснее.

Жрица глубоко вздохнула, словно решаясь открыть ему самую страшную тайну их крови.

— Существует древний, давно забытый всеми ритуал, — голос Валерии стал почти неслышным, сливаясь с шумом ветра в кронах секвой. — Он уходит своими гнилыми корнями далеко за океан, во времена жизни наших предков на Большом материке. В самой Бактрии о таком не писали ни в одной пыльной книге вашей королевской библиотеки. Насколько мне было известно, подобное здесь никогда не практиковалось. До тех самых дней.

Риган затаил дыхание. Его внутренний скептик отступил на задний план, уступая место холодному, расчетливому вниманию.

— Перерезав себе горло, — Валерия сделала красноречивый жест пальцем поперек своей шеи, — сильнейшие обладатели магии, такие как Элора или Алея, могли не просто умереть. В момент смерти, с последним ударом сердца, они могли передать всю свою колоссальную, накопленную силу тому, на кого в этот момент проливалась их предсмертная, горячая кровь.

Риган замер, чувствуя, как по спине пробежал неприятный, ледяной холодок.

Передать силу через кровь... — его мысли заметались, складывая разрозненные куски головоломки в единую, жуткую картину. Это меняет всё. Это значит, что смерть королевы Элоры не была актом отчаяния сумасшедшей матери. Это была целенаправленная, просчитанная передача силы.

Бабка Алея не сошла с ума от горя — ее темную силу кто-то забрал себе, перерезав ей глотку, как жертвенному агнцу на алтаре.

— Вы хотите сказать, — Риган медленно, тщательно подбирая слова, посмотрел на жрицу, — что кровь Элоры и Алеи... на кого-то пролилась? Кто-то специально совершил этот ритуал, чтобы забрать их Свет и их Тьму себе?

— Да, — Валерия закрыла глаза. — Кто-то стоял рядом с ними в момент их последнего вздоха. Кто-то принял эту кровь. Сила никуда не исчезла, Риган. Она просто сменила сосуд. И этот сосуд всё еще ходит по земле Бактрии.

Риган узнал в тот день многое он подумал. Это был древний, забытый ритуал, уходящий корнями во времена жизни наших предков на Большом материке, — эта мысль тяжелым, ядовитым камнем осела в голове Ригана. В самой Бактрии о таком не писали ни в одной книге королевской библиотеки, и, насколько было известно Валерии, подобное здесь никогда не практиковалось открыто.

Из тяжелых, мрачных раздумий его вывел тихий, едва уловимый шелест влажных шагов по опавшей осенней листве. Из глубокой тени вековых деревьев бесшумно выступил высокий воин в тяжелой вороненой броне. Тень Остерна.

Риган встал с поваленного ствола навстречу ему. На его обычно холодном, идеальном лице появилась искренняя, редкая улыбка. Риган провел рукой по своим густым темным волосам, скользнув пальцами по подбородку, на котором уже пробивалась жесткая, непривычная для него щетина. В Альтбурге он всегда был выскоблен до блеска, как и подобает сияющему Обещанному принцу, но этот лес снял с него лоск, сделав его лицо моложе, но одновременно грубее, опаснее и живее.

Воин, вышедший из тумана, оказался не просто безликим восточным наемником, как думали многие зеваки на недавнем турнире.

Его звали Седрик. Ему было двадцать четыре года, и он был их дальним родственником по материнской линии, прямым потомком тех самых изгнанников с Большого материка. Великий, смертоносный боец с принципами. Именно он тогда, на залитой кровью арене, по тайной просьбе Талиши преклонил колено и добровольно уступил Ригану дорогу в финал, чтобы сохранить силы принца для главного боя. За эти тревожные, холодные дни в лесном изгнании Риган и Седрик крепко сдружились. Их объединяла общая кровь и общая цель.

— Иллюзии на границах леса всё еще держатся? — деловито спросил Риган, подходя к воину и крепко протягивая руку для приветствия.

Седрик снял латную перчатку и с силой пожал предплечье принца. Его лицо, обычно скрытое тяжелым глухим забралом, сейчас было открытым, но выражало крайнюю, гложущую его озабоченность.

— Держатся, мой принц, — ответил Седрик, понизив голос, хотя в этой части лагеря их никто не мог подслушать. — Жрицы не спят ночами, поддерживая туман.

— Псы Мэйнарда всё еще рыщут по болотам? — Риган прищурился, вглядываясь в серое небо сквозь кроны.

— Вчера передовой отряд Зверя с гончими псами заплутал в трех соснах у Гнилого Ручья, — на губах Седрика мелькнула мрачная усмешка. — Они едва не утонули в трясине. Двоих затянуло насмерть, остальные в панике повернули назад, бросив собак.

— Хорошие новости. А что с пополнением? — Риган скрестил руки на груди. — Жрецы обещали нам армию.

— К нам приходят люди со многих краев королевства, Риган, — Седрик оперся на эфес своего длинного меча. — Наши жрецы активно вербуют и ищут верных соратников в тайных, малых храмах Великой Матери. Простые люди помнят твою честную победу на турнире. Они ненавидят северян и готовы встать под твое белое знамя.

— Но я слышу в твоем голосе сомнение, Седрик, — Риган безошибочно уловил напряжение в позе родственника. Аналитический ум Обещанного принца не упускал ни одной детали. — Что тебя тревожит? Говори прямо.

Седрик тяжело, устало вздохнул.

— То, что каждый новый воин дается нам слишком тяжелой, кровавой ценой.

— Разведка Мэйнарда работает так хорошо? — помрачнел Риган.

— Везде рыщут его шпионы, — подтвердил Седрик. — Северяне наводнили все центральные тракты и перекрестки. Они досматривают каждую телегу с сеном, переворачивают корзины торговцев, допрашивают крестьян с пристрастием. За любую помощь беглому Обещанному принцу глашатаи Зверя обещают немедленную виселицу без суда.

Риган сжал челюсти. Мэйнард не дурак. Этот тупоголовый с виду Зверь прекрасно понимает, что пока я жив и свободен, его власть на украденном Железном троне не стоит и ломаного медяка.

— Приходится проводить людей к нам по одному, ночью, козьими и звериными тропами, — продолжал Седрик, глядя в глаза Ригану. — Риск огромен. Вчера на Южном тракте повесили троих кузнецов, которые тайно сковали для нас наконечники стрел.

— Мы отомстим за каждую каплю их крови, — жестко, с металлом в голосе пообещал Риган. — Но сейчас меня волнует другое.

Внутри у него всё сжалось от липкой, холодной тревоги, но он должен был задать самый главный вопрос. Тот самый вопрос, что ядовитой змеей терзал его каждую ночь с того самого момента, как они расстались на развилке Каменных бродов.

— Что слышно про моих братьев? — Риган посмотрел Седрику прямо в глаза. — Что слышно об Иворе?

Он произнес это ровным, сухим, абсолютно командирским тоном. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Голос не сорвался. Никто, даже верный Седрик, не должен был видеть, как сильно, почти болезненно колотится сейчас его сердце о ребра.

Ивор. Мой младший брат. Моя Тень. Моя единственная по-настоящему родная душа в этом мире, полном фальши и предательства. Лишь бы только хорошие новости. О Великая Мать, или кто там сейчас слушает... молю тебя, пусть он будет жив.

Риган не подал и малейшего вида паники. Он стоял идеально ровно, гордо заложив руки за спину. Холодное благородство и железная выдержка — вот его главное оружие перед подчиненными.

Седрик позволил себе легкую, понимающую и ободряющую улыбку, заметив, как напряглась челюсть принца под темной щетиной.

— Он дал весточку, Риган, — тихо сказал воин Остерна.

Риган подался вперед, едва не нарушив свою непоколебимую осанку.

— Говори.

— Один из наших верных, проверенных рыбаков принес весть по реке прошлой ночью. С ними всё хорошо, мой принц. Твои братья живы и здоровы. Они ускользнули от погони. Риган мысленно выдохнул так тяжело и глубоко, словно с его плеч только что сняли неподъемную каменную глыбу. Жив. Мой брат жив. Хвала богам.

— Где они сейчас? — быстро, уже более живым тоном спросил Риган. — Добрались до дяди Арчибальда? Юг принял Роланда?

Седрик отрицательно покачал головой.

— Ивор не называет точного места. Написал лишь, что они в абсолютной безопасности и готовы ждать твоего сигнала.

— Никаких координат? Ни названий замков? — Риган нахмурился, но тут же сам ответил на свой вопрос. — Это мудро. Очень в духе Ивора.

— Слишком много ушей сейчас даже у деревьев, Риган, — согласился Седрик. — Любой перехваченный ворон, любой пойманный на тракте гонец под пытками Мэйнарда мог стоить им жизни. Ивор написал, что даст тебе знак сам, когда будет всё готово на Юге.

— И тогда мы ударим вместе, — Риган позволил себе расслабленно, с видимым облегчением выдохнуть. Ледяной панцирь, сковывавший его грудь все эти дни, наконец-то дал трещину.

Он подошел к Седрику и по-братски, крепко похлопал его по закованному в сталь плечу. Звон металла показался Ригану лучшей музыкой.

— Это лучшие новости за весь этот проклятый, бесконечный месяц, — искренне признался Риган. — Мой брат не из тех, кого легко сломить или загнать в угол. Он выждет момент и нанесет удар из тени, как и всегда. Спасибо тебе, Седрик. Твои соглядатаи работают безупречно.

Риган посмотрел за спину воина. Туда, где сквозь редеющий туман виднелась небольшая, утоптанная поляна. Десятки молодых послушников и беглых крестьян тяжело дышали, ожесточенно тренируясь с деревянными мечами и щитами под строгим присмотром опытных наставников Седрика.

Сухой звон сталкивающегося дерева ритмичным эхом разносился по лесу.

— Я вижу, ты не теряешь времени даром, — одобрительно похвалил Риган, кивнув в сторону поляны, где здоровенный кузнец неуклюже пытался отбить выпад юркого наставника.

— Они еще слишком зеленые, мой принц. Крестьяне, ремесленники, младшие жрецы, — покривился Седрик. — Меч держат как метлу.

— Но ты прекрасно учишь их, — Риган наблюдал, как наставник поправляет стойку кузнеца. — Ты превращаешь этот сброд в армию. Готовишь их к предстоящему, неминуемому кровопролитию. Твоя жесткая дисциплина восхищает, брат.

Седрик почтительно, с достоинством склонил голову.

— Я служу Великой Матери и служу тебе, Риган. Твоя победа — это возвращение истинного света и справедливости на наш остров.

— Бактрии понадобятся такие хладнокровные полководцы, Седрик. Когда мы вернем мой трон, Остерн получит не просто благодарность, а достойное место при дворе.

— Для меня великая честь тренировать твоих будущих легионеров, мой король, — твердо ответил Седрик, глядя на тренирующихся бойцов. — Они будут готовы убивать и умирать, когда ты отдашь приказ. Я выбью из них крестьянскую дурь и вобью солдатскую сталь.

Риган довольно кивнул. Они обменялись еще несколькими короткими, сухими фразами, деловито обсуждая вопросы заготовки зимней провизии в тайниках и необходимость срочного укрепления скрытых дозоров вокруг лагеря до наступления первых снегов. Седрик был умен, рассудителен и фанатично предан их общему делу.

Завершив этот военный совет на ногах, Риган развернулся и решительным шагом направился к самому центру тайного лагеря. Там, среди огромных корней старого дуба, возвышался самый большой шатер, богато украшенный золотыми символами Желтой Луны. Внутри, скрытая от посторонних глаз, его ждала тетя Валерия. Она была неоспоримым духовным лидером всех восточных верующих в Великую Мать, главной хранительницей древних, скрытых от всего остального острова знаний и магии.

Когда Риган откинул тяжелый, расшитый защитными рунами полог шатра и вошел внутрь, в нос тут же ударил густой, дурманящий разум запах храмовых курений. В воздухе тяжело висели ароматы жженой мирры, полыни и сладкого сандала, создавая почти осязаемую, плотную завесу.

Тетя Валерия стояла у небольшого каменного алтаря в самом центре шатра, медленно, с ритмичным стуком перебирая в руках костяные амулеты. Услышав шаги, она обернулась и тепло, почти благоговейно улыбнулась.

— Риган, свет мой, — ее голос прозвучал мягко, обволакивающе, но на самом дне этой мягкости безошибочно чувствовалась несгибаемая, стальная воля фанатика.

Она плавно подошла к нему, внимательно вглядываясь в его черты. Риган внутренне подобрался, но позволил ей этот жест.

— Ты так невероятно похож на мать... — прошептала Валерия. — Я смотрю на тебя и вижу Талишу в день ее молодости, когда она только готовилась принять свой сан. Та же непреклонная гордость в осанке, тот же ясный, чистый свет в глазах.

Риган вежливо, с легкой, тщательно выверенной долей усталости улыбнулся в ответ.

— Вы уже говорили мне это, тетя Валерия. И не раз, — он чуть отстранился. — Боюсь, матушка не одобрила бы этот свет в моих глазах, увидев, как ее Обещанный принц, словно загнанный зверь, прячется в сырых лесах.

— Мы не прячемся, Риган. Мы копим силы в святилище, — строго поправила его жрица. — И я буду говорить это, потому что это важно. Это твоя суть.

Она протянула руку и мягко коснулась его щеки. Риган едва подавил желание отшатнуться: ее пальцы были неестественно прохладными и странно, тревожно покалывали, словно были заряжены скрытой в них невидимой энергией.

— Я чувствую в тебе силу, племянник, — Валерия понизила голос до мистического шепота. — Светлую силу. Великую, первородную силу.

— Моя сила сейчас — это сотня легионеров и острые мечи, тетя, — прагматично, с легким холодком отозвался Риган, убирая ее руку от своего лица. — И мне нужно больше мечей, а не света.

— Твои мечи и легионы — ничто по сравнению с ней, — Валерия даже не обиделась на его резкость. В ее тоне звучала абсолютная, железобетонная уверенность верующего. — Ту самую светлую мощь, что была в моей несчастной сестре Элоре, я сейчас ощущаю в тебе. Эта магия спит в тебе, надежно запертая строгим, циничным столичным воспитанием твоего отца. Но поверь мне, она скоро проснется. И тогда Север содрогнется.

Магия Элоры привела ее к перерезанному горлу, — мрачно, с ледяным цинизмом подумал Риган, но вслух ничего не сказал.

Валерия сделала шаг назад, и ее аура благоговения мгновенно сменилась предельной, жесткой серьезностью политика.

— Но я позвала тебя в свой шатер не только для того, чтобы хвалить твой дух и говорить о древней крови. Риган, твоя мать Талиша смогла передать нам весточку.

Риган мгновенно напрягся, весь его скептицизм испарился.

— Из самого Альтбурга? Как?

— По своим тайным связям Послушниц, — ответила Валерия. — Голубь прилетел час назад. Она сообщила то, о чем, по ее словам, уже кричат на всех грязных углах столицы.

— Что случилось? — Риган сделал резкий шаг к ней, его пальцы машинально легли на эфес меча.

Мозг начал лихорадочно просчитывать наихудшие сценарии.

— Талиша в опасности? Этот тупоголовый зверь Мэйнард посмел поднять на нее руку? Если он хоть пальцем...

— Успокойся, — Валерия подняла ладонь. — Послушниц не трогают мечами, ты же прекрасно знаешь наш древний, нерушимый закон. Даже варварский Север до одури боится проклятия Великой Матери. Талиша в безопасности, насколько это вообще возможно в логове врага.

Риган шумно выдохнул, чуть расслабив хватку на рукояти меча.

— Тогда что заставило матушку рисковать, отправляя птицу?

— В замке рекой льется кровь других людей, Риган, — Валерия тяжело вздохнула, сложив руки на груди в защитном жесте. — Реджинальда убили.

Риган невольно, от искреннего удивления вскинул брови.

Реджинальд мертв? Аналитический, безжалостный ум Обещанного принца за доли секунды перекроил всю воображаемую политическую карту столицы. Тот самый старый, невероятно упрямый лорд из Волчьего Перевала.

Человек, который на весь Тронный зал грозился устроить над южанами суд и докопаться до правды об отравлении Железного Короля. Реджинальд был единственным легальным якорем, удерживающим Альтбург от полного погружения в северный хаос. И теперь этот якорь обрубили. Без него легитимность Мэйнарда висела на волоске, но зато его руки были полностью развязаны.

— Кто это сделал? — голос Ригана стал сухим и жестким. — Северяне убрали неудобного свидетеля?

— Талиша пишет, что не знает точно, чья именно рука нанесла решающий удар, — Валерия нервно передернула плечами. — Но официальная версия смехотворна.

— И что же спели глашатаи Зверя?

— По городу объявили, что престарелый лорд просто неудачно упал с лошади во время ранней утренней охоты и сломал шею.

Риган издал короткий, презрительный смешок.

— Опытный наездник, проживший в седле полвека, ломает шею на ровном тракте? Какая топорная, грязная, истинно северная работа. Мэйнард даже не попытался придумать красивую ложь.

— Мы обе с твоей матерью прекрасно понимаем, что это наглая, дешевая ложь, рассчитанная на страх простолюдинов, — согласилась жрица. — Это северяне. Мэйнард, этот скользкий Мэтью и их цепная свора из Каменного Клыка. Они полностью, безраздельно захватывают там власть, Риган.

— Вырезая всех несогласных, — кивнул принц.

— Альтбург сейчас просто кишит вооруженными выходцами из Нордгарда, — Валерия сделала решительный шаг к нему, заглядывая прямо в глаза. Ее голос задрожал от тщательно скрываемого напряжения. — Мэйнард ночами и днями, как безумный, одержимый демон, ищет вас с Ивором и Роландом.

— Пусть ищет, — ледяным тоном отозвался Риган.

— Он официально объявил на площади, что жаждет справедливости для убитого отца, — продолжала Валерия. — Но на деле он просто упивается своей внезапной, безнаказанной властью на троне. И он хочет под корень, до последней капли крови уничтожить всех законных наследников. Ему нужна ваша кровь, племянник. Чтобы никто и никогда не оспорил его право сильного.

Риган презрительно, глубоко брезгливо скривил губы. Внутри него начал подниматься прилив холодной, расчетливой ярости.

— Справедливость, — выплюнул он это слово как отраву. — Мэйнард даже не знает значения этого сложного слова. В его пустой голове оно просто не помещается.

— Он дикарь, — кивнула Валерия.

— Он знает только удушливый запах крови, вонь потных шкур и грубую, тупую силу топора, — процедил Риган, сжимая кулаки. — Он разрушит, разобьет вдребезги и втопчет в грязь всё, что долгими годами строил отец. Вся экономика, все союзы, вся дипломатия — всё пойдет прахом. Бактрия под его узурпаторским правлением превратится в одну большую, грязную, кровоточащую казарму.

Валерия долго, испытующе смотрела на него. Она видела, как в этом рафинированном, идеальном юноше просыпается настоящий, безжалостный правитель.

— Что мне передать твоей матери, Риган? — тихо, с благоговением спросила тетя Валерия. — Белый почтовый голубь уже накормлен и готов к отправке в столицу. Талиша ждет твоего слова.

Риган промолчал, обдумывая ответ.

— Она рискует своей жизнью каждую проклятую минуту, находясь в самом логове этого зверя, — напомнила жрица. — Нерушимые законы хороши, пока узурпатор мыслит рационально. Но если Мэйнард окончательно сойдет с ума от крови и власти... он может нарушить табу.

Риган выпрямился. Он гордо, по-королевски расправил широкие плечи, и в тусклом свете шатра его испачканный белый плащ на мгновение показался ослепительным.

Внутри него разгорался ровный, чистый, негасимый огонь праведного гнева. Я больше не прячусь, — сказал он себе. Я не беглец. Я собираю свои силы. Я — Обещанный принц. Я законный, истинный сын Железного Короля, в моих жилах течет древняя кровь правителей и магов, и я ни за что не отдам великую Бактрию на растерзание этим грязным дикарям с Севера.

— Передай ей, — голос Ригана прозвучал невероятно твердо, лязгая холодной сталью. Он чеканил каждое слово так, словно уже стоял на возвышении Тронного зала и отдавал приказ преданному легиону. — Пусть ждет.

Валерия затаила дыхание.

— Пусть сохраняет свое абсолютное, ледяное спокойствие, к которому она так привыкла, и бережет себя любой ценой, — продолжил Риган. — Я не подведу ее молитвы. Я не подведу светлую память вероломно убитого отца.

Он посмотрел мимо жрицы, словно его взгляд мог пронзить толщу леса и увидеть черные башни Альтбурга.

— Север ответит мне за всё, тетя. И за наглую узурпацию моего трона, и за подлую смерть Алистера, в которой они обвинили нас, и за невинную кровь Реджинальда и десятков других, которую они сейчас так щедро проливают на улицах столицы.

Риган перевел пылающий взгляд на Валерию.

— Я вернусь в Альтбург. И с моим возвращением их дикая, первобытная северная тьма навсегда рассеется в моем свете.

Валерия медленно, с глубочайшим, искренним почтением склонила голову. В ее глазах блеснули настоящие слезы религиозного благоговения перед своим истинным вождем. Пророчество сбывалось на ее глазах.

— Пусть хранит тебя Великая Мать во тьме и на свету, Обещанный принц, — благоговейно прошептала она. — Твое слово будет передано в точности. Альтбург услышит твою клятву.

Риган покинул душный шатер тети Валерии. Тяжелый, расшитый рунами полог опустился за его спиной, отсекая одурманивающий запах жженых благовоний.

Принц медленно пошел по лесной тропе, полной грудью, с непривычным наслаждением вдыхая прохладный, влажный воздух свободы. Он провел рукой по своим темным волосам, на мгновение задержав пальцы на жесткой, непривычной щетине, покрывавшей его обычно гладко выбритое лицо. Лес незаметно менял его, стирал внешний лоск, обнажая тугую, прочную сталь под кожей.

Его мысли вихрем кружились вокруг одного-единственного, невыносимо тяжелого титула, который преследовал его с самого первого вздоха.

Обещанный принц.

Все здесь, в этом глухом лесу Соляного Яра, называли его только так. Никто не обращался к нему по имени. Никаких привычных, светских «милорд» или «Ваше Высочество». А именно так, словно он был не просто человеком из плоти и крови, подверженным обычным страхам и сомнениям, а ожившим, всесильным мифом, сошедшим с древних фресок.

И теперь Риган точно знал: это красивое предсказание вовсе не было просто выдуманной, сладкой сказкой, которую сочинила амбициозная матушка для укрепления его власти при дворе Алистера. Это было истинное, древнее пророчество.

Сотни лет его бережно, благоговейным шепотом передавали из уст в уста среди истинно верующих в Великую Мать. В старых, пыльных свитках Востока говорилось, что пришествие истинного спасителя Бактрии почувствуют абсолютно все в тот самый миг, когда он только появится на свет.

Риган до мельчайших деталей помнил частые, полные религиозного трепета рассказы Талиши. Мать говорила об этом с таким неподдельным, священным пылом, что в детстве он безоговорочно верил каждому ее слову.

В ту самую ночь, когда он издал свой первый крик, всем двадцати одной послушнице в Альтбурге приснился один и тот же, абсолютно идентичный, пугающе яркий сон. Каждая из них ясно видела, как ослепительно белый, разящий свет прорывается сквозь черные, грозовые тучи и полностью, без остатка поглощает первобытную тьму, окутавшую их остров.

Тогда его родная бабушка Алея была главной послушницей Ордена. Та самая Алея, чья темная, разрушительная магия до одури пугала даже великих королей, и которая теперь была тайно похоронена прямо здесь, под могучими корнями этих древних восточных дубов. Именно она первая истолковала этот коллективный сон.

«Свет пришел в этот мир», — произнесла она тогда.

Риган

Глава 5 Роланд

Глухой, ритмичный свист рассекаемого воздуха то и дело прерывался резким, лязгающим металлическим щелчком.

Роланд сидел на поваленном, густо поросшем влажным зеленым мхом стволе дуба и молча наблюдал. В нескольких шагах от него, на небольшой лесной прогалине, усыпанной прелой осенней листвой, его младший брат методично исполнял свой смертельный танец.

Взмах. Короткий выпад. Резкий разворот на пятке.

Ивор тренировался без тяжелых доспехов. На нем была лишь льняная рубаха, давно потерявшая свой первоначальный цвет и насквозь пропитавшаяся потом, да прочные кожаные штаны. В правой руке Тени Бактрии с пугающей скоростью мелькал его знаменитый узкий черный клинок, а на левом предплечье был намертво, широкими ремнями закреплен «Ворон» — матовый, поглощающий любой свет круглый баклер.

Совершенное орудие убийства, — с холодной отстраненностью аналитика подумал Роланд, разглядывая брата. — Никакой лишней показухи, только выверенная эффективность.

Оружие не знало аналогов на всем острове. Его края не были окованы тупым железом для парирования; по всему периметру щита, скрытые сложным пружинным механизмом, таились бритвенно-острые, изогнутые стальные лезвия. Ивор не просто уходил от воображаемых атак — он защищался нападением.

Резкий, выверенный взмах левой рукой, сухое щелканье механизма — и высвободившаяся заточенная кромка «Ворона» с хрустом срубила толстую ветку соседнего куста орешника, словно невидимую шею врага.

Роланд, чьим главным оружием всегда оставался холодный рассудок, без труда читал эту невидимую битву: вот брат скользящим шагом ушел от выпада копьем, вот подрезал подколенное сухожилие тяжеловооруженному мечнику, вот наотмашь, с вложением всего корпуса, ударил кромкой щита в лицо третьему.

Услышав тихий хруст сухой ветки под сапогом Роланда, Ивор не остановил своего смертоносного движения.

— Вставай, Роланд, — тяжело, со свистом втягивая влажный лесной воздух, произнес Ивор. Его голос оставался ровным, несмотря на бешеный темп тренировки.

— Мне и отсюда прекрасно видно, как ты кромсаешь эти несчастные кусты, — лениво отозвался Роланд, даже не шелохнувшись.

Ивор плавно перевел клинок в нижнюю, глухую стойку и бросил на брата короткий, колючий взгляд.

— Разомнешь кости. Хватит сидеть на гнилом бревне и пялиться на меня, как сытая сова на мышь.

— Боюсь, мышь из тебя слишком костлявая и колючая, брат, — Роланд криво усмехнулся, картинно потянувшись и со смачным хрустом размяв затекшую от сырости шею.

— Вытаскивай меч, — не унимался младший, сделав короткий, провоцирующий шаг в его сторону. — Покажи, что дворцовые счетоводы не забыли уроки старика Родрика. Твои мышцы окончательно закостенеют от этой сырости, если ты будешь только сидеть.

Роланд со смешком откинулся назад, опираясь спиной о шершавую кору дуба.

— Пощади, брат. Нет, покорнейше благодарю, — Роланд примирительно поднял пустые ладони. — Я уже целый месяц только этим и занимаюсь: бегу, скачу, прячусь в грязи от северных ищеек.

— Значит, самое время вспомнить, как держать удар, когда бежать будет некуда, — парировал Ивор.

— Мои руки скоро отвалятся и начнут жить своей собственной, отдельной жизнью где-нибудь в этих кустах, — Роланд скрестил руки на груди, чувствуя, как глухо ноют плечи. Бесконечные ночевки на сырой земле давали о себе знать. — Если я сейчас сделаю еще хоть один широкий замах этим куском железа, я случайно отрублю себе ухо. А король без уха — это очень плохой символ для подданных.

Ивор глухо фыркнул, смахнув пот со лба холодной кромкой кожаного наруча.

— Оставлю слепой, потный героизм тебе, наша великая Тень, — продолжил Роланд с легкой, привычной издевкой. Внутри него теплилась огромная, искренняя любовь к этому мрачному человеку, и он знал, что Ивор ни капли не злится на его шутки. — Кто-то же должен сохранять благородное, мыслящее лицо в этой семье, раз уж ты окончательно решил стать местным лесорубом.

С новой силой Ивор обрушил черный меч на невидимого противника. Листья взвились в воздух от резкого выпада.

— Врагам будет абсолютно плевать на твое благородное, мыслящее лицо, Роланд, — процедил младший брат, нанося серию коротких, жестоких колющих ударов.

— Да ну? — притворно удивился Роланд. — А я-то рассчитывал покорить их своим обаянием.

— Особенно когда они придут за нашими головами, — не обращая внимания на его сарказм, жестко закончил Ивор. — Чтобы насадить их на ржавые пики над воротами Альтбурга. Северяне Мэйнарда не ведут переговоров со счетоводами. Они просто рубят шеи.

Роланд расплылся в широкой, беззаботной улыбке, хотя его аналитический ум прекрасно понимал всю правоту брата. Но пока между мной и северными топорами стоит этот человек со своим черным клинком, я могу позволить себе немного наглости.

— Значит, я ослеплю их своей непревзойденной дипломатической улыбкой, — спокойно ответил Роланд, глядя в спину брату. — Предложу им выгодный процент с налогов на соль. Запудрю мозги цифрами, от которых у них заболят их тупые северные головы.

Ивор наконец остановился, тяжело опираясь на меч и исподлобья глядя на нового короля.

— И что дальше?

— А дальше ты в этот самый момент тихо выйдешь из тени и ударишь им в спину, — Роланд подмигнул. — По-моему, это идеальный, слаженный стратегический план. Зачем мне потеть с мечом, если у меня есть ты?

Он смотрел на брата, и его аналитический ум невольно возвращался к их жалкому, отчаянному положению. Они прятались. Законный, названный самим отцом преемник Железного Трона Бактрии и его лучший, самый смертоносный воин стали грязными, немытыми беглецами в собственном королевстве. Роланд, чьей стихией были цифры, договоры и уютные кабинеты казначейства, теперь жил как дикий зверь.

Но эти дикие, промозглые леса Конного Брода, раскинувшиеся на границе Юга и Центра, были для них не просто холодным, случайным укрытием. Это был их настоящий дом. Они выросли здесь, бегая мальчишками по этим самым извилистым, заросшим папоротником и ежевикой тропам, задолго до того, как переехали в золотую, душную клетку Альтбурга.

Они знали здесь каждую заброшенную медвежью берлогу, каждую потайную пещеру под вывернутыми корнями тысячелетних деревьев. Они знали каждый ледяной, быстрый ручей, по дну которого можно было уйти, сбив со следа самых лучших гончих псов Севера. Найти их здесь было практически невозможно. Но и они не могли сидеть здесь вечно.

— Ивор, — Роланд нарушил тишину, когда брат остановился, чтобы перевести дух, и опустил свой черный меч острием в мягкую, влажную землю. — Остынь на минуту.

Ивор тяжело дышал, но даже не посмотрел в его сторону.

— Пора обсудить то, что передал Бартон, — настойчивее произнес Роланд. — Его немой слуга приходил на рассвете, пока ты проверял наши силки у реки.

Имя Бартона заставило Ивора нахмуриться. Их дальний двоюродный брат, младший сын могущественного лорда Арчибальда, правитель богатого Конного Брода. Шрамированный южанин с дикой, горячей кровью оказался единственным лучиком света и преданности в этом беспросветном, удушливом мраке тотального предательства, охватившего остров.

Ивор нажал скрытый рычаг на внутренней стороне щита. Серповидные лезвия «Ворона» с резким, металлическим щелчком спрятались обратно в пазы, превратив смертоносное оружие в обычный черный баклер. Он подошел к бревну, тяжело опустился рядом с Роландом и вытер потное лицо грязным краем льняной рубахи.

— Выкладывай, — коротко бросил Тень, уставившись в землю. — Что пишет наш кузен? Нас уже объявили вне закона официально? За наши головы назначили цену в золоте?

Роланд не спешил отвечать. Он запустил руку за пазуху и медленно достал измятый, влажный от утренней росы клочок пергамента, исписанный торопливым, угловатым почерком Бартона. Роланд еще раз пробежался глазами по строкам, хотя уже выучил их наизусть.

— Бартон передал крайне дурные, но, увы, ожидаемые вести, брат, — голос Роланда стал сухим и деловым, словно он снова оказался на заседании Малого Совета в столице. — Все великие правители Юга и Востока послушно, как побитые псы, склонили свои гордые головы.

Ивор напрягся, его пальцы впились в край щита.

— Склонили? Перед кем?

— Они принесли официальные, задокументированные клятвы верности, — Роланд поднял на него холодный взгляд. — Они признали Мэйнарда законным королем Бактрии. Остров лег под топор Севера. Без единого выстрела из арбалета.

Ивор замер, словно пораженный громом. Его черные, обычно безразличные глаза сузились в две гневные щели.

— Что? — младший брат резко повернулся к Роланду. — Все? Ты хочешь сказать, что все эти напыщенные лорды просто сдались Зверю?

— Именно так.

— Даже старик Элрой? — Ивор не мог поверить услышанному. — Владыка Остерна? Этот старый, расчетливый золотой лис, который всегда ненавидел Север и их нищету больше, чем чуму? Он добровольно, без войны признал этого неотесанного, тупого узурпатора своим королем?!

— Да, — Роланд кивнул, аккуратно сворачивая пергамент и пряча его обратно в надежный внутренний карман куртки. — Бартон пишет, что Элрой прислал в столицу быстрого ворона с письменной присягой верности, заверенной его личной печатью.

— Трусливый старик. У него же полно наемников!

— Экономика и политика — вещи гибкие, Ивор. Элрой умеет считать золото, а война — это всегда убытки, — Роланд тяжело вздохнул. — Но это еще далеко не всё.

— Что может быть хуже? Мэйнард уже примеряет корону отца?

— Мэйнард, к всеобщему, абсолютному удивлению лордов, не хочет воевать, — произнес Роланд, внимательно следя за реакцией брата. — Он не собирает северную армию для карательного похода на Восток. Напротив, он шлет Элрою голубей мира, предлагая торговые соглашения.

— Зверь? Голубей мира? — Ивор недоверчиво фыркнул. — Это какая-то дурная шутка, Роланд. Мэйнард решает проблемы только отрубанием голов.

— И тем не менее, это так. Более того, наш дикий Зверь на всех открытых советах в Тронном зале громко, на публику заявляет, что искренне не понимает, почему дети Анеты — Родни и Адриан — в слепой панике сбежали из столицы после похорон отца.

Роланд сделал многозначительную паузу. Он видел, как в глазах Ивора отражается напряженный мыслительный процесс. Тень Бактрии редко задумывался о политике, оставляя это брату, но сейчас даже он понимал, что происходит нечто странное.

— Мэйнард публично, при всех лордах утверждает, что они ни в чем не виноваты, — продолжил Роланд. — Что Адриану и Родни совершенно ничто не угрожает в Альтбурге.

— Какая наглая, дешевая ложь, — процедил Ивор.

— И он великодушно, с королевской щедростью приглашает их вернуться под свою «справедливую» и крепкую братскую защиту. Обещает им места в Малом Совете.

Ивор искренне, до глубины души удивился. Его густые брови поползли вверх, что для Тени было равносильно громкому крику изумления.

— Мэйнард? — переспросил он с крайним, нескрываемым недоверием. — Наш тупой, прямолинейный медведь Мэйнард?

— Да, Ивор.

— Тот самый дикарь, который всего месяц назад готов был разнести Тронный зал в щепки и перерезать глотку Мэйсону на глазах у всех, лишь бы доказать свою физическую силу и превосходство? Тот, кто рычал на лордов? Этот человек сейчас говорит о справедливости, прощении и братском милосердии?!

Роланд невесело, очень горько усмехнулся, нервно постукивая пальцами по колену.

— Именно так. Он показывает себя мудрым, рассудительным правителем. Истинным, благородным миротворцем на окровавленном троне, который стремится объединить Бактрию после трагедии.

— Я скорее поверю, что свиньи научатся летать, Роланд. Зверь не умеет играть в такие тонкие игры.

— Он не умеет, — согласился Роланд. — Очевидно, что наша матушка Одра и этот скользкий ублюдок Мэйсон крепко взяли его в оборот. Это их почерк, Ивор. Они явно вложили ему в дурную голову эту хитрую, многоходовую политическую игру.

Роланд подался вперед, заглядывая брату в глаза.

— Подумай сам, Ивор. Что они делают этими фальшивыми приглашениями? Ивор нахмурился, его рука легла на эфес меча.

— Они усыпляют их бдительность? Хотят заманить Адриана обратно и убить?

— Нет, мысли шире. Они политически изолируют нас с тобой и Ригана, — пояснил Роланд, и в его голосе прозвучало мрачное восхищение гениальностью врагов. — Они показывают всем вассальным лордам Бактрии, что прощают абсолютно всех... кроме сыновей Талиши. Что только мы втроем — беглецы, единственные преступники, отравители и безумцы на этом острове, от которых нужно очистить святую землю. Мы — козлы отпущения, Ивор. И теперь каждый лорд, желающий выслужиться перед новым королем, будет искать нас.

Роланд тяжело вздохнул, глядя на низкие, свинцовые тучи сквозь переплетение голых, черных ветвей.

— А, и еще одна новость. Из столицы, — добавил он, понизив голос. — Лорд Реджинальд из Волчьего Перевала мертв.

Ивор резко, как от удара кнутом, вскинул голову. Старый лорд. Лучший друг убитого отца. Единственный человек в Альтбурге, обладавший достаточной военной силой, честью и авторитетом, который открыто клялся Талише организовать честный суд жрецов над подозреваемыми и не дать Северу утопить город в крови.

— Как? — мрачно, сквозь плотно сжатые зубы спросил Ивор. Рука брата инстинктивно сжалась в кулак с такой силой, что побелели костяшки.

— Упал с лошади во время ранней утренней прогулки за пределами замковых стен, — ровно констатировал Роланд, словно зачитывая сухую бухгалтерскую сводку из казначейства. — Сломал шею. Насмерть. Никаких свидетелей.

— Какое удобное, невероятно своевременное падение для Севера, — голос Ивора сочился ледяным, ядовитым сарказмом. — Старый, опытный вояка, полвека проживший в седле и прошедший три войны, вдруг падает на ровной дороге. Лошадь, должно быть, была специально привезена из Нордгарда и держала в копытах отравленный кинжал.

— Очень удобное, — согласился Роланд. — Теперь у них нет никаких преград.

— И что предлагает Бартон? — Ивор ударил кулаком по бревну. — Прятаться здесь, пока мы не сгнием от сырости?

— В донесении Бартона есть и крошечная крупица хороших новостей, Ивор, — Роланд попытался говорить бодрее. — Он пишет, что по-тихому, через подставных лиц, не привлекающих внимания казначеев своего отца, собирает нам верных людей.

— Каких людей? Крестьян с вилами?

— Наемников с Континента. Опытных ветеранов, что не верят Альтбургу, ненавидят Север и готовы убивать за хорошее золото. Бартон тайно копит монеты, скупает лучшее оружие и крепких боевых лошадей.

— И Арчибальд ничего не знает? — с сомнением спросил Ивор.

— Бартон делает это в глубочайшей тайне. Об этом не знают ни его властный, просеверный отец Арчибальд, ни его правильный, скучный старший брат Болдвин. Эти двое, как и все остальные ослепленные страхом лорды, слепо обвиняют нас с Риганом в отравлении Алистера. Они покорно пляшут под дудку Мэйнарда, боясь потерять свои богатые земли и седые головы. Бартон — наш единственный союзник на Юге.

Ивор поднялся с бревна. Он подошел к стволу соседнего, более толстого дерева и тяжело прислонился к нему, скрестив руки на груди. Его лицо превратилось в непроницаемую, каменную маску.

— Я отправил Бартону ответную весточку через его немого слугу, — сказал Роланд, глядя на брата.

— И что ты ему написал? — Ивор посмотрел на него исподлобья. — Что мы сидим в его лесах и ждем чуда?

— Написал, чтобы он не лез на рожон и не привлекал к себе лишнего внимания, — спокойно ответил Роланд. — Что мы живы, здоровы и в относительной безопасности.

— А место? Ты указал ему наше укрытие? — Нет. Нашего точного места я ему не выдал, —

Роланд покачал головой. — Бартон надежен, он наша кровь, я верю ему. Но риск сейчас слишком велик, Ивор. Если старик Арчибальд хоть краем уха узнает, где мы прячемся, если он перехватит слугу или допросит его с пристрастием... он немедленно пришлет за нами всю южную армию, чтобы выслужиться перед новым королем. Мы не можем доверять никому, кроме нас самих.

Ивор кивнул, признавая правоту брата.

— А мама? — с внезапной, отчаянной надеждой в голосе спросил Ивор. Он подался вперед, и голос его, до этого такой ровный и сухой, дрогнул. — Талиша что-нибудь передала Бартону? Хоть одно слово для нас? Хоть какой-то знак, что она жива?

Лицо Роланда помрачнело еще сильнее, напоминая черную, страшную грозовую тучу перед бурей. Он отвел взгляд.

— Что, Роланд? Не молчи.

— Бартон написал прямо, Ивор, — голос Роланда стал хриплым. — Она не может передать ни единой строчки. Замок сейчас кишит северными шпионами Мэйсона, как гнилое мясо трупными червями. Каждый шаг, каждый вздох послушниц жестко, круглосуточно контролируется личной гвардией Мэйнарда. Мама полностью, абсолютно отрезана от внешнего мира. Она заложница в собственном доме. Зверь держит ее там, чтобы гарантировать, что Риган не бросится в самоубийственную атаку.

Роланд с глухим, бессильным раздражением встал с бревна. Он нервно отошел на пару шагов, с силой пиная сапогом прелые, мокрые листья. Он чувствовал, как внутри закипает горячая, обжигающая злоба. Мы загнаны в угол. Отрезаны от всех союзников, от армии, от золота. Отрезаны от матери, которая сейчас во власти убийц их отца.

Ивор, заметив мрачное, взвинченное, почти истеричное состояние брата, молча достал из своей поясной сумки небольшой, потертый точильный камень. Он присел на корточки и принялся плавно, с монотонным, успокаивающим звуком править и без того бритвенно-острую кромку своего длинного черного меча. Шшш. Шшш.

Роланд остановился и стал смотреть на него. Ивор был идеальной, смертоносной машиной, выкованной суровыми, жестокими тренировками для одной-единственной цели — убивать быстро, эффективно и безжалостно. И ему, казалось, было плевать на политику и интриги, пока в его руке была сталь.

Глядя на спокойные, выверенные, почти гипнотические движения брата, Роланд невольно провалился в тяжелые, отдающие железом и кровью воспоминания о первых днях их тайного побега из Альтбурга. Днях, когда эта самая смертоносность и безжалостность Тени оказалась единственным, что спасло им жизнь и сохранило свободу.

Они отделились от отряда Ригана на ночной развилке, как он и приказал, и погнали мыльных, тяжело дышащих коней на Юг, в Зюйдхоф, к дяде Арчибальду.

Роланд, привыкший оперировать цифрами и договорами, свято, по-детски верил, что они найдут там надежное, теплое убежище. Ведь они с Ивором совсем недавно, рискуя собственными жизнями, расчистили для Арчибальда ущелья Зюйдхофа от жестокой банды наемников, спасши экономику южных провинций.

Они были измотаны до полусмерти. Их лица покрывала жесткая, зудящая корка засохшей грязи и пота, кони едва перебирали стертыми до крови ногами, когда братья, наконец, подъехали к мощным, окованным железом деревянным воротам замка Арчибальда. Над лесом уже занимались холодные, серые предрассветные сумерки.

Они громко, срывающимися, хриплыми от жажды голосами назвали свои имена сонному ночному караулу на надвратной башне. Роланд ожидал, что массивные створки немедленно, с приветственным лязгом откроются, а внутри их встретят горячим вином с пряностями, жареным мясом и жарким, спасительным огнем камина.

Но вместо радушного родственного приема они получили подлый, холодный нож в спину.

Из узкой боковой калитки в толстой, поросшей плющом каменной стене бесшумно, как выслеживающие добычу хищники, вышли трое рослых, широкоплечих воинов. Они были облачены в тяжелые, глухо звенящие кольчуги. Их лица скрывали глубокие стальные шлемы-барбюты, но Роланд по красно-золотым бактрийским гербам на их больших каплевидных щитах мгновенно узнал личную, элитную гвардию своего дяди.

Эти воины не стали кланяться принцам крови, как того требовал этикет. Они с угрожающим, лязгающим звуком обнажили широкие обоюдоострые мечи.

— Сдайте ваше оружие и немедленно слезайте с коней! — грубо, без тени подобающего почтения рявкнул старший из них, направляя тускло блестящее в рассветном свете острие клинка прямо в грудь Роланда.

Роланд опешил.

— Как ты смеешь? — его голос дрогнул от усталости и удивления. — Я принц Роланд, а это принц Ивор. Откройте ворота лорду Арчибальду!

— Таков прямой, не терпящий возражений приказ лорда Арчибальда, — стражник не опустил меча. — Вы оба официально обвиняетесь в подлом цареубийстве своего отца, короля Алистера. Мы обязаны заковать вас в кандалы и передать справедливому суду короны в Альтбурге!

Роланд помнил, как у него внутри всё разом оборвалось, болезненно сжалось и ухнуло в ледяную, черную пустоту. Дядя. Родная, теплая кровь. Он поверил первой же лживой вороне из столицы быстрее, чем выслушал собственных племянников, которые всего пару недель назад спасали его земли от краха.

— Мы не убийцы! Это грязная, подлая ложь Севера! — в отчаянии крикнул Роланд. Он с силой осадил испуганно всхрапнувшего, уставшего коня, который попятился от блестящей стали. — Арчибальд окончательно выжил из ума, если думает, что мы добровольно, как покорные, безропотные овцы, сдадимся на милость палачам Мэйнарда!

— Сдавайтесь, принц.

— Позовите дядю сюда! — сорвался на крик Роланд. — Пусть скажет это мне в лицо, а не прячется за вашими спинами!

— Сдавайтесь по-хорошему, или мы возьмем вас силой! — стражник угрожающе шагнул вперед, сокращая дистанцию. — У нас четкий приказ милорда: калечить при сопротивлении, но не убивать!

Двое других гвардейцев начали профессионально, слаженно и молча обходить братьев с флангов, беря их в клещи и отрезая путь к отступлению в лес. Тот, что стоял у самых деревянных ворот, не сводя глаз с Ивора, потянулся левой рукой к поясному костяному сигнальному рогу, чтобы поднять тревогу и позвать подмогу со стен.

Но Ивор не дал им ни единого шанса поднять шум.

Это произошло так стремительно, что аналитический ум Роланда едва успел зафиксировать сухие факты, словно это была не битва, а размытая картина.

Младший брат не стал спешиваться. Не стал кричать или вступать в долгие, абсолютно бесполезные переговоры, как Роланд. Он просто бросил кожаные поводья на шею коня, молниеносно выхватил свой длинный черный меч и с коротким, яростным, нечеловеческим криком пришпорил скакуна, бросив его огромную тушу прямо на старшего стражника.

Воин, грязно выругавшись сквозь зубы, попытался закрыться тяжелым дубовым щитом, вкапываясь ногами в землю и готовясь принять удар черного меча. Но Ивор, гениально, инстинктивно используя страшную инерцию скачущей лошади, нанес удар не клинком.

Он с невероятной, звериной силой выбросил вперед левую руку. Заточенная, бритвенная стальная кромка щита «Ворон» с тошнотворным, влажным хрустом вонзилась прямо в незащищенную шею стражника, пройдя ровно над железным кольчужным воротником. Горячая, густая артериальная кровь брызнула высоким пульсирующим фонтаном, густо заливая мыльный круп лошади. Воин с булькающим, страшным хрипом выронил меч и рухнул замертво в дорожную пыль.

Второй охранник с яростным, мстительным воплем бросился на Ивора сбоку. Он целился длинным, тяжелым копьем прямо в беззащитное, тяжело дышащее брюхо лошади, намереваясь свалить всадника.

Ивор, проявив чудеса акробатики, буквально соскользнул с седла вбок. Он пропустил смертоносное острие копья прямо над своим плечом, почувствовав холодный ветер металла. Едва коснувшись сапогами твердой земли, Тень широким, размашистым, круговым движением черного меча подрезал противнику сухожилия под коленями.

Тяжеловооруженный человек с полным невыносимой боли воплем рухнул в грязь. Ивор абсолютно хладнокровно, даже не глядя на корчащегося врага, добил стражника коротким, вгоняющим ударом клинка прямо в узкую щель шлема-барбюта. Крик оборвался.

Третий стражник, тот самый, что тянулся к сигнальному рогу, в первобытном, животном ужасе застыл на месте. Он смотрел на мгновенную, кровавую, немыслимую смерть своих товарищей широко раскрытыми глазами. Он дрожащими, непослушными руками поднес костяной рог к бледным губам, но так и не успел издать ни единого звука.

Ивор, не теряя ни доли секунды, размахнулся и метнул в него свой тяжелый, зазубренный поясной кинжал. Он бросил его с такой немыслимой, чудовищной силой, что широкое лезвие пробило стражнику горло насквозь, намертво пригвоздив его к толстой деревянной створке замковых ворот. Человек страшно захрипел, выронил рог, обеими руками схватившись за торчащую рукоять в своей шее, и медленно, оставляя широкий кровавый след на дереве, осел на камни.

Всё это жуткое, кровавое действо заняло не больше десяти глухих, панических ударов сердца Роланда. Трое элитных, лучших воинов Юга, гордость Арчибальда, лежали в быстро растущих темных лужах собственной дымящейся крови.

— Уходим! Гони коня! — рявкнул Ивор, в одно слитное, кошачье движение вскакивая обратно в окровавленное седло.

На высоких, неприступных каменных стенах замка уже замелькали рыжие, тревожные пятна факелов. В утренней тишине раздались громкие, гортанные крики тревоги — кто-то со сторожевой башни всё же увидел финал короткой бойни у ворот.

Братья резко, до крови рвя удила, развернули мыльных, храпящих от усталости коней и бросились прочь. В спасительную, холодную и непроглядную тьму густых лесов Конного Брода.

Так началась их долгая, изматывающая охота. Точнее, глупые южане в своей слепой гордыне думали, что это они охотятся на беглых, безоружных принцев.

Три долгих, бесконечных дня. Три проклятых дня за ними по пятам, не давая ни часа передышки, гнались около пятнадцати лучших, самых опытных следопытов и легких конных воинов Арчибальда. Они шли по их свежему следу, не отставая ни на милю, как голодная, обозленная стая гончих, почуявших подранка.

Днем Роланд и Ивор уходили всё глубже в лесную, дикую чащу. Они мастерски, используя все знания детства, путали следы. Переходили ледяные, быстрые ручьи вброд по пояс в обжигающей воде, забирались в непроходимые, колючие буреломы, в кровь рвущие одежду и кожу. Они не смели разводить костров даже темными ночами, чтобы не выдать себя едким дымом, спали по очереди, прислонившись к влажным деревьям с мечами в руках, и питались сырыми, горькими кореньями и ледяной родниковой водой.

Но когда наступала темная, безлунная ночь, скрывающая всё вокруг, правила этой жестокой игры на выживание кардинально менялись. Когда измученные долгой скачкой и бесплодными поисками преследователи разбивали лагерь и выставляли часовых у спасительных, теплых костров, Тень выходила на свою кровавую охоту.

Роланд до сих пор с внутренним содроганием вспоминал те леденящие душу ночи. Он сидел в укрытии под вывернутыми корнями, стуча зубами от пронизывающего холода и голода, а Ивор просто бесшумно растворялся во мраке леса. Неотвратимый, неслышный и безжалостный, как сама смерть.

Он возвращался лишь под утро, когда небо начинало неуверенно сереть; его длинный черный меч всегда был липким от свежей, еще не застывшей крови, а глаза горели холодным, жутким, совершенно нечеловеческим огнем хищника, попробовавшего кровь.

На первое хмурое утро преследователи с ужасом недосчитались троих дозорных — им просто перерезали глотки так тихо и профессионально, что спящие в пяти шагах товарищи ничего не услышали во сне.

На вторую ночь Ивор снял еще пятерых, когда те, осмелев от бессильной злости, попытались прочесать глубокий овраг с факелами. Он убивал их по одному. Затаскивая дергающиеся, хрипящие тела в густые кусты, он сеял среди матерых, бесстрашных охотников первобытный, животный ужас перед темнотой. К утру южане поняли, что гонятся вовсе не за беглыми, испуганными, изнеженными принцами, а за лесным, безжалостным демоном.

На третий день их осталось всего четверо. Их крепкие, солдатские нервы сдали окончательно. Увидев на туманном рассвете очередные трупы своих товарищей, страшно растерзанные и в назидание развешанные на нижних ветвях деревьев в абсолютно мертвой тишине, они бросили погоню. Оставшиеся в живых в животном ужасе развернули коней и в панике, загоняя скакунов, бежали обратно в укрепленный замок Арчибальда, спасая свои никчемные жизни от невидимого убийцы.

Братья остались абсолютно одни. Через неделю тяжелых, изнуряющих скитаний по лесам, питаясь подножным кормом и теряя последние силы, они смогли выйти на доверенных людей в дальней деревне и передать короткую весточку кузену Бартону.

И только он, единственный из всей их многочисленной южной родни, ответил: «Я верю вам. Я с вами».

Наступил промозглый, сырой вечер. Осенний лес быстро погрузился в глухую, непроглядную тьму, и они наконец-то позволили себе развести небольшой, скрытый в глубокой земляной яме костер, чтобы не привлекать случайного внимания. На деревянном, наспех оструганном вертеле аппетитно шипел и плевался жиром тощий заяц, которого Роланд удачно подстрелил из лука еще днем. Запах жареного, горячего мяса заставлял пустой желудок Роланда мучительно, до спазмов сворачиваться в узел.

Напряжение долгого, тревожного дня немного спало. Огонь приятно согревал не только озябшие, покрытые царапинами руки, но и измученные души. Ивор, закончив педантично, до блеска чистить свой меч и щит, сел напротив брата, по-турецки скрестив ноги, и даже позволил себе легкую, кривую улыбку, глядя на шипящее мясо.

— Знаешь, Роланд, — Ивор задумчиво, лениво поворошил угли толстой палкой, поднимая в темное небо сноп ярких искр, — если бы твой хваленый столичный учитель этикета, старый лорд Персиваль, увидел, как ты сейчас жадно, глотая слюну, смотришь на эту полусырую заячью тушку, весь измазанный в саже, грязи и смоле, он бы упал в глубокий обморок прямо здесь, на этот мох.

Роланд искренне, раскатисто рассмеялся, вытирая грязные, жирные пальцы о свои испорченные кожаные штаны.

— О, поверь мне, брат, старина Персиваль упал бы в свой аристократический обморок гораздо раньше. Еще тогда, когда я три дня назад пытался вымыть голову в том ледяном горном ручье и визжал от невыносимого холода, как портовая девчонка, которой наступили на ногу. Я ведь, если ты забыл, законный король Бактрии, в конце концов! Моя нежная, королевская кожа совершенно не привыкла к такому дикому, лесному варварству. Не то что ты, немытый лесной тролль. Тебе, кажется, эта грязь, кровь и сон на голых камнях только на пользу идут. Ты скоро зеленым мхом покроешься.

— Мох — это отличная тактическая маскировка в лесу, Ваше Величество, — ровно, не меняя интонации, парировал Ивор с абсолютно серьезным, каменным лицом, но в уголках его черных глаз явно плясали веселые смешинки. — А вот твой благородный, обгоревший на холодном ветру и красный как помидор нос светится в темноте так ярко, как спасательный маяк в порту Остерна. Нам с тобой даже факелы разводить ночью не нужно, пока ты идешь впереди колонны.

Они тихо, стараясь не шуметь на весь спящий лес, рассмеялись. Эти редкие, короткие моменты простых, глупых дружеских подколов были их единственным спасением от накатывающего безумия и отчаяния. Они дурачились, вспоминали смешные, нелепые истории из прошлой, беззаботной дворцовой жизни, смешно, в лицах передразнивали манерных столичных лордов и строгих наставников. На несколько коротких минут они снова стали просто двумя братьями, сидящими у костра, а не затравленными государственными преступниками с огромной кровавой мишенью на спине.

Но тьма вокруг их маленького костра была слишком плотной, холодной и давящей, чтобы забыть о жестокой политической реальности надолго. Их смех постепенно, неохотно затих, растворившись в шелесте ветра. Роланд задумчиво, не мигая смотрел на танцующие, гипнотические языки пламени, и один страшный вопрос, который мучил его бессонными ночами все эти долгие недели, снова непреодолимо всплыл на поверхность разума, требуя немедленного ответа.

— Ивор... — Роланд поднял на него тяжелые глаза. Его голос стал предельно серьезным, напрочь лишенным всякой былой иронии. — Кто, по-твоему, это сделал? По-настоящему. Отбрось политику. Кто хладнокровно отравил отца тем вечером?

Улыбка мгновенно, словно ее сдуло ледяным ветром, исчезла с лица младшего брата. Его острые, аристократичные черты снова заострились, превратившись в знакомую, пугающе непроницаемую маску безжалостного убийцы. Но на этот раз, при неверном свете костра, Роланд отчетливо заметил в глубине его темных глаз тень глубокой, тщательно затаенной грусти и неуверенности.

Ивор долго, не мигая смотрел на огонь, словно отчаянно ища готовый, правильный ответ среди раскаленных углей.

— Не знаю, Роланд... — голос Ивора прозвучал на удивление тихо и неуверенно, что было ему совершенно не свойственно в любых других делах. Он мучительно нахмурился, подбирая правильные слова. — Думаю... думаю, это была Одра. И ее амбициозные сыновья. Мэйнарду до одури, до животного рыка нужен был Железный трон, Мэйсону нужен был тотальный хаос, в котором он, как скользкая змея, мог бы ловить свою выгоду. Они были в неописуемой, черной ярости после того, как отец прилюдно, при всех лордах назвал тебя своим преемником, унизив Север. Это единственный логичный ответ, Роланд. Это северяне.

Роланд внимательно, не мигая смотрел на брата сквозь колеблющееся пламя. В тоне Ивора совершенно не было привычной, стальной твердости. Он говорил эти слова так, словно отчаянно пытался убедить в них самого себя, а не Роланда.

— Ты действительно в это веришь, Тень? Включи свой разум, а не эмоции, — Роланд слегка подался вперед, чувствуя, как ледяной холодок страшной догадки пробегает по позвоночнику. — Подумай сам. Одра — чистокровная, суровая северянка. Мэйнард — прямолинейный воин Севера. Они искренне презирают яды, считая это низким, подлым оружием трусов и слабых южных женщин. Мэйнард скорее бы в припадке гнева зарубил отца своим любимым боевым топором прямо на троне, на глазах у всех, чем стал бы трусливо, исподтишка подливать отраву в чужой кубок. А что, если...

— Роланд, хватит, — резко, с угрожающим металлическим лязгом в голосе перебил его Ивор. Его глаза недобро, хищно сверкнули отраженной сталью.

— А если это был кто-то другой? — не унимался Роланд, упрямо повысив голос. Его холодный, аналитический разум уже намертво ухватился за пугающую, но единственно логичную мысль, и он просто не мог остановиться. — Тот, кому внезапная смерть отца сразу после объявления меня преемником была выгоднее всего в тот самый, конкретный момент? Тот, чье божественное, вбитое жрецами с самого детства предназначение оказалось под прямой, неминуемой угрозой? Тот, кто всегда носит белое, но...

— Я сказал, без «если»! — голос Ивора страшно, звонко хлестнул, как удар пастушьего кнута.

Он резко подался вперед, опираясь напряженными руками о колени, его побледневшее лицо оказалось в опасной близости от лица Роланда. В черных глазах Тени полыхал откровенный, яростный гнев, странно, болезненно смешанный с отчаянной, почти детской мольбой не продолжать.

— Я сказал, без «если», Роланд! Ты мой брат. И он тоже мой любимый брат! Наша родная кровь. Я не хочу обсуждать это с тобой. Я не хочу даже думать об этом бреде. Ты слышишь меня?! Ни слова больше об этом!

Ивор тяжело, со свистом дышал через нос. Он стал таким серьезным и напряженным, словно натянутая до предела тетива арбалета, что казалось, сейчас сорвется с места и начнет голыми руками, в слепой ярости крушить вековые деревья вокруг них.

Роланд вдруг ясно, с болезненной остротой понял, что неосторожно, своим холодным анализом задел самую больную, самую глубокую и кровоточащую рану в израненной душе брата.

Ивор всегда был предан их семье. Слепо, абсолютно, фанатично. И мысль о том, что Риган — их сияющий, безупречный, благородный Риган, за которого Ивор готов был не задумываясь отдать жизнь — мог хладнокровно, исподтишка, как последний трус убить отца ради куска золота на голову, просто разрывала психику Ивора на части. Он категорически, всем своим существом отказывался в это верить. Защищал Ригана до последнего вздоха, даже в своих собственных, тайных, страшных мыслях.

Роланд медленно, примирительно отступил назад, подняв раскрытые ладони. Он понял, что сейчас точно не время и не место для этой жестокой, голой правды. Ивор был морально не готов ее принять. Это сломало бы его.

— Ладно, ладно, Тень, — тихо, успокаивающе сказал Роланд. — Прости, брат. Забыли. Просто... это были мысли вслух. Дурные, уставшие, параноидальные мысли счетовода. Не бери в голову.

Роланд заставил себя натянуто, ободряюще улыбнуться, хотя на душе отчаянно, больно скребли кошки.

— Ты лучше скажи мне, о наш великий, непобедимый ночной лесной охотник, — Роланд попытался перевести тяжелый, давящий разговор в безопасное, бытовое русло, сменив тон на нарочито легкомысленный, — мы завтра опять будем весь день давиться горькими корешками и кислыми ягодами, или ты, наконец, поймаешь нам нормального, жирного оленя? Потому что клянусь всеми богами Бактрии, если я съем еще хоть одну дикую морковку, у меня точно вырастут длинные кроличьи уши.

Напряжение медленно, очень неохотно покинуло широкие, каменные плечи Ивора. Он тяжело, прерывисто выдохнул, снова усаживаясь поудобнее у затухающего огня и привычно беря в руки свой черный меч.

— Оленя нужно выслеживать полдня, Ваше Величество, не производя лишнего шума и не жалуясь на сырость, — буркнул он исподлобья, но в его глубоком голосе уже ясно слышалась легкая, примирительная усмешка. — А если у тебя вдруг действительно вырастут длинные уши, я лично, самый первый прибью их к дубу как свой лучший охотничий трофей. Хоть какая-то от тебя будет реальная польза в этом лесу, кроме нытья.

Они снова начали натянуто шутить, бросая друг в друга привычные, беззлобные колкости и отчаянно пытаясь сделать вид, что этого страшного, переворачивающего всё разговора никогда не было. Но осадок остался. Густой, невыносимо горький осадок ядовитой, очевидной правды, от которой нельзя было спрятаться даже в самых темных, непроходимых лесах Юга.

...Костер давно прогорел, превратившись в небольшую кучку мерцающих в густой темноте красных углей. Осенний лес вокруг них наполнился своей привычной, скрытой ночной жизнью — пугающим, низким уханьем сов, быстрым шорохом мелких грызунов в сухой листве, тихим, шепчущим шелестом ветра в голых ветвях.

Ивор крепко, безмятежно спал, с головой завернувшись в свой дырявый, испачканный кровью черный плащ, по привычке положив руку на рукоять меча; его дыхание было ровным и спокойным, как у уставшего после долгой игры ребенка.

А Роланд лежал на жесткой, промерзшей, бугристой земле, глядя в черное, беззвездное, затянутое тучами небо сквозь переплетение ветвей, и никак не мог сомкнуть воспаленных глаз.

Его тревожные, острые мысли упрямо возвращались к прерванному у костра разговору. Роланд не был так предан слепой братской любви и иллюзиям, как Ивор. Его разум казначея работал иначе — холоднее, отстраненнее, оперируя только фактами. Он складывал известные ему детали, как мозаику, и итоговая картина получалась поистине ужасающей, не оставляющей места для сомнений.

Это мог быть только Риган. Только ему одному, Обещанному принцу, смерть короля была жизненно, политически выгодна в ту самую, конкретную секунду. Отец прилюдно, жестоко, на глазах у всего острова унизил его, растоптал его божественное предназначение, в которое Риган так свято верил, навсегда разрушил красивый миф, неожиданно выбрав преемником тихого Роланда. И Риган, с детства привыкший быть первым во всем, просто не смог этого простить и принять поражение.

Он всегда был идеальным, вежливым, учтивым на публике, но глубоко внутри него, как теперь понимал Роланд, скрывалась холодная, беспощадная, не знающая никаких моральных границ амбиция. Но... он же мой старший брат. Человек, с которым мы вместе выросли на одном дворе, с которым смеялись, учились держать меч и ели за одним столом.

Как такое вообще возможно осознать? Как человек может пойти на такое чудовищное, подлое, бесчестное злодеяние против родной крови отца ради власти?

Роланд отчетливо, до звона в ушах вспомнил тот момент в Тронном зале, когда отец громко, на весь зал произнес его имя. Роланд тогда подумал с огромным, искренним облегчением: «Вот и всё. Вот и не сбудется это проклятое пророчество. Обещанный принц никогда не станет королем, сказки матушки Талиши оказались лишь пустыми, глупыми сказками для толпы».

Как же он ошибался. Как же жестоко, катастрофически он тогда ошибался. Пророчество сбывается прямо сейчас. Но совершенно не в том светлом, чистом и благородном виде, как им долгими годами внушали фанатичные жрецы с самого раннего детства. Риган действительно несет свет Бактрии. Но это не теплое, согревающее, дающее жизнь сияние утреннего солнца. Это холодный, слепящий, всепожирающий свет пожара, разгорающегося на пепелище их разрушенного дома. Свет, пробивающийся через кровавое, бесчестное убийство собственного отца.

«Свет поглотит тьму», — так говорилось в древних, священных пророчествах Великой Матери. Но только теперь Роланд ясно, с леденящим ужасом понимал истинный смысл этих слов: чтобы стать этим легендарным, ослепительным светом, Риган готов сам добровольно, без сожалений погрузиться в самую глубокую, самую черную и беспросветную бездну предательства. И их несчастная, расколотая Бактрия умоется кровью, прежде чем этот проклятый, ложный свет воссияет над ней.

С этой тяжелой, сводящей с ума, пульсирующей мыслью Роланд закрыл воспаленные глаза, позволяя густому, влажному мраку осеннего леса наконец-то милосердно поглотить его измученное, уставшее сознание.

Ивор

Глава 6 Элрой

Ужин в личных покоях лорда Элроя всегда отличался той утонченной, продуманной до мельчайших деталей изысканностью, которая была совершенно недоступна суровому, пропахшему мокрой хвоей и кислым элем Северу или даже заносчивому, запертому в сером камне Альтбургу.

На длинном столе, накрытом тончайшим, струящимся шелком, привезенным из-за Южного моря, стояли блюда, от одного запаха которых столичные лорды проглотили бы языки. Жареный фазан под ягодным соусом, запеченная в редких восточных травах стерлядь и целые горы сладких, сочных южных фруктов, доставленных на самых быстрых торговых коггах.

Густое, выдержанное вино в тяжелых хрустальных кубках играло рубиновыми искрами в неровном свете дюжины толстых восковых свечей.

Личный слуга лорда, молодой и вечно дерганый парень по имени Томас, бесшумно шагнул из тени, чтобы долить вина своему господину. Его рука чуть дрогнула от напряжения, и одна-единственная красная капля сорвалась с серебряного горлышка кувшина, густо упав на безупречную белизну дорогой скатерти.

Элрой замер, не донеся серебряную вилку до рта. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Томас побледнел так, словно владыка Остерна только что приставил отравленный кинжал к его горлу.

— П-простите, милорд Элрой, — заикаясь, пролепетал слуга, судорожно хватаясь за салфетку, чтобы затереть расползающееся пятно. — Я... кувшин слишком тяжелый...

— Оставь, — ровным, тихим голосом произнес Элрой, не сводя с него холодных, бесцветных глаз. — Твоя суета лишь размажет грязь.

Томас отдернул руку, словно обжегся.

— Скажи мне, Томас, сколько стоит один аршин этого шелка? — так же тихо спросил лорд.

— Я... я не знаю, милорд, — слуга вжал голову в худые плечи, ожидая удара.

— Он стоит ровно столько, сколько твоя семья зарабатывает за пять лет каторжного труда на моих верфях, — Элрой медленно, смакуя каждый глоток, отпил из кубка. — Ты испортил вещь, цена которой превышает твою собственную жизнь. Завтра пойдешь работать в соляные шахты Яра. Там кувшины носить не нужно. Только камни.

Томас сглотнул, но не посмел возразить.

— Пшел вон, — бросил Элрой.

Слуга сдавленно всхлипнул, низко поклонился и, спотыкаясь о ковер, выбежал из покоев. Элрой даже не посмотрел ему вслед. Дисциплина строится на неотвратимости наказания за малейший просчет. Без дисциплины золото превращается в пыль.

Но всё это кричащее богатство, всё это утонченное великолепие Остерна сейчас казалось совершенно неуместным, блеклым фоном для глухого черного траурного платья его дочери.

Анета сидела напротив него. Его умная, прекрасная Анета. Чья-то красота когда-то стала его главным, самым удачным политическим триумфом и золотым ключом к Железному Трону. Теперь же она напоминала бледную, выцветшую тень самой себя.

Она даже не притронулась к еде. Ее глаза, устремленные в одну невидимую точку на испорченной скатерти, были совершенно сухими, но в них плескалась такая глубокая, бездонная печаль, что даже заскорузлое, привыкшее к циничным многоходовым интригам сердце Элроя болезненно сжималось.

Глядя на ее осунувшееся лицо, владыка Востока невольно, с внутренним содроганием вспомнил ту жуткую, дождливую ночь месяц назад, когда она с внуками прибыла в Остерн. Они ввалились в его кабинет, промокшие до нитки, дрожащие от холода и первобытного ужаса.

Родни тогда, запинаясь и глотая слова, рассказал, как Анета ворвалась к ним в библиотеку посреди ночи, в одной ночной сорочке под накинутым шелковым плащом.

«Они ушли! Бактрия раскололась!» — кричала она. Оказалось, Реджинальд, Одра и Бернард на тайном ночном совете решили казнить сыновей Талиши на рассвете, без всякого суда. Талиша успела их предупредить, и Риган вывел братьев через подземелья.

«Нас в живых здесь не оставят!» — твердила тогда Анета сыновьям. «Эта проклятая, дикая семейка Одры... Мэйнард жаждет абсолютной власти, а ядовитый Мэйсон не упустит шанса избавиться от конкурентов. Для них вы — следующая преграда!» И Адриан, умный мальчик, тут же всё понял. Они бежали в ту же ночь, прихватив лишь мечи и золото, спасаясь от верной смерти на северной плахе.

Элрой моргнул, отгоняя эти мрачные воспоминания, и посмотрел на дочь.

— Анета, дочь моя, — мягко произнес он, со звоном откладывая серебряный нож на фарфоровую тарелку. Его голос разрезал тяжелую, гнетущую тишину обеденного зала. — Тебе нужно поесть.

Анета не шелохнулась.

— Фазан превосходен, а стерлядь тает во рту, — настойчивее продолжил Элрой. — Ты не должна изводить себя голодом. Скорбь — плохой советчик и еще худший лекарь для королевы.

Она медленно подняла голову. Ее искусанные, бледные губы едва заметно дрогнули.

— Как мне есть, отец? — ее голос был тихим, надломленным, словно она сорвала его от долгих, беззвучных криков в подушку. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу его лицо. Вижу эту страшную, розовую пену на его губах.

— Алистер мертв, Анета. Этого не изменить.

— Он был настоящим королем, отец, — с надрывом прошептала она. — Он был неприступной скалой... а они растерзали его наследие в одну грязную, кровавую ночь. И теперь этот варвар Мэйнард, пахнущий псиной и кровью, оскверняет его трон.

— Твои сыновья уже взрослые, Анета, — твердо ответил Элрой, стараясь вложить в свои слова всю непоколебимую, гранитную уверенность, на которую был способен владыка самого богатого удела. — Они больше не те маленькие, испуганные мальчики, которые прятались за твои пышные юбки в темных коридорах Альтбурга.

— Но они в опасности...

— Они здесь, со мной, на богатом Востоке, — Элрой подался вперед, заглядывая в ее покрасневшие глаза. — В абсолютной, оплаченной золотом безопасности. За нашими высокими стенами и с моей армией наемников им ничто не угрожает.

— Отец, Мэйнард не остановится, — она нервно скомкала в тонких пальцах шелковую салфетку. — Вы не знаете его. Он животное.

— Я с вами, дочь. И клянусь прахом своих предков и каждой золотой монетой в моей казне, я никому не дам вас в обиду. Ни один волос не упадет с голов твоих детей, пока я жив и пока древние стены Остерна стоят на этой реке. Мэйнард не дотянется сюда своими грязными северными лапами.

— Но он рассылает гонцов! — с неподдельной тревогой прошептала она, и в ее глазах снова блеснул тот самый страх из ночи побега. — Глашатаи Мэйнарда трубят на всех центральных трактах, что он не держит зла на Адриана и Родни.

— Я знаю об этих посланиях.

— Что они ни в чем не виноваты, и он, как новый правитель, милостиво ждет их возвращения домой, под свою крепкую братскую защиту! — Анета вцепилась руками в край стола. — Отец, если он обманом выманит их из-за стен Остерна... Адриан так горяч, он так хочет отомстить за Алистера. Он может решить, что это реальный шанс для мести, и поехать туда!

— Какая дешевая, прозрачная ложь для деревенских идиотов, — Элрой пренебрежительно усмехнулся и сделал еще один глоток густого вина.

— Вы думаете, это ловушка?

— Наш Зверь просто хочет собрать всех выживших конкурентов в одной тесной клетке, — уверенно пояснил старый лис. — Чтобы разом, одним ударом топора отрубить им головы и не гоняться за ними по всему острову с собаками. Но я не дурак, Анета.

Элрой взял со стола спелую, крупную виноградину и раздавил ее пальцами. Сладкий сок потек по его кольцам, как кровь.

— И твои сыновья тоже не слепые котята, — продолжил он. — Я уже поговорил с Адрианом. Он никуда не поедет. Пусть этот тупоголовый ублюдок искренне думает, что украденная в суматохе корона делает его всесильным богом.

— Северная армия велика, отец.

— Если он только рискнет двинуть свои вонючие легионы на Восток, я перекрою ему воздух быстрее, чем он успеет достать свой топор из ножен. Я прикажу поднять тяжелые железные цепи на Стриже и Рудной.

Элрой отбросил раздавленную виноградину на серебряный поднос.

— Я остановлю все торговые баржи с зерном. Альтбург взвоет от голода и нехватки соли через месяц. Мясо на их складах сгниет, а гордые столичные крестьяне начнут жрать крыс в подворотнях. И тогда его собственные, вечно голодные северные лорды перережут ему глотку за пустую казну. Мое золото, Анета, во сто крат острее его топоров.

Анета долго слушала его, и в ее потухшем, безжизненном взгляде начала медленно, неуверенно проступать немая благодарность, смешанная с бесконечной, выматывающей усталостью.

— Твой муж... он был настоящим, истинным королем, — тихо, с совершенно искренним, редким для Элроя уважением сказал старый лорд. — Алистер был жестким, порой непреклонным до чудовищной, отталкивающей жестокости.

— Он был справедлив.

— Но он один держал этот разрываемый вечными противоречиями остров в стальном кулаке, — Элрой кивнул. — Он знал истинную цену миру и необходимым компромиссам. Я уважал его больше, чем кого-либо другого. Бактрия потеряла великого правителя. И боюсь, она умоется кровью, прежде чем найдет нового.

По бледной, впалой щеке Анеты скатилась одинокая, крупная слеза. Она быстро, привычным, отточенным дворцовым жестом смахнула ее тонким кружевным платком, не позволяя себе разрыдаться при слугах.

— Не плачь, дитя, — Элрой протянул руку через широкий стол и накрыл ее холодные, мелко дрожащие пальцы своими теплыми, сухими ладонями.

— Я не могу иначе, отец.

— Твоя тихая, спокойная гавань в столице безвозвратно разрушена, — мягко, но твердо произнес он. — Но здесь, на Востоке, мы построим новую, неприступную крепость. Я буду учить и готовить твоих сыновей лично. Я выкую из них тех, кто сможет вернуть себе то, что принадлежит им по праву крови, богатства и рождения.

Элрой сжал ее пальцы.

— Они станут разящим мечом и холодным разумом новой Бактрии. Отдыхай, Анета. Набирайся сил. Пей вино. Твои слезы нам еще пригодятся, чтобы оплакать наших врагов, когда мы повесим их на стенах Остерна.

На следующее утро золотой Остерн встретил их слепящим, по-осеннему ясным и жестким солнцем, а также несмолкаемым, тысячеголосым гулом огромных рынков.

Город Элроя жил. Он пульсировал, как огромное, неповоротливое, но пышущее здоровьем сердце, и тяжело дышал торговлей, непрерывно перекачивая по своим каменным венам чистое золото со всех концов света.

Здесь, у широких деревянных пирсов и мощеных площадей, пересекались абсолютно все мыслимые водные и сухопутные пути расколотого острова. Воздух был густым, его можно было резать ножом: здесь до легкого головокружения пахло заморской корицей и терпким мускатным орехом, свежевыделанной сыромятной кожей, едким конским потом и жареной на открытых углях жирной речной рыбой.

Владыка Элрой неспешно, размеренным, подчеркнуто властным шагом шел по широким торговым рядам. Каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью в старых коленях, поэтому он тяжело, перенося весь свой вес, опирался на трость из черного дерева с массивным набалдашником в виде рычащей золотой головы льва.

По обе стороны от него, стараясь подстраиваться под медленный, диктующий правила ритм деда, шли его внуки — Родни и Адриан.

Чуть позади, неслышными, но смертоносными тенями, следовал Малый Совет Элроя — те трое людей, благодаря которым Остерн превращал грязь под сапогами в звонкую монету.

По правую руку семенил мастер Корнелиус — главный казначей Востока. Сухой, как прошлогодний пергамент, старик с вечно испачканными въевшимися чернилами пальцами, судорожно прижимающий к впалой груди пухлую амбарную книгу в потертом кожаном переплете.

Слева, позвякивая кольчугой, вышагивал Килиан, капитан личной гвардии лорда — высокий, исполосованный белесыми шрамами выходец с Большого Континента, чья преданность покупалась исключительно тяжелым золотом и щедрыми премиями.

А замыкал эту странную процессию Лисандр — мастер над слухами. Человек с настолько невыразительным, серым и блеклым лицом, что его было физически невозможно вспомнить, даже отвернувшись на секунду.

Личная стража владыки, закованная в блестящие на утреннем солнце, баснословно дорогие восточные чешуйчатые доспехи, грубо, но предельно эффективно расчищала перед ними дорогу. Солдаты молча, без малейших эмоций отталкивали зазевавшихся зевак, носильщиков и портовых грузчиков тяжелыми древками длинных алебард. Купцы, ремесленные мастера и грязные, покрытые язвами нищие сгибались в глубоких, заискивающих поклонах, едва завидев изумрудные цвета и герб Остерна.

— Уберите эту телегу с дороги, животное! — хрипло рявкнул Килиан на тщедушного, перепачканного рыбьей чешуей торговца, чья скособоченная деревянная повозка перегородила проезд.

Торговец в животном, неконтролируемом ужасе засуетился, отчаянно дергая за веревку упирающегося, старого мула.

— Простите, милорд! Простите, умоляю! Ось треснула! — заголосил мужик, в панике рассыпая свой смердящий товар из плетеных корзин прямо в сухую дорожную пыль.

Жирные рыбины захлопали хвостами по нагретой брусчатке. Килиан брезгливо, с отвращением пнул одну из них подкованным сапогом, отбрасывая скользкую тушку с пути Элроя.

— Владыка, — Лисандр неслышно приблизился к плечу Элроя, почти не шевеля тонкими губами. Его голос был тихим и сухим, как шелест змеиной чешуи по песку. — Сегодня на рассвете в гавань вошли еще три больших когга с наемниками. Свободные клинки с Континента. Они издалека учуяли запах крови после смерти Алистера и теперь слетаются на наш остров, как падальщики на свежий труп.

— Отлично, — Элрой чуть замедлил шаг, ритмично постукивая золотой тростью по камням. — Пусть Корнелиус выделит им щедрый аванс из второго хранилища.

— Сделано, милорд, — скрипуче, не поднимая головы, отозвался казначей Корнелиус, делая быструю пометку угольным карандашом в своей книге прямо на ходу. — Но их капитаны наглеют. Они просят двойную плату за риск. Говорят, война с Севером будет кровавой и долгой.

— Разместить их приказываю в Нижнем городе, поближе к борделям, — продолжил Элрой, пропустив жалобу мимо ушей. — Я не хочу, чтобы эта пьяная, немытая рвань слонялась у моего замка и пугала прислугу своим видом.

— Как прикажете. Но что делать с их требованиями о двойной плате? — робко настаивал Корнелиус. — Дикарь Мэйнард уже пугает Континент слухами о своих беспощадных варварах. Наемники боятся.

— Заплатишь в полтора раза больше, и ни одним грязным медяком выше, — процедил Элрой, не удостаивая казначея взглядом. — Когда их животы опустеют, а шлюхи вытрясут из них последние гроши, они согласятся на мои условия. Золото Остерна не резиновое, Корнелиус. Мы покупаем мечи, а не их непомерную гордость.

Процессия остановилась у богатой, увешанной яркими, режущими глаз тканями лавки торговца шелком. Хозяин, невероятно толстый, обильно потеющий мужчина по имени Вано, одетый в кричащий багровый халат не по размеру, мгновенно выскочил из-за своего прилавка. Он с тяжелым стуком рухнул на колени, кланяясь так низко, что едва не коснулся своим жирным, лысеющим лбом пыльной брусчатки.

— Владыка Элрой! Великий правитель Востока и защитник торговли! — затараторил он, нервно потирая пухлые, усеянные дешевыми стеклянными перстнями ручки. — Какая невообразимая, величайшая благодать для моего скромного, ничтожного заведения!

Элрой молча, тяжело опираясь на трость, подошел к прилавку.

— Самые свежие, самые нежные ткани с Большого Континента! — продолжал лебезить Вано, суетливо, трясущимися руками разворачивая рулоны. — Только для вас, милорд! Истинный шелк, окрашенный лучшими мастерами южных морей! Посмотрите на этот блеск!

Старый лорд взял в свои узловатые, покрытые старческой гречкой руки отрез тяжелой, переливающейся на утреннем солнце глубокой синей ткани. Он медленно пропустил нежный, прохладный шелк между пальцами, делая вид, что придирчиво, дотошно оценивает качество плетения.

— Запомните этот шум, — негромко, но предельно властно произнес Элрой, не оборачиваясь к стоящим за его спиной внукам.

— Какой именно шум, владыка? Здесь тысячи звуков, — нахмурился Родни, прислушиваясь к крикам зазывал и ругани грузчиков в порту. — Они же просто торгуются.

— Вслушайтесь в него очень внимательно, Адриан, Родни, — старик плавно указал концом золотой трости на шумящую, орущую, торгующуюся толпу бескрайнего рынка. — Это не просто торговля. Это и есть истинный, настоящий звук власти.

Адриан насмешливо фыркнул, скрестив могучие руки на груди, закованной в кожу.

— Власть звучит иначе, дед. Она звучит лязгом мечей, когда армия выходит на поле боя. Обычный базарный гул — удел простолюдинов.

Элрой брезгливо отбросил синий шелк и повернулся к ним в профиль, демонстрируя свое жесткое, иссеченное глубокими морщинами лицо.

— Не тупой, бессмысленный лязг железных мечей в вонючих, промерзших казармах Мэйнарда, — процедил старик, сверля внуков своими блеклыми, немигающими глазами. — И не истошные крики фанатиков Великой Матери в лесах. Настоящая, незыблемая власть — это непрерывный, мелодичный звон золотых монет на этих деревянных прилавках.

— Вы должны беспрекословно слушаться меня, смотреть в оба и учиться тому, что я говорю и делаю, — жестко наставлял Элрой сыновей Анеты.

— Мы учимся, владыка, — покорно кивнул Родни, не сводя с него умных, анализирующих глаз.

— Власть держится не на животном, первобытном страхе, как совершенно искренне и туполобо думает наш новый северный Зверь, — продолжал старый лис.

— Но страх заставляет их повиноваться! — упрямо возразил Адриан, сжимая эфес своего меча. — Если они не боятся клинка, они начинают бунтовать.

— Страх проходит, как только мужик берет в руки вилы, мальчик, — холодно осадил его Элрой. — Страх порождает кровавые бунты, которые обходятся казне слишком дорого. Настоящая власть держится на чужой, абсолютной, глухой зависимости от твоего кошелька. Человек, которому завтра нечем будет кормить своих детей, никогда не посмеет поднять на тебя меч, если именно ты держишь единственный ключ от амбара с зерном.

Элрой медленно, хищно повернулся к потеющему торговцу. Вано попытался выдавить из себя угодливую, сладкую улыбку, но под холодным, препарирующим взглядом владыки Остерна она превратилась в жалкую, болезненную гримасу.

— Этот синий шелк. Сколько ты за него просишь, Вано? — спросил Элрой ровным, лишенным малейших эмоций голосом.

Купец тяжело сглотнул, его глаза воровато забегали по лицам вооруженных стражников.

— Для вас, светлейший милорд... исключительно для вашей великой, благородной семьи... — заблеял он, отчаянно заламывая пухлые руки. — Всего тридцать серебряных марок за рулон! Это чистый, прямой убыток для меня, клянусь всеми старыми богами, но ради вашего благосклонного внимания...

— Врет, — предельно тихо, скрипуче вставил стоящий позади казначей Корнелиус, даже не поднимая слезящихся глаз от своих записей. — Закупочная цена этой партии в порту составила не более восьми марок за рулон. Плюс наши стандартные пошлины.

Элрой усмехнулся одними уголками тонких губ.

— Десять, — холодно, как острым ножом по горлу, отрезал лорд, снова небрежно бросив ткань на прилавок.

Глаза Вано округлились от неподдельного, искреннего ужаса. Его жирное, обрюзгшее лицо пошло красными пятнами удушья.

— Но милорд! Владыка! Помилосердствуйте! — взмолился торговец, судорожно хватаясь за край прилавка так, словно падал в бездонную пропасть. — Я плачу огромные, неподъемные пошлины в вашем же порту! Налоги сжирают всю прибыль! Десять марок — это полное разорение! Мои дети пойдут по миру с протянутой рукой!

— Он не только шелк привез вчера вечером, милорд, — снова раздался тихий, бесстрастный, мертвый шелест Лисандра. Мастер над слухами знал абсолютно всё. — Под тюками с этой тканью наши таможенники нашли в трюме три дубовых бочонка контрабандного южного вина. Без акцизов. И без печатей торговой палаты Остерна.

Элрой слегка прищурился, с явным, гурманским удовольствием наблюдая, как торговец начинает мелко, жалко трястись всем своим огромным телом. Его маленький, грязный секрет был вскрыт.

— Пятнадцать, — Элрой чуть повысил старческий голос, и в нем зазвенел закаленный металл. — И я, так и быть, по доброте душевной освобождаю твою лавку от портового сбора ровно на один месяц.

— Но милорд, — Вано попытался выдавить из себя последний протест, хотя его губы уже посинели от подступающего страха. — Пятнадцать — это меньше половины... Я не смогу оплатить стоянку когга в доках!

— А если откажешься от моей милости, — Элрой властно поднял руку, унизанную тяжелыми перстнями, заставляя его мгновенно заткнуться, — моя стража прямо сейчас, на глазах у всего этого шумного рынка, найдет в твоих сырых подвалах контрабандное южное вино.

Вано судорожно втянул воздух, словно выброшенная на раскаленный берег рыба.

— Вы... вы не станете... Это произвол... — пискнул он, понимая, что окончательно загнан в угол.

— За злостное уклонение от налогов Остерна ты отправишься в темницу на пять долгих лет, — Элрой наслаждался его животным страхом, чеканя каждое слово. — Твоя семья пойдет побираться. А этот прекрасный синий шелк мы конфискуем в пользу моей казны абсолютно бесплатно.

Элрой тяжело оперся на золотую голову льва, нависая над съежившимся купцом.

— Выбирай, Вано. Торговля — это всегда компромисс. Я даю тебе уникальный шанс проявить благоразумие.

— П-пятнадцать... — пролепетал торговец, покрываясь холодной, крупной испариной. Он судорожно, трясущимися пухлыми руками начал сворачивать синюю ткань, чуть ли не роняя ее на землю. — Да, милорд. Пятнадцать марок. Да благословят вас старые и новые боги за вашу безграничную, королевскую щедрость...

— Запиши долг на его имя, Корнелиус, — сухо бросил Элрой казначею, отворачиваясь от раздавленного купца как от пустого места. — Пусть ночная стража заберет ткань вечером и доставит в покои моей дочери.

Владыка Остерна медленно, опираясь на трость, обернулся к внукам. Ему нужно было видеть их реакцию. Понять, усвоили ли эти столичные мальчишки урок, ради которого он устроил этот дешевый, показушный спектакль на жаре.

— Вы видели? — тихо спросил Элрой.

— Вы просто пригрозили ему стражей, дед, — фыркнул Адриан, презрительно пожимая плечами. — Разве это не тот же самый страх меча, который вы только что так осуждали?

— Я не обнажал меч из ножен, — проигнорировав выпад старшего внука, продолжил Элрой. — Я не пролил ни единой капли крови на эти камни. Но я получил в точности то, что хотел, по той самой цене, которую назвал сам.

— Вы оставили ему иллюзию выбора, — задумчиво протянул Родни, его серые глаза блестели пониманием. — И он выбрал меньшее из зол, свято поверив, что спас свою жизнь и лавку.

— Именно, — довольно кивнул старик. — И этот глупец еще сказал мне спасибо за то, что я его технично ограбил. Вот это и есть истинная политика, мальчик мой. Управление чужими страхами и долгами.

Родни очень серьезно, с искренним уважением кивнул.

Он понимает, — с глубоким, удовлетворением отметил про себя Элрой.

А вот Адриан...

Старый лорд перевел тяжелый взгляд на старшего внука, и его гордость мгновенно померкла. Старший, вспыльчивый внук откровенно, вызывающе скучал. Ему были глубоко неинтересны эти нудные торговые расчеты, грязный шантаж и налоги.

Адриан стоял, широко, по-военному расставив ноги в тяжелых боевых сапогах и скрестив мощные, налитые силой мускулистые руки на груди, закованной в толстый кожаный панцирь. Он смотрел куда-то далеко поверх голов копошащейся рыночной черни. Его горящий взгляд был прикован к виднеющимся вдали зубчатым, серым каменным шпилям городских казарм Остерна, над которыми гордо развевались их изумрудные стяги.

Адриан раздраженно, неритмично, словно в ожидании битвы, постукивал длинными пальцами по крестовине эфеса своего боевого полуторного меча.

Воин, — с нескрываемой горечью и затаенным, глубоким разочарованием констатировал Элрой, разглядывая напряженную фигуру внука. В нем слишком много от его покойного отца. Слишком много дурной ярости, слишком много неуместной, слепой чести, но катастрофически мало настоящей, политической хитрости.

Элрой открыл было рот, чтобы сделать Адриану резкое, строгое замечание. Он хотел грубо вернуть принца с его рыцарских небес на грязную, пропахшую навозом землю рынка, показать ему реальность. Но не успел.

В этот самый момент в плотной толпе прямо перед ними произошло какое-то невнятное, агрессивное, шумное движение. Гвардейцы Элроя на секунду отвлеклись на тяжелую повозку с яблоками, которая внезапно накренилась и перегородила часть узкой улицы.

Какой-то в стельку пьяный, обросший густой, грязной щетиной наемник с Большого Континента, сильно покачнувшись в плотной людской давке, неуклюже вывалился из толпы прямо на них. Он тяжело, всем своим вонючим, немытым весом задел плечо Адриана.

Наемник остановился, пошатываясь на кривых ногах. Он был облачен в ржавую, давно не чищенную кольчугу с вырванными звеньями, поверх которой был накинут выцветший, грязный и рваный дорожный плащ. От него невыносимо, до тошноты несло кислым элем, застарелым потом, гнилым луком и дешевым табаком.

Наемник мутным, агрессивным и бычьим взглядом смерил молодого принца с ног до головы. Он явно задержал свой взгляд на его дорогой, чистой одежде и тонкой работе перевязи меча. Затем здоровяк сплюнул. Громко, смачно, схаркнув густую слюну на чистую брусчатку ровно в дюйме от начищенного сапога Адриана.

— Смотри, куда прешь, щенок разодетый, — хрипло, с вызовом рыкнул наемник, обдав Адриана тошнотворным перегаром. — Здесь тебе не элитный столичный бордель, тут нормальные люди ходят. Дорогу уступай.

Килиан, многоопытный капитан стражи, мгновенно напрягся. Его рука привычным, смазанным движением рванулась к рукояти меча.

— Назад, мразь! — рявкнул капитан, шагнув вперед, чтобы заслонить господ. — Перед тобой принц крови! На колени!

Но было уже поздно.

Глаза Адриана мгновенно, как от брошенной в сухое сено искры, вспыхнули ледяным, абсолютно неконтролируемым бешенством. Лицо принца в одну короткую секунду потемнело, исказившись от дикой ярости, которую он копил все эти долгие, унизительные недели после смерти отца и их позорного, ночного побега из Альтбурга. Этот пьяный, хамоватый дурак просто стал удобной, подвернувшейся под руку мишенью для выхода его бурлящего гнева.

Адриан не стал звать стражу, чтобы та наказала наглеца. Не стал гордо требовать извинений, как подобает высокородному лорду Бактрии. Он с характерным, звонким металлическим лязгом, от которого у прохожих заложило уши, наполовину вытащил свой тяжелый, богато украшенный рубинами меч из ножен. Отличная бактрийская сталь зловеще, слепяще блеснула на осеннем солнце.

— Я скормлю тебе твои собственные грязные кишки, безродная свинья! — прорычал Адриан.

Его голос был страшным, низким, до неузнаваемости искаженным слепой ненавистью. Он сделал резкий, хищный выпад вперед, перенося вес тела, всем своим видом показывая, что готовится одним ударом снести наемнику его немытую, наглую голову прямо здесь, посреди переполненного рынка Остерна, на глазах у сотен насмерть перепуганных торговцев и крестьян.

Толпа вокруг них мгновенно, в едином порыве ахнула и в панике брызнула в разные стороны, сбивая прилавки и образуя широкий, пустой круг, чтобы не попасть под горячую сталь.

Горячая, дурная кровь, — успел с тяжелой досадой подумать Элрой, крепче сжимая холодеющими пальцами золотой набалдашник своей трости и наблюдая за разворачивающейся катастрофой. Он сейчас убьет его на моих глазах.

Элрой почувствовал, как внутри него вспыхивает холодное, железобетонное, идеально контролируемое раздражение.

Глупец. Горячий, пустоголовый глупец, — пронеслось в его старческом уме.

Он резко вскинул свою тяжелую трость. Золотая голова льва с глухим, болезненным стуком ударила прямо по украшенным рубинами ножнам Адриана так, что наполовину вытащенный меч со звонким лязгом вошел обратно.

Килиан и стража тут же, без единого слова, скрутили барахтающегося, изрыгающего проклятия пьяного наемника, профессионально повалив его лицом в грязную лужу.

— Что ты там высматриваешь в облаках и что ты, демоны тебя дери, творишь, Адриан?! — голос Элроя лязгнул, как вытаскиваемый из ножен ледяной клинок.

Адриан вздрогнул. Он перевел на деда удивленный, а затем мгновенно потемневший от жгучего недовольства и уязвленной юношеской гордости взгляд.

— Ничего особенного, милорд дед, — дерзко, сжимая огромные кулаки, ответил он.

— Этот грязный ублюдок намеренно оскорбил меня! Вы сами всё видели! Он плюнул мне на сапог!

— И за это ты готов был устроить кровавую резню посреди моего главного рынка? — Элрой насмешливо, с явным презрением выгнул седую бровь.

— Кровь смывает оскорбления! — Адриан упрямо вздернул волевой подбородок. — И вообще, я считаю, что нам здесь совершенно не место. Мы теряем драгоценное время! Мы бесцельно гуляем по рядам, разглядывая бабские шелковые тряпки и терпя выходки пьяной рвани, когда мои воины ждут приказов на плацу! Мэйнард не ждет, пока мы тут торгуемся за копейки!

— Твои воины? — Элрой сделал медленный, угрожающий шаг к нему вплотную, тяжело опираясь на свою трость.

Толпа зевак вокруг них мгновенно притихла. Даже толстый торговец Вано, наблюдавший за сценой, перестал дышать, вжавшись в свой прилавок.

— Именно мои, — с откровенным вызовом ответил старший внук. — Я их командир.

— Ты думаешь, — голос владыки Востока стал опасно тихим, — что если я на свои собственные, заработанные потом и кровью поколений деньги нанял для тебя эту армию, то ты уже стал великим, непревзойденным победителем? Ты непроходимый, ослепленный собственной воинской спесью глупец, Адриан. Ты действительно считаешь, что полномасштабную войну за Железный трон можно выиграть только куском заточенного железа, истерично размахивая им на каждом углу?

Адриан побагровел, его ноздри хищно, по-звериному расширились. Ему явно не хватало воздуха от подступающего гнева.

— Железо пробивает любые черепа и решает любые политические споры, милорд! — огрызнулся внук, снова демонстративно, с вызовом положив ладонь в кожаной перчатке на эфес. — А ваш синий шелк от удара северной секиры не спасет!

— Твой хваленый меч заржавеет в ножнах, не успев вкусить крови, — жестко, чеканя каждый слог, отчеканил Элрой, глядя прямо в горящие, полные непокорности глаза юноши. — А твои же собственные наемники, командиром которых ты себя возомнил, с удовольствием перережут тебе горло во сне в первую же ночь. Знаешь почему?

Адриан тяжело дышал, не находя ответа.

— Потому что если ты не научишься понимать, откуда берутся деньги, чтобы платить им ежедневное жалованье, они найдут того, кто платит лучше, — продолжил Элрой, и его слова падали, как тяжелые камни. — Кровь на рынке отпугивает купцов. Нет купцов — нет торговых пошлин. Нет налогов — пустеет моя казна. Нет казны — нет твоей гребаной армии, Адриан! Смотри и учись, пока я жив, сопляк, иначе грозный Север сожрет тебя, пережует твои благородные кости и даже не подавится!

Адриан замер. Скулы его напряглись так сильно, что побелела смуглая кожа. Элрой ясно, как открытую книгу, видел, как во внуке бурлит и закипает его дурная, слишком горячая отцовская кровь. Адриан смертельно, до дрожи в коленях злился на это жесткое, публичное унижение перед грязными простолюдинами и собственной стражей, но больше не осмелился сказать ни единого слова в ответ. Лишь плотнее, до скрипа сжал челюсти и опустил пылающие ненавистью глаза в брусчатку.

Старый лорд демонстративно, с явным, подчеркнутым пренебрежением отвернулся от старшего внука, словно окончательно потерял к нему всякий интерес. Он медленно обратил свой взор на Родни. Лицо Элроя мгновенно смягчилось, глубокие морщины разгладились, на тонких губах заиграла благосклонная, полная гордости улыбка мудрого наставника.

— Ты мой истинный внук, Родни, — сказал Элрой громко, специально так, чтобы Адриан, стоящий за спиной, отчетливо, до последней буквы слышал каждое унизительное для него слово.

— Вы слишком добры ко мне, владыка, — почтительно, с достоинством отозвался Родни, слегка склонив голову.

— Я всегда справедлив, — отрезал дед. — Ты истинный сын Востока, Родни. Ты похож на меня. В тебе есть проницательный, холодный ум, необходимая правителю выдержка и уникальная способность видеть то, что надежно, за семью замками скрыто за красивыми, лживыми фасадами.

— Я лишь стараюсь внимательно наблюдать, милорд.

— И ты делаешь правильные, далеко идущие выводы. Ты прекрасно понимаешь, что настоящая, великая битва выигрывается в тишине кабинетов задолго до того, как армии вообще встретятся на залитом кровью поле.

Родни слегка, с полным, отточенным придворным достоинством поклонился. На его спокойном, непроницаемом лице отразилось искреннее уважение к сединам владыки.

— Благодарю вас, дедушка, — ровным, вдумчивым тоном произнес младший внук. — Я стараюсь впитывать каждое ваше слово, как сухая губка. Ваши наглядные уроки действительно бесценны для меня. В Альтбурге отец учил нас лишь защищаться щитом и махать мечом. Он был великим, непревзойденным воином, но...

— Но он презирал монеты и дипломатию, — закончил за него Элрой, сухо усмехнувшись.

— Да. Никто и никогда не учил нас в столице управлять теми, кто этот самый щит кует в кузнях, и теми, кто его потом продает нам же на рынках.

— И именно поэтому ты станешь великим правителем, мой мальчик, — Элрой по-отечески, ободряюще похлопал Родни по плечу.

Краем глаза старый лис с глубоким, мстительным удовлетворением наблюдал, как Адриан буквально закипает от разъедающей ревности и жгучей обиды, сжимая кулаки в перчатках до хруста костяшек.

— Управлять целым государством — это не бессмысленно, как деревенский дурачок, махать куском железа на песке, — продолжил Элрой, вновь прицельно бросая словесный камень в огород старшего внука. — И уж тем более не уподобляться безмозглому мясному ряду, как наш дикий узурпатор Мэйнард. Управление — это тончайшее, филигранное искусство.

— Искусство невидимых нитей, — кивнул Родни, подтверждая урок.

— Абсолютно верно. Это умение незаметно дергать за золотые нити чужих судеб, долгов и пороков. Те, кто полагаются исключительно только на свои крепкие мышцы и слепой, неконтролируемый гнев, всегда заканчивают свою жалкую, никчемную жизнь в грязи и полном забвении, с перерезанным в темноте горлом.

Адриан резко отвернулся, делая вид, что очень внимательно, с внезапным интересом рассматривает какие-то дешевые костяные амулеты на соседнем, заплесневелом лотке старой торговки.

Они неспешно, под бряцающей охраной гвардейцев, двинулись дальше по шумным торговым рядам.

Вдруг из узкого, темного и дурно пахнущего специями переулка между лавками мясников к ним бесшумно, как скользящая тень, выскользнул человек. Одетый в откровенно грязное, изодранное рубище, с сальной повязкой на одном глазу, он походил на обычного портового попрошайку, которых здесь промышляли сотни. Но Элрой знал его в лицо. Это был Йорен, один из лучших, самых высокооплачиваемых осведомителей в обширной, как паутина, сети Лисандра.

Охрана, повинуясь незаметному жесту капитана Килиана, расступилась, образуя живой коридор и пропуская оборванца к владыке. Йорен низко, подобострастно поклонился и, приблизившись вплотную, быстро зашептал прямо на ухо Элрою свежие, пахнущие кровью и интригами сводки, собранные его «пташками» по всему острову Бактрия.

Элрой слушал, ни единым мускулом не меняясь в лице, лишь изредка едва заметно кивая. Выслушав исчерпывающий доклад, он небрежно, не глядя бросил в грязную ладонь шпиона мелкую серебряную монету. Йорен ловко поймал ее и растворился в бурлящей толпе так же быстро и незаметно, как и появился.

— Послушайте меня очень внимательно, — заговорил Элрой значительно тише, властным жестом подзывая обоих внуков ближе, чтобы их разговор слышали только они и глухая, как каменная стена, личная охрана.

Адриан нехотя приблизился, всё еще хмурясь и потирая эфес меча.

— Наши лазутчики только что принесли весьма интересные, я бы даже сказал, интригующие вести, — старик обвел их цепким взглядом. — Ваш обожаемый брат Риган, наш сияющий «Обещанный принц» в белых одеждах, как говорят, трусливо скрывается прямо здесь, на Востоке.

Родни искренне, неподдельно удивленно поднял светлые брови, поравнявшись с дедом.

— Риган? На наших землях? — переспросил он, его ум быстро сопоставлял новые факты. — Но, владыка... если он здесь, почему мы его еще не выследили? Почему не схватили и не выдали Альтбургу, чтобы выгодно купить лояльность Мэйнарда? Или не посадили в самую глубокую, сырую темницу Остерна, чтобы использовать как ценного политического заложника в будущей войне?

— Я бы выкурил его оттуда за один единственный день! — не выдержав, агрессивно вмешался Адриан. Его ноздри снова хищно раздулись, глаза гневно сверкнули. Забыв о недавнем унижении, он шагнул вперед.

— Опять твои солдатские фантазии, Адриан? — ледяным тоном осведомился Элрой.

— Это не фантазии! Дайте мне сотню крепких людей и смоляные факелы, и я лично притащу его отрубленную голову в Остерн еще до заката! — горячился старший внук, сжимая кулаки. — Где он прячется? Мы сожжем этот проклятый лес дотла, и он сам выползет к нашим ногам, как крыса из горящего амбара!

— Он в непроходимых, топких лесах Соляного Яра, — процедил Элрой. — И ты потеряешь в тех гиблых, проклятых болотах девяносто девять своих хваленых людей из ста, даже не увидев врага!

Элрой с силой стукнул золотой тростью по булыжной мостовой, осаживая пыл внука.

— Ты вообще думаешь своей головой, Адриан, прежде чем открывать рот и сыпать угрозами?

Адриан скрипнул зубами, отводя взгляд.

— Леса там неестественно густые, вечно сырые, а местные жители, эти лесные фанатики, слишком преданы своей послушнице Талише, — объяснил Родни, глядя на полыхающего гневом брата. — Я читал об этих землях в библиотеке Альтбурга. Их не взять нахрапом, брат.

— Верно, Родни. Эта проклятая, фальшивая вера в их мифическую Великую Мать дурманит местным крестьянам разум похлеще самого крепкого южного вина, — подтвердил Элрой, кивнув младшему внуку. — Риган прячется среди своих обезумевших жрецов и вооруженных послушников, как иголка в огромном стоге сена. Мои соглядатаи доносят, что магия... или просто хитрые иллюзии и ядовитые туманы скрывают их лесные лагеря. Его надежно укрывают всей паствой.

— И мы просто позволим ему там сидеть и копить силы? — не сдавался Адриан.

— Пусть сидит. Пусть сидит в сырой восточной грязи и питается горькими кореньями, воображая себя святым спасителем нации, — Элрой криво, злорадно усмехнулся. — Это нам только на руку. Он отлично, просто идеально оттягивает на себя всё параноидальное внимание Альтбурга и до дрожи нервирует Мэйнарда. Зверь искренне боится его пророчеств. Пусть два наших злейших врага истощают друг друга страхом.

— А что с Ивором и Роландом? — подал голос Адриан, по-прежнему обиженно, исподлобья не глядя на деда. — Мэйнард официально, перед всем Малым Советом объявил их главными предателями и единственными отравителями отца. Где они?

— А вот Ивора с нашим новоиспеченным, беглым «преемником» Роландом судьба и животный страх занесли на далекий, дикий Юг,

— Элрой позволил себе легкую, холодную, преисполненную превосходства усмешку, вспоминая пикантные детали донесения Йорена. — За ними там велась настоящая, полномасштабная, кровавая охота.

— Дядя Арчибальд решил выслужиться перед Севером? — с отвращением догадался Родни.

— Именно. Старый, трусливый дурак Арчибальд спустил с цепи своих лучших, самых быстрых гончих. Его люди гнали братьев по пятам несколько дней, как диких, бешеных зверей.

— Поймали? — напряженно, почти с надеждой спросил Родни.

— Безуспешно, — Элрой разочарованно покачал седой головой. — Найти Тень в густом лесу не так-то просто, мальчики мои. Это всё равно что пытаться ловить ночной сквозняк голыми руками. К тому же, там у них слишком много сочувствующих дальних родственников. Слишком много тех влиятельных южан, кто свято чтит память покойного короля Алистера и до скрипа зубов ненавидит нищий Север.

— Значит, Арчибальд провалился, — констатировал Родни, потирая подбородок.

— Я уже подсчитал убытки Арчибальда по своим секретным каналам, — Элрой самодовольно хмыкнул. — Он потерял десяток своих элитных бойцов, убитых Ивором в ночном лесу, и сжег кучу золота на поиски впустую. Юг сейчас бурлит от скрытой, бессильной злости, но пока молчаливо, стиснув зубы, скрывает своих беглецов от карательного гнева Мэйнарда.

Процессия Элроя остановилась у небольшого, защищенного кованой решеткой прилавка старого, совершенно лысого менялы.

Старик-лорд сделал вид, что с праздным, скучающим интересом наблюдает, как тот ловко, привычными заученными движениями взвешивает крошечные, блестящие золотые монеты на точных медных весах.

— И пока они все — и сияющий Риган, и Роланд с его цепным псом Ивором — словно загнанные, насмерть перепуганные зайцы, бегают по грязным лесам и прячутся в ночных тенях, я действую совершенно иначе, — Элрой медленно повернулся к Родни, указывая тростью на менялу и его золото.

— Что вы делаете, владыка? — спросил Родни, подходя ближе.

— Я скупаю столицу, — просто и обыденно ответил Элрой. — Многих влиятельных, нужных мне людей в самом сердце каменного замка Альтбурга я прямо сейчас подкупаю своими бездонными деньгами.

Адриан брезгливо фыркнул на слово "подкупаю", но Родни слушал затаив дыхание.

— Кого именно? — Родни жадно ловил каждое слово деда.

— Всех, у кого есть хотя бы малейший доступ к информации или оружейным складам. Продажные, жадные слуги, алчные начальники городской стражи, даже некоторые мелкие, тщеславные лорды из Малого Совета, оставшиеся в столице после кровавого переворота, — перечислял Элрой, загибая пальцы. — Зверь Мэйнард искренне, в своей непроходимой тупой гордыне думает, что он жестко правит столицей и держит всё под контролем. Но этот идиот даже не догадывается, что половина его ближнего окружения уже давно ест с моей руки.

— Золото надежнее страха, — повторил Родни недавний рыночный урок.

— Золото, Родни. Золото бесшумно, без единого скрипа петель открывает те тяжелые, окованные железом дубовые двери, которые невозможно выбить никаким стальным тараном. Узнавай их маленькие, человеческие слабости. Ищи их старые карточные долги, их тайные, грязные пороки, их незаконнорожденных детей и шлюх — и они станут твоими верными, послушными рабами навсегда.

Они шли дальше, вливаясь в еще более плотные ряды торговцев тканями и специями. Элрой полностью, с головой погрузился в свою родную, любимую стихию. Он учил Родни древнему, безжалостному и жестокому искусству переговоров, политического обмана и большой, настоящей игры за Железный трон Бактрии.

— Смотри на этого купца, Родни, — старик незаметно кивнул в сторону тучного, обильно потеющего торговца пряностями.

Тот горячо, активно размахивая руками и брызгая слюной с пеной у рта, распинался перед богато одетым покупателем, расхваливая свой ароматный товар.

Родни присмотрелся.

— Он очень старается продать, — заметил внук.

— Он клянется всеми старыми и новыми богами Бактрии, что его золотой шафран привезен с самых дальних, экзотических южных островов, — комментировал Элрой, словно театральный критик в ложе. — Он широко, фальшиво улыбается, он сыплет цветастыми, витиеватыми комплиментами жене покупателя, называя ее розой пустыни. Но посмотри на его руки, Родни. Ты заметил?

Родни прищурился, вглядываясь в жестикуляцию толстяка.

— Они... они мелко дрожат, владыка.

— Верно. Они дрожат мелкой, противной дрожью. Он продает старый, давно потерявший аромат товар, бессовестно смешанный с дешевой пылью. Знаешь почему он так отчаянно рискует своей купеческой репутацией, Родни?

— Жадность? Желание легкой наживы?

— Страх, — поправил Элрой, постукивая тростью. — Потому что у него огромные, неоплатные долги перед безжалостным портовым ростовщиком. Ему страшно за свою никчемную жизнь и жизнь своей семьи. В высшей политике происходит абсолютно то же самое, мой мальчик. Никакой разницы. Никогда не слушай, что тебе в лицо сладким, медовым голосом говорят льстивые лорды на роскошных приемах.

— А что я должен слушать?

— Смотри на то, что их заставляют скрыть, — Элрой постучал себя кривым пальцем по виску. — Их истинный страх — твое лучшее, самое безотказное оружие.

Элрой полностью, намеренно и демонстративно игнорировал старшего внука.

Он вел свой интеллектуальный, полный цинизма диалог только с Родни. Они обсуждали скрытые государственные налоги, монопольные квоты на торговлю речным путем, надежные, проверенные десятилетиями способы экономического давления на непокорных вассалов через искусственно созданную пустую казну. Элрой в ярких, убедительных красках расписывал ему сложные, многоуровневые финансовые схемы, по которым Остерн долгими десятилетиями выкачивает богатства из соседних земель, оставляя их гордых правителей в полной, рабской зависимости от восточных кредитов.

Родни внимательно, не перебивая слушал деда. Он впитывал каждое слово и задавал удивительно умные, точные вопросы. Его аналитический ум работал безупречно, как идеальный швейцарский механизм.

Адриан же угрюмо, как нависшая грозовая туча, плелся позади, как побитая, никому не нужная собака на привязи. Его воинская, рыцарская гордость была жестоко уязвлена, его раздутые амбиции растоптаны публичным пренебрежением Элроя. Он чувствовал себя абсолютно лишним, чужим на этом празднике холодного интеллекта и безжалостных расчетов.

Когда они наконец подошли к широкому, охраняемому гвардейцами выходу с рыночной площади, где их уже ждали оседланные, породистые боевые лошади и конный эскорт, Элрой остановился.

Он неспешно, плавным движением сунул сухую руку во внутренний карман своего роскошного, расшитого золотой нитью бархатного камзола. Старик достал плотный, свернутый трубочкой пергаментный свиток, надежно скрепленный его личной, зеленой восковой печатью Остерна.

Элрой медленно повернулся к Адриану. Старший внук смотрел на него исподлобья, с затаенной, плохо скрываемой злобой.

— Адриан, — сухо, повелительным, абсолютно не терпящим даже тени возражений тоном сказал Элрой, протягивая ему запечатанное письмо.

— Да, милорд дед? — процедил тот сквозь зубы.

— Возьми это. Сядешь на коня и отнесешь лично, из рук в руки, моему капитану в лагере за рекой, где сейчас муштруют наши новые пополнения крестьян и континентальных наемников.

Адриан недоверчиво уставился на пергамент.

— Я? Курьером?

— Там лежат мои новые, строгие распоряжения по графику выплаты жалованья и жесткому расписанию ежедневных тренировок, — пояснил Элрой тоном, которым обычно отдают приказы конюхам. — И проследи лично, не доверяя никому, чтобы капитан выполнил всё в точности, до последней запятой. Это поручение первостепенной важности и не терпит ни малейших отлагательств. Ступай.

Адриан перевел пылающий, полный ненависти взгляд с протянутого письма на бесстрастное, высеченное из камня лицо старика. Его красивые губы презрительно, криво скривились. Он прекрасно всё понимал. Он отчетливо осознавал, что дед просто, издевательски отсылает его с глаз долой, как безродного мальчишку на побегушках, избавляясь от его тяготящего присутствия.

Выполнять жалкую, унизительную работу обычного почтового курьера, когда он сам считает себя великим полководцем и принцем крови — это было очередным, ювелирно рассчитанным ударом Элроя по его раздутому юношескому самолюбию.

Принц нехотя, резким, почти хамским движением выдернул письмо из старческих пальцев владыки. Его покрасневшее от гнева лицо выражало крайнюю степень глубокого недовольства и скрытой, клокочущей ярости.

— Будет исполнено, милорд дед, — ядовито, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на крик, процедил Адриан сквозь плотно стиснутые челюсти.

Резко развернувшись на каблуках своих тяжелых боевых сапог так, что с шумом взметнулся подол плаща, он зашагал прочь к своему черному коню. Он даже не удосужился попрощаться с братом.

Элрой с легкой, удовлетворенной полуулыбкой проводил его взглядом. Он смотрел, как Адриан яростно вскакивает в седло, грубо рвет поводья, и как его широкая, напряженная спина наконец скрывается за поворотом каменной улицы в облаке поднятой копытами пыли.

Затем старый лорд медленно повернулся к Родни. Его строгое лицо снова смягчилось. Он протянул руки и по-отечески, тепло положил обе ладони на узкие, но крепкие плечи младшего внука.

— Он действительно хороший воин, Родни. Отличный, смертоносный клинок, не знающий страха в бою, — тихо, но убедительно сказал Элрой, глядя в умные, всё понимающие серые глаза юноши.

— Адриан невероятно силен, — согласился Родни. — Но он слеп в своей ярости и желании мести.

— Именно. И поэтому Бактрии категорически не нужен на Железном троне еще один кровожадный Мэйнард, решающий сложные политические проблемы тяжелым топором, — произнес владыка Востока. — Бактрии нужен хитрый, дальновидный правитель. Тот, кто сможет надежно обуздать таких бешеных псов, как твой брат, не обнажая собственного меча из ножен.

Родни серьезно, по-взрослому кивнул.

— Я понимаю вашу тонкую, жестокую игру, дедушка, — сказал Родни, и на его губах появилась слабая, расчетливая улыбка, так похожая на улыбку самого Элроя. — Вы ведь специально доводите его. Раз за разом.

— Разве?

— Вы безжалостно закаляете его в огне публичных унижений, — продолжил Родни. — Вы заставляете его уязвленную злость и гордыню работать на нас. Вы намеренно превращаете его обиду в слепую, фанатичную преданность войне с Севером.

— Именно так, мой мальчик, — Элрой довольно, широко улыбнулся, искренне гордясь невероятной, глубокой проницательностью своего наследника. — Его неконтролируемый гнев, его жажда мести за отца — это идеальное, бесконечное топливо для нашей будущей победоносной армии. Но направлять эту армию, жестко держать поводья этого гнева в своих руках будешь именно ты.

Элрой убрал руки с плеч внука и тяжело оперся на трость.

— Идем, Родни. Шумный, грязный рынок мы осмотрели, и ты, я вижу, прекрасно усвоил урок. Теперь, в прохладной тишине моих закрытых покоев в Цитадели, я покажу тебе старые, самые секретные бухгалтерские книги казначейства.

— Книги долгов, владыка?

— Книги жизней, Родни. Ты должен знать наизусть, до последней серебряной монеты, сколько стоит жизнь и верность каждого лорда, каждого рыцаря в этом проклятом королевстве. Чтобы в нужный, критический момент, когда прольется первая настоящая кровь, скупить их всех с потрохами.

Они направились в сторону возвышающейся, неприступной каменной цитадели Остерна, в плотном кольце сверкающей гвардии, оставляя позади шумный, пахнущий пряностями и грязью рынок.

Элрой

Глава 7 Мэйсон

Они шли малыми, заросшими колючим, отчаянно цепляющимся за плащи кустарником звериными тропами. Скрывались в глубоких, сырых тенях холмов и перелесков, словно какая-то беглая, оборванная шайка вороватых дезертиров, а не законный принц Бактрии и его свита.

Их было двенадцать человек. Сам Мэйсон, его огромный, пропахший железом двоюродный брат Бернард из Каменного Клыка и десяток проверенных, суровых северных рубак. Их обветренные, дубленые лица густо заросли жесткой щетиной, а от тяжелых шерстяных плащей невыносимо, до тошноты разило мокрой псиной, кислым элем и старым потом.

Среди этих десяти особенно выделялись двое. Любимчики Мэйнарда, его верные цепные псы, которых новоиспеченный «король» лично приставил к отряду.

Первым был Торвальд — Щит Зверя. Огромный, широкоплечий северянин, который почти не уступал Мэйнарду в габаритах. Он тащил на плече чудовищных размеров секиру и постоянно сплевывал через дыру, лишенную половины зубов после бесчисленных кабацких драк. Идеальный спарринг-партнер для Мэйнарда и, как подозревал Мэйсон, его личный соглядатай.

Вторым был Свен по прозвищу «Рыжий». Вспыльчивый, покрытый шрамами двадцатиоднолетний парень с огненно-рыжими волосами, торчащими во все стороны. Он всю дорогу глушил эль из помятой фляги и грязно ругался на каждый куст.

Мэйсон шел, проклиная всё на свете. Его венценосный братец Мэйнард, внезапно возомнивший себя великим, непогрешимым полководцем, отдал перед их уходом строгий приказ: двигаться тайно.

«Нельзя раньше времени спровоцировать южан и старого лиса Арчибальда, — рычал Зверь в Тронном зале, по-хозяйски, широко расставив ноги, восседая на украденном троне отца. — Идите малым, незаметным отрядом. Никаких знамен. Никакого шума. Возьмете лучших следопытов дяди Арчибальда в Зюйдхофе и прочешете каждый грязный дюйм лесов Конного Брода. Ивор и Роланд прячутся именно там, я чую это своим звериным нутром. Они выросли в этих лесах, они знают там каждую вонючую нору».

И вот Змей здесь. Идет пешком, стирая свои нежные, привыкшие к шелку стопы в кровь.

Мэйсон ненавидел каждый свой тяжелый шаг по этой слякоти. Он ненавидел Мэйнарда за это откровенное, циничное унижение. Ненавидел этот промозглый, пробирающий до костей осенний ветер. И больше всего на свете он ненавидел идущего прямо рядом с ним Бернарда.

Кузен вышагивал с таким бодрым, целеустремленным видом, будто эта унылая, изматывающая прогулка по южным болотам доставляла ему величайшее удовольствие. Его тяжелые доспехи тихо позвякивали в такт шагам.

— Шевелите ногами, ленивые, жирные увальни! — рявкнул Бернард, не оборачиваясь, когда один из солдат громко выругался, споткнувшись о склизкий корень. — Вы элитные воины сурового Нордгарда или изнеженные столичные девки, заблудившиеся на рынке?!

— Легко сказать, милорд, — глухо проворчал Гюнтер, здоровяк с перебитым носом, тяжело дыша и вытирая потное лицо рукавом. — Эта проклятая южная грязь засасывает сапоги по самые щиколотки.

— На нашем Севере хоть снег чистый, идешь и идешь, — поддакнул кто-то из строя. — А тут каждый шаг — как пудовую гирю тянешь.

— На Севере ты бы уже давно отморозил себе пальцы на ногах и скулил бы о теплом очаге, Гюнтер, — грубо оборвал его Бернард. — Хватит ныть! Еще одна миля до того холма, и только там сделаем привал.

— Да бросьте вы, милорд Бернард! — гоготнул рыжий Свен, отхлебывая из фляги и вытирая рот рукавом. — Пущай ноют! Юг делает из нормальных мужиков баб! Мы тут со скуки помрем, пока этих беглых щенков найдем. Я бы лучше в Альтбурге остался, столичных стражников задирать. У них такие забавные, испуганные рожи, когда я топор достаю!

Торвальд, шагавший рядом со Свеном, хрипло рассмеялся, обнажая десны.

— Да уж. Зверь знает толк в веселье, а мы тут болота месим, — пробасил гигант, похлопывая свою огромную секиру. — Надеюсь, Ивор окажет хоть какое-то сопротивление, когда мы его найдем. Хочу проверить, так ли хорош этот его черный меч против нормальной, тяжелой нордгардской стали.

Мэйсон не удержался от ядовитой реплики. Его язык всегда был его единственным спасительным оружием в этом сборище тупых мясников.

— О, безусловно, мой дорогой кузен, — протянул принц с самой елейной, фальшивой улыбкой, на которую был способен, осторожно переступая через глубокую лужу. — Северная грязь, должно быть, обладает совершенно особым, благородным и патриотичным хрустом, не так ли?

Бернард покосился на него сверху вниз, но Мэйсон не унимался.

— Она морозит насмерть, — продолжил Змей, смакуя слова, — но зато делает это с истинным, глубоким уважением к древним традициям Святых Близнецов. Куда уж этому южному, беспринципному болоту до ваших высоких северных стандартов дискомфорта.

Свен Рыжий злобно зыркнул на принца.

— Твой столичный сарказм, Мэйсон, не высушит твои насквозь промокшие сапоги и не согреет тебя ночью, — отчеканил Бернард, останавливая готовящегося огрызнуться Свена жестом.

— Зато согреет душу, — парировал Мэйсон.

— Прибереги свой яд для Ивора, когда мы его наконец найдем, — Бернард усмехнулся. — Если у тебя, конечно, не отнимется твой длинный язык от страха при виде его черного клинка.

— Мой язык работает превосходно при любых обстоятельствах, Бернард, — холодно отозвался Мэйсон. — А вот о твоей толстой шее я бы побеспокоился. Ивор на арене наглядно показал, как быстро он умеет находить слабые места в северной броне. И Торвальду бы тоже не мешало прикрыть свою лысую голову.

Торвальд угрожающе зарычал, перехватывая секиру двумя руками, но Бернард вновь осадил его.

— Тихо! — рявкнул кузен. — Мы дошли. Привал.

Они остановились у безымянного, быстро журчащего по камням ручья. Солдаты с облегченным стоном повалились на пожухлую траву, стягивая тяжелые шлемы и жадно припадая губами к ледяной воде.

Бернард зачерпнул воду прямо своей огромной ладонью и выпил, с шумом вытирая мокрые усы тыльной стороной латной перчатки. Мэйсон же брезгливо, двумя пальцами достал свою серебряную флягу, наполненную еще в Альтбурге терпким восточным вином, и сделал крошечный глоток.

— Отойдем, — внезапно, без всякого перехода приказал Бернард, кивнув Мэйсону в сторону густых зарослей орешника.

Мэйсон внутренне напрягся. Зачем? Хочет прикончить меня здесь и сказать, что это Ивор? Но он послушно, стараясь не выказывать липкого страха, последовал за бронированным гигантом.

Они отошли на два десятка шагов. Ледяной ветер шелестел голыми ветвями, надежно заглушая их голоса от отдыхающих солдат. Свен и Торвальд остались у ручья, сверля их подозрительными взглядами.

— Знаешь, Мэйсон, — Бернард нарушил молчание, глядя на свое искаженное рябью отражение в воде ручья. — Я долго, по душам говорил со своим отцом, лордом Арленом. И со своим двоюродным братом... с нашим новым королем Мэйнардом перед самым уходом из столицы.

Мэйсон замер, едва не выронив серебряную флягу из озябших пальцев.

— И о чем же вы говорили? О том, как лучше отрубить мне голову? — попытался пошутить он, но голос прозвучал сухо.

Бернард проигнорировал шутку.

— Мэйнард... он бывает излишне, неоправданно суров и прямолинеен, — медленно, тщательно подбирая слова, продолжил кузен.

— Ты называешь это «прямолинеен»? — Мэйсон не сдержался. — Он животное.

— Я северянин, Мэйсон. Я досконально знаю цену жесткости, армейской дисциплине и пролитой крови, — Бернард посмотрел ему прямо в глаза. — Но я, признаться честно, совершенно не поддерживаю его новые, радикальные методы управления столицей.

Мэйсон сглотнул. Внутри него всё мгновенно сжалось от жгучего, невыносимо унизительного, вспыхнувшего перед глазами воспоминания. Тронный зал Альтбурга.

Мэйнард, грубо, всем своим огромным весом придавивший его коленом к холодному мраморному полу. Холодное, острое лезвие его боевого кинжала у самого беззащитного горла Змея. И его собственные дрожащие, жалкие губы, прижатые к грязной, воняющей навозом коже северного сапога.

Он помнил каждую бесконечную, постыдную секунду этого публичного позора. И он прекрасно помнил, как этот самый Бернард стоял в толпе своих диких ярлов и молча, с едва скрываемым презрением смотрел на то, как его ломают.

Мэйсон сделал глубокий, незаметный вдох и заставил себя нацепить на лицо маску недовольного, но понимающего принца. Его взгляд стал тяжелым, полным тщательно дозированного согласия.

— Да, Бернард. Ты абсолютно прав, — процедил Мэйсон сквозь зубы, упрямо глядя на бурлящую ледяную воду ручья, чтобы кузен не увидел истинной, всепоглощающей ненависти в его глазах. — Его методы... крайне далеки от истинного королевского благородства.

— Заставлять лордов трястись от страха каждый день — это не политика. Это тирания, которая долго не протянет.

— И я совершенно не думаю, что нужно заходить так далеко в своей параноидальной мести, — подхватил Мэйсон, развивая мысль.

— Казнить Ивора и Роланда без суда? Вырезать их, как бешеных собак в лесу, силами этих тупых псов Торвальда и Свена? Я не поддерживаю эту слепую, бессмысленную жажду крови. Они всё-таки наши братья, Бернард. Наша общая, королевская кровь.

Змей лукавил так искусно, так искренне, что сам почти поверил в свое безграничное братское милосердие. «На деле же я с превеликой, ни с чем не сравнимой радостью собственноручно затянул бы тугие, намыленные петли на шеях абсолютно всех своих братьев», — мстительно думал Мэйсон. — «Всех без исключения, если бы это гарантировало мне единоличную власть и полную безопасность». Но Бернарду было совершенно ни к чему знать эти черные мысли.

Северянин тяжело хмыкнул, присаживаясь на покрытое инеем поваленное дерево. Он понизил свой густой бас еще сильнее, почти до еле слышного шепота, чтобы даже ветер не унес его слова к ушам стражников.

— Родная кровь — это просто вода, Мэйсон, когда речь идет о престоле всей Бактрии, — тяжело, с многозначительным прищуром произнес Бернард.

— К чему ты клонишь, кузен?

— Мэйнард несомненно силен физически. Он силен, как дикий горный медведь, но он совершенно, катастрофически не политик, — прямо заявил Бернард. — У него нет мозгов твоего брата Мэтью. И нет твоей хитрости. Мэйнард тупо рубит сплеча топором там, где нужно аккуратно развязывать тонкие узлы.

Мэйсон затаил дыхание. Начиналось самое интересное.

— А вот мой отец... — Бернард оглянулся на солдат, убеждаясь, что они заняты пайками. Торвальд и Свен громко ржали над какой-то сальной шуткой. — Лорд Арлен видит картину куда дальше и шире. Он правитель Нордгарда, он прожил долгую жизнь. И он прекрасно знает, что Бактрию невозможно долго удержать одним лишь животным страхом и окровавленными секирами наемников.

Бернард зашептал еще тише, наклонившись почти к самому уху принца:

— Мой отец прямо сейчас собирает войско. Большое, отлично вооруженное, фанатично преданное ему войско на Севере.

— Для Мэйнарда? — осторожно уточнил Мэйсон.

— Нет, — Бернард покачал головой. — Но он не может просто так взять и прийти с ним в столицу единым строем. Если армия Севера войдет в Альтбург в открытую, с развернутыми знаменами Близнецов, Юг Арчибальда и Восток Элроя немедленно, в тот же день поднимут вооруженный бунт. Они решат, что это вражеская оккупация, и объединятся против нас.

— И что делает Арлен?

— Арлен действует хитрее. Он отправляет своих людей потихоньку. Малыми, совершенно незаметными группами. По три-пять человек.

Мэйсон непонимающе нахмурился.

— Под каким видом?

— Под видом обычных торговцев лесом, вольных наемников, ищущих работу, или паломников, — губы Бернарда растянулись в довольной ухмылке. — Они просачиваются в столицу каждый божий день, оседая в тавернах и снимая комнаты. Скоро Альтбург будет полностью наш. До последнего камня в стене. И Мэйнард даже не поймет, что его гвардия разбавлена людьми, преданными только моему отцу.

Мэйсон молча, глубокомысленно кивнул, искусно изображая понимание и полную союзническую северную солидарность.

Но в его голове уже ревел настоящий, уничтожающий всё на своем пути пожар. «Мэйнард, ты тупоголовый, слепой кусок мяса!» — в истерике, переходящей в злорадный смех, кричал внутренний голос Мэйсона. — «Ты абсолютно, непроходимо слеп в своей кровавой эйфории! Ты сидишь на троне, пьешь вино и искренне думаешь, что правишь островом, а твои собственные, любимые родственнички с Севера уже роют тебе глубокую могилу прямо у тебя под ногами!»

План лорда Арлена был прозрачен, циничен и гениален в своей северной простоте. Мэйнард отдаст реальную власть северянам сам, своими собственными руками, искренне думая, что они — его надежная, нерушимая опора. А когда столица будет до краев переполнена верными только Арлену мечами, старый, тертый лорд Нордгарда просто обхитрит недалекого, агрессивного брата Мэйсона.

Дядя Арлен легко, без единой капли крови заберет корону себе, сославшись перед Малым Советом на политическую нестабильность, горячность и безумие сыновей убитого Алистера, а потом на вполне законных основаниях передаст её своему наследному принцу. Этому самому Бернарду, который сейчас так доверительно, по-родственному сидел рядом со Змеем на бревне и дебилковато делился планами государственного переворота.

«Вы все сдохнете в муках гораздо раньше, чем это случится», — холодно подумал Мэйсон, милостиво, по-братски улыбаясь Бернарду. — «Я найду способ стравить ваш хваленый, непобедимый Север с золотым Востоком Элроя. Мой дед не позволит вам забрать всё без боя. А на пепелище останусь только я».

— Мудрый, дальновидный план, кузен, — вслух сказал Змей, аккуратно закручивая крышку своей серебряной фляги. — Арлен всегда славился своим беспрецедентным умом. Но для начала нам нужно разобраться с более насущной проблемой. С Тенями на Юге. Пока Ивор и Роланд живы, ни один из нас не может спать спокойно.

Они шли три долгих, изматывающих, вытягивающих все жилы дня. Когда на горизонте сквозь густой серый туман наконец показались тяжелые, приземистые каменные башни замка Зюйдхоф, Мэйсон едва держался на ногах от невыносимой усталости и пульсирующей боли в стертых до кровавых мозолей ступнях.

Дядя Арчибальд встретил их у самых кованых ворот внутреннего двора. Правитель Юга выглядел отвратительно. Он был страшно, до мертвенной синевы бледен, под налитыми кровью, воспаленными глазами залегли огромные темные мешки от хронического недосыпа. От него, как всегда, невыносимо разило кислым, дешевым перегаром, но в его мутных глазах сейчас плескался неподдельный, глубокий, животный страх, который старый лорд даже не пытался скрыть от племянников.

Они без долгих светских приветствий спешно прошли в его личный, пропахший вином кабинет. Арчибальд, трясущимися руками наливая себе и гостям крепкое неразбавленное вино из кувшина, срывающимся голосом начал свой рассказ о позоре и гибели своей элитной гвардии.

— Они пришли сюда глубокой ночью, как демоны из самой преисподней, — бормотал Арчибальд. Он нервно расплескивал рубиновую жидкость прямо на дорогие бумаги и дубовый стол, совершенно не обращая на это внимания. — Роланд и этот мясник Ивор.

Мэйсон брезгливо отодвинул свой кубок подальше от винной лужи.

— Мои дозорные, по моему прямому, строгому приказу, попытались их задержать у самых ворот... — Арчибальд судорожно сглотнул, его кадык дернулся. — Три лучших, самых опытных воина, Бернард! Элита всего Юга! Проверенные в боях, надежные люди!

Правитель Юга залпом осушил кубок и судорожно вытер губы дрожащей тыльной стороной ладони.

— Ивор перерезал их за несколько секунд, словно слепых, беспомощных котят, — голос дяди сорвался на жалкий хрип. — Мы даже не успели поднять тревогу на стенах. Одного пригвоздил кинжалом к воротам, другому вскрыл шею своим дьявольским щитом... А потом они просто растворились во тьме, как призраки. Их словно и не было!

— И вы просто позволили им уйти? — презрительно фыркнул Бернард, скрестив на груди руки в железе и даже не притронувшись к своему вину.

— Мы гнались за ними три дня! — взвизгнул Арчибальд, в отчаянии ударив сухим кулаком по столу так, что звякнули кубки. — Пятнадцать лучших, непревзойденных следопытов Юга! Но они словно испарились. А потом... потом начался настоящий кошмар.

Арчибальд обвел их безумным, полным паники взглядом.

— Ивор убивал моих людей по ночам. По одному. Совершенно бесшумно. Вырезал их в полной темноте, как скот на бойне, пока они спали у своих же костров.

Мэйсон почувствовал, как к его горлу медленно подкатывает тошнота, но усилием воли заставил себя сохранить на лице маску высокомерного, бесстрастного внимания.

— Вернулись только четверо, и те поседели от ужаса, — прошептал дядя, хватаясь за голову. — Они клянутся богами, что за ними гнался не человек, а злой лесной дух. Он вешал их страшно растерзанные тела на деревьях в назидание!

— Духов не бывает, дядя. Бывает только острая, хорошо заточенная сталь и ваш трусливый южный страх, — брезгливо бросил Бернард, сплевывая на каменный пол. — Куда они ушли? У них должны быть следы, они же из плоти и крови.

— В леса Конного Брода, — прохрипел Арчибальд, наливая себе еще вина дрожащими обеими руками. — Больше им негде спрятаться на всем Юге. Там слишком густые, непроходимые чащи. Мой сын Бартон клянется, что не видел их, но я нутром, костями чую, что они затаились именно там.

Слушая дядю, Мэйсон чувствовал, как по его позвоночнику пробегает липкий, крайне неприятный холодок первобытного ужаса.

Ивор. Тень. Они добровольно, своими собственными ногами шли прямо в его лесную, безупречно расставленную ловушку.

Они провели в Зюйдхофе еще целую, изнурительную неделю. Но они не сидели без дела, упиваясь вином в замке. За это время тайные шпионы Мэйнарда, рыскавшие по всем южным трактам под видом нищих и калек, подтвердили весть: Ивор и Роланд действительно не покинули Юг и не ушли за море на кораблях. Они затаились в глухих, непроходимых, древних лесах вокруг Конного Брода.

Северяне тщательно, со знанием дела готовили самых лучших, безжалостных бойцов. Из всего огромного гарнизона Арчибальда Бернард лично, крайне придирчиво, проверяя каждого в жестоком спарринге, отобрал два десятка элитных следопытов и седых ветеранов пограничных стычек. Эти люди знали проклятые леса Конного Брода как свои пять пальцев.

Мэйсон прекрасно, до предательской дрожи в коленях понимал, кто именно их там ждет в тени деревьев. Они шли не на беглых, испуганных, загнанных в угол принцев-неженок. Они шли охотиться на саму воплощенную Смерть.

Бернард же в эти дни нервной подготовки был необычайно, пугающе возбужден. Огромный кузен постоянно, как одержимый фанатик, говорил об Иворе, и в его громких речах сквозила странная, извращенная, больная смесь лютой ненависти и глубокого воинского, почти религиозного уважения к мастерству убийцы.

— Он чертовски хороший, расчетливый боец, Мэйсон, — говорил Бернард однажды поздним вечером.

Он сидел у пылающего камина в гостевых покоях и монотонно, с противным, скрежещущим звуком затачивал свой тяжелый двулезвийный топор о точильный камень.

— Я кожей, каждым натянутым нервом почувствовал его истинную силу на том проклятом турнире, — продолжал Бернард, глядя на танцующее пламя. — Когда я проиграл ему на песке... Это был не просто слепой, удачный удар юнца. Это был абсолютно холодный, математический расчет.

Бернард провел грубым пальцем по лезвию, проверяя смертоносную остроту.

— Он прочитал меня насквозь. Схватка с ним в настоящем, диком лесу, без визжащей толпы простолюдинов и судейских флажков, станет для меня величайшим испытанием. Я хочу посмотреть в его пустые глаза.

Северянин хищно, в предвкушении оскалился.

— Хочу узнать, так ли он хорош, когда ему некуда бежать и не за кого прятаться за своим щитом.

Мэйсон слушал эти речи с едва скрываемым, высокомерным и снисходительным презрением.

«Тупой, жаждущий дешевой славы варвар», — думал Змей, удобно устроившись в кресле и медленно отпивая дорогое южное вино из граненого хрусталя. — «Ты, как последний сказочный дурак, ищешь честного, благородного боя лицом к лицу там, где нужно просто тихо пустить отравленную арбалетную стрелу в спину из густых кустов. Ты хочешь помериться силами с тенью. А тень просто перережет тебе глотку во сне, пока ты будешь произносить свои пафосные, рыцарские речи перед смертью».

Утро, когда они наконец вошли в мрачные, древние леса Конного Брода, выдалось серым, промозглым и безжалостно холодным. Неотвратимо приближалась суровая бактрийская зима. Ледяной, колючий ветер тоскливо, по-волчьи выл в голых, узловатых ветвях вековых дубов, а под подошвами сапог громко хрустел первый жесткий, белый иней.

Наш отряд теперь состоял из двадцати человек — к ним присоединились отборные, вооруженные до зубов южные бойцы Арчибальда, прекрасно знающие эти гиблые места.

Бернард властно, не терпя малейших возражений ни от Мэйсона, ни от южан, взял командование на себя. Огромный кузен расставил людей широкой, охватывающей цепью. Он вполголоса, чтобы не спугнуть дичь, объяснил систему условных сигналов — крики ночной совы и троекратный стук дерева о дерево — и они медленно, как стая голодных, осторожных волков, начали методично прочесывать густую чащу.

Они находились здесь уже два полных, изматывающих до предела дня. Лес казался абсолютно мертвым, застывшим и бесконечно враждебным к чужакам. Холод пробирался под одежды до самых костей, мерзкая влага пропитывала тяжелые шерстяные плащи, превращая их в ледяной панцирь, сковывающий движения.

Мэйсон ненавидел это место. Каждую ночь, сидя у крошечного, спрятанного в яме костра, он вздрагивал от малейшего шороха сухой листвы. Он до боли в глазах всматривался в темноту, ожидая, что прямо сейчас из-за ствола вынырнет бесшумный черный клинок Ивора и перережет ему горло. Его нервы были натянуты до предела, они звенели, как перетянутая тетива арбалета.

Я не воин, — в отчаянии думал Мэйсон, кутаясь в плащ. — Я не привык спать в грязи, как эти животные Торвальд и Свен. Я — мыслитель. Я отравитель. Я изощренный интриган, способный разрушать королевства шепотом! Мне совершенно нет места в этой грязной, промерзшей, смертельно опасной глуши, где правит только сталь.

На исходе второго дня, когда сумерки уже начали быстро, неумолимо сгущаться, окрашивая лес в сизые, пугающие, размытые тона, Бернард объявил короткий привал для перекуса.

Отряд устало рассредоточился в неглубоком овраге, выставляя парные дозоры по периметру. Мэйсон с огромным, стонущим облегчением тяжело сел на сырое поваленное дерево. Он прислонился ноющей спиной к толстому, спасительному стволу и прикрыл глаза, тяжело, со свистом дыша. Его нежные ноги невыносимо гудели. Он мечтал только о горячей ванне с ароматными маслами и теплых шелковых простынях Альтбурга.

И вдруг...

Крик.

Это был не обычный крик боли в бою или громкое предупреждение дозорного. Это был короткий, захлебывающийся, влажный и булькающий звук человека, чье разорванное горло внезапно наполнилось горячей артериальной кровью.

Он прозвучал совсем близко. Где-то слева, шагах в ста от Мэйсона, за густым, непроходимым подлеском орешника. Мэйсон резко, в панике распахнул глаза. Его сердце замерло на долгую долю секунды, пропустив удар, а затем заколотилось о ребра с такой бешеной, животной скоростью, что принцу показалось, оно сейчас пробьет грудную клетку насквозь.

Раздался оглушительный, пронзительный звон стали о сталь. Затем еще один крик — на этот раз долгий, протяжный, полный абсолютного, первобытного, животного ужаса перед неминуемой смертью.

— Засада! — истошно заорал кто-то из южных следопытов, и его голос позорно сорвался на визг. — К оружию! Тень здесь!

Ледяной, парализующий испуг ударил Мэйсону в голову, мгновенно отключив все сложные политические мысли, кроме одной, самой примитивной. Он вскочил на ноги. Его руки затряслись так сильно, что он едва, с третьей жалкой попытки смог вытащить свой богато украшенный рубинами, но совершенно бесполезный сейчас меч из ножен.

«Он здесь», — забилась в мозгу Змея паническая, бьющая набатом мысль. — «Ивор здесь. Мы все покойники. Он пришел за мной».

Мэйсон побежал. Не на звуки битвы, не на крики умирающих товарищей, не на помощь Бернарду. Повинуясь какому-то болезненному, извращенному, трусливому инстинкту выживания — он побежал от них.

Принц бросился в сторону глубокого заросшего оврага, чтобы спрятаться, забиться в самую глубокую нору. Но его больное, извращенное любопытство и инстинкт стратега оказались чуть сильнее животного страха. Он должен был видеть. Он должен был точно знать, что происходит, кто побеждает, чтобы успеть сбежать в нужную сторону, если северяне проиграют.

Мэйсон крался сквозь голые, колючие кусты, низко пригибаясь к самой земле. Он до крови царапал свое бледное, ухоженное лицо о жесткие ветки, стараясь не дышать и не шуршать листвой.

Добежав до края обрывистого, глубокого оврага, Мэйсон замер, намертво вжавшись спиной в ствол старого, раскидистого дуба. Он осторожно выглянул одним глазом.

Внизу, на дне оврага, густо покрытом скользкой белой изморозью и гниющей палой листвой, разверзся настоящий, кровавый ад. Из двадцати элитных, закаленных в боях следопытов Арчибальда и десятка северян в живых оставалось не больше шести человек.

Остальные уже лежали на земле в неестественных, страшно изломанных позах. Их свежая, горячая кровь густо дымилась на морозном вечернем воздухе, ярко окрашивая белый иней в багровый цвет.

А в самом центре этого ужасающего кровавого месива был он. Ивор.

Тень Бактрии был без тяжелых турнирных доспехов. Одетый лишь в простую темную походную одежду, которая делала его почти невидимым, сливающимся с тенями в сгущающихся сумерках. В его правой руке смертоносной, не знающей промаха молнией плясал длинный черный меч. А на левом предплечье тускло, зловеще поблескивал знаменитый «Ворон» — матовый вороной щит с уже выдвинутыми, бритвенно-заточенными серповидными лезвиями по краям.

Мэйсон замер, не в силах оторвать расширенных от ужаса глаз, забыв, как дышать. Это было не сражение опытных воинов, это была методичная, холодная, показательная бойня, устроенная одним демоном против толпы.

Остатки южан и пара северян, вооруженных тяжелыми щитами и длинными копьями, в слепой панике пытались взять Ивора в плотное кольцо. Но Тень не стоял на месте ни секунды. Он двигался плавно и быстро, как переливающаяся смертоносная ртуть.

Один из отчаявшихся южных бойцов с криком сделал резкий, широкий выпад копьем прямо в грудь Ивора. Младший брат даже не стал отбивать этот прямолинейный удар мечом. Он невероятно текучим, кошачьим движением ушел в сторону, пропуская деревянное древко в дюйме от себя.

Ивор наотмашь, с чудовищной силой ударил левой рукой со щитом. Острая стальная кромка «Ворона» с омерзительным сухим хрустом перерубила прочное ясеневое древко копья пополам, словно гнилую соломинку. Не останавливая движения, Ивор провернул щит, и нижнее лезвие «Ворона» глубоко вонзилось в открытую шею нападавшего. Человек страшно захрипел, выронив обрубок, и рухнул, как подкошенный сноп, заливая пожухлые листья фонтаном артериальной крови.

— Убейте его! Навалитесь разом! — истошно, срывая голос, заорал рыжеволосый Свен.

Авангард Мэйнарда бросился на Ивора сбоку, яростно размахивая своим тяжелым боевым топором. Свен был быстр, его удары сыпались градом, но он был слишком предсказуем в своей пьяной ярости.

Ивор, словно сжатая пружина, отступил на полшага, позволяя лезвию топора Свена с глухим стуком вонзиться в мерзлую землю, промахнувшись мимо цели. Не дав рыжему выдернуть оружие, Ивор молниеносно шагнул вперед, сокращая дистанцию вплотную. Он ударил тяжелым стальным умбоном «Ворона» прямо в лицо Свена.

Раздался отвратительный, влажный хруст сминаемых костей. Нос и челюсть Свена превратились в кровавое месиво. Кровь и выбитые зубы брызнули во все стороны. Рыжий ослеп от боли и крови, выронил топор и отшатнулся, закрывая лицо руками. Ивор абсолютно хладнокровно, даже не глядя на него, добил Свена коротким, вгоняющим снизу вверх ударом черного клинка прямо под подбородок, пробивая мозг. Свен рухнул на спину, дергаясь в конвульсиях.

— Свен! Ах ты южная мразь! — взревел Торвальд.

Огромный Щит Зверя, возвышающийся над всеми как скала, бросился в бой. Он перехватил свою чудовищную двулезвийную секиру обеими руками и с ревом атакующего медведя обрушил ее на Ивора. Удар был такой чудовищной силы, что если бы он попал в цель, то разрубил бы Ивора пополам вместе со щитом.

Но Тень не стал блокировать этот удар. Мэйсон, сжавшись за дубом, с замиранием сердца смотрел на этот танец смерти. Ивор скользнул вправо, буквально стелясь по земле. Огромная секира Торвальда со свистом рассекла воздух там, где секунду назад стоял принц, и глубоко, намертво застряла в стволе поваленного дерева.

Торвальд яростно дернул древко на себя, пытаясь высвободить оружие, но потерял драгоценные доли секунды. Ивор, оказавшись сбоку от гиганта, не стал бить мечом в толстую нордгардскую кирасу. Он ударил краем «Ворона» по незащищенному колену Торвальда сзади. Острое, изогнутое лезвие щита с легкостью перерезало толстые сухожилия. Торвальд взревел от невыносимой боли и тяжело рухнул на одно колено, выпустив секиру.

«Он его сделал», — с благоговейным ужасом подумал Мэйсон. «Он разобрал Щит Зверя на куски за три секунды».

Огромный северянин попытался неуклюже дотянуться до кинжала на поясе, но Ивор уже был у него за спиной. Тень занес левую руку и с размаху опустил «Ворон» на толстую, лишенную шлема шею Торвальда.

Серповидные лезвия щита, как гильотина, с жутким чавкающим звуком глубоко впились в плоть и позвонки гиганта. Из разрубленных артерий хлынула кровь. Торвальд захрипел, его огромные руки бессильно заскребли по земле, и он завалился набок, захлебываясь в собственной крови.

Последние двое южных стражников, окончательно обезумев от первобытного страха перед этим монстром, разорвавшим двух лучших бойцов Севера голыми руками, бросили оружие на землю. С визгом, роняя шлемы, они попытались бежать прочь по скользкому склону оврага.

Ивор даже не обернулся им вслед. Он просто, не глядя, молниеносно метнул свой окровавленный кинжал левой рукой, вонзив его точно между лопаток одному беглецу. А второго настиг в три невероятно длинных, быстрых прыжка. Одним неуловимым, широким взмахом черного меча он срубил южанину голову с плеч прямо на бегу. Обезглавленное тело по инерции пробежало еще пару шагов, щедро орошая иней кровью, и рухнуло в колючие кусты.

Тишина, мгновенно наступившая на дне оврага после этого короткого, беспощадного боя, была оглушительной, звенящей и поистине страшной.

Ивор абсолютно спокойно стоял среди пятнадцати растерзанных трупов. Его грудь лишь мерно, ровно вздымалась. А с черного, матового лезвия меча и выдвинутых стальных краев «Ворона» медленно, капля за каплей, стекала на белую изморозь теплая, парящая человеческая кровь.

Мэйсон, намертво вжавшись в ствол дуба наверху оврага, зажал себе рот обеими трясущимися руками, чтобы не издать ни звука. Его парализовал животный, липкий ужас. Он убьет меня. Если он поднимет голову... он найдет меня.

И тут на самый край оврага, с противоположной от укрытия Мэйсона стороны, с громким треском ломая сухие кусты, тяжело выскочил Бернард.

Северянин тяжело, со свистом дышал, его огромный, двулезвийный боевой топор был наготове, мертвой хваткой зажат в обеих руках.

Увидев гору расчлененных трупов своих лучших людей и стоящего посреди них, совершенно невозмутимого Ивора, Бернард на секунду замер. Затем он издал дикий, гортанный, полный первобытной ненависти боевой клич, от которого у прячущегося Мэйсона заложило уши, и без раздумий прыгнул вниз, на дно оврага.

— ИВОР! — проревел Бернард, бросаясь в самоубийственную, таранную атаку. — Сдохни, южная мразь! За отца! За Север!

Ивор медленно, с кошачьей, пугающей грацией повернулся к нему. Его глаза, холодные, расчетливые и абсолютно пустые, сфокусировались на надвигающемся бронированном гиганте. Он не произнес ни слова. Никаких оскорблений. Никаких вызовов. Только плавно перехватил черный меч поудобнее и чуть согнул колени, принимая стойку.

Битва титанов началась.

Мэйсон еще сильнее, до хруста позвонков, вжался в жесткую кору старого дуба. Он до боли кусал пересохшие губы, боясь даже судорожно вздохнуть, чтобы не выдать своего присутствия.

Только бы не заметили. Только бы они перебили друг друга, — в панике билась мысль в его трусливой голове.

Бернард бился потрясающе. Он вкладывал в каждый свой размашистый удар всю дикую, необузданную мощь Севера. Его ярость была контролируемой, удары тяжелого топора сыпались на Ивора непрерывным, сокрушительным, воющим градом, заставляя Тень отступать шаг за шагом.

— Я разрублю тебя пополам! — рычал Бернард, нанося удар сверху вниз. — И твой ублюдочный щит не поможет!

Звон тяжелой стали о сталь оглушительным, ритмичным эхом разносился по засыпающему, холодному лесу.

Ивор молча защищался. Его движения были предельно скупыми, экономными. Он явно берег дыхание и силы, принимая страшные, дробящие кости удары топора вскользь, на плоскость своего черного клинка, или мягко, под углом парируя их плоскостью «Ворона», не давая лезвию секиры зацепиться за края.

Бернард умело использовал свою огромную массу и тяжелую броню, неумолимо тесня младшего брата к крутому, скользкому глинистому склону оврага.

— Загнан в угол, крыса?! — торжествующе рявкнул кузен, усиливая напор.

В какой-то момент Бернард провел хитрый, неожиданный ложный замах топором, заставив Ивора поднять щит, и резко, снизу вверх ударил окованным железом краем своего собственного, круглого деревянного щита.

Удар достиг цели — он вскользь задел левое плечо Ивора, с треском разорвав рукав темной походной рубахи. На бледной коже выступила яркая полоса алой крови.

Это было несерьезное, скользящее ранение, простая царапина, но оно, казалось, изменило абсолютно всё в динамике боя.

Ивор словно очнулся от долгого, размеренного сна. Скорость его движений мгновенно, немыслимо возросла до пределов, почти недоступных обычному человеческому глазу Мэйсона. Тень перестал защищаться и перешел в яростное, молниеносное наступление.

Теперь уже огромный, закованный в железо Бернард вынужден был отступать. Он отчаянно, из последних сил прикрывался своим деревянным щитом, который под градом ударов Ивора быстро превращался в изрубленные щепки.

Ивор наносил удары с нечеловеческой частотой, молча и методично. Рубящий сверху мечом — блок. Секущий сбоку заточенной кромкой «Ворона» — кусок щита Бернарда отлетает в сторону. Короткий колющий выпад черным клинком — лязг по кирасе. Ивор целился по слабо защищенным сочленениям доспехов северянина — под колени, в подмышки, в шею.

Мэйсон смотрел на этот танец смерти, совершенно забыв как дышать. Ему даже на короткую, обнадеживающую секунду показалось, что Бернард всё же побеждает. Северянин, издав рык раненого медведя, мощным рывком, навалившись всем своим бронированным телом, ударил щитом в щит и отбросил Ивора на пару шагов назад.

«Добей его, тупой ублюдок! Добей!» — мысленно кричал Мэйсон, сжимая кулаки. Но это была фатальная, смертельная уловка Тени.

Ивор, гениально используя инерцию этого сильного толчка, не потерял равновесия. Он развернулся вокруг своей оси, как юла, и нанес удар невероятной, сокрушительной силы плашмя своим черным мечом. Удар пришелся прямо по толстой деревянной рукояти топора Бернарда, почти у самых рук кузена.

Крепкое дерево громко, тревожно хрустнуло, но выдержало. А вот рука Бернарда — нет. Пальцы северянина судорожно, против его воли разжались от шоковой, отсушивающей отдачи, прошедшей по костям. Его любимое, смертоносное оружие просто вылетело из онемевших, не слушающихся рук. Тяжелый топор, медленно кувыркаясь в морозном вечернем воздухе, описал блестящую дугу и со свистом улетел на самый край оврага. Прямо в двух шагах от того места, где прятался Мэйсон, зарывшись в палые листья.

Змей в животном ужасе уставился на тяжелое, сверкающее лезвие, лежащее на зеленом мху прямо перед ним.

В ту же секунду внизу, на дне оврага, черный меч Ивора, словно живая, жалящая змея, скользнул под опущенный, изрубленный щит безоружного Бернарда. Клинок глубоко, с влажным звуком, по самую гарду вонзился ему в левое бедро, жестоко, под корень разрезая мышцы и толстые сухожилия.

Бернард взревел. Это был уже не боевой клич, а вопль невыносимой, ослепляющей боли. Он тяжело, с оглушительным лязгом доспехов упал на одно пробитое колено, выронив бесполезный, расколотый щит.

Ивор хладнокровно, всё так же не проронив ни звука, занес свой окровавленный меч двумя руками для последнего, смертельного, обезглавливающего удара.

Но Бернард, движимый слепым, первобытным животным инстинктом самосохранения, рванулся в сторону. Он споткнулся о растерзанный труп Свена Рыжего, упал лицом прямо в грязную, кровавую изморозь. Но тут же, рыча от пронзающей боли, вскочил. И, сильно хромая, волоча пробитую ногу и оставляя за собой на желтых листьях густой, широкий кровавый след, из последних сил побежал вверх по крутому склону оврага.

Прямо к Мэйсону.

— МЭЙСОН! — в полном, скулящем отчаянии закричал Бернард, увидев дрожащий силуэт кузена за стволом дуба. Его изрубленное, перепачканное грязью и чужой кровью лицо было искажено невыносимой болью и липким ужасом близкой, неотвратимой смерти.

— Помоги, брат!

Бернард тянул к нему окровавленные руки.

— Подай топор! Быстрее! Мэйсон, мать твою, дай топор!

За ним, неспешно, совершенно не ускоряя своего ровного, пружинистого шага, как сама неотвратимая, спокойная смерть, поднимался по склону Ивор. Его бледное лицо было абсолютно лишено всяких эмоций — ни торжества, ни злобы, ни усталости. Он просто шел за своей раненой, никуда не способной деться, истекающей кровью жертвой.

Животный, парализующий страх стальными клещами сковал всё тщедушное тело Мэйсона. Его внутренности скрутило в ледяной, болезненный тугой узел, к горлу подкатила едкая желчь.

Разум Змея лихорадочно, с бешеной скоростью просчитывал варианты, и все они вели к его неминуемой гибели. Если я сейчас подам Бернарду этот проклятый топор, Ивор убьет нас обоих. Он не оставит в живых свидетелей своего местонахождения и своей силы. Если я попытаюсь просто развернуться и сбежать в темный лес, он догонит меня в два своих кошачьих прыжка и всадит этот черный меч мне прямо между лопаток.

Времени на долгие, сложные политические раздумья не было. Его изворотливый, циничный мозг интригана, привыкший выживать любой, даже самой грязной и кровавой ценой, принял единственно верное решение гораздо быстрее, чем Мэйсон успел его до конца осознать.

Бернард — это Север, — холодным шепотом пронеслось в его голове. — Бернард — это верный, тупой пес Мэйнарда и прямая, физическая угроза моему будущему политическому влиянию при дворе, если Север окончательно победит. Он выдаст меня. А Ивор... Ивору прямо сейчас нужно кровавое приношение. Ему нужен труп, чтобы он утолил свою звериную жажду и, возможно... только возможно, пощадил того, кто не представляет для него ни малейшей угрозы в честном бою.

Его дрожащие, ватные руки сами, словно подчиняясь чужой воле, потянулись к холодной деревянной рукояти топора Бернарда. Мэйсон с трудом, кряхтя от натуги, оторвал его от земли. Оружие северянина было невыносимо тяжелым для принца, не привыкшего к такому чудовищному весу и тренировкам.

Бернард, тяжело дыша, харкая кровью и спотыкаясь, добежал до самого края оврага, прямо к ногам Мэйсона. Он с отчаянной, слепой надеждой протянул свою огромную ладонь в изрубленной, помятой латной перчатке.

— Давай... — прохрипел кузен, глядя только на свой спасительный, родной топор в руках Мэйсона. В его расширенных, полных боли глазах блеснула наивная, искренняя надежда на спасение от верной смерти. — Руби его, Мэйсон!

Мэйсон посмотрел на него. На его изрубленный в щепки доспех. На его лицо, полное искреннего, глупого, абсолютно неуместного здесь родственного доверия к брату, который должен прийти на помощь в бою.

А затем, с диким, срывающимся на фальцет криком, в котором смешались его собственный неконтролируемый ужас, адреналин и истерика, Мэйсон перехватил тяжелое топорище обеими руками. Он высоко занес его над головой и с силой, вложив в этот удар абсолютно всё, что мог, вонзил лезвие северного топора прямо в незащищенный, мягкий живот Бернарда. Чуть ниже края его блестящей стальной кирасы.

Глаза Бернарда расширились до совершенно невозможных размеров. В них мгновенно застыло абсолютное, шокирующее непонимание. Боль подлого предательства, осознание того, чья именно рука нанесла удар, и предсмертная, жуткая мука.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать.

Оскорбить? Проклясть?

Но из его разорванного горла вырвался лишь страшный, влажный, булькающий звук пробитых легких. Горячая, липкая, густая кровь хлынула Мэйсону прямо на руки, щедро заливая дорогие шелковые рукава камзола.

Бернард медленно, оседая, как огромная, изломанная тряпичная кукла, сполз на промерзшую землю. Он цеплялся своими окровавленными, слабеющими пальцами за чистые сапоги Мэйсона, пачкая их. Он судорожно, содрогаясь всем телом, дернулся в последний раз и замер навсегда. Уставившись мертвыми, остекленевшими глазами в серое, равнодушное небо.

Мэйсон с пронзительным, бабьим визгом отшатнулся, брезгливо разжав пальцы. Топор с глухим, тяжелым стуком упал рядом с телом преданного им кузена. Змей попятился назад, больно упершись взмокшей от холодного пота спиной в грубый ствол дуба. Его ноги подкашивались, его трясло крупной, неконтролируемой, жалкой дрожью. Зубы выбивали барабанную дробь.

На край оврага, не издав ни единого звука, плавно, как призрак, поднялся Ивор.

Он остановился всего в пяти шагах от Мэйсона. Тень внимательно, склонив голову набок, посмотрел на свежий труп Бернарда, из разорванного живота которого торчал его собственный северный топор. Ивор увидел трясущегося Мэйсона с окровавленными по локоть руками.

Затем Ивор медленно, не моргая, перевел свой тяжелый, давящий взгляд на Мэйсона.

Его глаза... О, Единый Отец, подумал Мэйсон, задыхаясь от ужаса, его глаза были чернее самой глубокой бездны. В них не было ни малейшего удивления этому подлому, трусливому предательству. Не было ярости за то, что Мэйсон привел сюда этот карательный отряд. Не было и капли благодарности за то, что Змей добил его заклятого врага. В них была только абсолютная, уничтожающая, бесконечно презрительная мертвая пустота.

Ивор смотрел на него не как на брата, и даже не как на врага. Он смотрел на него как на смердящую, жалкую слизь под сапогом.

Мэйсон жалко, по-собачьи заскулил. Он медленно сползал по стволу дерева на грязную, пропитанную чужой кровью землю.

Он не мог оторвать завороженного, стеклянного взгляда от длинного, окровавленного меча Ивора и густых капель крови, застывающих на бритвенных серпах щита.

Собственный, невероятно дорогой меч Мэйсона так и остался нетронутым в ножнах. Он даже не попытался его достать. Змей поднял дрожащие, испачканные густой, теплой кровью кузена руки, жалко закрывая лицо. Он искренне, каждой клеткой своего тела ожидал, что в следующую, короткую секунду безжалостная черная сталь со свистом снесет ему голову с плеч.

Но удара не последовало.

Тишина зимнего, вымершего, усеянного трупами леса нарушалась только хриплым, прерывистым, полным животного ужаса дыханием самого Мэйсона.

— Мэйсон.

Его имя прозвучало очень тихо. Без всякой угрозы, без эмоций, но этот звук ударил по натянутым нервам Змея сильнее оглушительного раската весеннего грома. Мэйсон медленно, содрогаясь от животного страха и всё еще скуля, опустил перепачканные кровью руки.

Ивор стоял совершенно неподвижно, смотря на него сверху вниз. Он не поднимал свой страшный меч для удара. Острие клинка было опущено к земле.

— Я этого не делал, — произнес Ивор.

Каждое его слово падало в ледяную, мертвую тишину леса, как тяжелый, обтесанный камень, брошенный в глубокий, темный колодец.

— Я не убивал нашего отца.

Он сделал небольшую, давящую паузу.

Ивор смотрел прямо в жалкую, трясущуюся от страха, прогнившую насквозь душу Мэйсона, словно без труда читая в ней все его грязные грехи, интриги и мелкие тайны.

— Иди, — приказал Тень. — Возвращайся в свой Альтбург. К своему королю. Так и передай всем. Это мое единственное слово.

Не добавив больше ни единого звука, ни жеста, Тень Бактрии плавно развернулся. Он сделал один бесшумный, текучий шаг в густой, колючий подлесок. И серые, густые сумерки мгновенно, безвозвратно поглотили его темный силуэт.

Ни хруста сухой ветки под сапогом. Ни малейшего шороха палых листьев. Он просто исчез, растворился в холодном воздухе, словно его здесь никогда и не было. Словно весь этот кровавый кошмар в овраге был лишь дурным, реалистичным сном.

Мэйсон остался сидеть в ледяной, промерзшей грязи, прислонившись трясущейся спиной к дереву. Рядом с ним, в луже собственной крови, стремительно стыло на морозе массивное тело Бернарда, убитого его собственной, дрожащей рукой. Чужая кровь на пальцах принца начала замерзать, неприятно, стягивающе холодя нежную кожу.

Ивор пощадил меня, — медленно, с трудом осознавал Мэйсон сквозь пелену паники. Не из братской любви. И уж точно не из жалости к слабаку, не умеющему держать меч.

Мэйсон запрокинул голову к серому, равнодушному небу и судорожно, истерично рассмеялся. Он смеялся громко, на весь мертвый лес, давясь собственными злыми слезами, соплями и пережитым животным страхом, не в силах остановиться.

Бернард

Глава 8 Риган

Наступала зима. Риган чувствовал ее в каждом тяжелом вдохе. Воздух с каждым днем становился всё более колким, пробирая до самых костей, а по утрам мертвая, опавшая листва покрывалась хрустящей серебряной коркой инея, который оседал белой пылью на его отросшей темной щетине. Зима в Бактрии никогда не была милосердной, но для них, изгнанников, лишенных теплых залов Альтбурга и жарких каминов, она обещала стать самым страшным испытанием. Они превратились в призраков, блуждающих среди голых деревьев.

Они выходили из своего укрытия малыми группами, бесшумно растворяясь в предрассветном тумане. Риган лично следил за распределением сил. Сир Джулиан, его Первый Меч, чьи когда-то сияющие доспехи теперь надежно скрывались под грубым походным плащом, хладнокровно уводил один из отрядов прочесывать северную опушку. Калеб, чей острый язык не замерзал даже в такую пронизывающую стужу, муштровал новобранцев на поляне, язвительно высмеивая их неуклюжесть и заставляя до кровавых мозолей отрабатывать защитные стойки. А юный Дориан, с глазами, полными слепого, искреннего фанатизма, возглавлял малые ночные дозоры, обучая крестьян бесшумно передвигаться во тьме.

Их цель была проста: они ослепляли врага. Вдали от безопасных сводов лесного лагеря, на границах земель Элроя, в промозглых окраинах Остерна и на топких берегах владений лорда Гертруда в Речном Дозоре Риган и его люди вели свою тихую, безжалостную войну. Они выслеживали и убивали шпионов, разведчиков и передовые отряды Мэйнарда и Элроя. Те рыскали по всему острову в поисках Обещанного принца, надеясь принести его голову на пике в столицу, но находили лишь собственную смерть в холодной грязи.

Выживать им помогал лорд Ламбер, правитель Соляного Яра.

— Опять эта проклятая, жесткая как храмовый камень солонина и пресное зерно, — брезгливо скривился Калеб, заглядывая в принесенный мешок. Его красивое, надменное лицо исказила гримаса отвращения. — Клянусь Великой Матерью, если я сломаю об нее зуб, мой острый язык потеряет половину своего убийственного очарования.

— Твой язык потеряет всё свое очарование, Калеб, если ты не прекратишь ныть как портовая девка, — холодно осадил его сир Джулиан. Первый Меч Ригана шел с безупречно прямой спиной, даже несмотря на тяжелый походный плащ, скрывающий его великолепные доспехи. — Мы терпим эти лишения ради короны нашего принца.

— Оставьте его, сир Джулиан, — мягко, с блаженной, почти нездешней улыбкой произнес слепой Дориан. Юноша уверенно шагал по неровной тропе, словно видел ее лучше зрячих. — Этот голод, этот пронизывающий холод — всё это лишь священное испытание. Наш дух должен закалиться во мраке, чтобы стать достойным истинного света.

Риган позволил себе тонкую, снисходительную усмешку, принимая у Седрика тяжелый мешок с припасами.

— Наш благодетель лорд Ламбер щедр, как никогда, — произнес Обещанный принц, взвешивая скудную провизию в руке.

— Он рискует собственной головой, передавая нам это, мой принц, — негромко, деловито ответил Седрик, проверяя крепления на своем вороненом доспехе. — Его люди оставляют телеги в условленных местах под покровом ночи. Если владыка Элрой узнает об этом...

— Элрой рано или поздно узнает всё, Тень, — Риган небрежно бросил мешок у тлеющего костра привала. — Но я не строю никаких иллюзий насчет доброты людей. Ламбер кормит нас не из великой жалости ко мне и не из слепой преданности истинному наследнику. Он просто спасает свою шкуру и готовит месть.

— Вы думаете, правитель Соляного Яра хочет использовать нас в своей игре? — нахмурился Седрик.

— Я это знаю наверняка, — Риган уверенно кивнул, присаживаясь к огню и протягивая к нему озябшие руки в перчатках. *Они все лишь фигуры на доске, а я должен быть игроком,* — холодно напомнил он себе. — Ламбер люто враждует с Элроем. Старый золотой лис Остерна долгие годы безжалостно душил Соляной Яр непомерными налогами.

— Забирал почти всю пошлину с их речной торговли, — вставил Калеб, потирая покрасневший от мороза нос. — Наш благодетель долго глотал это дерьмо молча.

— Именно, — подтвердил Риган. — Но теперь он увидел реальный шанс. Поддерживая меня, он надеется нашими мечами обескровить Элроя.

— А взамен потребует независимость от Востока, как только вы наденете корону? — догадался сир Джулиан, подходя ближе к огню.

— И он ее получит, — Риган обвел взглядом своих верных командиров. — Я принимаю его помощь, друзья мои, потому что прекрасно понимаю жесткие правила этой игры. В войне за Железный трон верность лордов покупается не сказками о любви, а исключительно обоюдной, осязаемой выгодой.

— Звучит в точности как слова Железного Короля, — едва слышно заметил воин Остерна.

Риган промолчал, лишь плотнее сжав челюсти.

В этих бесконечных лесных вылазках неизменным спутником принца стал именно Седрик — Тень Остерна. Он сполна оправдывал свое прозвище и ту жуткую репутацию, которая так пугала столичных зевак на турнире. Седрик был не просто воином, он был истинным мастером смерти.

Риган до сих пор с холодной ясностью помнил одно из их недавних столкновений. Они наткнулись на отряд северян Мэйнарда — дюжину крепких, бородатых рубак, прочесывавших старую заброшенную мельницу на границе Остерна. В воздухе тяжело пахло гнилой древесиной и стоячей водой. Северяне заметили их первыми, когда под ногой предательски хрустнула промерзшая доска. Риган и Седрик оказались вдвоем против двенадцати.

— Прими левый фланг, мой принц, — бросил Седрик, мгновенно обнажая свой черный меч, поглощающий скупой зимний свет. — Их слишком много для честного боя.

— Честь осталась в Альтбурге, — холодно ответил Риган, выхватывая свой клинок. Сталь с тихим шелестом разрезала морозный воздух. — Оставь мне главаря с секирой.

Бой был стремительным. Северяне навалились толпой, с ревом рассчитывая задавить их массой. Риган текуче ушел от первого удара секиры, пропустив тяжелое, заржавленное лезвие в дюйме от своего плеча, и резким, выверенным выпадом пронзил горло нападавшего. Горячая кровь брызнула на белый иней. Его стиль оставался неизменным стилем Альтбурга: благородный, прямой, основанный на безупречной выучке стоек и абсолютной точности. Он двигался от противника к противнику, жестко парируя тяжелые удары и нанося смертоносные уколы.

Его меч стал разящим лучом света в серой мгле. Риган отбил древко копья, шагнул вперед и с разворота разрубил грудную клетку второго врага, затем мгновенно присел, уклоняясь от летящего ему прямо в голову топора.

Но то, что делал Седрик, было за гранью обычного воинского ремесла. Он действительно сражался как бестелесная тень. Он не принимал удары на блок, он просто исчезал с пути атаки за мгновение до того, как чужая сталь должна была коснуться его плоти.

Риган краем глаза видел, как трое северян окружили воина, яростно размахивая мечами. Седрик нырнул под широкий замах одного, неуловимым движением вонзил длинный кинжал под мышку второму, а затем, используя падающее, захлебывающееся кровью тело как живой щит, перерезал сухожилия под коленями третьему. Он убивал разяще, безжалостно, не тратя ни капли лишних сил.

Когда последний северянин рухнул к сапогам Ригана, хрипя пробитым легким, они остались стоять среди двенадцати трупов, тяжело дыша. Их взгляды встретились. В глазах Седрика, скрытых тенью глубокого капюшона, принц прочитал абсолютное спокойствие и непоколебимую верность. Мы идеальный дуэт, — подумал Риган, брезгливо вытирая окровавленное лезвие о грубый плащ мертвого врага. — Свет и Тень, карающие врагов Бактрии.

Часто, сидя у костра и глядя, как Седрик методично правит свой черный меч точильным камнем, Риган задавался одним вопросом.

Кто мог бы победить, если бы они сошлись в настоящем, смертельном бою до последнего вздоха? Ивор, мой мрачный, нелюдимый брат, чье мастерство было выковано в жесточайших, ломающих кости тренировках под руководством старого Рыцаря Рассвета, или Тень Остерна, чья сила подпитывалась древней, слепой верой? Жаль... искренне жаль, что они так и не сошлись в финале того проклятого турнира. Это была бы битва двух разрушительных стихий.

В один из таких морозных, пронизываемых ветром дней Риган шел с Седриком и небольшим отрядом вдоль окраин Речного Дозора. Земли лорда Гертруда были болотистыми, заросшими густым, колючим кустарником, который нещадно цеплялся за шерстяные плащи и до крови царапал замерзшие лица.

Их было около семнадцати бойцов — все как на подбор крепкие, суровые люди, закаленные в лесных стычках, многие из которых поверх кольчуг носили грубые деревянные амулеты в виде Желтой Луны.

Риган слушал мерный хруст промерзшей земли под их шагами и физически чувствовал их взгляды спиной. Верующие шли за ним не из-за звонкого серебра, а из-за неистовой, абсолютной преданности своему Обещанному принцу.

Люди лорда Ламбера принесли им ценную весть. Сегодня ночью по старой, заброшенной дороге возле Речного Дозора в сторону Остерна должен был двигаться важный караван. Элрой тайно перевозил свое золото, дорогие шелка и сувениры, чтобы щедро оплатить услуги новой, огромной партии наемников с материка. По донесениям верных шпионов, караван сопровождала лишь небольшая группа охраны — не более двух десятков человек, чтобы не привлекать лишнего внимания к столь ценному грузу.

Перехватить золото Остерна означало нанести старому лису Элрою болезненный, унизительный удар и, что куда важнее, пополнить их собственную, истощенную бегством казну.

Дорога по болотам была долгой и изматывающей. Чтобы хоть как-то разогнать пронизывающий до костей холод, Риган шел рядом со своими ближайшими командирами. Отряд продолжил свой путь сквозь стылый лес. Риган поравнялся с Седриком.

— Знаешь, Седрик, — с легкой усмешкой произнес Обещанный принц, с силой отодвигая рукой тяжелую еловую лапу, преграждавшую им путь, — я всё думаю о том дне на турнире в Альтбурге. О том моменте, когда ты вышел на золотой песок, так изящно поклонился моему отцу и просто покинул арену без единого удара.

— Я оставил вас единственным, неоспоримым победителем, мой принц, — ровно ответил воин Востока. Седрик тихо, коротко рассмеялся. Звук его смеха был редким и сухим, как треск ломающейся ветки.

— Ты оставил меня стоять в дураках перед всем королевским двором, — хмыкнул Риган.

— Разве это означает остаться в дураках? Я сберег ваши силы для главного финала с вашим братом Ивором. Такова была прямая воля вашей матери, Верховной Послушницы Талиши, и я счел ее приказ в высшей степени мудрым.

— Мудрым... — Риган покачал головой, пряча за улыбкой холодный, анализирующий взгляд. — Возможно, для большой политики это и так. Но как воин воина я хочу спросить тебя прямо сейчас.

Риган остановился, заставив Седрика тоже остановиться.

— Скажи мне честно, Седрик, без всей этой религиозной почтительности и высоких титулов. Кто бы победил, если бы мы тогда действительно скрестили клинки в полную силу? Твоя тень или мой свет?

Седрик посмотрел на него своими темными, непроницаемыми глазами. В них не было ни тени сомнения.

— Вы, Риган. Вне всяких сомнений. Мой клинок никогда не достиг бы цели.

Риган удивленно вскинул брови. Он ожидал хотя бы доли воинского тщеславия, скрытой гордости Седрика за свое очевидное, пугающее мастерство убийцы.

— Вот так просто? — недоверчиво спросил принц, скрестив руки на груди. — Ты перебил половину лучших рыцарей столицы, даже не сбив дыхания. Твой щит ломал их кости, как сухие прутья. Почему ты так уверен? Считаешь, что мое классическое фехтование настолько лучше твоего?

Обветренное лицо Седрика стало пугающе серьезным. Оно наполнилось той самой глубокой, непоколебимой слепой верой, от которой у Ригана порой бежали мурашки по спине.

— Не в фехтовании дело. А в том, что вы — Обещанный принц, — произнес он так просто и твердо, словно констатировал непреложный закон мироздания. — Для нас, истинно верующих в Великую Мать, это не пустой придворный титул. Вы — особенный человек. Священный сосуд.

Священный сосуд, — эхом, полным ледяного цинизма, отозвалось в голове Ригана. — Какая удобная, фанатичная чушь. Моя мать гениально сплела эту паутину мифов, и теперь эти суровые, смертоносные воины готовы умирать за красивую сказку.

— В древних свитках ясно сказано, что Обещанный принц — это сын самой Великой Матери во плоти, — продолжал Седрик. — Несущий немеркнущий свет, способный разогнать вечную тьму Бактрии.

— И поэтому ты бы просто позволил себя убить? — прищурился Риган. — Из-за старых легенд?

— Моя сталь крепка, Риган, — Седрик положил руку в кожаной перчатке на рукоять своего меча. — Но моя сталь — это лишь кусок земного, мертвого железа. А вы — живое воплощение божественной воли. Как слепая тень может победить свет, который ее порождает?

Риган молчал, пораженный до глубины души силой этого искреннего, нерушимого фанатизма.

— Мой меч просто не смог бы нанести вам смертельный удар, — закончил воин. — Сама судьба и Мать отвели бы мое лезвие в сторону, защищая вас.

Риган смотрел на него несколько долгих секунд, а затем не выдержал и искренне, громко рассмеялся, запрокинув голову к серым кронам деревьев. Седрик, после минутного замешательства, тоже тепло улыбнулся.

— Ах, Седрик, — вытирая выступившие от смеха слезы, сказал Риган, по-братски хлопая воина по закованному в сталь плечу. — Если бы мой ядовитый брат Мэйсон услышал сейчас, что я буквально сын богини, он бы подавился собственной желчью от зависти. Ладно. Будем считать, что я просто великодушно пощадил тебя на той арене.

Они продолжили путь. Но по мере того, как лес редел и они приближались к тракту, веселье уступало место холодной воинской концентрации.

Наступила ночь. Небо плотно затянуло свинцовыми тучами, надежно скрывшими луну и звезды. Тьма стала абсолютной, лишь ледяной ветер тоскливо свистел в голых ветвях. Отряд бесшумно залег на заснеженном холме, густо поросшем ельником, откуда открывался идеальный, стратегический вид на извилистую, разбитую телегами дорогу.

Ждать пришлось несколько мучительных часов. Пальцы Ригана в кожаных перчатках почти окоченели, дыхание вырывалось изо рта густыми белыми облачками пара.

— Идут, — внезапно, едва слышно прошептал слепой Дориан, безошибочно повернув голову в сторону невидимого пока изгиба тракта. — Я слышу, как стонут тяжелые оси в мерзлой грязи.

Вдали действительно послышался натужный скрип несмазанных колес и приглушенное ржание лошадей. Из-за поворота медленно, тяжело выплыл караван. В тусклом свете пары масляных фонарей, раскачивающихся на ветру, Риган увидел пять больших, неповоротливых повозных карет.

Они были плотно накрыты темной брезентовой тканью, скрывавшей содержимое. Возле каждой кареты и впереди процессии ехали верхом около двадцати бойцов в сине-золотых цветах Остерна. Они ежились от холода, глубоко кутаясь в теплые плащи, и выглядели крайне уставшими.

— Пять тяжелых карет... — прошептал Риган, жадно, по-хищному прищуриваясь во тьму. — Мне не верится в такую грандиозную удачу. Владыка Элрой действительно настолько ослеп от собственной жадности, что решил перевезти целое состояние с такой жалкой горсткой охраны. Старый глупец.

— Или это хитроумная ловушка старого лиса, мой принц, — так же тихо, но с привычной ядовитой ноткой вставил Калеб, перехватывая арбалет. — Двадцать человек для охраны всего золота Остерна? Это смешно.

— Двадцать восточных псов — это не охрана, это мясо для наших клинков, — презрительно процедил сир Джулиан, и в его глазах вспыхнул азарт дуэлянта. — Позвольте мне ударить первым, Риган.

Но Седрик, лежавший в снегу рядом с принцем, внимательно, не мигая вглядывался в процессию.

— Двадцать человек. Это слишком просто для золота Элроя, Риган, — поддержал подозрения Калеба Тень Остерна. Его голос прозвучал как натянутая до предела струна. — И посмотри внимательно, как глубоко их деревянные колеса вязнут в мерзлой, твердой грязи. Они везут не монеты.

— Думаешь, свинец? — нахмурился Риган, не отрывая взгляда от тяжелых карет.

— Либо свинец, либо что-то похуже, — жестко ответил Седрик.

— Или сундуки доверху, под самую крышку набиты золотыми слитками, — упрямо возразил Риган, чей расчетливый ум не желал упускать такую добычу. Без золота его армия развалится быстрее, чем наступит весна. — Золото нам жизненно, критически необходимо для легионов.

— Мы атакуем? — коротко спросил сир Джулиан, чуть приподнимаясь на локтях.

— Сделаем так, — Риган перевел на него строгий, командирский взгляд. — Сир Джулиан, Калеб, вы берете семерых наших бойцов. Вместе со мной мы бесшумно обходим их с другой стороны дороги и прячемся за тем черным скальным выступом.

— Понял, — кивнул Калеб, уже сползая в овраг.

Риган посмотрел на Тень Остерна.

— А ты, Седрик, со своими людьми и Дорианом оставайся здесь, у поворота.

— Ждать вашего сигнала, мой принц? — глухо спросил Дориан, крепче перехватывая древко копья.

— Как только их головной дозор поравняется с нами, мы возьмем их в жесткие клещи, — распорядился Риган. — Ударим с двух сторон одновременно. Быстро и безжалостно. Ни один крик не должен вырваться из их глоток.

— Будьте осторожны, мой принц. У меня очень дурное предчувствие, — кивнул Седрик, медленно, чтобы не издать ни звука, вытаскивая свой черный меч из ножен. Металл зловеще, матово блеснул во мраке.

— Свет направит наши клинки, Тень, — уверенно, поддерживая в них фанатичный огонь, отозвался Риган.

Он махнул рукой в перчатке сиру Джулиану и Калебу. Отряд разделился, и Риган, пригнувшись к самой земле, бесшумно растворился во мраке, перебегая заснеженную дорогу к своей позиции. Ловушка или нет, но я заберу то, что принадлежит мне, — подумал Обещанный принц, сжимая рукоять меча.

Риган переждал несколько томительных, бесконечно долгих минут, сидя за мокрым, ледяным камнем. Острые края гранита впивались в колени даже через плотную ткань штанов, но он не обращал на это внимания, давая каравану подойти ближе. Боевой пыл горячей волной смыл зимний холод, сковывавший суставы. Сердце в груди забилось в ровном, быстром, пьянящем ритме хищника перед решающим прыжком.

Приближаясь к заснеженному тракту, он отчетливо видел в тусклом свете качающихся фонарей сонные, изможденные лица охранников Остерна. Они ежились в седлах, терли покрасневшие носы и совершенно ничего не подозревали. Один из них, ехавший чуть в стороне, даже со вздохом снял тяжелый шлем, чтобы почесать вспотевший затылок, подставляя беззащитную шею морозному ветру.

Как легко, — промелькнула в голове принца холодная, высокомерная мысль. — Старик совсем выжил из ума, если доверяет свое золото этим сонным свиньям.

Когда центральная, самая большая и тяжело оседающая в грязь карета поравнялась с позицией Ригана, из темного ельника на другой стороне дороги раздался резкий, пронзительный крик ночной совы. Условный сигнал Седрика.

— Во имя Света! — во весь голос закричал Риган, срываясь с места. Снег взметнулся из-под его сапог. — В атаку! Никого не щадить!

Он выбежал из леса прямо на разбитую дорогу, на ходу выхватывая обнаженный меч. Клинок с тихим, смертоносным шелестом разрезал морозный воздух. Его воины с яростными, гортанными боевыми кличами бросились следом, сходя лавиной по склону оврага.

— За Обещанного принца! — фанатично проревел где-то сбоку слепой Дориан, безошибочно направляя свое копье во тьму.

С другой стороны тракта точно так же, как бесшумная темная волна, выскочил Седрик со своими людьми. Лошади остернских охранников, почуяв внезапный запах страха и лязг стали, испуганно заржали. Они начали вставать на дыбы, скользя подковами по мерзлой грязи и сбрасывая не ожидавших нападения седоков.

Они застали их врасплох. Полностью. Остернцы с ругательствами попытались выхватить оружие из замерзших ножен, но лесные призраки были слишком быстры. Риган с разбегу снес с седла первого охранника — того самого, что снял шлем. Принц даже не стал бить сплеча; он просто использовал инерцию своего бега и вонзил клинок прямо в незащищенную грудь врага, пробив толстую шерсть плаща и плоть.

Человек рухнул в грязный снег, захлебываясь кровью, не успев даже понять, что именно оборвало его жизнь.

Краем глаза Риган видел, как Седрик уже расправился с двумя конными; силуэт Тени мелькал во тьме смертоносной, неразличимой глазу молнией, оставляя за собой лишь падающие тела.

Тяжелые повозки с оглушительным визгом деревянных тормозов остановились. Легкая конная охрана была смята, втоптана в снег и порублена в первые же секунды хаотичного боя. Риган тяжело дышал, его кровь кипела. Он уже торжествовал легкую, стремительную победу, уверенно шагая к первой карете и готовясь сорвать грязную брезентовую ткань, чтобы увидеть заветный, спасительный блеск золота Элроя.

Но внезапно ночной морозный воздух разорвал громкий, резкий, переливистый свист.

Это свистел не ветер в голых ветвях. Это был четкий военный сигнал.

Ткань на всех пяти огромных каретах одновременно, словно по взмаху палочки невидимого дирижера, откинулась в стороны. Сердце Ригана ухнуло куда-то глубоко вниз, в обледенелую, жесткую землю. Воздух в легких мгновенно превратился в лед.

Из темного нутра карет начали выпрыгивать бойцы. Десятки бойцов. Они тяжело, с металлическим, звенящим грохотом спрыгивали на промерзшую землю, и лязг их полных латных доспехов мгновенно заглушил стоны раненых охранников. Это не были обычные наемники с материка или легкая таможенная стража.

Перед Риганом, выстраиваясь в стену, стояла элитная, панцирная пехота Остерна. Закованные в лучшую вороненую сталь отполированных кирас, с огромными ростовыми щитами, окованными железом, и длинными, смертоносными алебардами.

— Какого дьявола... — выдохнул Калеб, замирая в двух шагах от принца. Его всегда насмешливое лицо внезапно посерело. — Где, мать твою, золото?!

— Засада! — сорванным голосом проревел сир Джулиан, отступая на шаг и поднимая щит.

— Это западня! Щитоносцы! Пехота!

Их было много.

Невероятно много.

Около шестидесяти тяжеловооруженных человек высыпало из карет на узкую дорогу, мгновенно, без единого лишнего слова выстраиваясь в жесткий, непробиваемый боевой порядок черепахи. Щит к щиту. Лес алебард угрожающе опустился, направив острия прямо в грудь изгнанникам.

Караван был обманкой, — с пугающей ясностью осознал Риган. Время вокруг словно замедлилось. — Золота там не было и в помине. Это идеальная ловушка. Старый лис Элрой прекрасно знал, что мы голодаем. Знал, что мы рыщем в этих краях, как голодные волки. Он решил поймать Обещанного принца на живца.

И Риган, самонадеянный, слепой в своей гордыне юнец, возомнивший себя великим стратегом, заглотил эту стальную наживку целиком, потянув за собой своих людей.

— Назад! К лесу! — в ужасе закричал один из молодых крестьян-новобранцев, попятившись от надвигающейся стальной стены.

Его крик тут же булькающе оборвался. Длинная алебарда с влажным хрустом пробила ему живот, приподняв легкое тело в воздух, и брезгливо стряхнула в грязь.

Отступать было некуда. Тяжелая пехота Остерна слаженным, мерным шагом — вжик-хруст, вжик-хруст — взяла их в плотное, стальное кольцо, отсекая спасительный путь к ельнику. Дорога на глазах превращалась в бойню.

— Не сдаваться! — голос Ригана сорвался на звериный рык. Он подавил поднимающуюся панику холодной яростью. — К бою! Держать строй!

Если сегодня ему суждено умереть на этой грязной, забытой богами дороге, он умрет как законный наследник Железного трона Бактрии, с мечом в руке, забирая с собой столько врагов, сколько сможет унести, а не как загнанная в угол крыса.

Началась отчаянная, страшная битва. Это был не благородный поединок на золотом песке турнира, это была кровавая, грязная мясорубка в снегу. Риган с трудом, чудом успел парировать размашистый удар алебарды.

Древко больно ударило по краю его щита, едва не вывихнув кисть. Принц стиснул зубы, быстро сократил шаг, ныряя под лезвие, и вонзил меч в узкую щель между кирасой и шлемом огромного здоровяка. Теплая, липкая, пахнущая медью кровь тугой струей брызнула Ригану прямо в лицо, заливая глаза.

Он с усилием выдернул клинок из дергающегося тела и тут же принял на свой перекошенный щит сокрушительный рубящий удар сверху от другого солдата. Отдача дикой болью отозвалась в плече.

— Риган, слева! — хрипло крикнул Джулиан, отбивая выпад копья своим тяжелым палашом.

Первый Меч двигался экономно, но его доспехи уже были покрыты вмятинами. Риган ударил в ответ краем щита, раздробив остернцу колено. Раздался тошный треск кости. Враг с воплем упал, и принц хладнокровно, без единой эмоции добил его коротким уколом в шею.

Он двигался на одном лишь зверином боевом чутье. Его некогда белый шерстяной плащ быстро намок, став тяжелым и багровым от чужой и собственной крови. Он убивал.

Третий, четвертый...

Он полностью потерял счет времени. Мир сузился до куска окровавленной стали перед лицом. Он отбил древко летящего в него копья, развернулся всем корпусом, вкладывая весь вес, и снес пол-лица еще одному закованному в сталь пехотинцу.

Пятый. Шестой.

Риган яростно кричал, выплевывая кровь, вкладывая всю свою ненависть к Элрою, к Мэйнарду, к собственной слепоте в каждый взмах уставшей руки. Седьмой враг попытался подло обойти его со спины, но Риган услышал предательский скрип снега. Он резко присел, чувствуя, как гудящий клинок рассекает воздух в миллиметре над его макушкой, и пронзил врага снизу вверх, пробив толстую кожаную защиту под стальной кирасой.

— Они слишком бронированы! — прокричал сквозь лязг металла Калеб.

Молодой лорд танцевал со смертью в паре шагов от Ригана. Его легкая сабля была бесполезна против тяжелых кирас, поэтому он целился исключительно в лица и сочленения.

Калеб текуче увернулся от острия алебарды, его красивое лицо исказилось в азартной, злой усмешке, обнажив белые зубы.

— Эти восточные увальни двигаются, как беременные коровы! — истерично расхохотался Калеб, вонзая кинжал прямо в глазную прорезь шлема нападавшего. — Мой язык все еще острее ваших железок, ублюдки!

Риган отбил очередной удар и хотел что-то крикнуть другу, приказывая отступить за его щит, но слова навсегда застряли в пересохшем горле.

Из-за спины падающего остернца, которого только что убил Калеб, безмолвно вынырнула широкая, залитая кровью секира второго пехотинца. Калеб не успел даже повернуть голову.

Лезвие с тошным, мокрым хрустом, ломая ребра, глубоко вошло прямо в грудную клетку Острого Языка Бактрии. Усмешка на его губах мгновенно превратилась в нелепую маску искреннего удивления. Изо рта хлынула густая, темная кровь. Враг с силой дернул древко на себя, вырывая куски плоти, и Калеб рухнул на колени в грязный снег, бессильно роняя саблю.

Он посмотрел на Ригана остекленевшими глазами, пытаясь вдохнуть, но из пробитых легких вырвался лишь кровавый пузырь. Секунду спустя его тело безжизненно завалилось набок.

Калеб... — мысль мелькнула и тут же исчезла, вытесненная инстинктом самосохранения.

У Ригана не было времени на скорбь. В Бактрии скорбят только мертвые.

В нескольких шагах от них творилось нечто поистине невообразимое. Седрик превратился в воплощенный, ревущий ураган чистой тьмы. Тяжелые, дорогие доспехи остернцев совершенно не спасали их от его жалящих, невидимых глазу ударов.

Он не пытался пробить сталь. Он ужом, вопреки законам физики, проскальзывал под длинными алебардами, бил своим черным кинжалом в уязвимые сочленения подмышками, резал подколенные сухожилия, заставляя гигантов падать, и мгновенно вспарывал им глотки. Он убил не меньше Ригана.

Его движения были смертоносно-идеальны, но врагов было слишком много. Они тупо, методично давили их своей массой. Люди лорда Ламбера и верующие, ведомые слепой верой в Великую Мать, бились с неистовой, отчаянной отвагой обреченных.

— Матерь, прими мою кровь! — кричал Дориан, бешено размахивая копьем.

Они бросались на бронированных, безликих пехотинцев с короткими мечами и топорами, совершенно не щадя собственных жизней. Но слепая храбрость не может долго пробивать сплошную стальную стену.

Риган с нарастающим ужасом видел, как его верные воины падают один за другим, истерзанные, растоптанные коваными сапогами, порубленные на куски безжалостными клинками Остерна.

Стальное кольцо неумолимо, с леденящим душу лязгом сжималось, оставляя изгнанникам всё меньше места для маневра.

Холодный ночной воздух пропитался густым, рвотным запахом горячей крови, пробитых кишок, вскрытых желудков и ржавого железа. Легкие Ригана горели огнем, ему казалось, что он дышит битым стеклом.

Рука с мечом отяжелела так, словно клинок из валирийской стали весил добрый пуд.

— Риган! — сквозь лязг металла и предсмертные хрипы услышал он отчаянный, властный зов Седрика. — Сюда! Ко мне!

Принц обернулся, тяжело, со свистом втягивая воздух. Из семнадцати их бойцов на ногах осталось только семеро. Он, Седрик, окровавленный сир Джулиан, с трудом опирающийся на свой палаш, сир Дориан и трое из отряда Ригана. Остальные лежали бесформенными кусками мяса, смешавшись в единую кровавую кучу с телами солдат Элроя.

А врагов оставалось еще не меньше сорока человек. И они, сомкнув щиты, продолжали неумолимо наступать, готовясь раздавить остатки отряда.

— К лошадям! — проревел Седрик, уворачиваясь от удара копья. — Пробиваем путь! Мы не удержим их!

— Калеб мертв! — прохрипел сир Джулиан, сплевывая кровь на снег. — Нам не прорваться!

— Прорвемся! — Тень Остерна сунул руку в глубокий поясной мешочек.

Когда передние ряды пехотинцев сделали очередной шаг, готовясь нанести синхронный удар, Седрик с силой, широким жестом бросил прямо в прорези их шлемов горсть какой-то едкой, мерцающей серой пыли.

Остернцы мгновенно побросали алебарды. Они с дикими, истошными криками схватились за ослепленные, горящие глаза, ломая собственный идеальный строй. Стальная стена на секунду дрогнула, превратившись в вопящую толпу.

Седрик ринулся прямо в эту брешь, переступая через корчащихся на земле врагов, прорубая путь к краю дороги, где в густых кустах, привязанные к деревьям, безумно ржали и бились их кони.

Это был их единственный, призрачный, исчезающий шанс на спасение.

— За ним! — крикнул Риган.

Он обрушил отчаянный, беспорядочный шквал ударов на стоявших перед ним ослепленных врагов, заставив их в панике попятиться, и бросился следом за Тенью, таща за собой Джулиана.

— Отходим! Все к коням! — хрипло закричал принц выжившим, прикрывая их спины своим изрубленным щитом.

Стрелы начали со свистом вспарывать воздух — арбалетчики Остерна наконец вышли из-за карет.

Они чудом прорвались сквозь рассыпавшийся строй и добрались до бьющихся в панике лошадей. Риган одним прыжком, совершенно не чувствуя веса собственного уставшего тела, взлетел в седло, даже не касаясь стремян.

Тяжелая арбалетная стрела с мерзким свистом пронеслась в дюйме от его уха, сбрив прядь темных волос. Другая с чавкающим, глухим звуком вонзилась глубоко в круп лошади одного из бойцов отряда. Животное, обезумев от жгучей боли, дико заржало, скинуло всадника прямо под ноги набегающей пехоте и только быстрее рвануло вперед, растворяясь в лесной чаще. Крик упавшего солдата оборвался ударом топора.

— Никого не упускать! — яростно, брызгая слюной, ревел командир остернцев позади них, размахивая мечом. — Взять их живыми или мертвыми! Владыка Элрой щедро платит за их головы! По коням, ленивые суки!

— Уходим! — рявкнул Риган.

Они с силой вонзили железные шпоры в кровоточащие бока коней и бросились бежать во тьму. Оставшиеся в живых охранники каравана — те немногие легкие всадники, кто еще держался в седлах — немедленно ударили по лошадям, бросившись за ними в погоню. Их было около пятнадцати конных.

Тяжелая панцирная пехота с отборными проклятиями осталась позади, не в силах преследовать беглецов пешком по глубокому, вязкому снегу.

Началась изматывающая, страшная, полная животного ужаса скачка сквозь ночной лес.

Враги гнались за ними по пятам, не давая ни единой секунды на передышку. Стук копыт преследователей гулким эхом отдавался в ушах Ригана. Жесткие, голые ветви елей и дубов безжалостно хлестали по лицу, разрывая кожу, оставляя кровоточащие, саднящие на морозе рубцы. Принц пригнулся к самой шее тяжело храпящего коня. Они летели в кромешной тьме, доверяясь лишь слепому, звериному чутью своих обезумевших от страха животных, понимая, что любая скрытая под снегом яма или торчащий корень означают немедленную смерть.

— Гони! Не дай им взять нас в клещи! — прохрипел Седрик сквозь рев встречного ледяного ветра.

Эта безумная, выматывающая жилы погоня продолжалась почти два долгих дня. Риган не помнил, когда в последний раз спал. Глаза невыносимо резало, словно под веки насыпали толченого речного песка. Его отросшая темная щетина покрылась жесткой коркой из замерзшего пота и инея, стягивая молодое лицо маской мертвеца.

Они безжалостно загоняли лошадей; круп коня Ригана был покрыт розовой кровавой пеной от постоянных, отчаянных ударов шпор.

Но всадники Элроя оказались упрямыми и выносливыми, как настоящие гончие псы, почуявшие запах крови. Они не отставали, постоянно держа изгнанников в прицеле тяжелых арбалетов.

Несколько раз восточные наемники почти настигали их на открытых, заснеженных полянах. Приходилось огрызаться на скаку, вслепую пуская стрелы в темноту на звук чужих копыт. Одного из двоих оставшихся бойцов Ригана всё же настиг меткий болт преследователей.

Риган краем глаза видел, как парень беззвучно, словно пустая тряпичная кукла, вывалился из седла в глубокий сугроб. Принц даже не натянул поводья, чтобы проверить, жив ли он.

Остановиться — значит сдохнуть, — билась в висках единственная пульсирующая мысль.

— Нас осталось лишь четверо. Я, Седрик, раненый сир Джулиан и один солдат.

На исходе второго дня, когда последние силы иссякли окончательно, а перед воспаленными глазами Ригана поплыли багровые круги, они пересекли невидимую границу Речного Дозора. Лошади с разбегу ворвались под мрачные, гнетущие своды священных лесов Соляного Яра.

Животные тяжело, со свистом хрипели, их легкие готовы были разорваться. Они начали спотыкаться о толстые, выпирающие из-под снега корни на каждом шагу. Темп пришлось сбавить.

Они уходили всё глубже и глубже в древнюю чащу, туда, где исполинские, замшелые деревья росли так густо, что переплетались кронами, создавая вечный, сырой полумрак даже в ясный день. Здесь пахло прелой хвоей, гнилой древесиной и скрытой угрозой.

Внезапно Риган с удивлением понял, что звуки погони стихли. Назойливый, сводящий с ума стук копыт преследователей перестал отдаваться эхом за их спинами.

Принц с силой натянул поводья. Его конь тяжело переступал ногами, крупно дрожа всем телом. Седрик, сир Джулиан и последний выживший солдат остановились рядом, тяжело дыша и опасливо озираясь во мраке.

— Мы... мы оторвались? — Риган едва ворочал пересохшим языком, жадно глотая обжигающе-холодный воздух.

Каждое крошечное движение отдавалось тупой болью в ушибах и кровоточащих порезах.

— Я больше их не слышу.

И вдруг издалека, из той самой густой части леса, которую они благополучно миновали несколько минут назад, донесся крик.

Это был вопль абсолютного, животного, нечеловеческого ужаса. У Ригана волоски встали дыбом на затылке. Затем раздался второй крик, еще более пронзительный и высокий. До них донесся лязг выхватываемого металла, паническое, визгливое ржание бьющихся лошадей и снова крики — долгие, захлебывающиеся кровью, полные предсмертного отчаяния.

Это не был звук обычного боя. Люди с мечами отчаянно рубили вслепую. Они сражались не с другими людьми, а с чем-то могущественным, неотвратимым и безжалостным.

Риган вздрогнул. Рефлексы взяли верх над смертельной усталостью — он инстинктивно выхватил меч из ножен, разворачивая уставшего коня обратно к тракту.

— Они нас нагнали? Что там происходит, мать их? — принц до побеления костяшек сжал рукоять клинка, до боли в глазах вглядываясь в серо-зеленую, клубящуюся мглу леса. — С кем они бьются в нашем лесу? Джулиан, к оружию!

Но Седрик твердо положил свою руку в черной перчатке прямо на поводья королевского коня, мягко, но непреклонно останавливая порыв Ригана. Грудь Тени Остерна тяжело вздымалась, но на бледном, испачканном чужой кровью и грязью лице играла странная, благоговейная, почти пугающая улыбка.

— Нет, мой принц. Опустите меч, — тихо, с глубоким священным трепетом в голосе произнес Седрик, не сводя фанатичных глаз с чащи. — Нам не нужно туда возвращаться. Их прямо сейчас уничтожает сама магия этого леса.

Риган непонимающе, как на законченного безумца, уставился на воина.

— О чем ты говоришь, Седрик? — зло выдохнул принц. — Какая еще к черту магия? Послушай! Там заживо рвут людей на куски!

Седрик медленно поднял взгляд к переплетенным кронам вековых деревьев.

— Это древние земли Великой Матери, Риган, — сказал он, и его голос зазвучал напевно, растягивая гласные, словно храмовая молитва. — Это священный, живой лес. И он безошибочно чувствует чужую, враждебную кровь, которая посмела с обнаженным железом преследовать ее истинного сына. Сила истово верующих, магия, которую веками питали здесь искренними молитвами наши предки и жрецы... она не терпит осквернения грязными помыслами.

Он плавно указал рукой во мрак, откуда доносились всё слабеющие, булькающие хрипы.

— Сейчас корни этих деревьев становятся для них стальными капканами, ломая им голени, — прошептал Седрик. — Густой туман сводит их с ума и заставляет в слепой панике рубить друг друга, а лесные тени оживают и высасывают их дыхание до последней капли. Великая Мать сама защищает своего Обещанного принца. Те всадники из Остерна... они уже мертвы. Лес безвозвратно заберет их кости, и никто, никогда не найдет их безымянных могил.

Риган слушал его слова. Слушал эти леденящие кровь крики, которые постепенно затихали вдали, сменяясь мертвой, зловещей и абсолютно неестественной тишиной. Он физически чувствовал, как по его взмокшей спине под доспехом ползет первобытный, могильный холод, не имеющий абсолютно ничего общего с зимней стужей.

Я всегда считал себя человеком исключительно холодного рассудка, — мысли в голове Ригана неслись бешеным потоком. — Я вырос в каменном Альтбурге. Магия была для меня уделом глупых сказок, которыми няньки пугали бастардов, или предметом пыльных, скучных споров седобородых мейстеров в библиотеках.

Да, его мать Талиша годами твердила ему о скрытой силе. Да, послушницы сутками молились Великой Матери. Он знал, что его бабка Алея обладала каким-то темным, пугающим даром.

Но в глубине своей циничной души Риган всегда верил только в острую сталь мечей, в несокрушимую мощь дисциплинированных легионов, в хитрую политику и полновесное золото. Он всегда считал религию лишь удобным, красивым инструментом для управления необразованным стадом. Он втайне насмехался над слепой верой, когда фанатичный Седрик называл его «божественным сосудом».

Но сейчас... — Риган сглотнул вязкую слюну. — Сейчас, стоя в этом древнем, шепчущем лесу, своими собственными ушами слыша, как невидимая, чудовищная сила хладнокровно и безжалостно разрывает на куски закованных в сталь, опытных воинов просто потому, что они покусились на мою жизнь... — пронеслось в мыслях принца.

Риган медленно, со щелчком опустил меч обратно в ножны.

Сир Джулиан. Калеб. Дориан.

Глава 9 Мэтью

В огромных, закопченных каминах Тронного зала круглосуточно с оглушительным треском полыхали целые дубовые стволы. Но их яростный, сухой жар не мог разогнать ту ледяную, вязкую тревогу, что навсегда поселилась в их душах после смерти отца. Альтбург замерзал изнутри.

Мэтью стоял у одного из высоких, узких окон Тронного зала, прислонившись лбом к холодному стеклу. Он немигающим взглядом смотрел на заваленный снегом внутренний двор и напряженно размышлял о том кровавом, бесконтрольном безумии, в которое стремительно превратилась их жизнь.

Всего несколько недель назад в эти самые массивные кованые ворота въехал его брат Мэйсон. Он вернулся с Юга, из густых лесов Конного Брода. Вернулся один. Без их кузена Бернарда и без единого бойца из своего элитного, дорогого отряда. Мэйсон буквально ввалился в замок, с ног до головы покрытый засохшей грязью и кровью, с безумным, затравленным блеском в бегающих глазах. От него исходил стойкий, тошнотворный запах дешевого кислого вина из придорожных трактиров, который не мог перебить даже его привычный терпкий столичный парфюм.

Он немедленно собрал Мэтью, Мэйнарда и матушку Одру в Малом зале, велел запереть двери и начал плести свои нервные небылицы.

— Это была засада! Идеально спланированная ловушка! — кричал Мэйсон, сорвавшимся голосом, отчаянно размахивая руками, словно заново переживая сражение. — Мы шли по их следу, как ты и приказывал, Мэйнард. Мы были осторожны, клянусь богами!

— Осторожны? — скептически переспросил Мэтью, не отрывая холодного взгляда от брата.

— Да! Но они ждали нас в лесу! — продолжал истерично выкрикивать Мэйсон, расхаживая взад-вперед по ковру. — Ивор и Роланд собрали вокруг себя целую армию южных предателей!

— Какую еще армию? — прорычал тогда Мэйнард. Зверь грузно навис над дубовым столом, опираясь на него пудовыми кулаками. Его лицо потемнело от гнева. — Откуда у двух беглых щенков армия в Конном Броде?! Там одни болота да кабаны!

— Их было не меньше тридцати человек! Тридцать вооруженных до зубов, матерых головорезов! — Мэйсон схватился за голову, артистично изображая животный ужас. — Они взяли нас в клещи в глубоком овраге, закидали стрелами! Я бился отчаянно... я рубил их направо и налево!

Мэтью еле заметно поморщился.

— Я защищал спину Бернарда до последнего вздоха, — с надрывом продолжал Мэйсон. — Но силы были катастрофически не равны. Они давили нас числом!

— И ты просто бросил его? — тихо, с ледяным подозрением в голосе спросил Мэтью. Он подошел ближе, внимательно, как следователь, разглядывая брата.

— Я пытался его спасти, Мэтью! Клянусь тебе всем святым! — взвизгнул Мэйсон, его глаза забегали еще быстрее. — Но Ивор... ты бы видел его... он словно вырвавшийся из преисподней демон! Он выскочил из темноты, обошел нас с фланга и убил Бернарда подлым ударом в спину! Пробил ему тяжелый северный доспех как бумагу! Наши люди пали все до единого, пытаясь защитить нас.

Мэйсон тяжело опустился в кресло, закрыв лицо руками.

— Я еле смог прорвать вражеское кольцо и сбежать в ночи на взмыленной лошади, только чтобы принести вам эту страшную весть! О, Бернард...

Мэтью помнил, как стоял и слушал эти громкие, театральные причитания. Он физически чувствовал, как к горлу подкатывает кислая тошнота отвращения. Он смотрел на чистые, холеные руки Мэйсона, на которых не было ни единой свежей мозоли от рукояти меча. Он смотрел на его парадный, дорогой доспех, на котором — удивительное дело для того, кто бился в окружении тридцати человек — не было ни одной глубокой царапины или вмятины.

И Мэтью отчетливо, с пугающей ясностью понимал: Змей лжет. Каждое его выдавленное слово — трусливая, грязная ложь.

Мэйсон — закоренелый трус, — с презрением думал тогда Мэтью, глядя на всхлипывающего брата. — Он никогда в жизни не бился «отчаянно». Если там и была засада, он наверняка первым бросил оружие в грязь и дал деру, как побитая собака, трусливо бросив кузена Бернарда и своих верных людей на растерзание Тени.

С тех пор Мэйсон словно сорвался с цепи. Он избегал их с Мэйнардом, суетливо отводя взгляд при случайных встречах в длинных коридорах замка. Он полностью перестал появляться на утренних военных советах, где обсуждалась стратегия поимки Ригана.

Вместо этого Змей всё свое время проводил в самых грязных, смрадных трактирах Навозного Посада. Он окружил себя жуткими людьми — наемниками без чести, портовыми ворами, перерезанными глотками и бывшими каторжниками, готовыми за медяк зарезать собственную мать. Мэйсон заливал свой животный страх кислым вином и покупал себе новую, темную, опасную свиту.

Мэтью это категорически не нравилось. Его аналитический ум видел в этом прямую угрозу. Не к добру это. Крыса, загнанная в угол паранойей и окружившая себя кровожадными стервятниками, со временем неизбежно становится смертельно опасной.

Он пытался говорить об этом с Мэйнардом. Несколько дней назад Мэтью подошел к королю в кабинете, когда тот раздраженно, с ругательствами разбирал путаные донесения конных разведчиков с Востока.

— Мэй, — начал Мэтью ровным тоном, плотно закрыв за собой тяжелую дубовую дверь. — Тебе нужно обратить пристальное внимание на Мэйсона.

— Мне плевать на Мэйсона, — зло буркнул Зверь, с хрустом ломая сургучную печать на очередном пергаментном свитке. — Пусть пьет в своих борделях, пока печень не откажет. Он мне не нужен.

— Он не просто пьет, брат, — настойчиво продолжил Мэтью, подходя к столу. — Открой глаза. Он собирает вокруг себя откровенный сброд. И, что хуже всего, он щедро платит им чистым золотом из королевской казны.

— Что с того? — Мэйнард пробежал глазами по тексту и скомкал свиток. — У нас достаточно золота.

— Он плетет какие-то свои сети в Нижнем городе, Мэй. Мои шпионы докладывают, что он расставляет верных лично ему людей на ключевых перекрестках. Мы не можем беспечно спускать с него глаз. Это глупо.

Мэйнард даже не оторвался от следующего донесения. Он лишь громко, презрительно фыркнул.

— Мэйсон — ничтожный, дрожащий трус, Мэтью. Он всегда им был, есть и останется, — жестко, безапелляционно отрезал брат-король.

— Пусть тешится со своими шлюхами и головорезами в кабаках, раз ему страшно спать одному без мамочки.

— Мэйнард, недооценивать труса с золотом — путь в могилу, — предупредил Мэтью.

— Если он хоть раз попытается высунуть свою змеиную голову и пойти против меня... — Мэйнард поднял на брата тяжелый, звериный взгляд. В его глазах полыхнуло безумие. — Я просто раздавлю его сапогом, как навозного жука на паркете. У меня сейчас есть проблемы куда посерьезнее, чем ночные страхи нашего никчемного братца.

И проблемы у молодого короля действительно были. Огромные проблемы.

Пару дней назад Мэтью официально стал лордом Каменного Клыка. После трагической, загадочной смерти Бернарда этот суровый, неприступный северный замок остался без прямого правителя. Мэйнард принял решение отдать его Мэтью, чтобы окончательно, железной хваткой укрепить их военную власть над Севером. Это было политически верное, сильное решение.

Но оно далось им нелегко.

Дядя Арлен, правитель Нордгарда, который считался самым сильным по вооружению лордом после короля, долго и упорно тянул с ответом на этот указ. Мэйнарду нужно было хотя бы формальное согласие Совета Лордов, чтобы не выглядеть полным тираном в глазах вассалов, а голос закованного в сталь Нордгарда весил слишком много.

Арлен нехотя, со скрипом зубов, дал свое добро. Тайные лазутчики Мэтью доносили, что суровый лорд согласился лишь из-за давления своей сестры, их матери Одры. Родственные связи, какими бы гнилыми и натянутыми они ни были, всё еще играли свою роль в этой смертельной шахматной партии.

Но громкий титул лорда не принес Мэтью никакой радости. Вести, приходившие в заснеженный Альтбург, с каждым днем становились всё мрачнее и пугающе.

Из Речного Дозора прилетел всклокоченный, израненный ворон с донесением, от которого Мэйнард в приступе неконтролируемой ярости разнес тяжелый дубовый стол в щепки своим топором.

Риган. Их сияющий «Обещанный принц». Элрой хитростью заманил его в ловушку на дороге, отправив караван-обманку, доверху набитый тяжелой остернской пехотой. Они взяли Ригана в жесткое стальное кольцо, перебили почти весь его отряд из Соляного Яра. Ригана чуть не убили на месте.

Но этот неуловимый ублюдок смог убежать! Он и Тень Остерна чудом прорвали плотный строй щитоносцев и скрылись в густых, непроходимых лесах.

И теперь по всему королевству Бактрии, от южных портов до глухих северных деревень, расползалась жуткая, мистическая молва.

Крестьяне благоговейно, со страхом шептались по тавернам, что в лесах Востока проснулись древние силы. Что закованные в сталь элитные солдаты Элроя, преследовавшие Обещанного принца, были разорваны на куски не людьми, а самим ожившим лесом. Что магия Великой Матери, дремавшая веками, восстала из земли, чтобы защитить своего истинного сына.

Эти слухи разлетались быстрее лесного пожара в летнюю засуху. Многие верующие в Великую Мать, которые раньше сохраняли молчаливый, трусливый нейтралитет, теперь открыто склонялись в сторону Ригана, собирая провизию, оружие и тайком уходя в восточные леса, чтобы примкнуть к его растущей армии.

Мэтью с Мэйнардом категорически отказывались в это верить.

— Сказки для слабоумных, немытых крестьян! — рычал Мэйнард, бешено меряя шагами зал Совета. — Лес никого не убивает! Деревья не держат мечей и не стреляют из луков!

— Это логически невозможно, — соглашался Мэтью, хмуря брови. — Скорее всего, они просто наткнулись на крупный отряд разбойников.

— Это была обычная засада чертовых фанатиков Ламбера! — кричал король, брызгая слюной. — Риган просто трусливо прячется за юбками жриц и намеренно распускает эти нелепые, мистические слухи, чтобы запугать моих солдат перед генеральным боем!

Но их мать, королева Одра, реагировала на эти вести совершенно иначе.

В последнее время она была сама не своя. Ее знаменитое, непреклонное северное хладнокровие дало глубокую, пугающую трещину. Она стала нервной, дерганой, подолгу запиралась в своих темных, прокуренных благовониями покоях. Одра знала об учении Великой Матери больше, чем кто-либо из них. Ведь она сама когда-то, в далекой, почти забытой юности, была послушницей этого культа, прежде чем Альтбург и Железный Король Алистер навсегда изменили ее судьбу.

Она твердила им с Мэйнардом, что скрытые силы действительно существуют. Что древняя магия — это не пустой звук из старых, пыльных фолиантов.

Но при этом она отчаянно, до истерики отказывалась верить в святость Ригана.

— Он не Обещанный принц, — с горячностью доказывала она им, ломая пальцы. — Я не верю в это. Не хочу верить!

— Успокойся, мама, мы тоже не верим, — пытался осадить ее Мэтью.

— Эта змея Талиша всё это хитро придумала! — не слушала Одра. Ее глаза лихорадочно блестели. — Она годами вкладывала эту красивую ложь в уши старых, выживших из ума жриц, чтобы возвысить свою грязную кровь над нашей! Свет не может проистекать из подлого братоубийства и лжи!

Но ее животный, первобытный страх был почти осязаем.

Однажды глубокой ночью, проходя мимо личных покоев Мэйнарда, Мэтью услышал их разговор. Тяжелая дверь была приоткрыта, и голос матери, полный суеверного, дрожащего ужаса, заставил Мэтью замереть в густой тени каменного коридора.

— Мэйнард, послушай меня, умоляю тебя всем святым! — плакала Одра. Всхлипы железной королевы Севера звучали дико и неестественно. — Если эти жуткие слухи с Востока — правда...

— Это бредни, мама! — рыкнул Мэйнард. Мэтью услышал звук точильного камня о сталь. Брат снова точил свой топор посреди ночи.

— Если лес действительно убивает за него, — не унималась мать. — Если магия Матери откликнулась на его зов... значит, то древнее пророчество сбывается.

— Пусть сбывается, — глухо, с лязгом отозвался Зверь. — Моя северная сталь пробьет любую их магию. Я снесу им головы, будь они трижды святыми богами.

— Ты не понимаешь! — голос Одры сорвался на отчаянный, полный боли всхлип. — В пророчестве ясно сказано, что Свет неизбежно поглотит Тьму. И если Риган действительно — Свет...

Мэтью затаил дыхание, боясь даже пошевелиться.

— То, Мэйнард, сынок... — продолжила Одра страшным, потусторонним шепотом. — Ты и есть Тьма. Тьма, которую он придет уничтожить!

— Значит, я залью его свет реками крови, мама. Иди спать, — равнодушно отрезал король Бактрии.

Мэтью тогда поспешно, бесшумно отошел от двери, чувствуя, как холодный, липкий пот крупными каплями выступает на лбу. Моя собственная мать, железная леди Севера, та, что всегда учила нас быть безжалостными, начала верить в то, что мы обречены на поражение. И если в это поверит весь Альтбург, — мрачно думал Мэтью у окна, глядя на падающий снег, — то нам действительно конец.

С Востоком всё было так же туманно и неопределенно. Родни с Адрианом так и оставались у деда Элроя в Остерне. Узнать об их планах что-то конкретное было невероятно тяжело. Элрой был, пожалуй, самым умным и хитрым лордом Бактрии. Он наглухо перекрыл все каналы информации: его люди методично вылавливали их воронов, а наемники патрулировали восточные границы так плотно, что ни одна мышь Мэтью не могла проскочить.

Элрой явно выжидал, как старый, сытый паук в центре своей золотой паутины, готовя младших братьев Мэтью к какому-то своему, извращенному политическому плану.

Мэтью тяжело вздохнул, отворачиваясь от промерзшего окна. В Тронном зале сегодня было людно, но напряжение висело в воздухе так густо, что его можно было резать ножом.

На троне сидел Мэйнард. На нем был тяжелый, потертый боевой кожаный колет и золотая корона отца, которая, казалось, была слишком маленькой, изящной и нелепой для его крупной, покрытой грубыми шрамами головы. По правую руку от него, на нижних ступеньках, стояла их мать Одра, бледная, строгая и предельно напряженная, словно натянутая тетива арбалета.

А прямо перед возвышением, посреди зала, стоял дядя Арлен — правитель Нордгарда, родной старший брат их матери. Старый, совершенно седой, изрубленный в десятках жестоких боев северный волк с холодными, выцветшими глазами.

За его спиной, подобно неподвижным, вырубленным из скалы изваяниям, выстроились его самые верные люди.

Мэтью прекрасно знал их в лицо. Бьерн «Медведь», огромный, шире Мэйнарда северянин, лишенный правого уха, стоял с непроницаемым лицом. Правая рука Арлена и его главный щитоносец, преданный Северу до животного фанатизма. Мэтью помнил, как именно Бьерн учил маленького Мэйнарда держать тяжелый тренировочный топор на заснеженном дворе Нордгарда до того, как мальчика навсегда забрали в душную столицу.

Рядом с ним, постукивая костяным посохом о каменный пол, стоял жрец Ульрик — сухой, жилистый служитель Святых Близнецов. Он был одет в невыделанные волчьи шкуры, а его лицо крест-накрест перечеркивали ритуальные полосы синей краски. Ульрик всегда требовал кровавых жертв перед битвой и благословлял только Закон Стали.

Замыкал эту тройку Торвальд Секира, суровый, молчаливый командир северной конницы с тяжелой челюстью и холодным, оценивающим взглядом убийцы. А за ними стояли еще пятеро отборных гигантов, вооруженных двуручными топорами и тяжелыми деревянными щитами.

Дядя Арлен прибыл в столицу три дня назад. И с первой же секунды его появления замок непрерывно содрогался от его громогласного, неконтролируемого гнева.

Мэтью вспомнил долгие разговоры, которые он вел с суровыми северянами в темных казармах. Они часто рассказывали ему старые, почти забытые на Юге легенды у костров.

Давным-давно, задолго до кровавого объединения Алистера, Бактрия четко делилась на Север и Юг. Север свято, непоколебимо верил в Святых Близнецов, их символом были два скрещенных меча. Эта жестокая вера гласила, что править должны всегда двое. Баланс грубой, первобытной силы и холодного, расчетливого разума, два клинка, надежно прикрывающие спины друг друга.

Один король — это прямой, неизбежный путь к тирании и безумию, — так говорили они. И так и было на Севере веками.

Пока с Большого материка не пришли верующие в Великую Мать. Они объединились с южанами, принесли с собой свою непонятную, пугающую магию и змеиную хитрость. Север проиграл ту великую войну.

Гордые, непокорные ярлы были вынуждены, сцепив зубы, преклонить колени и принять их чуждый строй — строй единого короля и единого, непонятного бога. Но память Севера длинна, как полярная ночь, а кровные обиды не смываются даже столетиями.

И сейчас эта историческая память и эта жгучая личная обида кричали громоподобным голосом лорда Арлена.

— Мой старший сын мертв! — голос Арлена гремел под сводами зала, злым эхом отражаясь от высоких колонн. Лицо старика побагровело от ярости, вены на толстой, бычьей шее вздулись, грозя лопнуть. — Мой Бернард, лучший, мать вашу, воин Севера, гниет в какой-то вонючей южной грязи!

— Дядя... — попытался вставить слово Мэтью.

— Молчи, когда говорит лорд Нордгарда! — рявкнул Арлен на племянника, не оборачиваясь. Он снова уставился на короля.

— А этот скользкий слизняк, этот накрашенный трус Мэйсон — жив! Он спокойно вернулся сюда, хлещет лучшее королевское вино и спокойно спит на шелковых простынях, пока мой мальчик кормит червей!

Мэйнард сидел на троне, сжав дубовые подлокотники так сильно, что его побелевшие костяшки пальцев, казалось, вот-вот с хрустом проломят старое дерево. Он изо всех сил, до скрипа зубов, старался сохранить видимость королевского самообладания. Но Мэтью, стоящий в стороне, прекрасно видел, как в глазах брата разгорается зеленый, мутный огонь неуправляемой ярости.

— Дядя Арлен, следи за своим языком в Тронном зале, — голос Мэйнарда был низким и угрожающим, словно утробное рычание цепного пса, готового сорваться. — Я скорблю по Бернарду не меньше твоего. Он был мне как брат. Он был моим лучшим другом.

— Твоим другом? — Арлен презрительно, криво усмехнулся. — Если бы он был твоим другом, ты бы уже сровнял Юг с землей!

— Но Мэйсон... — сквозь зубы продолжил король, проигнорировав выпад. — Мэйсон принц королевской крови. Я сам с ним разберусь.

— Не смей защищать эту портовую шлюху передо мной! — рявкнул Арлен, делая агрессивный, тяжелый шаг вперед к ступеням трона.

Его стража, ведомая Бьерном Медведем, синхронно, с единым глухим стуком сапог двинулась за своим лордом. Личная охрана Мэйнарда, стоявшая у стен зала, мгновенно напряглась, положив руки на эфесы мечей.

Воздух заискрил от напряжения.

— И ты! — Арлен резко, с нескрываемым отвращением указал своим узловатым пальцем на Мэтью.

— Я? — Мэтью напрягся, готовый отразить словесный удар.

— Ты отдал Каменный Клык, законный замок моего убитого сына, этому безусому, книжному мальчишке! — Арлен снова перевел пылающий взгляд на Мэйнарда. — Мэтью хороший парень, спору нет, но он не Бернард! Он понятия не имеет, как управлять Севером!

— Я справлюсь, дядя, — ровно ответил Мэтью, не опуская глаз.

— Ты раздаешь наши исконные, кровные северные земли, как жалкие подачки, просто пытаясь задобрить старого интригана Элроя! — прогремел Арлен, не обращая внимания на слова племянника.

Жрец Ульрик за его спиной одобрительно, зловеще застучал посохом.

— Я укрепляю Север! — Мэйнард резко подался вперед, едва не вскакивая с трона. — Каменный Клык должен быть под надежной, абсолютно верной мне рукой. Мэтью предан мне до последней капли своей крови.

— Предан! — Арлен горько, зло рассмеялся, запрокинув седую голову. Его смех был похож на лай. — Твоя хваленая преданность, Мэйнард, ничего не стоит, если ты, сидя на этом троне, не можешь отомстить за пролитую кровь своей собственной семьи!

— Я...

— Я требую правосудия, король! — Арлен перебил его, ударив кулаком по открытой ладони. — Я хочу видеть кровь Ивора и Роланда на снегу! Я хочу сам вырвать им сердца и отомстить за смерть моего сына, а ты сидишь здесь и протираешь штаны на этом мягком южном стуле!

Одра поспешно шагнула вперед, отчаянно пытаясь встать между двумя разъяренными мужчинами, хотя и находилась на возвышении.

— Брат, умоляю тебя, успокойся! Ты не в своем Нордгарде! — ее голос дрожал от напряжения. — Мэйнард делает абсолютно всё возможное! Наши конные отряды прочесывают Юг днем и ночью...

— Твои отряды — слепые, беспомощные котята, Одра! — грубо, наотмашь оборвал ее Арлен, даже не взглянув в сторону сестры. Торвальд Секира за его спиной презрительно сплюнул на каменный пол. — Я не прошу у тебя твоих бездарных солдат, племянник. Мне не нужна твоя армия.

— Чего ты хочешь? — глухо спросил Мэйнард.

— Мне нужно только твое официальное королевское слово. Твое добро, — жестко отчеканил лорд Нордгарда. — Я не потащу сюда всю свою армию, чтобы не поднимать бунт, о котором так печется твоя матушка. Я сам отправлюсь на Юг со своими верными людьми. Я лично выслежу эту южную шваль! Я сам закончу то, что не можешь сделать ты, «король»!

Мэйнард больше не выдержал. Он рывком вскочил на ноги. Древний трон позади него жалобно скрипнул.

— Ты не пойдешь на Юг, дядя! Ни с армией, ни с горсткой своих людей! — прорычал

Мэйнард, тяжело нависая над помостом.

— И почему же?! — взревел Арлен, багровея. — Трус боится, что я покажу его слабость всему королевству?!

— Потому что если армия Севера ступит на земли Юга, лорд Арчибальд воспримет это как прямое вторжение! — голос Мэйнарда громыхал, перекрывая крик старика. — Юг поднимет знамена. Мой дядя Арчибальд немедленно созовет свои полки, и начнется полномасштабная кровавая гражданская война, которая разорвет Бактрию на куски! У нас и так полыхает Восток! Я не дам тебе развязать бойню!

— Я же сказал, что возьму только лучших! Десяток моих ветеранов! — Арлен в ярости ударил себя кулаком в грудь. — Арчибальд даже не заметит нас, пока мы не бросим отрубленную голову Ивора к его ногам!

— А твою хваленую малую группу Ивор просто вырежет в лесах Конного Брода, как слепых, визжащих щенков! — жестко вмешался Мэтью, не выдержав слепого упрямства старика. Мэтью сделал решительный шаг вперед, глядя Арлену в глаза. — Он Тень, дядя. Бернард был не один. С ним был Мэйсон и тридцать элитных южных наемников! Ивор перебил их всех в одном овраге, даже не вспотев! Вы хотите подарить ему еще и Бьерна с Торвальдом?!

— Ты забываешься, лорд Нордгарда! — прорычал Мэйнард, поддерживая брата. Слюна брызнула с его искаженных губ. — Ты говоришь с помазанным королем Бактрии! Ты не устроишь кровавый самосуд на моих землях и не спровоцируешь Юг без моего прямого приказа!

— Это вопрос северной крови, Мэйнард! — не отступал Арлен, сжимая кулаки так, что затрещали кожаные перчатки.

— Я сказал, что Ивор ответит лично передо мной, и так оно и будет! Заруби это на своем упрямом носу!

Они кричали друг на друга долго. Зал замер в глубоком, липком оцепенении.

Присутствующие лорды, слуги и стража боялись даже громко вздохнуть, чтобы не привлечь к себе внимание гневающегося короля.

Мэтью стоял в стороне, до боли сжимая кулаки в карманах дублета, и чувствовал, как воздух в зале накаляется до предела. Это был страшный, разрушительный спор двух диких стихий, двух неистовых, не знающих уступок северных гордынь. Они спорили о границах власти, о чести, о священной кровной мести.

Они кричали, брызжа слюной, но пока обходились без прямых оскорблений, с огромным трудом соблюдая ту тонкую, невидимую грань, за которой начинается открытая, непоправимая вражда и гражданская война.

До того самого момента.

Арлен, тяжело, со свистом дыша, посмотрел снизу вверх на Мэйнарда с таким нескрываемым, глубоким и искренним презрением, что Мэтью стало по-настоящему, до дрожи страшно. Он перешел черту, — с ужасом понял он.

Старик гордо выпрямился, расправил широкие, закованные в меха плечи и бросил прямо в лицо королю слова, которые разрушили всё.

— Ты не король, Мэйнард, — тихо, но так четко и презрительно, что это услышал абсолютно каждый человек в огромном зале, произнес Арлен. — Ты просто глупый, испуганный мальчишка. Мальчишка, который до смерти боится собственной тени и прячется за каменными стенами Альтбурга.

Жрец Ульрик издал тихий, шипящий смешок.

— Ты трус, — припечатал лорд Нордгарда. — В тебе сейчас говорит гнилая кровь трусов Юга.

Мэйнард замер, словно пораженный ударом молнии. Его широкая, мощная грудь перестала вздыматься. Зеленый, бушующий огонь в его глазах в одно мгновение превратился в мертвый, абсолютно непроницаемый холодный лед.

Он медленно, чеканя каждый шаг, спустился на одну ступеньку вниз.

— Мой отец Алистер был с Юга, дядя, — голос Мэйнарда был тихим, монотонным и смертоносно спокойным, от которого у Мэтью поползли мурашки по коже. Зверь так говорил только за секунду до удара. — Он был великим королем, объединившим всю Бактрию и поставившим вас, гордых северян, на колени.

Мэйнард сделал еще один шаг вниз.

— Он тоже трус по-твоему? — спросил король, не моргая.

Арлен не отвел своего тяжелого, презрительного взгляда. Он вызывающе вздернул подбородок. Бьерн Медведь за его спиной напрягся, его рука легла на топорище.

— Да, — бросил старик прямо в лицо племяннику. — И он, и ты. Вы оба жалкие трусы.

Всё произошло в доли секунды. Мэйнард издал глухой, первобытный животный рык. Он рванулся вперед, одним прыжком сбегая по ступеням, изрыгая поток грязных ругательств и проклятий. Он шел на дядю с голыми руками, растопырив пальцы, даже не пытаясь достать меч, всем своим видом показывая намерение разорвать старика на куски одной лишь голой, дикой физической силой.

Арлен, увидев бросившегося на него разъяренного Зверя, среагировал мгновенно, инстинктивно. Как старый, закоренелый воин, не привыкший отступать ни перед кем.

Он резко, с кошачьей грацией для своих лет отшагнул назад и отработанным до автоматизма, плавным движением выхватил из потертых ножен свой длинный, тяжелый северный меч. Смертоносная сталь с громким, звенящим лязгом блеснула в неровном свете пылающих каминов.

Мэйнард остановился как вкопанный. Его грудь тяжело вздымалась. Он находился всего в двух шагах от направленного прямо в его сердце острия клинка Арлена.

В огромном, величественном зале мгновенно повисла мертвая, звенящая, удушливая тишина. Даже потрескивание сухих дубовых дров в огне, казалось, стихло, испугавшись происходящего.

Оружие было обнажено. В Тронном зале Бактрии. Гостем. Направлено в грудь законного короля.

Мэйнард медленно, очень медленно выпрямился. Его широкое лицо исказила жуткая, клыкастая, нечеловеческая ухмылка.

Он тяжело дышал, но в его безумных, зеленых глазах читалось мрачное, абсолютное торжество победителя, которому враг сам сделал щедрый подарок.

— Ты нарушил закон, дядя, — тихо, но так, что услышал каждый, произнес Мэйнард голосом, от которого у Мэтью мурашки побежали по спине. Это был голос не человека, а палача. — Древний Закон Стали.

По древним, нерушимым обычаям Севера и всей объединенной Бактрии, обнажить оружие в зале правителя без его прямого, словесного приказа означало открытый, вооруженный мятеж. Это жестоко каралось только смертью на месте, без суда, следствия и права на последнее слово.

Арлен только что сам, своими мозолистыми руками, не выдержав оскорбления, подписал себе смертный приговор. И Мэйнард получил абсолютно законное, неоспоримое право убить его при всех.

Арлен мгновенно понял свою фатальную ошибку. Его выцветшие глаза слегка расширились от осознания, пальцы крепче сжали рукоять, но отступать было поздно.

Его верные стражи, ведомые Бьерном Медведем, с оглушительным, гортанным ревом выхватили свои топоры, плотной стеной вставая на защиту своего лорда. Жрец Ульрик поднял свой костяной посох, выкрикивая проклятия на древнем языке.

— ВЗЯТЬ ИХ! — проревел Мэйнард на весь зал, перекрывая их крики. — НИКОГО НЕ ВЫПУСКАТЬ ЖИВЫМ!

Он не стал трусливо отступать за спины своей гвардии. Мэйнард ринулся в бой сам. Это был яростный, свирепый, кровавый ураган. Мэйнард легко, словно танцуя, уклонился от широкого взмаха топора Бьерна, железной хваткой перехватил огромную руку щитоносца, вывернул сустав с тошнотворным, влажным хрустом ломающихся костей и, вырвав тяжелый топор из ослабевших пальцев, с размаху всадил лезвие прямо в лицо второго надвигающегося северянина.

Горячая кровь фонтаном ударила в потолок, брызнув на полированный мраморный пол.

— Мэйнард! Нет! АРЛЕН! — истошно, срывая голос, закричала королева Одра. Она в ужасе бросилась к самому краю возвышения, заламывая руки. — Прекратите!

Мэтью не мог просто стоять и отстраненно смотреть. Его брат, его непредсказуемый король, дрался в меньшинстве против лучших, отборных воинов Нордгарда.

Я лорд Каменного Клыка. Я его брат, — мысль пронзила мозг.

Мэтью выхватил свой длинный меч из ножен и с боевым криком бросился в самую гущу смертельной схватки, прикрывая Зверю спину.

Лязг стали, крики боли, хруст ломающихся костей, скользящие по крови сапоги — парадный Тронный зал в одно короткое мгновение превратился в грязную, воняющую железом бойню.

Мэтью чудом парировал скользящий удар тяжелым деревянным щитом, ловко скользнул под опускающуюся секиру Торвальда и по самую гарду вонзил клинок в незащищенный бок огромного командира конницы. Торвальд захрипел, рухнул на колени, задыхаясь собственной кровью, пузырящейся на губах.

К Мэтью тут же метнулся другой стражник, размахивая коротким мечом. Они обменялись быстрой, искрящейся серией рубящих ударов. Меч Мэтью высек сноп ярких, желтых искр из стального нагрудника северянина, а затем молодой лорд жестко, расчетливо подсек ему ногу древком упавшей секиры и хладнокровно добил коротким, точным уколом в открытую шею.

Краем глаза Мэтью видел, как Мэйнард окончательно превратился в настоящую, неудержимую машину чистой смерти. Он был с ног до головы, словно мясник, залит чужой кровью. Он совершенно не чувствовал боли от мелких, скользящих порезов на руках.

Он отшвырнул затупившийся о чьи-то ребра топор, выхватил свой собственный, чудовищно тяжелый двуручный меч и буквально рубил элитных стражей Арлена на куски теплого мяса.

— За Север! — хрипел Бьерн Медведь, пытаясь достать короля левой рукой, но Мэйнард просто отрубил ему эту руку по локоть, а затем снес полголовы.

Третий, четвертый, пятый. Они с невероятным грохотом доспехов падали вокруг Зверя, как срубленные в лесу вековые деревья. Их крепкие щиты и кольчуги не спасали от его чудовищной, первобытной силы. Мэйнард убивал с холодной, методичной яростью.

На Мэтью с отчаянным рыком бросился жрец Ульрик. Старик был невероятно быстр для своих лет, он целился костяным острием посоха прямо в глаз принцу. Мэтью принял его удар на жесткий блок, с силой отбил посох в сторону и полоснул острым лезвием по ногам жреца. Рана была глубокой, Ульрик с шипением осел на пол, выронив свое нелепое оружие, но его глаза продолжали фанатично гореть.

Мэтью занес меч, чтобы добить его... но в последний момент остановил клинок.

Оставь его. Нам нужен живой свидетель, — холодный расчет взял верх над горячкой боя.

Мэтью опустил меч, тяжело дыша, и просто замер, наблюдая за неотвратимым, страшным финалом этой трагедии. Раненый жрец, сидя в луже крови своих товарищей, молча, с нескрываемой ненавистью смотрел на то, что происходило в центре зала.

А в центре зала остались стоять только двое.

Мэйнард и лорд Арлен.

Восемь элитных северных стражей были мертвы. Парадный зал был усеян отрубленными конечностями и залитым кровью мрамором. Арлен, тяжело, со свистом дыша, сжимал свой меч обеими, дрожащими от напряжения руками.

На его морщинистом, испещренном шрамами лице не было ни капли животного страха, только мрачная, обреченная решимость старого волка, окончательно загнанного в угол.

Мэйнард медленно, с грацией сытого хищника, надвигался на него, брезгливо переступая через трупы.

— За Нордгард! — с хриплым криком Арлен бросился в свою последнюю атаку, нанося невероятно мощный рубящий удар сверху.

Мэйнард даже не стал уклоняться. Он встретил этот удар глухим, жестким блоком своего двуручника. Мечи столкнулись с таким страшным, вибрирующим звоном, что у Мэтью заложило уши. Сила ответного удара Мэйнарда была такова, что старый Арлен пошатнулся, едва не выронив оружие.

Мэйнард мгновенно перешел в безжалостную, подавляющую контратаку. Посыпалась серия сокрушительных, тяжелых как кузнечный молот ударов. Арлен отступал шаг за шагом, неуклюже парируя из последних сил. Его преклонный возраст и усталость неумолимо брали свое.

Мэйнард провел хитрый, быстрый ложный замах мечом. Арлен инстинктивно, поверив обманке, поднял свой клинок для высокого блока, и в этот самый момент Зверь с резким, вложенным всем корпусом разворотом ударил старика кованым сапогом прямо в грудь.

Арлен отлетел на несколько шагов назад. Его меч выскользнул из ослабевших пальцев и с жалким звоном покатился по скользкому от крови полу. Старый лорд Нордгарда рухнул на спину, тяжело, с глухим, тошнотворным стуком ударившись седым затылком о камни.

Мэйнард в два длинных прыжка оказался прямо над ним. Он тяжело придавил грудь задыхающегося дяди своим грязным сапогом и занес окровавленный клинок над его сердцем.

— МЭЙНАРД! СТОЙ! ИМЕНЕМ БОГОВ, СТОЙ! — этот отчаянный крик разорвал звенящую тишину зала.

Одра. Их мать.

Она, путаясь в своих тяжелых бархатных юбках, сбежала по ступеням возвышения. Она споткнулась о тело Бьерна, едва не упав лицом в лужу крови, и рухнула на колени прямо в эту липкую жижу, вцепившись побелевшими пальцами в сапог Мэйнарда.

Ее всегда гордое, непроницаемое лицо было белым как мел. Слезы ручьями текли по ее впалым щекам, смывая всю знаменитую надменность и всю холодность Севера.

— Умоляю тебя! — навзрыд рыдала королева-мать, глядя снизу вверх на своего непреклонного, залитого кровью сына-короля.

— Пощади его! Прошу тебя! Он брат мне! Он твоя родная кровь, Мэйнард!

— Он достал меч, — глухо, не опуская оружия, ответил король.

— Он был в горести по Бернарду! Он не ведал, что творит! — Одра целовала грязный сапог Мэйнарда. — Пощади, сынок! Не бери на свою душу этот страшный, несмываемый грех братоубийства!

Арлен, распластанный под тяжелым сапогом Мэйнарда, тяжело дышал, со свистом втягивая воздух. Он сплюнул густую кровь на мрамор, но не проронил ни единого слова мольбы о пощаде.

Старик смотрел на Мэйнарда снизу вверх с несломленной, чистой, первозданной ненавистью.

Мэйнард замер.

Острие его огромного меча хищно, в миллиметре зависло над грудью лорда Нордгарда. Он смотрел на свою сломленную, истеричную мать, валяющуюся в ногах и умоляющую за жизнь человека, который только что назвал его отца трусом и поднял на него оружие в его же Тронном зале. Широкая грудь Мэйнарда ходила ходуном от ярости и тяжелых сомнений.

А затем Мэйнард медленно, не опуская занесенного меча, повернул голову.

Он посмотрел прямо на Мэтью.

Их взгляды встретились над полем боя, густо усеянным разрубленными трупами и залитым багровыми лужами. В зеленых, лихорадочно блестящих глазах Зверя был немой, тяжелый вопрос. Вопрос брату, своему верному соратнику, новому лорду Каменного Клыка. Человеку, который всегда был для него единственным голосом холодного, безжалостного разума.

Мэтью перевел взгляд на Арлена. На этого гордого, упрямого, полного ненависти старика.

Он никогда, ни при каких условиях не примет власть Мэйнарда,*— четко, как математическое уравнение, просчитал в голове Мэтью. — Никогда. Если мы его сейчас отпустим, проявив милосердие, он вернется на Север. Он поднимет все свои знамена. Он устроит кровавое восстание, чтобы отомстить за свое публичное унижение и смерть своей элитной стражи.

Мэтью вспомнил уроки отца.

Закон Стали суров, жесток, но он непреложен. Арлен обнажил меч первым.

Оставив его в живых сегодня, мы покажем всей Бактрии, всем вассалам свою фатальную, непростительную слабость. Король, который милосердно прощает поднятый на него клинок, не доживет до следующей зимы.

Мэтью посмотрел Мэйнарду прямо в глаза. Лицо молодого лорда было абсолютно непроницаемой, ледяной маской, не выражающей ни капли эмоций.

И Мэтью едва заметно, но предельно твердо кивнул.

Мэйнард всё понял. В его безумных глазах мелькнула вспышка абсолютной, пугающей решимости. Сомнения исчезли.

Он отвернулся от брата. Он даже не стал смотреть на плачущую мать.

— Закон Стали суров, дядя, — тихо, почти ласково произнес Мэйнард.

С коротким, глухим выдохом он обрушил свой тяжелый двуручный меч вниз. Острая сталь легко, как бумагу, пробила кожаный доспех Арлена, пронзив его старое, бьющееся сердце насквозь и с громким лязгом ударившись о мраморный пол под ним.

Старый лорд Нордгарда судорожно дернулся всем телом в последний раз. Из его рта вырвался кровавый пузырь, и он затих навсегда, уставившись мертвыми глазами в высокий потолок.

Одра издала пронзительный, леденящий душу, совершенно животный душераздирающий вопль. Она упала грудью прямо на еще теплое, мертвое тело брата, заливаясь слезами и громко, страшно причитая на древнем, давно забытом на Юге северном наречии.

Мэйнард медленно, с глухим мычанием усилия вытащил широкий клинок из груди дяди. Кровь с тихим, влажным шелестом стекла по валирийской стали на пол. Зверь отступил на шаг, тяжело, со свистом дыша, и грозным, налитым кровью взглядом оглядел зал.

Оставшаяся личная стража и редкие придворные лорды стояли, намертво вжавшись в каменные стены, побелевшие от пережитого, первобытного ужаса.

Король повернулся к Мэтью. Затем его взгляд скользнул к колонне, где сидел на полу, зажимая глубокую рану на ногах, жрец Ульрик. Единственный живой из свиты Арлена. Жрец не трясся от страха, но его лицо было серым, как пепел.

Мэйнард тяжелым, мерным шагом направился к старику в шкурах. Ульрик вскинул голову, ожидая неминуемого смертельного удара. Но Мэйнард лишь брезгливо указал на него острием своего окровавленного меча.

— Ты, жрец, — прогремел голос Мэйнарда в наступившей мертвой тишине, прерываемой лишь рыданиями Одры. — Ты останешься жить.

Ульрик судорожно сглотнул, злобно сверкнув глазами.

— Ты перевяжешь свои ноги, — чеканя каждое слово, приказал Мэйнард, нависая над служителем Близнецов. — Возьмешь самую быструю лошадь из моих конюшен и поскачешь обратно на свой холодный Север, в Нордгард.

Мэйнард опустил меч так низко, что острие коснулось синей краски на щеке жреца.

— Ты подробно расскажешь всем ярлам, что здесь произошло сегодня. Ты будешь моим единственным живым свидетелем. Ты передашь лордам Севера, что лорд Арлен нарушил древний Закон Стали. Он достал меч, будучи гостем в Тронном зале, и направил его на своего законного короля первым.

Мэйнард убрал меч и выпрямился во весь свой огромный рост.

— И он понес свою законную кару от моей руки, — закончил Зверь. — Пусть весь Север знает: я свято чту суровые законы наших предков. Тот, кто поднимет на меня сталь, умрет от стали. Иди. Немедленно. Убирайся из моего замка.

Ульрик, опираясь на стену и оставляя за собой на белом мраморе кровавые следы от израненных ног, пополз к выходу. Никто из стражи не посмел его остановить. Двери Тронного зала тяжело, с гулом захлопнулись за ним.

Мэтью стоял посреди зала, среди порубленных, истерзанных мертвецов, и смотрел на брата. На сильных руках Мэйнарда, на его перекошенном лице, на золотой короне их отца была свежая, липкая кровь. Мать безутешно рыдала у его сапог, обнимая труп брата.

Мэйнард

Глава 10 Родни

Середина зимы сковала Остерн ледяным, непробиваемым панцирем. Пронизывающий ветер с восточного побережья дул не переставая ни на день, тоскливо завывая в высоких, увенчанных золотыми шпилями башнях цитадели и заставляя стражников на стенах глубже кутаться в тяжелые шерстяные плащи поверх холодной стальной брони.

Прошло уже больше трех месяцев с того проклятого дня, когда их отец захлебнулся собственной кровью на мраморе Тронного зала, а великая, единая Бактрия раскололась на кровоточащие куски. Больше трех месяцев с тех пор, как размеренная, предсказуемая жизнь Родни — жизнь умного юноши, предпочитавшего тихую гавань библиотек и дворцовых хитросплетений тренировочному двору — рухнула в небытие.

Он стал претендентом. Принцем-изгнанником. Фигурой на шахматной доске, которую двигала чужая, куда более опытная, морщинистая и безжалостная рука.

Родни стоял под деревянным навесом на окраине огромного военного лагеря, разбитого прямо за внутренними крепостными стенами Остерна. Его озябшие пальцы в тонких кожаных перчатках бережно переворачивали страницы старинного, пахнущего пылью фолианта об искусстве осады и снабжения войск, написанного еще до великого объединения. Но взгляд юноши то и дело отрывался от пожелтевших страниц, устремляясь на заснеженный, истоптанный сапогами воинский двор.

Там кипела жизнь. Жестокая, оглушающая лязгом затупленной тренировочной стали и храпом разгоряченных боевых коней.

Владыка Элрой и старший брат Родни, Адриан, гоняли новобранцев. Звон мечей, сухой треск ломающихся деревянных щитов и хриплые, полные боли крики десятников сливались в единый гул, который гулким эхом отражался от промерзших каменных стен восточной столицы.

Дед стоял на небольшом деревянном помосте, тяжело опираясь обеими руками на свою неизменную черную трость с массивной золотой львиной головой. На старом лорде был тяжелый, богато подбитый темным соболем плащ. Казалось, он совершенно не замечал пронизывающего мороза. Его цепкий, немигающий орлиный взгляд выхватывал каждую мелкую ошибку, каждую оплошность потеющих на морозе бойцов.

Адриан же находился в самом центре этой бури. Принц лично демонстрировал связки ударов, валял неуклюжих наемников в грязном, перемешанном с соломой снегу, орал на них так, что на шее вздувались вены, а голос срывался на хрип. Адриан был в своей родной стихии. Наглый, уверенный в себе, жаждущий крови. Он был воином до мозга костей.

Но то, что Родни видел между ними, заставляло его расчетливый ум работать на пределе, а сердце тяжело сжиматься от скрытой тревоги.

Отношение деда Элроя к Адриану было... ядовитым.

Элрой учил их обоих, но его уроки для братьев разительно отличались, словно они были из разных миров. Родни дед часами сажал за подробные карты, заставлял считать запасы зерна и солонины до последнего жалкого мешка, нудным голосом объяснял тонкости управления строптивыми вассалами и учил плести невидимые дипломатические сети. Он скупо, но метко хвалил ум Родни, его природную проницательность и холодность. А Адриана... Адриана старый лис словно намеренно, методично пытался сломать. И делал это публично.

— Щит выше! — каркнул Элрой с помоста, с силой стукнув золотой набалдашник трости по промерзшим доскам. Звук разнесся над двором. — Ты дерешься как пьяный матрос в портовой таверне, Адриан! Шире шаг!

Адриан тяжело выдохнул, опуская тренировочный меч. Снег скрипнул под его сапогами. Родни видел, как побелели костяшки пальцев брата на потертой рукояти.

— Я вкладываю вес в удар, милорд дед, — процедил Адриан сквозь стиснутые зубы, не поднимая глаз на помост. — Так пробивают тяжелые щиты. Это классический северный стиль.

Элрой презрительно фыркнул. Морозный воздух вырвался из его рта белым облачком.

— Так открывают левый бок для смертельного удара, мальчишка! — старый лорд Остерна подался вперед, нависая над перилами. — Если бы перед тобой сейчас стоял не этот сопливый, перепуганный крестьянин с деревяшкой, а настоящий северный рубака Мэйнарда... ты бы уже лежал в этом снегу с разрубленной ключицей, захлебываясь собственной кровью!

— Северяне слишком медлительны, — огрызнулся принц, резким движением тыльной стороны ладони утирая пот со лба. В его глазах вспыхнул злой, мстительный огонек. — Я быстрее.

— А твоя Тень? — голос Элроя вдруг стал тише, но ударил больнее плети. Упоминание младшего брата всегда било в цель. — Думаешь, Ивор стал бы вежливо стоять и ждать, пока ты закончишь свой красивый, театральный замах? Твоя Тень разрубила бы тебя пополам в ту же гребаную секунду!

Адриан ничего не ответил. Лишь скулы дернулись, выдавая бешенство. Он с пугающей, слепой яростью развернулся к наемнику-спарринг-партнеру и обрушил на него такой безжалостный град ударов, что через три удара сердца в щепки разнес деревянный щит бедолаги, сбив того с ног прямо в грязную жижу.

Дед намеренно травит его, — читая между строк, анализировал Родни, делая вид, что увлечен книгой. — Он стравливает свою собственную золотую кровь. Элрой виртуозно, день за днем разжигает в Адриане эту слепую, мстительную ярость. Он воспитывает во мне своего истинного, расчетливого наследника, а из брата лепит бездумное, острое оружие, которое не жалко пустить в расход. Родни чувствовал, как внутри, под спокойной маской, закипает глухой, холодный гнев. Он понимал игру старого лиса. И он никогда не предаст Адриана. Они — одна кровь. Выживут они только вместе.

Элрой медленно, прихрамывая, спустился по обледенелым деревянным ступеням помоста и, сопровождаемый двумя стражниками, подошел к навесу, где стоял младший внук.

— Зверь, лишенный разума, — бросил дед, останавливаясь рядом с Родни и глядя на то, как Адриан яростно избивает тренировочный манекен. — Мясо для первой же серьезной битвы.

Родни с мягким хлопком закрыл толстый фолиант об искусстве осады.

— Он лучший мечник Востока, милорд дед, — спокойно, ровным голосом ответил юноша, глядя в выцветшие глаза старика. — Ему просто не хватает терпения. Он молод и голоден до побед.

— Ему не хватает мозгов, Родни, — жестко отрезал Элрой. Старик повернулся к внуку. — Запомни эту простую истину. Войны выигрываются золотом, провизией, крепкими стенами и вот этим, — лорд постучал кривым, узловатым пальцем по своему виску.

Родни молча слушал, не меняясь в лице.

— А такие гордецы, как твой брат, — продолжил Элрой, брезгливо скривив тонкие губы, — лишь красиво умирают за нас на передовой, чтобы барды потом слагали о них плаксивые песни. Ты должен понимать разницу между полководцем и солдатом. Твой брат — солдат.

— Мой брат — принц Бактрии, — с легким, почти незаметным нажимом поправил Родни.

Элрой долго, оценивающе смотрел на него, а затем сухо рассмеялся.

— Учи свои книги, мальчик. Скоро нам понадобится всё зерно этого края.

Старик развернулся и в сопровождении стражи направился к донжону.

Родни остался стоять под навесом. Вскоре Адриан, тяжело дыша и отбрасывая в сторону испорченный тренировочный меч, направился к нему. От его разгоряченного тела на морозе валил густой пар. Лицо принца было красным от гнева и напряжения.

— Старый, плешивый стервятник, — выплюнул Адриан, заходя под навес. Он с силой ударил кулаком по деревянной опоре. — Он издевается надо мной! Постоянно! Перед всем гарнизоном, перед жалкими наемниками!

— Он испытывает тебя, — Родни потянулся к столику и протянул брату кожаный бурдюк с ледяной водой. — Проверяет, где твой предел выдержки.

Адриан вырвал бурдюк из рук брата и жадно, в несколько глотков припал к горлышку. Вода потекла по его подбородку на воротник колета.

— Мой предел? — Адриан грубо утер губы тыльной стороной ладони, бросив бурдюк на скамью. Его глаза лихорадочно блестели. — Еще пара таких публичных уроков, и я клянусь богами, я снесу ему его седую голову. Мне плевать, что он наш дед. Он позорит меня! Я воин, а не его цепная собака!

— Успокойся, Адриан, — голос Родни звучал ровно, контрастируя с пылающей горячностью старшего брата. Он подошел ближе, понизив тон. — Ты не убьешь владыку Остерна. Нам жизненно необходима его армия. Нам нужно его бесконечное золото. Без Остерна мы — просто два беглых бастарда с громкой фамилией.

— Мне нужен мой трон! — рыкнул Адриан, сжимая руки в кулаки. — Мэйнард сидит в Альтбурге и жрет с отцовской посуды! Риган, этот святоша, собирает толпы фанатиков в восточных лесах! А мы? Что делаем мы, Родни? Мы торчим здесь, на краю света, играя в деревянные мечи под крики выжившего из ума старика!

— Мы выжидаем. Элрой знает, что делает, — Родни положил руку на напряженное плечо брата. — Он скупает лояльность лордов, пока Мэйнард и Риган готовы вцепиться друг другу в глотки. Когда они обескровят свои армии, мы ударим.

— Он делает из меня посмешище, — упрямо, с обидой процедил Адриан, сбрасывая руку брата. — Я сильнее их всех. Я растопчу Мэйнарда. Я раздавлю Ригана. И я не боюсь Ивора, слышишь? Пусть только эта немая Тень попадется мне на глаза!

Ты переоцениваешь себя, брат, — с долей печали подумал Родни, глядя на полыхающего гневом Адриана. — Ивор убьет тебя прежде, чем ты успеешь достать меч из ножен. Мэйнард раздавит тебя голой массой. Ты силен, но ты слеп в своей ярости. Твоя гордость — это твоя главная слабость, и дед прекрасно умеет на ней играть.

Но вслух Родни произнес совершенно иное.

— Я знаю, что ты сильнее, брат, — мягко сказал Родни, глядя ему прямо в глаза. — И они это тоже узнают. Придет время, и ты покажешь им всем настоящую сталь. Но до тех пор мы должны играть по правилам Остерна. Позволь старику тешить свое самолюбие.

Адриан тяжело вздохнул, его плечи немного опустились. Гнев постепенно начал уступать место усталости.

— Я доверяю только тебе, Родни, — глухо произнес старший брат, глядя на заснеженный двор. — Элрой смотрит на меня как на кусок мяса. А на тебя... на тебя он смотрит с надеждой. Я же не слепой.

— Элрой — интриган. Мы для него лишь фигуры на доске, — Родни поднял свой фолиант. — Но доску можно перевернуть, если знать, за какой край тянуть. Иди в тепло, Адриан. Тебе нужно отдохнуть. Завтра будет новый день, и дед снова заставит тебя махать мечом.

Адриан молча кивнул и, тяжело ступая, направился к массивным дверям донжона.

Родни провожал его взглядом. Он знал Адриана. Знал лучше, чем кто-либо другой в этом промерзшем, пропахшем золотом и интригами замке. Его брат был вспыльчив, нетерпелив, горд и злопамятен. Он считал всех вокруг слабее и глупее себя. Адриан мог легко стерпеть удар настоящим боевым мечом, пролив кровь, но он физически не мог терпеть публичного унижения.

Яростный котел закипает, — рассуждал Родни, чувствуя на лице обжигающий восточный ветер. — Рано или поздно этот нарыв гордости прорвется. И дед может не рассчитать силу взрыва.

Родни не собирался говорить об этом никому. Ни убитой горем матери Анете, которая целыми днями молилась в своих покоях, ни, тем более, расчетливому деду Элрою.

Адриан — его кровный брат. Его плоть. Они вырвались из столицы вдвоем, спасаясь от ножей Мэйнарда, и на этом чужом, хоть и родственном им Востоке, они могли полагаться исключительно друг на друга.

Пусть дед думает, что лепит из меня послушную марионетку, — Родни открыл фолиант, не глядя на буквы. — Я буду молчать. Я научусь всему, что он может дать. Я заберу его знания, его золото и его армию. А потом... потом я прикрою спину Адриана, что бы ни случилось.

Родни с тихим хлопком закрыл толстый кожаный фолиант, заложив нужную страницу узким кожаным ремешком. Он глубоко, полной грудью вздохнул, позволяя обжигающему морозному воздуху прояснить гудящие мысли.

А подумать было о чем. Вести, которые почти каждый день приносили серые вороны и неприметные соглядатаи деда, складывались в сложную, пугающую и постоянно меняющуюся картину.

Восток кипел, как вода в котле алхимика. Дед Элрой вел свою игру виртуозно, не гнушаясь никакими методами. Родни вспомнил, как буквально на днях они сидели в его теплом, пропахшем дорогими благовониями кабинете.

Огонь весело гудел в камине, а дед откровенно обсуждал с ним лорда Ламбера, правителя лесного Соляного Яра. Дед знал абсолютно всё. Он до последней бочки с зерном знал, что Ламбер тайно помогает Обещанному принцу Ригану припасами и укрывает в своих непроходимых чащах его фанатичные отряды.

«Почему вы просто не казните лорда Ламбера за государственную измену, дедушка?» — спросил тогда Родни, глядя на развернутую карту Бактрии. «У вас хватит сил сравнять Соляной Яр с землей.»

«Я не буду рубить крепкую ветку, пока на нее не сядет действительно жирная птица, Родни,» — ответил ему владыка Остерна, довольно поглаживая золотой набалдашник трости.

«Ламбер — близорукий дурак, возомнивший себя великим вершителем судеб королей. Пусть тешится. Я использую его как живую приманку. Через своих прикормленных людей в его ближайшем окружении я скармливаю Ламберу ложные слухи. Я методично выманиваю Ригана из его святых лесов на открытую, простреливаемую местность. Как только я окончательно покончу с нашим сияющим "Обещанным принцем", я разберусь и с Ламбером. Соляной Яр давно пора привести к абсолютной, рабской покорности Остерну.»

И деду Элрою это даже почти удалось. Он смог выманить Ригана, устроив ту гениальную засаду с фальшивым обозом золота. Замысел был стратегически безупречен. Но Риган... он каким-то немыслимым, дьявольским чудом смог прорвать кольцо тяжелой пехоты Остерна и снова сбежать в непроходимые леса.

Дед тогда был в страшной ярости, но быстро взял свои эмоции под контроль. «Он лишь отсрочил свою неизбежную смерть на пару месяцев,» — сказал он, вытирая кровь с разбитой в гневе вазы.

А в самой столице тем временем творилось настоящее безумие. Мэйнард, обезумевший от собственной безнаказанности, заливал Альтбург кровью.

Недавно прилетела весть, от которой содрогнулись даже самые циничные и видавшие виды лорды Востока: в Тронном зале убили Арлена, владыку Нордгарда. Родного дядю короля Мэйнарда.

Говорили, что старый северный волк не выдержал гордыни племянника, нарушил древний Закон Стали и первым обнажил клинок против короля в его же собственном зале. Зверь убил его лично, голыми руками.

И самое стратегически страшное в этой ситуации было то, что Север теперь не мог открыто отомстить за своего лорда. Закон есть закон. Если гость достает оружие первым, его смерть безоговорочно оправдана перед богами и людьми.

Северяне негодовали, скрипели зубами в своих снегах, но были вынуждены молча проглотить это жуткое, публичное унижение, чтобы не стать проклятыми клятвопреступниками.

Дед Элрой, оценивая произошедшее в столице, лишь презрительно качал седой головой.

«Мэйнард — тупое, прямолинейное, кровожадное животное. Но даже у животного есть базовое чутье выживания,» — рассуждал дед, двигая фигурки на шахматной доске.

«Теперь в Нордгарде всё радикально изменится. Корин, старший брат убитого Арлена и вашей матери Одры, взял власть на Севере. Он человек осторожный, трусоватый, он не полезет на рожон мстить. А вот неприступный Каменный Клык Мэйнард хитро, одним указом отдал вашему брату Мэтью. Мэтью остается самым верным псом Зверя и железной рукой удержит замок от бунтов. Мэйнард окружает себя только абсолютно преданными людьми. Он окапывается в столице, готовясь к долгой осаде.»

О Мэйсоне же ходили совсем странные, мерзкие слухи. Дед Элрой откровенно смеялся, рассказывая Родни об этом. Говорили, что Змей, их ядовитый брат, вообще перестал показываться на людях.

Он наглухо заперся в своих покоях или прячется по самым грязным, вонючим притонам Альтбурга, не появляясь ни на утренних военных Советах, ни на вечерних пирах. Но никто из шпионов не знал истинной причины. Какая тень напугала эту самоуверенную змею так сильно, что она заползла под самый дальний камень и панически боится высунуть голову.

С Юга вестей было до обидного мало. Лорд Арчибальд, дядя принцев, трусливо молчал, наглухо перекрыв все заставы Зюйдхофа. Всё, что удавалось с огромным трудом узнать их восточным шпионам — Ивор со своим неудавшимся правителем Роландом так и прячутся где-то в глубоких, нехоженых лесах.

За ними постоянно охотились наемники и северяне, но абсолютно безуспешно. Тень Бактрии надежно укрывал своего брата.

Но самое тревожное, по мнению Родни, происходило не в залитой кровью столице и не на притихшем Юге. Самое пугающее происходило прямо здесь, у них под носом. На Востоке.

Слухи. Нескончаемые шепотки на рынках. Фанатичные молитвы, возносимые в темных углах трактиров. Простые люди говорили, что древняя, давно забытая сила проснулась. Что Риган — это истинный Обещанный принц, сын самой богини во плоти, спустившийся спасти их.

Те немногие выжившие солдаты Остерна, что чудом вернулись из лесов Соляного Яра после засады, рассказывали жуткие, леденящие душу предания. Они на крови клялись, что сам лес убивал их товарищей, что деревья оживали и ломали кости латникам.

Дед в эти мистические сказки, разумеется, категорически не верил, пренебрежительно называя их «жалкой отговоркой для бездарных трусов, которые не умеют держать строй под арбалетным огнем».

Но факт оставался фактом: слепая, фанатичная вера простолюдинов оказалась страшным, неконтролируемым оружием. Армия Ригана росла с каждым днем, как снежный ком.

Моя матушка, Анета... Родни поморщился. О ней думать было больнее всего. После внезапной гибели короля Алистера она сломалась как сухая ветка. Из тихой, но хитрой младшей жены она превратилась в покорную, вечно заплаканную, запуганную тень своего отца.

«Родни, сынок, во всем, абсолютно во всем слушайся деда. Не смей спорить с ним. Без него нас растерзают Мэйнард и Одра,» — умоляюще шептала она ему каждый вечер, приходя в его покои. И это рабское подчинение матери пугало умного юношу больше, чем надвигающиеся армии Севера.

Родни посмотрел на серое, тяжелое небо. Снег пошел сильнее, крупными хлопьями залепляя глаза. Он так и не смог понять, разгадать главную загадку: кто именно отравил отца на том пиру? Риган? Мэйнард? Одра? А может, сам дед Элрой? У каждого был свой тайный, железобетонный мотив и умысел.

Но ни один из возможных вариантов не складывался в голове Родни в цельный, логичный узор. Какого-то важного, ключевого звена катастрофически не хватало.

— Родни! — властный, скрипучий голос

Элроя вырвал юношу из тяжелых раздумий.

Родни увидел, как дед нетерпеливо машет ему рукой с деревянного помоста. Адриан, тяжело хватая ртом морозный воздух и вытирая пот со лба, стоял рядом с ним, опираясь на меч.

Родни быстро убрал тяжелую книгу в седельную сумку своего коня, привязанного к коновязи, и быстрым шагом направился к ним.

— Слушаю вас, дедушка, — почтительно, с легким поклоном произнес он, поднимаясь по скользким, припорошенным снегом деревянным ступеням.

Элрой одобрительно кивнул ему, а затем перевел тяжелый, презрительный взгляд на Адриана.

— Подойди ближе. Хватит бессмысленно махать этой деревянной палкой, сейчас нужно поработать головой. Если она у тебя, конечно, не только для того, чтобы носить железный шлем на парадах.

Лицо старшего брата мгновенно окаменело, но он послушно подошел вплотную. Дед развернулся к ним обоим спиной к двору, понизив голос, чтобы их не услышали тренирующиеся внизу солдаты.

— Мне донесли мои люди, — начал Элрой, и в его тоне зазвучала холодная, деловая сталь.

— Риган не собирается вечно гнить в холодных болотах Ламбера. Его армия ослепленных слепой верой оборванцев растет как на дрожжах, и им критически нужно нормальное каменное укрытие и склады с припасами.

Дед обвел братьев тяжелым взглядом.

— Риган попытается в самом скором времени, как только сойдут первые снега и дороги немного просохнут, захватить замок Речной Дозор. Лорд Гертруд стар и слаб, его гарнизон ничтожен, а стены давно не видели хорошего ремонта.

Родни с Адрианом быстро переглянулись.

Захват Речного Дозора — это не просто победа в стычке, — мгновенно оценил ситуацию Родни. — Это дало бы Ригану неприступный каменный оплот прямо на стратегической границе с нашими восточными землями. Он сможет контролировать реку.

— Вы позволите ему это сделать? — Адриан нахмурился, сжимая кулаки. — Гертруд ваш вассал!

— Я не позволю ему даже близко подойти к стенам замка, — Элрой зло ударил тростью по доскам. — Мы не будем сидеть здесь и трусливо ждать, пока Риган сам постучит в наши золотые ворота. Мы перехватим его армию на марше. Навяжем ему генеральный бой на наших, заранее подготовленных условиях.

Дед повернулся и посмотрел на Родни. В его старческих глазах читалась странная гордость.

— Родни. Когда придет время выступать, ты будешь здесь, в Остерне. Ты останешься за главного.

Родни едва заметно вздрогнул от неожиданности, но лицо сохранил бесстрастным.

— Я оставлю тебе половину гарнизона крепости, своих доверенных советников и все ключи от казны, — продолжил Элрой. — Твоя задача — обеспечивать бесперебойную поставку провизии для армии и держать дипломатическую связь с Югом, пытаясь перетянуть Арчибальда на нашу сторону. Это сложная, невидимая война. Задача исключительно для холодного ума.

Родни медленно кивнул, всем своим существом понимая всю непомерную тяжесть возложенной на него ответственности.

— Я не подведу вас, дедушка, — твердо ответил он.

— Знаю, — Элрой довольно кивнул и повернулся к Адриану. — А мы с тобой, мой воинственный Адриан, поедем лично встречать твоего святого братца. Ты выведешь передовой конный отряд.

Адриан удивленно вскинул голову.

— Посмотрим на деле, — с издевкой продолжил дед, — способен ли ты грамотно командовать хотя бы тысячей людей на настоящем поле боя, или твоя хваленая храбрость годится только для грязных драк в столичных тавернах с пьяницами.

Адриан стоял прямо, как натянутая струна, изо всех сил подавляя рвущуюся наружу слепую ярость. Он склонил голову в резком, отрывистом кивке.

— Будет исполнено, милорд дед. Я привезу вам его голову.

— Мне не нужна его голова, мне нужна его армия в земле! — рявкнул Элрой. — Вот и славно. А теперь смотрите оба. И слушайте меня внимательно.

Дед развернулся и начал указывать тростью на воинов внизу, на заснеженном дворе. Их было около тысячи. Слаженный, лязгающий сталью механизм смерти.

— Посмотрите на копейщиков в центре строя. Что ты видишь, Адриан? — спросил Элрой, прищурившись.

— Тяжелую пехоту, — сухо и быстро ответил брат, не задумываясь. — Они слишком медлительны для быстрых маневров. Я бы ударил легкой кавалерией им во фланг и смял строй.

Элрой презрительно, брезгливо скривился.

— Именно поэтому ты и проиграешь свою первую же битву, сопляк. Ты любишь лететь вперед с клинком наголо, не думая о последствиях. Но в весенней распутице у Речного Дозора твои дорогие кони увязнут в грязи по самое брюхо. Твоя тяжелая конница там абсолютно бесполезна.

Элрой снова указал на двор.

— Эти копейщики — наша каменная стена. Фанатики Ригана, воодушевленные своими сказками, попрут на нас неорганизованной толпой, они не знают жесткого строя. Мы встретим их лесом длинных пик. А затем... видишь тех парней по краям двора?

Он указал на сотни воинов в кожаных куртках, которые методично, с лязгом заряжали тяжелые железные самострелы.

— Арбалетчики, — кивнул Родни, внимательно следя за мыслью деда.

— Верно, Родни. Ты умеешь смотреть, — похвалил дед. — Болты пробивают любую броню, даже самую святую. Когда неуправляемая толпа Ригана намертво увязнет в наших пиках, арбалетчики хладнокровно расстреляют их с обоих флангов. Искусство настоящей войны — это не то, как сильно ты бьешь мечом по щиту, Адриан. Это то, как ты используешь грязь под ногами своего врага.

Элрой вплотную подошел к старшему внуку.

— Завтра ты сам будешь расставлять их в боевые порядки здесь, на дворе. И если хоть один край твоего строя просядет, я заставлю тебя чистить конюшни вместе с последними новобранцами до самой весны. Ты понял меня?

— Да, милорд, — процедил Адриан.

Урок жестокой стратегии продолжался еще несколько часов. Дед методично, шаг за шагом вдалбливал в них науку войны, щедро сдабривая ее едкими, болезненными унижениями в адрес пылающего от гнева Адриана.

Вечером, когда тоскливое завывание метели за толстыми витражными стеклами окон стало совсем невыносимым, Родни сидел в их общих покоях. Камин жарко пылал, отбрасывая на гобелены тревожные, дерганые тени.

Юноша устроился в глубоком кресле, согревая озябшие пальцы о нагретый металл кубка с пряным вином. Адриан нервно расхаживал по комнате, агрессивно, с резким свистом полируя промасленной тряпицей свой длинный клинок.

Они вяло обсуждали прошедший день, но Родни видел, как глубоко въелось напряжение в плечи старшего брата.

Он натянут, как струна арбалета, — с тревогой подумал Родни, наблюдая за резкими, рваными движениями Адриана. Юноша аккуратно отставил кубок на резной столик и посмотрел брату прямо в глаза.

— Я чувствую в тебе злость, Адриан, — тихо, но твердо произнес Родни. — Она съедает тебя изнутри.

Адриан остановился. Рука с тряпицей замерла над тускло блестящим лезвием. Он медленно повернул голову к младшему брату, его грудь тяжело вздымалась.

— Я понимаю тебя, брат, — продолжил Родни, стараясь вложить в голос всё свое сочувствие. — Владыка Элрой несправедлив к тебе.

— Несправедлив? — Адриан горько усмехнулся, бросив тряпицу на стол. — Он смешивает меня с грязью на глазах у последнего наемника.

— Он откровенно жесток, — согласился Родни. — Он каждый день намеренно пытается унизить, растоптать твою воинскую гордость. Мне больно на это смотреть. Ты принц Бактрии, в тебе течет королевская кровь Алистера, а он обращается с тобой, как с безродным щенком на псарне.

Адриан молча оперся обеими руками о стол, низко опустив голову.

— Если хочешь, я поговорю с ним завтра утром, — осторожно предложил Родни, видя состояние брата. Аналитический ум юноши уже выстраивал аргументы. — Дед прислушивается ко мне. Я могу убедить его проявить уважение, объяснить, что такая жестокая наука только вредит твоему авторитету перед войсками, которые тебе предстоит вести в бой...

— Не смей, Родни, — Адриан резко поднял голову, не дав ему договорить.

Старший брат отошел от стола и вплотную приблизился к креслу. Родни внутренне сжался, ожидая привычной вспышки слепого гнева, но на лице Адриана не было ни ярости, ни злобы. Жесткие, обветренные черты воина неожиданно смягчились.

Он посмотрел на младшего брата таким долгим, теплым, искренне любящим взглядом, какого Родни не видел у него с тех пор, как они были детьми и бегали по светлым коридорам Альтбурга.

Адриан тяжело опустился перед креслом на одно колено, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и положил сильные, покрытые жесткими мозолями руки на плечи брата.

— Всё хорошо, Родни, — голос Адриана прозвучал глубоко, спокойно и абсолютно искренне. — Я не держу зла на деда Элроя. Правда.

Родни удивленно моргнул. Не держит зла? Адриан, который готов был пролить кровь за любой косой взгляд?

— Не злишься? — недоверчиво переспросил юноша. — Но как же так? Он ведь каждый божий день методично вытирает о тебя ноги перед солдатами! Он ни во что тебя не ставит!

Адриан грустно, но как-то очень светло улыбнулся.

— Пусть вытирает. Пусть тешит свою старческую, раздутую золотом гордыню, —

Адриан пожал плечами, словно речь шла о совершенном пустяке. — Дед думает, что ломает меня. Что выковывает из меня покорное, тупое орудие для своих амбиций.

— А разве нет? — тихо спросил Родни.

— Он слепой глупец, Родни. Он живет в своем закрытом мире векселей, золота и бумаг, и совершенно не понимает самого главного.

Адриан сжал плечи брата чуть крепче.

— Я позволяю ему это делать только по одной причине, — твердо произнес старший принц. — Потому что нам жизненно необходима его армия. Нам нужно укрытие. Нужна вооруженная защита для нашей убитой горем матери и для нас с тобой.

Глаза Адриана влажно заблестели в неровном свете камина.

— Я потерял отца, — прошептал он, и в его голосе промелькнула тщательно скрываемая, глубокая боль. — Наша семья разрушена до самого основания и разбросана по острову. Мэйнард готов убить нас при первой же встрече, Риган строит свое безумное фанатичное царство в лесах. Мы с тобой — беглецы. Изгнанники. В этом роскошном восточном замке мы всё равно чужие, несмотря на кровь Элроя в наших жилах. Мы одни.

— Мы не одни, мы найдем союзников на Юге... — попытался возразить Родни, опираясь на логику.

— Нет никаких союзников, — покачал головой Адриан, наклоняясь еще ближе. Его голос зазвучал глухо, как торжественная клятва. — Во всем мире, Родни... во всем этом кровавом, прогнившем мире есть только ты и я. Остальное не имеет значения. Дед — лишь ступень. Временное, неприятное неудобство, которое нужно просто перешагнуть.

Адриан заглянул прямо в душу младшего брата.

— Пусть кричит. Пусть оскорбляет мою честь перед пехотой. Я стерплю это всё ради тебя. Ради нас. Потому что когда придет время, когда мы разобьем их всех в прах и вернем себе Альтбург... я посажу тебя на тот трон, Родни.

— Меня? — Родни совершенно опешил. Весь его холодный, рациональный анализ рассыпался в пыль. Он вжался в спинку кресла. — Но ты же старший... По праву крови... ты воин...

— Бактрии больше не нужен еще один воин на троне. Хватит с нас Мэйнарда и бесконечной крови, — жестко, как отрубил, произнес Адриан. — Ты самый умный из нас. Самый рассудительный и достойный из нас всех. У тебя есть для этого мозги. Ты будешь править.

— А ты? — прошептал Родни, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

— А я... я буду стоять прямо за твоей спиной с обнаженным мечом, — Адриан гордо выпрямил спину, словно уже находился на ступенях Железного Трона. — И я буду убивать абсолютно каждого, кто посмеет посмотреть в твою сторону без должного уважения. Я буду твоим нерушимым щитом, брат.

Родни сидел абсолютно ошеломленный.

Дыхание перехватило от нахлынувших, невероятно сильных чувств, ему было физически больно сделать даже короткий вдох.

Боги, как же я ошибался, — с раскаянием подумал юноша, глядя на брата. Он смотрел на этого сурового, вспыльчивого, покрытого шрамами рубаку, и только сейчас понимал, насколько бездонна и чиста его преданность.

Адриан терпел публичные унижения, добровольно топтал собственную гордость принца не из-за трусливого страха перед старым Элроем, а из чистой, жертвенной любви к нему, к Родни.

— Адриан... — голос Родни дрогнул, и он, не в силах больше сдерживать эмоции, почувствовал, как по щекам текут горячие слезы.

Юноша резко подался вперед, протянул руки и крепко, до хруста в костях обнял брата за шею.

— Спасибо тебе, — всхлипнул Родни, уткнувшись в жесткое плечо Адриана. — Мы справимся. Со всем справимся, клянусь тебе. Мы заберем свое.

Адриан обнял его в ответ. Грубая кожа его тренировочного доспеха успокаивающе коснулась мокрой щеки младшего брата.

— Конечно, справимся, умник, — тихо, тепло усмехнулся Адриан, по-отечески похлопывая брата по спине. — Главное, не давай старику окончательно забивать тебе голову своими сказками о том, что звонкое золото всегда сильнее острой стали.

Брат отстранился и, вытирая слезы с лица Родни, подмигнул.

— Сталь, пробивающая сердце, всегда ставит самую жирную точку в любом политическом споре.

Они просидели у тлеющего огня еще очень долго. Они говорили о грядущем, строили планы о том, как до основания изменят Бактрию, когда абсолютная власть окажется в их руках.

И впервые за эти долгие, страшные зимние месяцы, проведенные в холодном изгнании, Родни почувствовал настоящую, непоколебимую надежду.

Я не один, — с облегчением думал принц, глядя в пляшущее пламя. — Со мной брат. Мой верный меч. А с таким братом можно бросить вызов хоть Зверю Мэйнарду, хоть святому Ригану, хоть всем богам этого расколотого мира.

Родни

Глава 11 Роланд

Зима сковала Юг нетипичным для этих краев жестоким, пробирающим до самых костей морозом. Снег укрыл плодородные земли Конного Брода плотным белым саваном, надежно пряча под собой грязь, пролитую кровь и следы их недавних погонь. Но, вопреки всем страшным слухам, гуляющим по трактирам Бактрии, Роланд и Ивор больше не жили в промерзших чащах, питаясь сырыми кореньями и прячась в медвежьих берлогах. Боги и светлая память их отца оказались к ним милосерднее.

Они нашли тайный приют на самой окраине Конного Брода, в крепком, сложенном из массивных валунов и толстых дубовых бревен доме. Здесь жила семья их дальних родственников. Глава дома, лорд Лансель, был троюродным братом покойного короля Алистера. В молодости он сражался плечом к плечу с Железным Королем в тех самых войнах, что объединили Бактрию, но после тяжелого ранения в ногу навсегда покинул службу и осел здесь, вдали от ядовитых дворцовых интриг столицы.

Его жена, леди Элара, женщина с теплыми, всегда смеющимися глазами и заботливыми руками, вечно припудренными мукой или перепачканными в целебных травах, приняла их не как беглых государственных преступников, а как собственных сыновей.

За эти три долгих месяца их кров стал для изгнанников настоящей, неприступной крепостью. И не только благодаря толстым каменным стенам. У Ланселя и Элары было двое сыновей, ровесников принцев. Каэлен и Торин. Они выросли вдали от душного двора Альтбурга, но кровь великих воинов Юга текла в их жилах бурным, непокорным потоком.

Каэлен, старший из них, был гибким, невероятно быстрым и непредсказуемым. Он сражался двумя короткими клинками, двигаясь в бою так легко, словно танцевал на льду. Торин же, младший, был его полной противоположностью. Настоящая гора мышц, вытесанная из южного гранита. Он предпочитал тяжелый ростовой щит и шипастую булаву, способную одним ударом проломить рыцарскую кирасу.

Они стали принцам верными братьями по оружию. Днями напролет они тренировались на заднем дворе, расчистив снег до самой мерзлой земли. Роланд видел, как Ивор, его мрачная Тень, находил единственную отдушину в этих яростных поединках.

— Ты слишком открываешь правый бок при замахе, Каэлен! — жестко бросил Ивор, играючи отбивая серию быстрых ударов южанина своим знаменитым щитом «Вороном». Сталь звонко лязгнула. — В Альтбурге за такую ошибку сир Гарет тебе бы уже отрубил руку!

— В Альтбурге слишком много думают о правилах, Ивор! — рассмеялся Каэлен, уходя в перекат и пытаясь достать брата снизу клинком. — А на Юге мы бьем туда, где больно!

— Боль нужно еще суметь нанести, — сухо отозвался Ивор, неуловимым движением подсекая ногу Каэлена так, что тот оказался спиной в сугробе. — Торин, твоя очередь. Покажи, на что способна твоя дубина.

Торин молча, с пугающим спокойствием надвинулся на него, прикрываясь огромным щитом. Ивор гонял их до седьмого пота, передавая строгие секреты столичной школы фехтования, а те, в свою очередь, учили их южным хитростям выживания.

Роланд стоял на крыльце, наблюдая за ними и потирая замерзшие руки. *Хоть где-то мы можем не ждать удара в спину,* — с облегчением думал принц.

Сзади скрипнула тяжелая дубовая дверь. На крыльцо вышла Лира.

Ей было восемнадцать. Дочь Ланселя и Элары, она унаследовала от отца упрямый подбородок, а от матери — пронзительные, умные глаза. У нее были длинные, тяжелые темные волосы, заплетенные в сложную южную косу, и глаза цвета мокрого гранита, которые сейчас с затаенным интересом следили за боем на дворе. Она куталась в теплую меховую накидку и держала в руках кувшин с горячим взваром.

— Опять калечат друг друга на морозе, — с легкой, теплой улыбкой произнесла Лира, останавливаясь рядом с Роландом. От взвара исходил густый аромат меда и гвоздики.

— Это лучше, чем сидеть у камина и ждать, пока люди Мэйнарда выломают двери, миледи, — вежливо ответил Роланд, с благодарностью принимая предложенную деревянную кружку. Горячий пар согрел лицо.

— Я говорила вам, лорд Роланд, зовите меня просто Лирой. Мы здесь не на приемах в Альтбурге.

Она перевела взгляд обратно на двор. Торин с размаху обрушил булаву, метя в голову, но Ивор плавно ушел в сторону, и булава с глухим стуком впечаталась в землю. Тень мгновенно оказался за спиной гиганта, приставив тренировочный деревянный меч к его толстой шее.

— Убит, — констатировал Ивор, опуская оружие.

Лира невольно подалась вперед. Ее серые глаза заблестели от восхищения.

— Он двигается как дикий кот, — тихо, почти про себя, прошептала она, не отрывая взгляда от широкой спины Ивора, тяжело дышащего после спарринга. — Я никогда не видела, чтобы кто-то так легко справлялся с Торином.

— Ивор — лучший воин Бактрии, — с гордостью подтвердил Роланд. — И, пожалуй, самый упрямый.

Лира спустилась с крыльца, неся кувшин и кружки бойцам. Она прошла мимо Торина и Каэлена, сразу направившись к Ивору.

— Выпей, — она протянула ему кружку с горячим взваром. Ее голос звучал мягче, чем обычно. — Ты замерзнешь, если будешь так стоять на ветру.

Ивор, привыкший к вечному холоду и недоверию, на секунду растерялся. Он посмотрел на дымящуюся кружку, потом на девушку. Его обычно непроницаемое лицо дрогнуло.

— Благодарю... Лира, — хрипло сказал он, принимая кружку. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Лира не отвела взгляд, лишь улыбнулась уголками губ, и Роланд заметил, как Тень Бактрии, человек, который не моргнув глазом убивал десятки врагов, слегка смутился и поспешно отпил горячий напиток.

Но они не сидели сложа руки в этом теплом, семейном укрытии.

За эти месяцы многие верные соратники Алистера, старые рыцари, помнившие его справедливость, и дальние родичи, категорически недовольные незаконным захватом власти северянами, тайно находили путь к их дому.

Они приходили под покровом ночи, закутанные в плащи. И не только они. К принцам тайно пробирались друзья их детства. Те, с кем они выросли на этих землях до того, как переехали в столицу. Они называли себя в детстве «Волчья Стая». Кормак «Наковальня» — сын местного кузнеца, чьи руки были размером с небольшие щиты. Ланс, лучший укротитель диких коней на Юге. Вспыльчивый Рик «Шпора». Тихий, незаметный Тобиас — Глаза Стаи, лучший следопыт, способный найти след лисы на камнях. И Себастиан — Оруженосец Разума, книгочей, который сейчас оказался полезнее многих воинов. Они клялись Роланду в верности и приносили бесценные вести.

Юг бурлил. Они не хотели отдавать престол жестокому Мэйнарду.

Но их главной, самой надежной и стратегически важной опорой стал Бартон — младший сын дяди Арчибальда. В то время как сам лорд Арчибальд и его старший сын Болдвин, ослепленные страхом перед новым королем, слепо подчинялись приказам из Альтбурга, Бартон — тоже член их старой «Волчьей Стаи» — вел свою крайне опасную игру.

Он готовил для них отряд. Тайно, по одному человеку, он отбирал самых верных, проверенных солдат, пряча их на дальних лесных заставах и снабжая оружием из личных, скрытых арсеналов Юга. Он дал кровное слово, что поддержит их, когда придет время ударить по узурпатору.

А время неумолимо приближалось. Вести, долетавшие до них через Тобиаса и Себастиана, были одна безумнее другой.

Они слышали о том, что произошло в Тронном зале. О том, как гордый старик лорд Нордгарда нарушил Закон Стали, обнажив меч против Мэйнарда, и как обезумевший брат-король убил его собственными руками на глазах у всего двора.

Север негодует, — анализировал Роланд, сидя ночами над картами. — Но он намертво скован древними обычаями. Они не могут открыто отомстить, пока Мэйнард действует по Закону Стали. Зверь окапывается в столице.

О Мэйсоне же ходили лишь жалкие, презрительные слухи. Мол, Змей заперся в трактирах, окружил себя наемными головорезами и не показывается на свет, трясясь за свою шкуру после какого-то жуткого, публичного унижения от рук Мэйнарда.

Доходили слухи и о Ригане. Рассказы о старшем брате всё больше напоминали страницы древних мифов. Крестьяне шептались, что он скрывается в лесах Соляного Яра, и что сама древняя магия Великой Матери проснулась, дабы защитить своего Обещанного принца. Что лес сам убивает солдат Остерна.

Ивор, слушая это, лишь мрачнел. Его лицо каменело, пальцы сжимались в кулаки. Тень наотрез отказывался верить в то, что их Риган, прагматичный легионер, стал живым идолом для фанатичной паствы.

И только об одном месте на огромной карте Бактрии не было слышно ни единого слова. Остерн. Замок их деда, лорда Элроя, охранялся так тщательно, что оттуда не вылетала ни одна случайная птица.

Родни и Адриан сидели там безвылазно. Эта глухая, расчетливая золотая тишина пугала Роланда гораздо больше, чем слепая, предсказуемая ярость Мэйнарда на Севере. Элрой всегда бил наверняка.

Сегодня ночью всё должно было сдвинуться с мертвой точки. Нас ждал у себя Бартон. Он прислал доверенного человека Тобиасу с вестью, что ему необходимо срочно, лично поговорить с Роландом и Ивором.

Роланд затянул ремни на походном плаще, чувствуя, как морозный сквозняк тянет из щелей толстых дубовых дверей. Дом Ланселя спал, погруженный в глубокую, спокойную ночную тишину, которую изгнанники научились ценить больше золота.

В коридоре, освещенном лишь тусклым мерцанием единственной сальной свечи, бесшумно появилась Лира. Дочь хозяев, которой едва минуло восемнадцать, была укутана в пушистую шерстяную шаль. Ее длинные, тяжелые темные волосы, обычно заплетенные в строгую косу, сейчас свободно спадали на плечи, обрамляя тонкое лицо. В полумраке ее большие, по-южному выразительные серые глаза казались почти черными.

Роланд тактично отступил на полшага в тень, наблюдая за ней. Лира подошла не к нему. Она подошла к Ивору.

Тень Бактрии как раз проверял ход клинка в ножнах. Услышав легкие шаги, он замер.

— Вы уходите в метель, — тихо сказала Лира. В ее руках был небольшой, туго перевязанный кожаный сверток. — Отец говорил, дозоры Элроя лютуют на тракте.

— Метель скроет следы, — сухо, почти грубо ответил Ивор, не глядя на нее. Но Роланд, знавший брата лучше себя самого, заметил, как напряглась спина Тени. Ивор совершенно не умел общаться с женщинами, чьи намерения не сводились к придворным интригам или удару кинжалом.

— Я собрала вам сушеного мяса и заварила травы от кашля, — Лира протянула сверток. Ее серые глаза неотрывно смотрели на суровое, покрытое свежими шрамами от тренировок лицо Ивора. В этом взгляде не было ни страха перед его репутацией убийцы, ни благоговения перед принцем крови. Только искреннее, теплое, почти осязаемое девичье восхищение.

Ивор нахмурился, словно решая сложную тактическую задачу. Он медленно протянул руку в черной перчатке и забрал сверток. Их пальцы на мгновение соприкоснулись.

— Благодарю... миледи, — выдавил из себя Ивор, и его голос дрогнул, потеряв свою обычную стальную жесткость.

Лира едва заметно улыбнулась уголками губ, поправила шаль и, не сказав больше ни слова, растворилась в темном коридоре. Роланд позволил себе легкую, беззвучную усмешку. Лучший клинок Бактрии, человек, заставлявший лордов дрожать одним своим взглядом, спасовал перед восемнадцатилетней девчонкой с пирожками.

— Идем, — резко бросил Ивор, накидывая капюшон и скрывая лицо во мраке. — Нас ждут.

Ночь выдалась безлунной. Густые, низкие облака скрыли звезды, а обильный снегопад заботливо, слой за слоем, заметал их следы. Роланд, Ивор, Каэлен и Торин покинули теплый двор Ланселя, сливаясь с темнотой. Они шли молча, след в след, направляясь к старому охотничьему замку на границе земель лорда Арчибальда.

Поднявшись по узкой, осыпающейся винтовой лестнице заброшенной башни, они толкнули тяжелую дубовую дверь.

В просторной, выстуженной комнате горел лишь один камин. На столе были разложены карты Юга, придавленные охотничьими кинжалами. Бартон ждал их. Завидев вошедших, он шагнул навстречу. Его суровое лицо, пересеченное старым шрамом, озарилось улыбкой.

— Роланд. Ивор. Рад видеть вас невредимыми, — кузен указал на кресла у огня. — Садитесь. Налейте вина с дороги, вы продрогли до костей. Как ваши хозяева? Лансель еще не жалуется на постой?

— Лансель скорее отдаст свою здоровую ногу северянам, чем выдаст нас Альтбургу, — ответил Роланд, скидывая заснеженный плащ и принимая кубок. — Спасибо тебе за это укрытие, Бартон.

Бартон не успел ответить. Снизу, с первого этажа башни, донесся приглушенный скрип снега, а затем тяжелые, уверенные шаги нескольких человек на каменных ступенях.

Ивор мгновенно, не издав ни звука, выхватил меч и скользнул в густую тень за дверью. Торин поднял свою шипастую булаву, закрывая собой брата. Роланд положил ладонь на эфес, его мышцы напряглись.

Дверь со скрипом распахнулась.

На пороге стояли пятеро. Они тяжело дышали, стряхивая снег с грубых шерстяных плащей. Воздух в комнате мгновенно наполнился запахом мокрой шерсти, мороза и оружейного масла.

— Боги милосердные, чуть не отморозил себе всё наследство, пока мы ползли через этот овраг, — раздался насмешливый, до боли знакомый голос.

Ивор медленно опустил меч, выходя из тени. Роланд удивленно выдохнул, чувствуя, как напряжение спадает.

Перед ними стояла вся их старая южная «Волчья Стая». Друзья детства, с которыми они когда-то лазали по крышам Конного Брода.

Кормак «Наковальня», огромный, шире Торина, сын местного кузнеца, протиснулся в дверь первым, стряхивая снег с рыжей бороды. За ним вошел Рик «Шпора», вечно недовольный, худой и резкий. Рядом стоял Ланс, лучший укротитель коней на всем Юге, чьи руки были покрыты старыми шрамами от подков и зубов. Из-за их спин выглядывал Тобиас — «Глаза Стаи», невысокий, молчаливый следопыт с цепким взглядом. Замыкал группу Себастиан — «Оруженосец Разума», кутаясь в плащ и поправляя сползающие на нос очки.

— Как вы нас нашли? — мрачно спросил Ивор, пряча клинок.

— Тобиас нашел след вашего Торина, — хмыкнул Рик, проходя к камину и бесцеремонно выхватывая кувшин с вином. — Он оставляет вмятины в снегу, как беременный медведь. Мы не могли пропустить военный совет.

Бартон тяжело вздохнул, но в его глазах мелькнула теплота.

— Рад, что вы добрались живыми. Закройте дверь. Тепло уходит.

Когда все расселись, заняв кресла, лавки и просто подоконники, в комнате стало тесно. Роланд внимательно смотрел на Бартона. Кузен больше не улыбался. Он тяжело опустился в кресло напротив принцев, сцепил загрубевшие пальцы в замок и посмотрел Роланду прямо в глаза. Во взгляде кузена читалась горечь и обреченная, стариковская усталость.

— Роланд, Ивор... — начал Бартон, и голос его прозвучал неестественно глухо. — Я готовил солдат. Я клялся вам кровью, что соберу войско, достойное истинного преемника короля Алистера. Я тайно отправлял самых доверенных людей по всем южным землям, искал надежных командиров среди старых гарнизонов...

Бартон замолчал, сглотнув.

— Но Юг напуган, — закончил он. — Слухи о кровавой бане в Альтбурге, о том, как Мэйнард голыми руками разорвал дядю Арлена... Слухи о колдовстве на Востоке и восставшем лесе Ригана... Они лишают наших лордов воли. Вассалы боятся поднимать знамена. Они трясутся за свои амбары и головы.

Он тяжело вздохнул, опуская виноватый взгляд на развернутую карту.

— Их не тысяча, Роланд. Я не смог собрать армию. Их... только сотни.

— Сколько точно? — сухо спросил Себастиан, подаваясь вперед.

— Четыре. Может быть, пять сотен верных клинков, готовых выступить хоть завтра, — Бартон ударил кулаком по колену. — Этого мало. Ничтожно мало для открытой войны с Севером.

В комнате повисла тяжелая, давящая тишина. Только сухие дрова с треском лопались в камине. Роланд сохранял бесстрастное выражение лица, хотя внутри у него всё оборвалось. Пять сотен, — быстро подсчитывал он. — Гарнизон любого среднего замка — это три сотни. С пятью сотнями нельзя идти на столицу. Это верная, бессмысленная гибель в первом же полевом бою.

— Пять сотен? — Рик «Шпора» зло сплюнул прямо на каменный пол. — С таким войском мы даже деревенский трактир не возьмем, если там заперся десяток северных лучников! Мы покойники.

— Заткнись, Рик, — густым басом оборвал его Кормак, скрестив руки на широкой груди. — Люди боятся Зверя. Их можно понять. Если северная конница выйдет в поле, она растопчет нас за полчаса.

— Статистически, — начал Себастиан, потирая переносицу, — для успешного штурма укрепленной крепости требуется численное преимущество три к одному. Пять сотен не хватит даже на осаду Золотой Нивы, не говоря уже об Альтбурге. Нас просто вырежут при попытке поставить лестницы. Бартон, ты рисковал головой, собирая даже эти крохи, но... с этим мы ничего не сделаем.

Бартон опустил голову, пряча лицо в ладонях. Ему было невыносимо стыдно перед принцами.

Но Ивор не дал отчаянию пустить корни в комнате.

— Бартон, — Тень подалась вперед, выходя из полумрака камина. Голос младшего брата был твердым, не допускающим возражений. Он звучал как металл. — Подними голову.

Кузен медленно убрал руки от лица.

— То, что ты сделал, находясь прямо под носом у своего отца-труса и старшего брата — это уже подвиг, — жестко, без капли сочувствия, но предельно честно произнес Ивор. — Пять сотен верных, не знающих страха южных мечей, готовых умереть за своего короля, стоят гораздо больше, чем пять тысяч купленных северных псов.

Ивор поставил свой кубок на стол с таким стуком, что вино плеснуло через край. Роланд молча наблюдал. Они уже обсуждали это в долгие, холодные зимние вечера на тренировочном дворе. Ивор превращался из простого убийцы в настоящего командира.

— Мы не будем нападать в открытую, — продолжил брат, переводя холодный, расчетливый взгляд на присутствующих. — Нам не нужны громоздкие осадные башни, тараны и тысячи крестьян с вилами. Мы сделаем всё сами.

— О чем ты говоришь, Ивор? — нахмурился Ланс. — Магия у нас, вроде как, по ведомству Ригана проходит. Мы летать не умеем.

— Мы пойдем вчетвером, — Ивор указал на себя, Роланда, Каэлена и Торина. — Один малый отряд.

Себастиан удивленно моргнул. Рик издал короткий, нервный смешок.

— Вчетвером? Против крепостных стен? — Бартон покачал головой, отказываясь принимать услышанное. — Ивор, ты великий воин, мы все это знаем, спору нет. Но это чистое, неприкрытое безумие. Вас просто расстреляют из арбалетов на подходах к рву!

— Математика против вас, мой принц, — поддержал Себастиан. — Четыре человека не могут взять замок.

— Это не безумие, Бартон, это точный расчет, — совершенно спокойно, с ледяной уверенностью возразил брат. Роланд физически чувствовал его правоту. — Математика не учитывает кинжал в горле дозорного, Себастиан. Любую, самую неприступную крепость не нужно брать снаружи, пробивая стены лбом, если можно открыть ее изнутри.

В комнате повисла совершенно иная тишина. Тишина осмысления.

— Мы подготовим всё так, — голос Ивора стал тише, опаснее, — чтобы замки сами открывали свои ворота перед твоими войсками, Бартон. У нас есть золото отца. Тобиас выследит, кто в гарнизоне слаб на вино и кости. Мы подкупим тех стражников, чья верность измеряется серебром. А тех, кого нельзя купить или уговорить...

В глазах Ивора мелькнула знакомая холодная, безжалостная тьма, от которой у врагов стыла кровь.

— ...тех мы тихо уберем в темноте. Мы вчетвером скрытно взберемся на стены под покровом ночи. Кормак скует нам кошки с сукном, чтобы не звенели по камню. Мы проникнем внутрь. Перебьем караульных на надвратных башнях. Торин своей дубиной собьет тяжелые засовы, а мы поднимем решетки.

Ивор посмотрел на замершего кузена.

— И когда главные ворота будут широко открыты, ты, Бартон, со своими пятью сотнями просто войдешь внутрь. Без шума, без рогов. И мы возьмем замок, захватив гарнизон тепленьким в их собственных постелях, пока они даже не успеют надеть штаны. Без долгих осад. Без потерь.

Бартон слушал, затаив дыхание. Роланд видел, как в его взгляде разгорается яркая искра надежды. План был дерзким, находился на грани самоубийства, но, зная способности Ивора, он был вполне осуществимым.

— Я смогу провести вас мимо внешних дозоров, — тихо, но уверенно произнес Тобиас, подаваясь вперед. — Я знаю все тропы вокруг замков Юга.

— А я скукую такие крюки, что они вгрызутся в камень как клещи, — пробасил Кормак, потирая огромные ладони. — И ни одна собака не услышит звона.

— Это может сработать, — задумчиво протянул Каэлен, вертя в руках кинжал. — Если мы будем действовать быстро и грязно. Без всякого рыцарского благородства.

— Мы начнем с малого, чтобы твои напуганные люди поверили в свои силы, Бартон, — вступил в разговор Роланд, принимая на себя роль стратега. Он подошел к столу и твердо указал пальцем на южную часть разложенной карты. — Мы ударим в самое слабое, но самое символичное место.

Все склонились над картой.

— Начнем с замка Золотая Нива, — отчеканил Роланд. — С крепости твоего родного старшего брата, Болдвина.

Бартон крупно вздрогнул. Название родного дома, в котором они все когда-то играли в детстве, пусть этот дом и принадлежал теперь брату, предавшему память Алистера, больно резануло по ушам. Кузен резко поднял голову, посмотрел на Ивора, затем перевел отчаянный взгляд на Роланда.

В глазах Бартона плескался страх. Страх за кровь.

— Болдвин... — голос Бартона дрогнул. Он судорожно сглотнул. — Вы... вы же не собираетесь убивать моего брата? Роланд, я знаю, он слеп. Он трусливый, тщеславный глупец, который до смерти боится гнева Мэйнарда и трясется только за свои набитые амбары с зерном. Но... он моя кровь. Он не злой человек, он просто слаб.

Рик «Шпора» фыркнул, собираясь съязвить, но тяжелый взгляд Роланда заставил его захлопнуть рот.

Роланд собирался ответить, подбирая правильные, успокаивающие слова дипломата, но Ивор опередил его. И тон Тени был на удивление мягким. В нем не было обычной ледяной жестокости или пренебрежения к слабости.

— Нет, Бартон, — Ивор посмотрел ему прямо в глаза, не моргая. — Мы не проливаем родную кровь без нужды. Хватит с нас Мэйнарда и Арлена.

Он не лжет, — понял Роланд, внимательно изучая лицо брата. — Ивор никогда не дает пустых обещаний. Если он говорит, что Болдвин будет жить, значит, клинок Тени обойдет его шею.

— Болдвин — наш кузен, так же как и твой, — продолжил Ивор. — Наша цель в Золотой Ниве — только ворота. И его наемные командиры, те ублюдки, что лично поклялись в верности Зверю и держат гарнизон в страхе. Когда мы возьмем Ниву и твои люди займут двор, Болдвин предстанет лично перед тобой. Живой. Ты сам решишь его судьбу как брат.

Бартон с заметным, шумным облегчением выдохнул. Его напряженные, каменные плечи опустились. Он долго смотрел на карту, покусывая губу и взвешивая все риски этого безумного плана. Затем медленно, но предельно решительно кивнул.

— Хорошо. Я верю вам. Я подготовлю своих людей.

— Не собирай их в одну армию, — предупредил Себастиан. — Это привлечет внимание.

— Я знаю, — огрызнулся Бартон. — Я разделю их на малые конные отряды, по десять-пятнадцать человек, чтобы не привлекать внимания разъездов. Под видом торговцев и наемников стяну их в густые леса вокруг Золотой Нивы. Сколько времени вам нужно на подготовку?

— Нам нужен ровно месяц, — ответил Роланд, выпрямляясь. — Тобиасу нужно время, чтобы собрать сведения о смене караулов на стенах. Нам нужно найти слабое звено в страже, купить нужных людей, осмотреть подступы к стенам и слепые зоны. Кормаку нужно время на кошки.

— И нам нужно время, чтобы научиться лазать по стенам с оружием так же быстро, как мы бегаем по земле, — добавил Каэлен с азартной усмешкой.

— Через месяц, в самую темную ночь новолуния, мы всё устроим, — подытожил Ивор. — Жди сигнала из замка.

— Какого сигнала? — Бартон подался вперед.

— Три уханья ночной совы. И зажженный факел на самом верху западной башни, — Ивор указал точку на плане замка. — Как только увидишь огонь — выводи людей из леса. Ворота будут открыты.

— Договорились, — Бартон тоже встал. Он протянул через стол свою широкую, мозолистую руку.

Ивор крепко сжал ее. Затем свою руку положил Роланд. Каэлен, Торин, Кормак, Рик, Ланс, Тобиас и Себастиан один за другим накрыли их руки своими. Волчья Стая Юга снова была едина. План был принят.

Роланд и Ивор покинули тайную ставку кузена так же незаметно, как и вошли. Когда они наконец пробрались сквозь метель и вернулись в дом Ланселя, стояла глухая, предрассветная ночь. Хозяева давно спали, спрятавшись от мороза под толстыми шкурами. Каэлен и Торин, смертельно уставшие после скрытного ночного перехода, тихо разошлись по своим комнатам на втором этаже, стараясь не скрипеть половицами.

Роланд и Ивор остались внизу, в просторной главной зале. Камин здесь уже почти потух. В нем тлели лишь толстые красные угли, изредка вспыхивая синеватым пламенем и отбрасывая на потемневшие бревенчатые стены причудливые, дерганые, ломаные тени.

Роланд снял тяжелый, насквозь мокрый от снега плащ, повесил его на спинку стула и с облегченным вздохом опустился на деревянную скамью у самого очага, протягивая озябшие, покрасневшие ладони к слабому теплу.

Ивор не стал садиться. Он остался стоять. Младший брат прислонился плечом к грубой каменной кладке камина, привычно скрестив руки на груди. Его лицо в этом скудном, пульсирующем красноватом свете казалось Роланду высеченным из цельного куска мрамора — строгим, по-своему прекрасным и пугающе неподвижным.

Роланд исподтишка разглядывал брата. Ивор — моя нерушимая стена, — с тяжелым чувством долга подумал средний принц. — Мой единственный щит в этом проклятом мире. Если бы не он, я бы давно сломался. Я бы сам сдался на милость Мэйнарда еще в тех болотах. Вся эта грязь, вся эта кровь, которую им неминуемо предстоит пролить при штурме Золотой Нивы, снова падет на руки Тени.

Потому что Ивор всегда без лишних слов брал на себя самую черную, самую жуткую работу, ограждая Роланда от необходимости лично перерезать глотки спящим людям.

— Ивор, — тихо позвал Роланд. В вязкой тишине сонного дома его голос прозвучал неожиданно громко.

Тень не повернул головы, всё так же немигающе, словно в трансе, глядя в мерцающие багровые угли.

— Да, Роланд?

— Замысел с Золотой Нивой... — Роланд потирал замерзшие пальцы, подбирая слова. — Это будет тяжело. Бартон ясно дал понять, что Болдвин от страха удвоил ночную стражу.

— Удвоенная стража — это просто в два раза больше перерезанных глоток, — ровно, без капли эмоций отозвался Ивор.

— Пробраться туда незамеченными, снять караулы в полной тишине, не подняв тревоги...

— Роланд замялся, чувствуя, как внутри ворочается холодный узел тревоги. — Я просто хочу сказать... Я в тебя верю, брат. Я верю в нас. Знаю, что ты справишься с этой тьмой. Мы справимся.

Ивор молчал так долго, что Роланд отчетливо услышал, как за окном резкий порыв зимнего ветра швырнул горсть колючего, сухого снега прямо в деревянные ставни.

А затем младший брат медленно повернул к нему голову. Его тонкие губы тронула слабая, абсолютно безрадостная усмешка.

— Ты веришь в меня... — голос Ивора был тихим, монотонным, но в нем вдруг просквозила такая застарелая, глухая, ядовитая горечь, что Роланду стало не по себе.

— Забавно слышать это от тебя, Роланд.

— Что в этом забавного? — нахмурился средний брат.

— Знаешь, почему я справлюсь со стражей Нивы? — Ивор слегка наклонил голову набок. — Почему я вообще всегда справляюсь с этой грязью? С убийствами в спину, с ломанием костей?

Роланд промолчал, не решаясь перебить эту внезапную, пугающую откровенность. Ивор отвернулся от камина и внимательно, словно видел впервые, посмотрел на свои руки в черных кожаных перчатках.

— Потому что наша матушка Талиша начала ковать из меня послушное оружие еще тогда, когда я деревянный тренировочный меч двумя руками едва держал, — медленно произнес Тень.

— Она готовила нас всех к суровой жизни, — попытался найти хоть какое-то логичное оправдание Роланд, хотя в глубине души знал правду.

— Нет, Роланд. Она готовила только меня, и только для одной цели, — отрезал Ивор, сжимая руки в кулаки с такой силой, что заскрипела кожа. — Для нее всегда существовал только Риган. Он — ее солнце. Он — великое пророчество Великой Матери во плоти.

— Риган был первенцем. Наследником.

— А я? — Ивор сделал шаг к Роланду. В свете углей его глаза блеснули нездоровым огнем. — Знаешь, что она говорила мне? Она вбивала мне в голову каждый божий день, пока вы с Риганом играли в рыцарей во дворе: «Ты его щит, Ивор. Ты его безымянная тень».

Роланд сглотнул вязкую слюну. Он помнил, как Ивора, еще совсем мальчишку, раз за разом заставляли выходить на тренировочный песок против взрослых, жестоких гвардейцев.

— «Твоя единственная цель в этой жизни — принимать удары, предназначавшиеся твоему брату», — с ледяной точностью процитировал Ивор слова матери. — Вот и всё мое предназначение.

— Ивор...

— Она не воспитывала во мне сына, Роланд, — голос Тени оставался пугающе ровным, но каждое слово било как хлыст. — Она педантично, день за днем, точила клинок для своего любимца. Я не помню от нее ни одного ласкового слова. Ни одного объятия просто так, как делают нормальные матери на Юге.

— Талиша всегда была холодна со всеми, — тихо вставил Роланд.

— Только суровые приказы, — Ивор словно не слышал брата, полностью погрузившись в свои темные воспоминания. — «Бей сильнее, терпи боль, не показывай слез. Обещанному принцу нужна надежная защита». Я стал Тенью не потому, что мечтал убивать людей. Я стал ею, потому что для матери меня как самостоятельного человека, как личности просто не существовало. Я был лишь придатком к Ригану.

Эти слова больно резанули Роланда по сердцу. Они выросли в одних роскошных покоях Альтбурга, спали за соседними дверями, ели за одним столом, но словно находились в совершенно разных, изолированных мирах.

Роланд сделал глубокий вдох, чувствуя, как со дна души всплывают его собственные, давно и надежно похороненные детские обиды.

— По крайней мере, она видела в тебе хоть какую-то ценность, Ивор, — тихо, с горечью ответил Роланд, глядя на умирающий огонь. Ивор удивленно вскинул бровь.

— Ценность? — переспросил он. — Быть куском мяса, ловящим чужие стрелы — это ценность?

— Пусть даже как в полезной вещи... как в хорошем, верном, дорогом мече, — Роланд потер лоб ладонью. В груди разлилась тяжелая, свинцовая тоска. — Да, она использовала тебя. Но когда она смотрела на меня, в ее глазах не было даже этого. Там был только равнодушный, пустой лед.

Роланд поднял на него глаза, ища понимания.

— Ты был ее тенью. Ее оружием, — произнес он. — А я был для нее абсолютно пустым местом. Будто я вообще не ее ребенок, а случайный подкидыш, которого притащили с улицы.

Ивор молчал, внимательно слушая.

— Я не был Обещанным принцем, на которого сутками молились полоумные жрецы Великой Матери, — с нарастающей болью продолжал Роланд. — И я не был идеальным воином, способным его защитить, как ты. Я был просто ошибкой. Лишним, совершенно ненужным звеном в ее грандиозном, божественном плане спасения мира.

— Отец любил тебя, — неожиданно мягко заметил Ивор, подходя ближе. — Ты сам знаешь. Ты был любимцем Железного Короля. Ни Риган, ни я. Алистер слушал только тебя.

— Отцу я был нужен, да, — Роланд кивнул, и образ сурового Алистера больно кольнул сердце. За эту любовь отца он расплатился ненавистью остальных братьев. — Он видел во мне ум, видел политика. Но для собственной матери я был никем. Просто тенью тени.

Ивор тяжело вздохнул. В его взгляде промелькнуло мрачное, глубокое понимание их общей, изломанной на двоих судьбы.

— И в итоге ее грандиозный, идеальный план с треском рухнул, — жестко констатировал Тень. Он посмотрел на карты, оставленные на столе. — Пророчество разбилось вдребезги о жадность Мэйнарда и Элроя. Риган, наш спаситель, прячется как заяц в чужих восточных лесах. А мы с тобой сидим здесь, в холодном изгнании, на самом краю света, и готовимся резать глотки собственным кузенам ради короны. Ирония.

Он замолчал. В этот момент красные дубовые угли в камине с тихим треском вспыхнули чуть ярче, бросив резкий, кровавый отсвет на лицо Ивора. И Роланд снова, машинально посмотрел прямо в его глаза.

То, что он там увидел, заставило среднего принца вздрогнуть всем телом и невольно, инстинктивно отшатнуться от камина, вжавшись лопатками в спинку скамьи. В глазах Ивора, всегда холодных, расчетливых, но по-человечески живых, сейчас не было абсолютно ничего.

В них разверзлась пустота. Темная, зияющая, абсолютно бездонная пустота. Словно огонь очага отражался не от влажных человеческих зрачков, а от двух кусков полированного, мертвого обсидиана. В этой страшной черноте не было ни остатков их только что разделенной на двоих боли, ни сожаления, ни страха перед предстоящими убийствами, ни даже привычной жестокости.

Там вообще ничего не было. Словно та светлая часть его души, которая делала его человеком, которая делала его братом Роланда, просто выгорела дотла.

Уничтоженная годами жестокого воспитания матери, постоянным ожиданием удара и бесконечной чередой отнятых чужих жизней.

Роланду стало страшно. По-настоящему, до первобытной, ледяной дрожи страшно. Он смотрел на младшего брата и на какую-то жуткую, растянувшуюся в вечность секунду совершенно не узнавал его. Роланд ясно видел перед собой не израненного, уставшего двадцатиоднолетнего парня.

Он видел саму Смерть, обретшую самостоятельную, пугающую физическую форму, которой было абсолютно плевать, кого резать — чужих солдат или родных кузенов.

— Ивор... — Роланд сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Его голос позорно, предательски дрогнул. — С тобой... всё в порядке?

Брат медленно, словно нехотя моргнул. Жуткий, нечеловеческий морок мгновенно рассеялся. Тонкие губы снова тронула легкая, просто усталая человеческая полуулыбка, и серые глаза обрели прежнее, привычное выражение сосредоточенности.

— Всё в порядке, Роланд, — мягко, почти успокаивающе сказал Ивор, отталкиваясь плечом от каменной кладки. — Я просто устал. День был слишком долгим, а ночной переход вымотал меня больше, чем я ожидал. Иди спать. Завтра нам понадобятся все силы, мы начнем детально готовиться к штурму Золотой Нивы.

Он подошел и по-братски, тяжело хлопнул Роланда по плечу. Затем развернулся и ровным, бесшумным шагом направился к скрипучей деревянной лестнице на второй этаж.

Роланд так и остался сидеть у камина, не в силах сдвинуться с места. Тяжелые, мягкие шаги Ивора стихли наверху. Хлопнула дверь спальни.

Роланд смотрел на медленно покрывающиеся серой золой угли, тщетно пытаясь унять всё еще бившую его мелкую нервную дрожь.

Показалось, — мысленно, почти в отчаянии сказал он сам себе, с силой растирая холодное лицо ладонями. — Это просто дурацкая игра теней от угасающего огня. Просто игра света. Он мой брат.

Тобиас. Рик. Ланс. Кормак. Себастиан.

Глава 12 Седрик. Тень Остерна

Весна приходила в леса Соляного Яра не с робким пением птиц и не с нежным цветением подснежников. Она врывалась сюда с сырым, тяжелым дыханием оттаявшей грязи и едким дымом от сотен костров. Зимний панцирь, сковывавший Бактрию долгие, мучительные месяцы, дал трещину, и сквозь нее наружу хлынула первородная, дикая сила. Сила, готовая убивать.

Оставалась всего пара дней до их удара. До того самого момента, как Обещанный принц Риган и он, Седрик, его верная Тень, обрушат гнев Великой Матери на замок лорда Гертруда — Речной Дозор.

Седрик стоял на небольшом каменистом возвышении, надежно скрытом густыми, переплетенными ветвями вековых дубов, и смотрел вниз, на раскинувшуюся в низине долину. Ветер трепал его черный плащ. То, что он видел перед собой, заставляло его сердце, давно приученное к холодному, размеренному ритму убийцы, биться чуть чаще.

Они больше не были горсткой загнанных, отчаявшихся беглецов. Долина была густо усеяна серыми шатрами, грубыми навесами из еловых лап и наспех вырытыми землянками. Тысячи людей. Со всех уголков расколотой междоусобицами Бактрии, пробираясь сквозь глубокие снега, минуя вооруженные заставы Мэйнарда и Элроя, они упорно шли сюда.

Крестьяне с вилами и дровосеки с тяжелыми топорами. Разорившиеся восточные купцы и беглые солдаты. Наемники, смертельно уставшие от бессмысленной резни на Юге, и мелкие рыцари, сохранившие в своих душах остатки чести.

Они шли к Обещанному принцу. Они верили Ригану так, как не верили ни одному живому существу на этом проклятом острове. Для них он был не просто законным наследником Железного престола. Он был божеством во плоти.

У них было всё готово для быстрой осады и молниеносного захвата твердыни. Лорд Ламбер, прагматичный правитель Соляного Яра, сдержал свое слово: в потайных лесных пещерах были надежно спрятаны сотни лестниц, толстые канаты с железными крюками, бочки со смолой и тысячи стрел с бронебойными наконечниками.

Седрик знал: они не собирались морить Речной Дозор долгим голодом. Они собирались взять его штурмом, стремительно и безжалостно, пока трусливый лорд Гертруд не успел послать за подмогой на Восток, к хитрому деду принцев — Элрою.

Захват Речного Дозора — это лишь первый, кровавый шаг. Плацдарм. Оттуда начнется их праведный путь до самой столицы, до Альтбурга, где на оскверненном троне сидит Зверь.

Сзади сухо хрустнула ветка. Седрик не обернулся, его слух безошибочно узнал эти шаги. Риган подошел к нему и молча встал рядом. На принце был простой, но безупречно чистый белый колет, поверх которого был небрежно накинут теплый шерстяной плащ. Его лицо, немного осунувшееся, заострившееся за эту тяжелую зиму, светилось той самой внутренней, магнетической силой, которая притягивала к нему эти тысячи заблудших душ.

— Пора, Седрик, — тихо сказал Риган, не отрывая задумчивого взгляда от бурлящего лагеря. — Командиры ждут в шатре. Если мы хотим, чтобы этот разношерстный сброд превратился в армию, способную взять каменную крепость, мы должны вбить им в головы каждый шаг. Намертво.

Седрик молча кивнул, соглашаясь. Вера — это клинок, но его нужно направлять твердой рукой, — подумал Тень Остерна.

Они спустились с каменистого холма и направились к самому большому шатру в центре лагеря, над которым трепетало на весеннем, порывистом ветру огромное белое знамя с золотой Желтой Луной.

Внутри шатра было сумрачно и душно от дыхания множества людей. За широким, сколоченным из грубых досок столом, где лежала подробная, разрисованная углем карта Речного Дозора, собрались их полевые командиры.

Здесь был Гарен — старый, покрытый шрамами северный рыцарь, дезертировавший из армии Нордгарда, потому что его понятие чести не могло терпеть беспредела Мэйнарда. Здесь стоял Морван — бывший капитан городской стражи с Юга, человек с холодным, расчетливым умом и тяжелым арбалетом за спиной. Рядом с ним, опершись на свой тяжелый палаш, стоял сир Джулиан — Первый Меч Ригана, чей доспех, несмотря на походные условия, был начищен до блеска. А по левую руку от стола замер слепой юноша Дориан. Чудом выживший после той страшной засады, с жуткими, стянутыми шрамами на груди, он опирался на древко своего копья, "видя" мир через свою абсолютную, нерушимую веру. И еще с десяток суровых десятников, выбранных из числа самых опытных бойцов.

Когда в шатер вошел Риган, гул голосов и споры мгновенно смолкли. Командиры, даже такие бывалые, пропахшие кровью воины, как Гарен, немедленно вытянулись по стойке смирно, и в их глазах Седрик увидел неподдельное благоговение. Никто не смел пререкаться с Обещанным принцем.

— Вольно, друзья мои, — мягко, но с той самой звенящей железной ноткой в голосе произнес Риган, подходя к столу и опираясь на него обеими руками. — Мы выступаем через два дня на рассвете. Речной Дозор не ждет нас так рано. Гертруд уверен, что весенняя распутица не даст нам сдвинуть с места тяжелые осадные орудия. И он абсолютно прав.

Риган обвел всех твердым взглядом.

— У нас не будет машин. Мы сами станем их тараном.

Седрик бесшумно встал по левую руку от Ригана, бросив на расстеленную карту несколько деревянных фишек.

— Слушайте внимательно, — голос Тени Остерна был сухим, лишенным эмоций и тихим, но под сводами шатра повисла такая абсолютная тишина, что было слышно, как жужжит первая проснувшаяся весенняя муха. Седрик длинным кинжалом указал на восточную стену нарисованного замка. — Гарен. Твои люди, три сотни самых крепких бойцов с длинными лестницами, ударят именно здесь. Стена обращена к болотам. Лорд Гертруд держит там меньше всего стражи, полагаясь на топь. Но земля еще не до конца оттаяла. Пройдете по кромке льда. Вы должны начать штурм первыми, с громкими криками. Привлеките на себя всё их внимание.

Гарен кивнул, задумчиво поглаживая жесткую седую бороду.

— Сделаем, милорд Седрик. Мы поднимем такой вой и лязг, что они решат, будто вся армия Бактрии лезет с болот.

— Болота? — сир Джулиан презрительно фыркнул, скрестив руки на начищенной кирасе. Его аристократическое лицо скривилось. — Вы потонете там раньше, чем достигнете основания стен. Это самоубийство, а не тактика. Мои бронированные латники должны пойти первыми, в лобовую на главные ворота! Мы пробьем щитами их стрелы и отвлечем гарнизон как подобает воинам, а не лягушкам!

Гарен тяжело, исподлобья посмотрел на столичного рыцаря.

— Твои блестящие железки, южанин, увязнут в весенней грязи по самое забрало еще на подходах к рву, — прохрипел северянин, сплюнув на землю. — Мои люди привыкли к северным топям. Мы пройдем там, где твои рыцари сломают ноги своим коням.

— Ты называешь моих людей...

— Довольно, сир Джулиан, — Седрик не повышал голоса, но его тон заставил Первого Меча осечься. — Ваши люди понадобятся для другого. План утвержден. Гарен идет через болота.

— Матерь направит их шаги, — неожиданно звонко, с блаженной улыбкой произнес слепой Дориан, поднимая невидящие глаза к потолку шатра. — Трясина станет твердым камнем для тех, кто истинно верит в Свет нашего принца. Вода не поглотит верных.

Морван, капитан арбалетчиков, скептически хмыкнул, перекатывая во рту травинку.

— Вера стрелы не отбивает, слепец, — цинично бросил он Дориану. — И кипящее масло в вино не превращает.

Дориан лишь кротко улыбнулся, ничуть не обидевшись на грубость наемника.

— Именно поэтому там будешь ты, Морван, — Седрик перевел холодный взгляд на капитана. Кинжал переместился на западные башни карты. — Пока Гарен принимает на себя первые стрелы и смолу, твои арбалетчики должны подавить их лучников здесь и здесь. Займете позиции за старыми мельничными жерновами. Не жалейте болтов. Небо должно потемнеть от вашего залпа. Заставьте их прятаться за зубцами.

— Если их головы хоть на дюйм поднимутся над камнем, я прибью их к шлемам, — уверенно кивнул Морван, похлопывая по арбалету.

— А кто возьмет ворота? — грубо прохрипел один из наемных десятников, коренастый мужик с огромным топором на поясе и перебитым носом. — Стены — это хорошо, план красивый. Но без ворот мы там все поляжем, как свиньи на бойне, когда Гертруд стянет резерв во двор. Нам нужно пробить брешь.

Седрик посмотрел на наемника так, что тот поперхнулся своими словами и невольно отступил на полшага назад, инстинктивно прячась за спину товарища. Взгляд Тени Остерна был пустым и смертоносным.

— Ворота — моя забота, — ледяным тоном ответил Седрик. — Пока вы будете отвлекать гарнизон на стенах бойней, я и три десятка моих теней пройдем через старый сточный канал. Он выходит прямо во внутренний двор замка, возле южного арсенала. Мы бесшумно уберем стражу у подъемной лебедки и откроем главные створки для Ригана, сира Джулиана и основной тяжелой конницы.

— Сточный канал? — сир Джулиан брезгливо сморщил нос. — Вы собираетесь ползти через нечистоты? Остернская Тень поползет по дерьму? Достойное занятие для вора или крысы, но не для благородного воина.

Глупец, — мысленно констатировал Седрик, глядя на Первого Меча. — Его честь красива на турнире, но в настоящей войне она лишь увеличивает счет трупов.

— Грязь легко смывается водой, сир Джулиан, — холодно парировал Седрик, не отводя немигающего взгляда от рыцаря. — А вот кровь ваших людей, если мы заставим их лезть на закрытые железные створки под котлами с кипящим маслом, не смоется ничем. Я предпочитаю вонять, но победить.

— Канал перекрыт толстой железной решеткой, в руку толщиной! — вмешался Гарен, склоняясь над картой. — Я знаю эти замки. Вы там застрянете.

— Прутья проржавели в местах крепления у самого камня. Мы с разведчиками проверяли их еще до первого снега, когда вода отступила, — спокойно, с математической точностью пояснил Седрик. — Решетку можно аккуратно выломать железными рычагами, не поднимая лишнего шума. Ваша главная задача на болотах — орать так громко, чтобы лязг ломающегося металла потонул в ваших боевых кликах.

— Я пойду с тобой, Седрик, — внезапно вызвался Дориан, крепче сжимая копье. — Во тьме сточного канала зрение не нужно. Матерь проведет меня.

— Там нужна тишина, юноша, — отрезал Морван. — Ты споткнешься о первый же камень и перебудишь весь гарнизон.

— Мой шаг легче падающего листа, — упрямо возразил Дориан. — Путь во тьме ведет к истинному свету. Если Тень должна спуститься в подземелья, чтобы открыть нам путь, значит, такова воля Великой Матери. Я буду там, чтобы разделить этот путь.

Седрик на секунду задумался. Фанатизм Дориана был абсолютным, его вера лишала его страха смерти. Такие люди были идеальны для самоубийственных заданий.

— Ты останешься с Риганом, Дориан, — непререкаемым тоном произнес Седрик. — Обещанному принцу нужна защита в гуще боя. В канализацию пойдут только те, кто умеет резать глотки в темноте.

— А если Гертруд устроит вылазку конницы до того, как ворота падут? — спросил десятник с топором. — Если они опустят мост и ударят нам во фланг?

— Для этого у нас есть рогатины, — ответил сир Джулиан, перехватывая инициативу. — Мои копейщики встретят их. Мы выстроим стену щитов.

Они обсуждали план до мельчайших, кровавых деталей. Седрик и Риган терпеливо, раз за разом помогали во всем своим людям. Они объясняли командирам, кто и как должен действовать, если Гертруд всё же устроит вылазку, если на стенах появится не только кипящее масло, но и алхимический огонь, если под деревянным мостом окажутся скрытые ловушки со смоляными бочками.

Споры вспыхивали то здесь, то там. Сир Джулиан постоянно требовал более «достойных» маневров, Гарен стоял на грубой силе, Морван рассчитывал углы обстрела. Но каждый раз, когда голоса начинали звучать слишком громко, Ригану достаточно было поднять руку, и шатер погружался в почтительную тишину.

Риган вдохновлял их. Он говорил о свободе Бактрии, о свете, который должен разогнать тьму, о том, что сама Великая Мать смотрит сейчас на них с небес и благословляет их обнаженные клинки на праведный суд.

Седрик стоял рядом, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдал за лицами собравшихся. Он видел, как загораются глаза наемников, как выпрямляют спины старые рыцари, как плачет от религиозного экстаза слепой Дориан.

Риган говорил с такой абсолютной, неподдельной искренностью, его слова текли так плавно и мощно, что даже Седрик, прекрасно зная всю грязную, прагматичную подноготную их большой политики и скрытых интриг, физически чувствовал, как по его собственной спине бегут холодные мурашки.

Седрик не отрывал немигающего, тяжелого взгляда от Ригана. От своего принца. От своего брата по крови и предназначению.

Обещанный принц. Седрика с самого раннего, лишенного радости детства готовили именно к этому моменту. Он рос, дышал, ел и тренировался только для того, чтобы однажды, в нужный час, бесшумно встать за его спиной и стать его безжалостным, карающим мечом.

Тень Остерна был готов умереть за Ригана прямо сейчас, не раздумывая ни единого, даже самого короткого мгновения. Жизнь Седрика никогда не принадлежала ему самому. Она принадлежала Ригану. И Верховной послушнице Талише.

Когда военный совет наконец завершился и командиры, переговариваясь, разошлись по своим отрядам раздавать указания, Седрик бесшумно выскользнул из шатра.

Весенний воздух, пропитанный запахами сырой земли, тающего снега и костра, показался ему удивительно чистым и холодным после тяжелой, спертой атмосферы внутри, пропитанной потом и амбициями наемников.

Седрик плотнее запахнул свой черный плащ и направился в отдаленную, тихую часть лагеря, где находилась его собственная скромная палатка, лишенная всяких гербов. Ему нужно было побыть одному. Ему нужно было проверить оружие перед бойней.

Откинув полог, он тяжело опустился на походный деревянный табурет. Достал из поясного мешочка серый точильный камень и, достав из ножен свой черный, поглощающий свет меч, принялся править лезвие.

Вжик. Вжик.

С тихим, ритмичным шипением камень скользил по валирийской стали. Этот монотонный, металлический звук всегда успокаивал его, унося мысли воина далеко в прошлое. Туда, на суровый Восток, где всё началось.

Мой дом... — мысленно усмехнулся Седрик, проверяя большим пальцем остроту клинка.

Он воспитывался в Остерне. В мрачных, неприступных, вечно холодных стенах тайного монастыря послушниц Великой Матери, скрытого высоко в заснеженных горах, очень далеко от золотого блеска и фальшивых улыбок двора. У Седрика не было того, что обычные люди называют теплым детством. У него не было деревянных лошадок, сладких леденцов и сказок на ночь у камина. У него были лишь бесконечные, ломающие колени молитвы, изнуряющие тренировки до кровавых мозолей на ладонях и пыльные, древние свитки.

Он помнил своих родителей лишь урывками, неясными, размытыми тенями, сотканными из чужих, скупых рассказов и собственных обрывочных, тревожных снов.

Его отец, Бренн, был простым восточным ремесленником. Человеком, чье истинное призвание состояло в том, чтобы созидать и творить, а не отнимать жизни. Бренн резал по дереву, создавая удивительной, тонкой красоты алтари для малых храмов на окраинах Остерна. Старые жрицы иногда проговаривались, что он был добрым и часто смеялся.

А вот его мать... Элисса.

При одном воспоминании этого имени пальцы Седрика крепче сжали рукоять. Элисса была из рода Талиши, ее дальней, бедной, но всё же кровной родственницей. И она была совершенно другой. Женщины, воспитывавшие Седрика, часто шептались за его спиной в темных коридорах, думая, что он не слышит.

Они шептались, что Элисса владела магией. Темной, первородной магией. Той самой проклятой силой, что текла в жилах покойной бабки Алеи, и которая пугала обычных лордов до седых волос.

Правила этого мира, нерушимые законы древней силы, сокрытой в их крови, были жестоки и непреклонны, как сама сталь.

Светлая и темная магия передается только по линии матери, — Седрик прекрасно знал эти уроки. — Это древняя истина. Если отец владеет магией, а мать — обычная трактирщица или крестьянка, то дар оборвется. Он не передастся их детям, словно бурная река, ушедшая в сухой песок пустыни. Но если мать владеет даром... тогда есть шансы. Искра может вспыхнуть в ребенке.

Послушницы в монастыре часто спорили до хрипоты над старыми фолиантами, предполагая: что произойдет, если оба родителя обладают магией? Они считали, что тогда вероятность еще выше, что дитя будет обладать невиданной, разрушительной силой.

Но подобного Седрик еще никогда не слышал и не видел своими глазами. Такие союзы были под строжайшим, смертельным запретом храмовников.

Именно поэтому у них всё берет начало от матери. Верующие преклоняли колени перед Великой Матерью не просто как перед абстрактным божеством плодородия и урожая.

Она — источник, абсолютное начало и конец их существования. В ней заключен идеальный баланс: она дает согревающий Свет, который растит хлеб на полях, и она же порождает глухую Тьму, которая милосердно укрывает мир ночью. Баланс Света и Тьмы. Жизни и Смерти.

Но дар Элиссы оказался слишком тяжелым для нее самой. Необузданная тьма поглотила ее рассудок и тело, когда Седрику едва исполнилось два года. Подробностей ее страшной смерти ему так никто и не рассказал.

Бренн, его отец-ремесленник, не пережил потери любимой жены и последовал за ней спустя всего месяц, сгорев от жестокой тоски и лихорадки.

Седрик остался один. Никому не нужный сирота с сомнительной, темной кровью. И тогда в его жизни появилась она. Талиша. Верховная послушница. Первая и самая властная жена Железного Короля Алистера.

Она тайно приехала в скромную, грязную деревню его отца, забрала его, оборванного двухлетнего мальчишку, и в закрытой карете отвезла в Остерн, в свой строгий монастырь. Она не просто спасла его от неминуемой голодной смерти в канаве. Она щедро оплачивала его содержание золотом Альтбурга. Она обеспечила его постоянное пребывание в каменных стенах, куда навсегда закрыт доступ простым смертным.

Талиша лично приказала суровым наставникам и лучшим мастерам меча Востока учить его абсолютно всему: древней грамоте, сложному богословию, незаметным ядам, человеческой анатомии и, самое главное, искусству убивать так, чтобы жертва даже не успела испугаться.

Седрик рос в спартанских условиях, каждую секунду своей жизни зная, что обязан этой женщине абсолютно всем. Каждый кусок пресного хлеба, каждый глоток колодезной воды, каждый точный взмах его тренировочного меча — всё это было куплено ею.

«Почему?» — этот единственный вопрос долгие годы мучил юного Седрика, не давая спать по ночам. Я не был ее сыном. Я не Обещанный принц. Я был лишь дальним, седьмая вода на киселе родственником, ребенком сошедшей с ума женщины и простого столяра.

Память услужливо перенесла его в тот день. Однажды, когда ему было четырнадцать, он осмелился задать ей этот вопрос.

Это случилось в один из тех редких, драгоценных моментов, когда Талиша, под предлогом паломничества, тайно посещала монастырь в Остерне. Она сидела в настоятельской келье, пахнущей горькими травами и старым пергаментом.

Величественная, непреклонная, в своих строгих серых одеждах, она дышала властью. Седрик стоял перед ней на каменном полу на коленях, почтительно опустив голову.

— Твоя техника шага стала лучше, Седрик, — ее голос прозвучал прохладно, без единой нотки материнского тепла. — Но наставник доложил, что ты проявил излишнюю жестокость в последнем спарринге. Ты сломал ключицу старшему послушнику.

— Он оставил открытым правый бок, госпожа, — не поднимая глаз, ровно ответил четырнадцатилетний подросток. — В реальном бою это стоило бы ему жизни. Я лишь преподал ему урок.

Талиша долго, оценивающе молчала. И тогда Седрик, собрав всю свою волю в кулак, поднял на нее глаза.

— Почему вы спасли меня, госпожа? — тихо, но твердо спросил он, глядя на тяжелый серебряный кулон Луны на ее груди. — Почему вы тратите на меня столько королевского золота и своего времени? Зачем вам нужен бастард с проклятой кровью? Я всего лишь сирота.

Седрик до сих пор физически помнил прикосновение ее прохладной, безупречно гладкой ладони к своей щеке. Талиша мягко, но властно заставила его поднять подбородок и посмотреть ей прямо в глаза. Ее взгляд был глубоким и темным, как заброшенный колодец, в котором не видно дна.

— Потому что я увидела в тебе силу, Седрик, — ответила она голосом, который, казалось, проникал под самый череп и обволакивал разум. — Ту самую силу, которая однажды поможет спасти Бактрию от самой себя. Ты не сирота, дитя мое. И ты не ошибка.

— Кто же я? — прошептал он.

— Ты — мой идеальный инструмент в руках богов, — Талиша убрала руку. — Твоя темная кровь — это ключ. Без ночной тени не бывает яркого рассвета. Твоя задача — стать этой тенью.

Тогда, в четырнадцать лет, Седрик не понял ее витиеватых слов до конца. Но с годами, по мере того как его смертоносное мастерство росло, а в сердце надежно укоренялся могильный холод, он всё понял.

Она увидела во мне темную силу, — Седрик сдул невидимую металлическую пыль с отточенного лезвия меча. — Ту самую тьму, которую передала мне обезумевшая Элисса. И Талиша, будучи гениальным стратегом, решила не уничтожать ее, как предписывали старые законы. Она решила ее направить. Выковать из этой тьмы послушный, идеальный клинок, который будет верно служить Свету. Служить ее родному сыну, Ригану.

И он стал этим клинком. Без вопросов. Без сомнений. Без права на собственную жизнь. Седрик убрал точильный камень в мешочек и аккуратно вложил черный меч в ножны. Оружие было готово к штурму Речного Дозора.

Он перевел взгляд на небольшой походный сундук у своей койки. Там, бережно завернутый в промасленную ткань, лежал старый, потрескавшийся от времени свиток. В горном монастыре его не только учили убивать. Его заставляли сутками сидеть над древними текстами. Теми самыми хрониками, которые их предки привезли с Большого континента сотни лет назад.

Эти древние предания, до синяков заученные им в ледяных залах Остерна, никогда не были для него просто детскими сказками. Это был единственный ключ к пониманию сотворения их грязного, расколотого мира. К прямому ответу на вопрос, почему они здесь, в этой холодной грязи, и ради чего готовы лить чужую кровь.

Седрик прикрыл веки. Под монотонный лязг камня о сталь в памяти живо всплыл скрипучий голос старой, слепой жрицы Изольды. Ее костлявые пальцы тогда благоговейно скользили по хрупкому, осыпающемуся пергаменту древних свитков, привезенных предками с Большого континента пять сотен лет назад.

— Запомни, мальчик, — шелестел ее голос в гулкой, пыльной тишине библиотеки. — В древние времена, там, на Большом континенте, мир был совершенно иным. Люди не знали ни подлого предательства, ни гниющей плоти, ни зимнего голода.

— Они были бессмертны, наставница? — спрашивал маленький Седрик, кутаясь в жесткий плащ от сквозняка.

— Смерть была лишь легким, милосердным сном, — Изольда качала седой головой. — Безболезненным переходом из одного состояния Света в другое. Мир пребывал в абсолютном, нерушимом балансе, укрытый в теплом лоне Великой Матери.

Но, как гласили тяжелые фолианты, эта идеальная гармония не могла длиться вечно. Седрик провел пальцем в кожаной перчатке по плоской стороне клинка, стирая стальную пыль.

Первый пророк, чье имя давным-давно стерлось из анналов истории, предрек неминуемое падение. Жрица Изольда заставляла Седрика повторять эти проклятые строки, пока у него не начинала идти кровь из носа от усталости: «И придет Тьма. Она не выйдет из глубоких пещер и не приплывет из-за черных морей. Она зародится черным семенем в душах самих людей. И когда мрак падет на мир, гармония треснет. Люди станут смертными. Их плоть начнет гнить при жизни, а разум познает сладкий грех, зависть и неутолимую жажду крови. Мир захлебнется в хаосе».

Но Великая Мать всегда была милосердна. Вместе со страшным пророчеством о падении она даровала Бактрии и Большому континенту крупицу надежды.

— В час величайшего, черного отчаяния родится Обещанный принц, — фанатично шептала Изольда, сжимая плечо Седрика до синяков. — Истинный Сын Света. Когда он придет, смертные сразу поймут это, ибо его внутреннее сияние будет ослеплять врагов. А Тьма... она сама потянется к нему. Она сама найдет его, притянутая этим божественным светом, как глупый мотылек летит на открытое пламя.

Обещанный принц должен был встретить это первородное зло лицом к лицу, уничтожить его без тени сомнения и тем самым очистить мир, вернув его к первозданной гармонии. Он должен был стать великим королем, под чьей дланью навсегда исчезнут страдания.

Седрик открыл глаза и посмотрел на лезвие своего меча, в котором сейчас искаженно отражалось дрожащее пламя одинокой сальной свечи. У этого великого предания имелось продолжение. Трагическое, горькое продолжение, идеально объяснявшее, почему их остров всё еще корчится в агонии бесконечных войн и мелких предательств.

В древности, в тот самый день, когда на ночном небе сошлись кровавые звезды, предвещая скорое исполнение пророчества, у великого владыки Большого континента родились дети. Но это был не один ребенок. На свет с криком появились мальчики-близнецы. Абсолютно одинаковые внешне, но совершенно разные внутри.

Один из них с первых дней сиял благородством, искренней добротой и кристальной справедливостью. Жрецы в храмах пали ниц, безошибочно признав в нем Обещанного принца. Все ждали, когда из глубин преисподней или из-за мрачных гор явится уродливое чудовище, живое воплощение Тьмы, чтобы герой мог эпично сразить его.

Но монстры с клыками не пришли. Зло так и не явилось извне.

Когда братья выросли и возмужали, стало пронзительно ясно, что искомая Тьма всё это время тихо таилась в сердце второго близнеца.

Он был изощренно жесток, коварен, тайно упивался чужой болью и виртуозно сеял кровавый раздор. Он и был той самой первородной угрозой, о которой кричало пророчество. Они являлись двумя неразделимыми половинами единого божественного целого: Свет и Тень, рожденные из одной утробы в одно мгновение.

И тогда перед Обещанным принцем встал страшный, невыносимый выбор. Чтобы исполнить свое святое предназначение, спасти миллионы невинных душ от греха и вернуть золотой век, он должен был убить зло. Вонзить освященный меч прямо в бьющееся сердце собственного брата. Человека, которого, несмотря на все его жуткие пороки, он искренне, по-братски любил.

Седрик помнил строки хроники наизусть. Легенда гласила, что они встретились на продуваемой всеми ветрами вершине Священной Горы. Две огромные армии стояли внизу, в долине, затаив дыхание в ожидании исхода великой битвы.

Принц со слезами на глазах занес свой сияющий клинок. А его брат, живое воплощение Тьмы, лишь презрительно рассмеялся в лицо свету. Он обнажил свое черное оружие, полностью готовый к смертельной схватке.

Но Обещанный принц остановился. Земная, слабая человеческая привязанность и любовь к брату оказалась в ту секунду сильнее божественного долга. Он просто не смог нанести смертельный удар. Тьма, в свою очередь, увидев искренние слезы на щеках брата, тоже дрогнула. Под вой ветра они отбросили свои клинки на камни и обнялись.

Они не смогли пролить кровь друг друга. И именно этот акт минутного милосердия, этот отказ от предначертанного убийства, стал величайшим, несмываемым проклятием для всего сущего. Тьма не была уничтожена в тот день. Она осталась жить, навсегда смешавшись со Светом в крови потомков. Они стали неразделимы.

И так мир стал таким, каким Седрик знал его сегодня. Несовершенным. Безжалостно жестоким. Смертным. Полным грязного предательства, физической боли и греха, где абсолютно каждый человек носит в себе и свет, и тьму одновременно.

Седрик глубоко, со свистом вздохнул, убирая стершийся точильный камень в поясной мешочек.

Он плавно поднялся с табурета и резким, выверенным движением убрал черный меч в ножны. Идеальная балансировка. Идеальное, смертоносное лезвие.

Полог палатки со скрипом откинулся, впуская внутрь пронзительный холодный ветерок и запах кострового дыма. На пороге возник десятник наемников — коренастый мужик с перебитым носом, что спорил с ним в шатре.

— Милорд Седрик, — прохрипел наемник, переминаясь с ноги на ногу и заглядывая в полумрак палатки. — Мои парни проверили подступы к болотам, как вы и приказывали.

— И что там? — сухо спросил Тень Остерна, поправляя кожаную перевязь на груди.

— Лед у самого берега еще держит вес человека в доспехах, — отчитался десятник. — Но дальше начинается гнилая топь. Если Гарен пойдет там, половина его людей увязнет по колено.

— Гарен знает, что делает. Это его люди и его риск, — ледяным тоном отрезал Седрик. — Держите своих арбалетчиков в полной готовности. Завтра пусть выспятся. И слушай меня внимательно: никакого вина.

Наемник нервно сглотнул, встретившись с пустым взглядом Седрика.

— Кто напьется перед штурмом — тому я лично перережу подколенные сухожилия, — закончил Тень. — Свободен.

— Понял, милорд. Всё сделаем тихо.

Наемник быстро скрылся за пологом, и Седрик следом за ним вышел из палатки в быстро сгущающиеся сумерки весеннего леса. Костры в огромном лагере вспыхивали один за другим, словно тысячи оранжевых светлячков в сыром мраке.

Через два дня они возьмут Речной Дозор. Мерзлая земля умоется горячей кровью солдат лорда Гертруда, и тяжелые дубовые ворота распахнутся перед его принцем. Седрик будет идти впереди Ригана, по колено во мраке и нечистотах старого сточного канала, методично вырезая стражу и даря тихую смерть абсолютно каждому, кто посмеет преградить им путь.

Он добровольно возьмет на себя все их грехи, всю грязь, всю пролитую кровь, только чтобы белые одежды Ригана остались кристально незапятнанными.

Он поможет Обещанному принцу взойти на Железный трон, который принадлежит ему по священному праву рождения и по непреложной воле небес.

Он не подведет свою слепую веру.

И он никогда не подведет Талишу.

Женщину, которая подарила ему жизнь и воспитала из него оружие только для того, чтобы он мог отнимать жизни у врагов его принца.

Седрик тень Остерна

Глава 13 Мэйсон

Мэйсон. Принц Бактрии. Законный наследник Железного трона по уму, если не по крови. Человек, чей изворотливый разум еще недавно превосходил умы всех старых лордов Малого Совета вместе взятых.

Он опустился на самое дно. Добровольно, с мазохистским наслаждением променял холодный, величественный, полированный мрамор королевского замка на Каменном Склоне на гнилые, скрипучие доски и сырые, кишащие блохами подвалы Навозного Посада.

За этот последний, растянувшийся в вечность месяц Мэйсон побывал в самых мрачных, самых опасных и забытых богами местах их проклятой столицы. Он сутками сидел в подпольных игорных притонах, укутанных таким густым, сизым табачным дымом, что слезились глаза, а дышать приходилось через раз. Он спал не раздеваясь в крошечных, вонючих комнатах под самыми крышами, где по темным углам непрерывно скреблись портовые крысы размером с хорошую откормленную кошку.

И он пил. Боги, как же много он пил.

Мэйсон вливал в себя кислое бормотухо, крепчайший восточный арак, дешевый недобродивший эль — всё, что горело. Он пил столько, что реальность потеряла свои четкие, жестокие очертания, милосердно превратившись в одну бесконечную, мутную, укачивающую карусель, где не было ни Зверя на троне, ни мертвых братьев.

Теперь с ним водились самые мерзкие, беспринципные люди, которых только могла породить смрадная клоака Нижнего города Альтбурга. Абсолютное отребье. Человеческий, отбракованный мусор, готовый за медяк перерезать горло собственной матери.

По правую руку от Мэйсона, как верный, но шелудивый пес, обычно сидел Ржавый Пит — бывший наемник, чье лицо в какой-то давней пьяной драке было обезображено кипящим маслом до такой степени, что теперь больше напоминало неровно потекший, грязный расплавленный воск. У Пита не хватало половины носа, а при разговоре он постоянно сплевывал и обнажал черные, гнилые пеньки зубов.

По левую руку, словно прилипчивая банная тень, вечно ошивался Косой Галлард — мелкий вор-карманник и дешевый портовый сутенер с сальными, вечно немытыми жидкими волосами и бегающим, вороватым, оценивающим всё вокруг взглядом.

И таких, как они — калек, убийц, дезертиров и мошенников — вокруг рухнувшего с небес принца постоянно крутились десятки.

Они липли к нему, как жирные, извивающиеся, насосавшиеся чужой крови болотные пиявки. Они подлизывались к Мэйсону с таким неестественным, тошнотворным усердием, что принцу порой казалось, будто он физически чувствует липкую, холодную слизь, стекающую с их лживых, раздвоенных языков.

Они низко гнули спины при его появлении, заглядывали ему в мутные глаза с фальшивой собачьей преданностью и говорили исключительно льстивым шепотом, боязливо оглядываясь по сторонам, словно доверяли величайшую государственную тайну.

— Мэйсон, ваше высочество... — в очередной раз, брызгая слюной, шипел ему на ухо Косой Галлард, услужливо подливая в золотой кубок принца самое дорогое, густое рубиновое вино, которое только можно было найти в этой дыре. Вино, разумеется, было щедро куплено на его же, Мэйсона, золотые монеты. — Вы — наш истинный король. Вы великий.

Мэйсон медленно, пьяно моргнул, глядя на свое искаженное отражение на поверхности вина.

— Ваш ум... о, клянусь богами, ваш ум острее валирийской бритвы, милорд! — продолжал сладко петь Галлард, подвигая к принцу блюдо с жареным мясом. — А этот северный медведь Мэйнард, что сидит в замке... он же просто животное. Тупое, мычащее, кровожадное животное, незаконно занявшее чужое, ваше законное место!

— Истинная, чистая правда, мой принц, — тут же басовито вторил сутенеру Ржавый Пит, угодливо, жутко скаля свои гнилые пеньки. Наемник оторвался от обгладывания кости. — Бактрия горючими слезами плачет по такому мудрому правителю, как вы. Вы бы навели железный порядок. Вы бы щедро озолотили тех, кто искренне верен вам, как мы.

Пит ударил себя кулаком в грудь.

— Мы все это знаем! Весь Нижний город, каждая собака здесь знает, кто настоящий, единственный наследник великого Алистера. Вы — непризнанный гений, милорд. Наш великий, щедрый принц Мэйсон. За ваше здоровье!

«Вы — гений. Вы — истинный король. Вы великий», — эта заезженная, как старая пластинка, пластинка повторялась изо дня в день, из бесконечной ночи в ночь.

Мэйсон с трудом фокусировал мутный взгляд, смотрел на их перекошенные от жадного заискивания лица, слушал эти сладкие, паточные, тошнотворные речи, и его горло судорожно сводило от невыносимого, физического отвращения.

Я прекрасно знаю, кто вы такие, мрази, — с ледяной, трезвой злобой думал принц, глядя, как Пит вытирает жирные руки о край скатерти. — Я не строю никаких иллюзий на ваш счет. Все вы — эти мерзкие людишки, эти грязные подхалимы и дешевые прихлебатели — делаете только одно: пьете, жрете и гуляете за мой счет.

Он небрежным жестом бросал им золотые монеты с профилем отца, как бросают обглоданные кости голодным бродячим псам, и с холодным любопытством наблюдал, как они рычали и дрались за них, вырывая друг у друга из грязных рук, ломая ногти.

Они не любили его. Они не уважали в нем принца. Они любили только завораживающий, спасительный звон его тяжелого кошеля. И Мэйсон кристально, до боли ясно осознавал: как только его золото закончится, как только дно его кованого сундука предательски обнажится — они сожрут его заживо. Без малейших колебаний перережут ему глотку в темном, вонючем переулке ради серебряных застежек на плаще или, еще вероятнее, с радостью продадут его отрубленную голову Мэйнарду за пару десятков серебряков.

Но Мэйсону было абсолютно плевать. Он сознательно платил им за иллюзию того, что он всё еще кому-то нужен. За дешевую, купленную иллюзию власти, пусть и над самым вонючим дном этого мира.

Потому что он больше физически не мог терпеть оскорбления. Не мог выносить воспоминания о своем величайшем унижении.

Каждый раз, закрывая воспаленные глаза в пьяном угаре, проваливаясь в беспокойный сон, он снова и снова возвращался в тот проклятый день в залитом светом Тронном зале.

Он снова чувствовал солоноватый, металлический вкус грязи с подошвы сапога Мэйнарда на своих губах. Снова видел ледяное, безжалостное лезвие северного кинжала у своего незащищенного горла. Снова и снова слышал этот издевательский, рокочущий смех грубых северных ярлов. И, что самое страшное, он снова видел презрительный, абсолютно пустой, холодный взгляд своей собственной матери Одры, которая даже не попыталась его защитить.

Зверь растоптал его. Втоптал в мраморную крошку. Мэйнард не просто грубо сбросил его с трона, он публично, с наслаждением сломал его гордость. Выпотрошил его достоинство на глазах у всей Бактрии, оставив лишь пустую оболочку.

Я был умнейшим из сыновей Алистера, — Мэйсон со злостью сжал золотой кубок, так что побелели костяшки. — Я был великим, невидимым кукловодом, который виртуозно дергал за нужные ниточки лордов. А этот неотесанный, воняющий псиной мясник просто пришел, взял и разрубил все мои гениальные сети одним ударом тупого топора.

До него, даже сквозь плотную, ватную пьяную пелену, постоянно доходили какие-то обрывки пугающих слухов. В кабаках невозможно было спрятаться от новостей. Какие-то вести с Востока, с Юга, с заснеженного Севера.

Кто-то пьяно шептал за соседними столами в тавернах, что старый лис Элрой собирает колоссальную армию, что Родни и Адриан готовятся к большой войне. Другие, понизив голос, болтали, что смертоносный Ивор и неудачник Роланд прячутся где-то в южных лесах, словно загнанные дикие звери, и режут гарнизоны.

Долетали до Навозного Посада и кровавые вести из самого Тронного зала Альтбурга. Говорили о том, что король Мэйнард всё глубже, необратимо погружается в паранойю и безумную подозрительность, что Зверь своими руками убил родного дядю Арлена прямо на глазах у двора, и теперь весь непокорный Север балансирует на грани открытого мятежа.

Кто-то из пьяных матросов даже осмеливался шептать благоговейно имя Ригана и истово бормотать откровенные, мистические бредни про какую-то пробудившуюся древнюю магию лесов, ожившие деревья и непобедимого Обещанного принца.

Меня это всё достало, — Мэйсон залпом допил вино, чувствуя, как оно обжигает желудок. — Меня тошнит от этих имен. Мэйнард, Риган, Ивор, Роланд... Будь они все трижды прокляты! Боги, как же я их всех ненавижу!

Он сидел в своем кресле и с мрачным, едким, черным отчаянием думал: Пусть грызутся. Пусть рвут друг другу глотки, как бешеные псы из-за кости. Пусть утопят всю эту чертову Бактрию в крови и сами захлебнутся в ней. Они думают, что я окончательно сломался? Они смеются надо мной в своих замках, думая, что Мэйсон больше не игрок, что Змей просто спился, сдался и заживо сгнил в Навозном Посаде? Пусть думают, — принц обмяк в кресле, глядя в потолок. — В принципе... мне абсолютно плевать.

Это была абсолютная, тяжелая, парализующая волю апатия. У него больше не было ни моральных, ни физических сил плести новые, сложные интриги. Его изощренный, деятельный разум, не находя привычного выхода и точки приложения сил, медленно, с хрустом пожирал сам себя изнутри.

Мэйсон просыпался каждое утро с липкой ненавистью к самому себе. С глубочайшим омерзением он смотрел на свое опухшее, помятое от дешевого вина лицо с красными прожилками в мутном осколке зеркала, а потом, не найдя смысла в наступившем дне, молча шел в очередной вонючий притон, чтобы снова забыться в алкоголе.

Это было страшное, глухое отчаяние человека, который с ужасом понял, что правила Большой Игры безвозвратно изменились, а он совершенно не умеет играть по-новому. Там, где теперь открыто и жестоко правит грубая, животная физическая сила и Закон Стали, его тонкий, изящный яд интриг оказался абсолютно бесполезен.

И вот, в одну из таких бесконечных, сливающихся в одну серую полосу ночей, он оказался в «Кровавой Лилии».

Это был один из самых дорогих, пафосных и одновременно самых морально отвратительных борделей Альтбурга, расположенный точно на грязной границе Нижнего города и Медной Слободы.

Здесь было невыносимо душно. Всюду, чадя, горели дорогие масляные лампы с толстым красным стеклом, заливая всё помещение бордовым, зловещим, пульсирующим светом, похожим на цвет запекшейся крови. Воздух был пропитан тяжелым запахом дешевых духов, пота, пролитого пива и похоти.

На липких деревянных столах, прямо на заплеванном полу, на потертых бархатных диванах — везде, куда падал взгляд, шевелились люди. Полуголые, лоснящиеся от пота тела сплетались в самых уродливых, пьяных позах.

Женщины с пустыми, остекленевшими от наркотиков глазами и фальшивыми, натянутыми улыбками, густо размалеванными яркими, дешевыми румянами, тяжело висли на потных шеях раскрасневшихся купцов, рыгающих наемников и портовых грузчиков.

Звуки расстроенной лютни, на которой меланхолично бренчал старый слепой музыкант в темном углу, безнадежно тонули в оглушительном пьяном хохоте, животных стонах и матерной ругани.

Мэйсон сидел в самом центре этого бурлящего разврата, неподвижный, словно мертвый, разлагающийся король на троне из гнили.

Он щедро откупил лучший альков в заведении — широкую, устланную коврами ложу, отгороженную от общего, шумного зала плотными, полупрозрачными красными занавесями. Вокруг него, вальяжно развалившись на шелковых подушках, густо усеянных пятнами от пролитого вина и жира, сидели его неизменные подхалимы.

Ржавый Пит, громко рыгая, жрал руками половину жареного поросенка, мерзко чавкал и не стесняясь вытирал сальные пальцы прямо о край дорогой кружевной скатерти. Косой Галлард, пьяно хихикая, тискал сразу двух совершенно голых, худых девиц, которые, профессионально извиваясь, непрерывно стреляли голодными глазками на тяжелый, туго набитый золотом кошель Мэйсона, небрежно брошенный прямо в центр стола. Осколки разбитых глиняных кувшинов неприятно хрустели под сапогами при каждом движении.

Мэйсон пил. Он не наслаждался вкусом, он методично, целенаправленно, как лекарство, вливал в себя крепчайшее восточное вино, стараясь как можно быстрее достичь той спасительной грани небытия, когда мысли наконец останавливаются, а жгучая боль унижения притупляется.

Но именно сегодня, как назло, вино его не брало. Мой изощренный разум оставался до проклятого ясным, фотографически фиксируя каждую мелкую, мерзкую деталь окружающего его ада.

— Пейте, ваше высочество, пейте! — подбадривал Галлард, поднимая свой кубок. Девицы завизжали. — Эта ночь принадлежит нам!

Мэйсон лишь молча, с ненавистью посмотрел на него сквозь красное стекло своего кубка.

Мутный, налитый пьяной желчью взгляд Мэйсона лениво, с привычным брезгливым отвращением скользил поверх потных голов танцующих девок и пьющих отбросов общества, пока внезапно не остановился на дальнем, самом темном и тихом углу огромного зала «Кровавой Лилии».

Там, за небольшим, заляпанным воском круглым столиком, в густой тени массивной деревянной колонны, уединенно общались двое. Они не глушили дешевое пиво кружками, не лапали визжащих девок за подолы, не орали пьяных песен.

Они сидели абсолютно неподвижно и тихо, деловито шептались, низко наклонившись друг к другу. И эта неестественная тишина, это холодное спокойствие резко, как удар хлыста, контрастировали с окружающим их первобытным, животным хаосом борделя.

Одного из них принц прекрасно знал. Это был Торн.

Местный криминальный авторитет, контрабандист, жадный скупщик краденого и человек, который за правильную, увесистую цену мог достать любой, даже самый редкий и экзотический яд из-за Южного моря.

Скользкий, неприятный тип, с которым Мэйсон иногда тайно имел деликатные дела в прошлом, еще до падения, когда принцу нужно было устранить неугодных шептунов без лишнего, привлекающего внимание Алистера шума. Торн был одет в свой неизменный потертый, но добротный кожаный плащ, а его узкое крысиное лицо постоянно, болезненно дергалось от застарелого нервного тика.

А вот второго собеседника Торна Мэйсон видел впервые в жизни. И именно он, а не контрабандист, привлек пристальное внимание пьяного принца.

Незнакомец сидел к Мэйсону вполоборота. Он был одет очень просто, но с явным, дорогим вкусом: темный, безупречно скроенный суконный камзол без единого герба или знака отличия, высокий, жесткий воротник, полностью скрывающий шею.

Никаких дешевых золотых цепей, никаких массивных перстней на тонких пальцах. Его спина была неестественно, по-военному прямой, а движения — скупыми, плавными и смертоносно выверенными.

Даже сквозь удушливый полумрак и винные пары борделя от этого человека исходила аура абсолютно спокойной, уверенной в себе угрозы.

Он хищник, — безошибочно определил Мэйсон, и его мозг, казалось, на секунду протрезвел. — Он совершенно не принадлежит этому грязному месту. Он здесь не ради шлюх или выпивки. Он здесь по конкретному делу.

Принц наблюдал за ними из-под полуприкрытых век около четверти часа, потягивая вино. Наконец незнакомец что-то очень тихо сказал Торну, едва заметно, одними глазами кивнув в сторону королевской ложи.

Контрабандист быстро, подобострастно закивал, суетливо встал из-за столика и, ловко лавируя между блюющими и пьяными телами, направился прямиком к Мэйсону.

Он приблизился, осторожно откинул полупрозрачную красную занавесь и отвесил принцу низкий, издевательски-почтительный, театральный поклон.

Ржавый Пит, чавкая мясом, тут же агрессивно подался вперед и положил жирную ладонь на потертую рукоять своего длинного кинжала. Косой Галлард перестал тискать девиц и нахмурился. Но Мэйсон небрежным, ленивым жестом руки велел своим цепным псам успокоиться.

— Принц Мэйсон, — елейно прошелестел Торн, и его тик заставил левый глаз конвульсивно дернуться. — Какая невообразимая честь видеть вашу милость в нашем скромном, непритязательном заведении. Надеюсь, вино не слишком кислое для вашего утонченного, королевского вкуса?

— Ближе к делу, Торн, — сухо, с презрением бросил Мэйсон, медленно крутя в длинных пальцах наполовину пустой хрустальный кубок. — Ты не стал бы отрывать свою трусливую задницу от стула и подходить ко мне ради пустой светской беседы о качестве вина. Что тебе нужно?

Контрабандист воровато, оценивающе оглянулся на напряженных подхалимов принца, скривив тонкие губы в брезгливой, понимающей ухмылке.

— Мой спутник... — Торн подался вперед и понизил голос до едва слышного, змеиного шепота. — Тот человек в темном углу. Он очень хочет с вами познакомиться, ваше высочество. У него есть к вам... разговор. Крайне деликатного и прибыльного свойства.

Мэйсон перевел тяжелый, мутный взгляд на темный угол. Незнакомец всё так же сидел неподвижно, не прикасаясь к кубку, и смотрел прямо на него сквозь толпу.

Что-то глубоко внутри принца, какое-то давно забытое, забитое алкоголем спящее чутье гениального кукловода, вдруг тревожно и радостно шевельнулось.

Мне было плевать на всё, — подумал Мэйсон, чувствуя, как учащается пульс. — Но эта вязкая скука и апатия требуют хоть какого-то, пусть даже опасного развлечения. К тому же, этот человек с прямой спиной совершенно не похож на очередного лизоблюда вроде Пита, ищущего бесплатной выпивки.

Принц медленно, царственно кивнул. Дал добро.

— Пусть подойдет, — лениво, растягивая слова, бросил Мэйсон.

Торн расплылся в широкой, беззубой улыбке, поклонился еще раз так низко, что едва не коснулся пола, и быстро юркнул обратно в потную толпу.

Через минуту красная занавесь снова бесшумно откинулась.

Незнакомец плавно вошел в ложу. Вблизи, при свете ламп, он оказался еще более примечательным и пугающим. На вид ему было около тридцати пяти лет. Лицо узкое, хищное, с резко очерченными, аристократическими скулами и бледной, почти прозрачной, пергаментной кожей, словно этот человек вообще никогда не бывал на открытом солнце. Глаза — бледно-серые, абсолютно холодные, как осколки старого зимнего льда.

В них не было ни капли того мерзкого подобострастия или наигранного страха, к которому Мэйсон привык за этот бесконечный месяц в Нижнем городе. Незнакомец смотрел на него не как на опустившегося пьяницу, щедро бросающего золото в навоз, и не как на всемогущего принца крови.

Он смотрел на Мэйсона с профессиональным, холодным интересом, как опытный мастер смотрит на сломанный, но всё еще ценный механизм, который он собирался починить и использовать.

Грязные прихлебатели принца мгновенно притихли. Даже вечно пьяный Галлард убрал руки от девок и настороженно, как побитая собака, уставился на вошедшего. От этого бледного человека веяло настоящей, осязаемой, смертельной опасностью, которую нутром чувствуют все обитатели дна.

— Можете называть меня Сайлас, — ровно произнес незнакомец. Голос у него был тихий, удивительно глубокий и совершенно лишенный всяких человеческих эмоций. Словно он читал судебный приговор.

Сайлас не стал кланяться. Он просто стоял и ждал реакции.

— Сайлас, — Мэйсон медленно, с пьяной, тягучей растяжкой произнес его имя, словно пробуя его на вкус. — Какое неприметное, серое имя. Садись, Сайлас. Выпей с истинным королем этого вонючего свинарника.

Принц брезгливо пнул свободной ногой свободный деревянный стул, придвигая его к залитому вином столу.

Сайлас сел. Он двигался с пугающей грацией крупного хищного зверя. Мэйсон щелкнул пальцами, приказывая одной из девиц налить гостю вина. Голая шлюха, глупо, нервно хихикая, потянулась к его пустому кубку с тяжелым кувшином, но Сайлас мягко, но с железной силой перехватил ее тонкое запястье в воздухе.

— Я не пью местное пойло, — ровно, не повышая голоса, сказал он, брезгливо отстраняя ее руку.

Девица испуганно пискнула, потерла покрасневшее запястье и поспешно отшатнулась в самый дальний угол ложи, подальше от его ледяных глаз.

Сайлас невозмутимо достал из-под своего темного камзола небольшую, плоскую серебряную флягу без гербов, отвинтил крышку и налил себе на донышко кубка несколько капель абсолютно прозрачной, резко пахнущей горной хвоей жидкости.

Мэйсон криво усмехнулся, наблюдая за ним.

— Осторожный. Это хорошо, — принц сделал большой глоток из своего кубка. — В Альтбурге при Мэйнарде нынче неосторожные долго не живут. Торн сказал, ты очень хочешь познакомиться со мной. Что ж, знакомься. Я — принц Мэйсон Бактрийский. Хотя, судя по тому, что ты пришел в этот бордель именно ко мне, ты и так прекрасно знаешь, кто я такой.

— Я знаю, кто вы, принц Мэйсон, — Сайлас сделал крошечный, аккуратный глоток из своего кубка. Его ледяные, немигающие глаза не отрывались от помятого лица принца. — Я знаю, кем вы были в Тронном зале до смерти Алистера. Великим кукловодом. Я знаю о вашем выдающемся, блестящем уме. О ваших уникальных способностях видеть грязную борьбу за власть не как тупую битву на мечах, а как изящную партию в кости. И... я знаю, что с вами сделал ваш брат Мэйнард на глазах у всего двора.

Упоминание имени короля подействовало на пьяного Мэйсона, как удар свинцового хлыста по обнаженной спине.

Пальцы принца сжались на тонкой ножке хрустального кубка с такой нечеловеческой силой, что дорогое стекло жалобно, опасно скрипнуло. Хмель мгновенно, без остатка испарился из его головы, уступив место ледяной, обжигающей, первобытной злобе.

— Если ты пришел сюда, в эту дыру, только чтобы напомнить мне о моем величайшем унижении, Сайлас, — прошипел Мэйсон, подаваясь вперед. Его глаза сузились. — То ты только что совершил самую большую, фатальную ошибку в своей короткой жизни.

Ржавый Пит и Косой Галлард, почувствовав настроение хозяина, тут же угрожающе подались вперед. Их грязные ладони синхронно легли на рукояти кинжалов.

Но Сайлас даже не моргнул. Ни один мускул на его бледном лице не дрогнул. Он не обратил на готовых к убийству головорезов Мэйсона ни малейшего, даже периферийного внимания.

— Успокойте своих цепных псов, ваше высочество, — ровно произнес Сайлас. — Я пришел к вам не для того, чтобы насмехаться над вашим падением. Я пришел, потому что мне физически больно смотреть, как величайший, острейший ум Бактрии добровольно топит себя в дешевом кислом вине среди портовых шлюх и грязных карманников.

Сайлас сделал небольшую паузу, позволяя словам проникнуть в мозг принца.

— В то время как тупое, неконтролируемое животное разваливает великую страну на куски, сидя на вашем троне.

Его слова ударили точно, снайперски в цель. Сайлас вслух говорил именно то, что Мэйсон сам, стиснув зубы, твердил себе каждый проклятый день в этом изгнании, пока окончательно не сдался под тяжестью апатии. Мэйсон глубоко вздохнул и медленно, властно поднял руку, небрежно приказывая своим людям отступить.

Пит и Галлард нехотя, со злобным рычанием подчинились, убирая руки от оружия.

— Продолжай, — коротко бросил Мэйсон, вальяжно откидываясь на спинку кресла и снова беря кубок. — Я слушаю.

Они общались долго. Вокруг них, за тонкими красными занавесями, продолжалась дикая, пьяная оргия. Кто-то истошно, пьяно орал в соседней ложе, звонко бились об пол глиняные кувшины, ругались сутенеры. Но их маленький столик словно находился под незримым, непроницаемым магическим пологом тишины. Они сидели в самом центре рукотворного ада и холодным тоном говорили о судьбах огромного мира.

Сайлас совершенно точно не был обычным наемником с большой дороги. У него была безупречная, аристократическая речь, невероятно острый, аналитический ум и пугающе глубокое, детальное понимание расстановки всех политических сил на острове.

Он говорил о вещах, которые простой люд или обычные бандиты знать просто физически не могли. Сайлас в подробностях знал о растущем, как снежный ком, напряжении между королем Мэйнардом и всем Севером после жестокой, публичной казни лорда Арлена.

Знал о том, что старый лис Элрой на богатом Востоке активно готовит колоссальную армию, цинично используя младших братьев Мэйсона, Адриана и Родни, как удобную политическую ширму. Он даже тонко намекнул, что Юг не так уж и парализован страхом, как кажется из столицы, и что смертоносный Ивор с трусливым Роландом не просто так сидят в южных лесах, поедая коренья.

— Ваш брат Мэйнард невероятно силен физически, да, — размеренно говорил Сайлас, медленно вращая в тонких пальцах свой серебряный кубок с хвоей. — Но его сила — это слепая, неконтролируемая сила бешеного быка на арене. Он с упоением крушит несущие стены, совершенно не думая о том, что тяжелая каменная крыша может в любой момент рухнуть прямо ему на голову.

Сайлас посмотрел на Мэйсона.

— Убив дядю Арлена, он своими руками подписал себе смертный приговор на всем Севере. Элрой на Востоке только и ждет его первой фатальной тактической ошибки, чтобы ударить в спину. А этот Риган... он успешно собирает тысячные толпы фанатиков. Бактрия — это огромная, готовая взорваться пороховая бочка, принц Мэйсон. И прямо сейчас на Железном троне сидит полный идиот с горящим факелом в руках.

Мэйсон молчал, очень внимательно, впитывая каждое слово, слушая незнакомца.

Его изощренный мозг, застоявшийся, заржавевший за этот месяц беспробудного пьянства, начал со скрипом, но верно набирать свои привычные, гениальные обороты.

Кто он такой? — думал принц, изучая лицо гостя. — Этот Сайлас... он явно не представляет ни одну из известных мне политических сторон. Он совершенно не выглядит как суровый северянин, не похож на хитрого, увешанного золотом восточного купца, и уж точно не из тех безумцев, кто часами молится Великой Матери.

— И к чему ты всё это ведешь? — наконец, с легкой долей скепсиса спросил Мэйсон, наливая себе еще густого вина. — Ты пришел в бордель, чтобы прочитать мне скучную историческую лекцию об устройстве мира? Я всё это знаю не хуже, а может и лучше тебя, Сайлас. Мэйнард обречен, это факт. Но меня это больше не касается.

Мэйсон развел руками.

— Я вне этой игры. Посмотри на меня. Моя сталь слишком коротка, чтобы физически дотянуться до его толстого горла, а наемных ядов Зверь теперь панически боится и заставляет пробовать еду и вино из чужих рук целый штат дегустаторов. Его не достать.

Сайлас плавно подался вперед, опираясь локтями о стол. В его холодных, бледных глазах впервые за весь разговор мелькнуло подобие человеческой эмоции — хищный, расчетливый, почти дьявольский азарт.

— Сталь бывает очень, очень разной, ваше высочество, — очень тихо, проникновенно произнес он, и его шепот прорезал окружающий пьяный шум борделя лучше любого боевого крика. — А игру всегда можно начать заново. Особенно, если у вас в рукаве есть правильные, невидимые фигуры на доске.

Сайлас сделал многозначительную паузу, давая захмелевшему мозгу принца полностью осознать вес его слов. Мэйсон уже был прилично пьян, но скрытый, пугающий смысл сказанного дошел до него кристально, ослепительно ясно.

Сайлас продолжил, тщательно, как алхимик, взвешивая каждое произносимое слово:

— Вы очень умны, Мэйсон. Вы лучше других понимаете, что тот кровавый хаос, который сейчас творится в Бактрии, требует человека с абсолютно холодным, безжалостным рассудком. Человека, который сможет дергать за ниточки и управлять тенями из безопасной темноты, пока остальные дураки с радостью режут друг друга на свету. Если вам нужна реальная помощь... у меня есть люди.

Он не сказал «у меня есть армия», — мгновенно, с холодком по спине отметил про себя Мэйсон. — Он сказал «у меня есть люди». И в том, с какой жуткой интонацией он это произнес, крылся куда более глубокий и зловещий смысл, чем тысячи закованных в сталь солдат.

— Мои люди не носят ярких гербовых накидок, принц, — продолжил Сайлас, подтверждая догадки Мэйсона. — И они не кричат боевых кличей. Но это люди, которые могут бесшумно проникнуть в любую, даже самую охраняемую каменную крепость. Они могут подсыпать нужный, не оставляющий следов порошок в нужный золотой кубок. Могут перерезать нужную, защищенную стражей глотку в абсолютной темноте. Или устроить так, чтобы совершенно случайный ночной пожар дотла уничтожил все склады с провизией армии врага перед решающей битвой.

Сайлас слегка улыбнулся одними губами.

— Это те, кто сеют панику и смуту. Мои люди умеют решать проблемы. Очень многие проблемы. Без лишнего шума. И без малейших следов, ведущих к заказчику.

Наемник замолчал, откинулся на спинку стула и посмотрел Мэйсону прямо в глаза.

— Если вы станете моим другом, принц Мэйсон... я с радостью помогу вам. Я предоставлю вам в полное распоряжение все свои силы и свои тени. Мы вместе, методично очистим доску от этих грубых, неповоротливых фигур. А когда кровавая пыль наконец уляжется, на Железном троне должен будет сидеть тот, кто умеет думать на десять ходов вперед, а не только тупо махать топором.

Он сделал приглашающий жест рукой. — И я верю, что тогда вы, став королем, не забудете о своих старых друзьях, которые помогли вам подняться со дна.

В ложе повисла тяжелая, густая, почти осязаемая тишина. Слепой музыкант в углу борделя взял пронзительно фальшивую ноту на лютне, кто-то в зале пьяно, по-лошадиному заржал, Ржавый Пит громко рыгнул, но Мэйсон не обращал на этот фон абсолютно никакого внимания.

Принц немигающе смотрел на Сайласа.

Мэйсон понимал всё. Абсолютно всё. Этот бледный, спокойный человек с ледяными глазами прямо сейчас предлагал ему ключи от тайной, невидимой империи профессиональных убийц, диверсантов и отравителей.

Он просто медленно, с достоинством поднял свой дорогой хрустальный кубок, наполненный темным, густым как настоящая кровь, вином. Посмотрел на Сайласа поверх сверкающего края кубка своими воспаленными, красными, но теперь абсолютно трезвыми изнутри глазами.

И Мэйсон медленно, величественно, едва заметно кивнул.

Сайлас

Глава 14 Роланд

Ночь выдалась черной и густой, как корабельный деготь. Луна, словно испугавшись того, что им предстояло сделать, надежно спряталась за плотной пеленой тяжелых, снежных облаков. Зима цеплялась за Юг из последних сил, выстужая промерзшую землю и покрывая грубые камни замка Золотая Нива тонким, предательски скользким слоем изморози.

Роланд стоял у самого подножия массивной восточной стены, прижавшись спиной к ледяной кладке. Рядом с ним, едва различимые во мраке, замерли Ивор, Каэлен и Торин. Четыре тени, слившиеся с глухой ночью.

Высоко над ними, на крепостных зубцах, мерцали неровные, тусклые пятна света от факелов, и порывистый ветер изредка доносил обрывки ленивых, хриплых переругиваний дозорных.

Целый месяц мы готовились к этой ночи, — Роланд прикрыл глаза, стараясь выровнять сбившееся дыхание. — Тридцать дней парализующего напряжения, тайных встреч в гнилых лесных сторожках, передачи тяжелых мешочков с золотом через доверенных лиц Бартона. Мы купили этот замок по кускам.*

Они знали точный порядок смены караулов. Знали каждую привычку стражи.

— Как думаешь, сработало? — едва слышно, одними губами прошептал Каэлен, склонившись к самому уху принца. Лезвие одного из его коротких клинков тускло блеснуло в темноте. — Горт уже пускает слюни?

— Ему еще на закате занесли бочонок эля, щедро разбавленного сонным зельем, — так же тихо ответил Роланд, не отрывая взгляда от нависшей над ними стены. — Если этот толстый ублюдок не выпил его до дна, значит, я ничего не смыслю в пьяницах. Начальник восточного дозора сегодня должен спать мертвецким сном в своей каморке.

— А стража у надвратной башни? — подал голос Торин, поудобнее перехватывая свой огромный лук.

— Золото Бартона заставит их оглохнуть и отвернуться ровно на десять минут, — Роланд нервно сглотнул, чувствуя сухость в горле. — Главное — успеть пройти этот участок.

— Предательство — вещь ненадежная, — холодный, лишенный малейших эмоций шепот Ивора заставил их всех замолчать. Тень даже не повернул головы в их сторону. — Золото покупает временную тишину, но оно никогда не гарантирует безопасности. На стенах остались десятки людей Болдвина. Тех, кому мы не платили, и кто предан своему лорду. Один неверный шорох, и они поднимут тревогу. Заткнитесь и берегите дыхание.

Роланд стиснул зубы. Его сердце колотилось в груди так гулко, что ему казалось, стража на стенах просто обязана услышать этот набатный стук. Ладони, сжимающие потертую рукоять меча, предательски вспотели даже сквозь толстую шерсть перчаток.

Я принц Бактрии, — отчаянно напомнил себе Роланд, пытаясь подавить нарастающую предательскую дрожь в коленях. — Отец учил меня вести легионы в открытый бой. Стоять под знаменами, гордо сверкая доспехами под солнцем, диктуя условия мира и войны. Меня не учили ползать по обледенелым стенам, как дешевого ночного вора, и резать чужие глотки в темноте.

Тревога ледяными, острыми когтями скреблась в его груди. Он до одури боялся. Боялся, что кто-то из них сорвется вниз на острые камни. Боялся, что проклятая луна выйдет из-за туч и осветит их на стене. Боялся, что арбалетный болт с чавкающим звуком пробьет ему шею еще до того, как он успеет ступить на парапет Золотой Нивы.

Роланд скосил глаза на младшего брата. Ивор стоял рядом, абсолютно неподвижный. Он не просто сливался с темнотой — в этот момент он сам был ею. В его ровном, глубоком дыхании не было ни капли человеческого страха. Ни единого микроскопического намека на сомнение.

Ивор смотрел на неприступную стену так, словно это была лишь очередная, совершенно обыденная ступенька в его бесконечной лестнице из трупов.

— Пора, — еле слышно, словно шелест сухих палых листьев, выдохнул Ивор.

Торин, возвышавшийся позади них, как темная гранитная скала, лишь коротко склонил массивную голову. Младший брат Каэлена бесшумно отступил на несколько шагов назад, сливаясь с густыми кустами орешника. Он снял с плеча свой огромный, сделанный на заказ лук из черного тиса — смертоносное оружие, натянуть толстую тетиву которого не смог бы ни один обычный солдат в гарнизоне.

Из глубокого кожаного колчана Торин извлек не обычные стрелы. Это были тяжелые снаряды, специально выкованные по их чертежам в тайной кузне Бартона. Их древки были толщиной с два пальца Роланда, выточенные из мореного железного дерева, а стальные наконечники напоминали плоские, зазубренные долота.

— Только не промахнись мимо швов, — едва слышно шепнул Каэлен, с тревогой глядя на брата. — Иначе камень расколется и перебудит всю стражу на милю вокруг.

— Я никогда не мажу, — глухо отозвался Торин, поднимая лук.

Он уперся ногами в мерзлую, твердую землю. Роланд услышал тихий, натужный скрип натягиваемой до предела тугой тетивы.

Глухой, влажный стук.

Первая толстая стрела с чудовищной, пробивной силой вонзилась в каменную кладку, глубоко пробив слой замерзшего раствора между огромными валунами на высоте около двух человеческих ростов. Торин не стал ждать и проверять. Он молниеносно выхватил вторую стрелу.

Стук.

Третья. Четвертая. Пятая.

Он стрелял с поразительной, пугающей скоростью и машинной точностью, вгоняя тяжелые стрелы в стену строго одну над другой. Они впивались в камень, создавая подобие грубой, ненадежной лестницы, уходящей почти к самому краю парапета.

Как только последняя, шестая стрела с глухим чавканьем вонзилась в замерзший раствор, Ивор сорвался с места.

Он не побежал. Он скользнул к стене, как бестелесный призрак, как тень от набежавшего облака. Не издав ни единого, даже самого тихого звука, Тень Бактрии подпрыгнул, ухватился за древко первой стрелы, легко подтянулся на одних руках и поставил на нее ногу. Толстое железное дерево даже не скрипнуло под его весом.

Ивор карабкался вверх с нечеловеческой, пугающей ловкостью дикого кота. Его сапоги безошибочно находили малейшие выбоины в ледяном камне, опираясь на торчащие древки стрел. Он двигался очень быстро, но текуче и плавно, инстинктивно контролируя каждую застежку, чтобы не бряцать оружием.

Добравшись до верхней стрелы, он замер, распластавшись по стене, и вслушиваясь в происходящее на парапете.

Роланд задержал дыхание, до боли впившись ногтями в ладони. Только бы там никого не было. Только бы дозорный смотрел в другую сторону.

Через секунду рука Ивора метнулась вверх, намертво ухватилась за обледенелый край зубца, и брат бесшумно, перекатом через плечо ушел за парапет, мгновенно исчезнув из виду.

Роланд не дышал, мучительно ожидая неизбежного крика стражника, звона стали или тревожного звука рога.

Секунда. Две.

Пять долгих, растянувшихся в вечность ударов сердца. Абсолютная, глухая тишина.

Затем сверху, извиваясь змеей в холодном воздухе, к их ногам с тихим шорохом упала толстая пеньковая веревка с навязанными узлами.

— Я первый, — одними губами, без звука произнес Каэлен.

Он схватился руками в перчатках за веревку и, ловко упираясь ногами в стену, начал быстро, по-обезьяньи подниматься наверх.

Вскоре и его силуэт растворился во мраке между зубцами.

Роланд подошел следующим. Он посмотрел на болтающийся канат, чувствуя, как руки предательски подрагивают. Желудок скрутило от нервного напряжения.

— Успокойся, Роланд, — раздался за его спиной тихий, гудящий бас Торина. Огромная, тяжелая ладонь южанина ободряюще легла на напряженное плечо принца. — Камень холодный, но кровь у тебя горячая. Ты справишься. Не думай о высоте.

— Я никогда не делал этого раньше, Торин, — честно признался Роланд, не оборачиваясь.

— Всё бывает в первый раз, Ваше Высочество, — глухо отозвался гигант. — Мы прикрываем. Лезь.

Роланд ответил коротким, резким кивком, хотя Торин вряд ли мог разглядеть этот жест в такой непроглядной мгле. С силой схватившись за жесткую, обледенелую веревку, принц начал подъем.

Мышцы спины и не привыкших к такой черной работе рук мгновенно напряглись, огнем протестуя против собственного веса и тяжелой скрытой брони под плащом. Стена была ледяной, порывистый ветер зло кусал за лицо и норовил сорвать с каната.

Каждый пройденный метр давался с невероятным трудом. Дыхание вырывалось изо рта сиплыми облачками пара. Роланд старался не смотреть вниз, устремив взгляд только вверх, на темный, манящий провал между крепостными зубцами, где его уже ждали братья.

Когда побелевшие от напряжения пальцы Роланда наконец коснулись обледенелого, шершавого камня парапета, сильная рука Ивора стальной хваткой впилась в его воротник. Брат одним рывком втащил Роланда на стену, словно тот весил не больше мешка с соломой.

Принц тяжело упал на колени, судорожно, со свистом хватая ртом ледяной воздух и изо всех сил стараясь не звенеть кольчугой, скрытой под плотным сукном плаща. Оглядевшись, Роланд увидел, что они находятся на узком, продуваемом ветрами участке боевого хода.

Буквально в двух шагах от него лежало обмякшее тело дозорного. Глаза стражника были широко, почти комично открыты в немом удивлении, а из перерезанного от уха до уха горла на серый, промерзший камень быстро натекала густая, темная, дымящаяся на морозе лужа.

Как он это сделал? — Роланд сглотнул, глядя на Ивора. — Я поднимался за ним следом и не услышал даже короткого вскрика. Тень убрал его так быстро и профессионально, что бедолага даже не успел опустить руку к эфесу меча.

Через минуту рядом с ними с тихим шорохом приземлился Каэлен. А следом за ним, тяжело дыша, на парапет взобрался гигант Торин. Он быстро, привычными движениями втянул веревку, смотал ее в кольцо и надежно закрепил на широком поясе.

Всё. Они были внутри. Вчетвером против целого гарнизона Золотой Нивы. Пути назад больше не было.

— До главных ворот около двух сотен шагов, — едва слышно, прижимаясь спиной к холодным, покрытым изморозью камням мерлона, проговорил Каэлен. Южанин осторожно указал рукой вдоль закругленной, темной стены. — Нам нужно пройти этот участок и миновать две промежуточные дозорные башни.

— В первой должен дежурить наш человек, тот самый, что подкуплен золотом Бартона, — кивнул Роланд, восстанавливая дыхание. — Во второй башне — трое. Это верные Болдвину псы, они не берут взяток.

— Идем цепью, след в след, — скомандовал Ивор. Его серые глаза привычно, как у хищника, прочесывали непроглядную темноту. — Я иду первым. Роланд, ты за мной. Каэлен, Торин — вы замыкаете строй и прикрываете тыл. Если кто-то из них заметит нас и попытается поднять тревогу...

— Никто не поднимет, — перебил брата Роланд, изо всех сил стараясь звучать так же холодно и уверенно, как Ивор. Он вытащил из ножен свой клинок. — Мы вырежем их до того, как они успеют открыть рты.

В глазах Тени промелькнуло скупое, едва уловимое одобрение. Ивор бесшумно обнажил свой матово-черный меч и двинулся вперед по стене, низко пригибаясь к самым камням.

Они скользили по боевому ходу, как бестелесные тени, отбрасываемые трепещущими на ветру факелами. Чувства Роланда обострились до болезненного предела.

В звенящей тишине ночи он отчетливо слышал, как предательски громко скрипит тонкий снег под подошвами его собственных сапог, как шелестит грубая ткань плаща Каэлена, как Торин тяжело дышит ему прямо в затылок.

Первую дозорную башню они миновали без малейших проблем. Стражник, стоявший у узкой бойницы — тот самый наемник, которому Бартон на прошлой неделе заплатил тяжелым кошелем звонкого золота — даже не повернул головы, когда четыре темные фигуры прошли буквально в двух шагах за его спиной.

Наемник сосредоточенно смотрел в темноту заснеженного леса, изо всех сил делая вид, что он внезапно оглох и ослеп.

Золото всё-таки работает без сбоев, — с нервным облегчением подумал Роланд, проходя мимо купленного предателя.

А впереди их ждало главное препятствие.

Вторая башня.

Ивор резко остановился и поднял вверх сжатый кулак. Трое идущих позади мгновенно, как по команде, замерли, намертво вжавшись в густые тени между зубцами.

Впереди, в узком каменном проходе башни, тускло освещенном коптящим факелом, стояли трое стражников. Они не спали. Они грели озябшие руки над небольшой железной жаровней с тлеющими углями и о чем-то негромко, лениво переговаривались, переминаясь с ноги на ногу.

— ...и я говорю тебе, лорд Болдвин совсем рехнулся со своего страху, — донесся до изгнанников хриплый, простуженный голос одного из дозорных. — Удвоил ночные караулы, отменил увольнительные, заставил нас мерзнуть здесь до костей каждую ночь. Кого он так боится в этой глуши?

— Болдвин боится Зверя Мэйнарда и собственной тени, — хохотнул другой стражник, потирая руки. — А эти беглые принцы... если они еще живы после зимы, то давно сбежали на край света, за Море.

— Помалкивай, Ренли, — осадил их третий, видимо, старший. — Нам платят серебром не за то, чтобы мы тут умничали. Приказано стоять и смотреть в оба — стоим. Болдвину виднее.

Ивор бесшумно повернул голову к Роланду.

— Трое, — беззвучно, артикулируя одними губами, произнес Тень. — Стоят слишком кучно у жаровни. Пройти незаметно у нас не выйдет. Придется убивать.

— Я возьму того, что слева от огня, — прошелестел Каэлен, мягко извлекая из ножен свои короткие, смертоносные изогнутые клинки. — Он стоит почти спиной к нашему проему. Я достану его первым.

— Я беру центрального, старшего, — кивнул Ивор. — Роланд, правый, тот, что Ренли, твой. Справишься?

— Да, — твердо ответил Роланд, перехватывая рукоять.

— Торин, ты остаешься здесь, в тени, — приказал Ивор гиганту. — Твоя булава наделает слишком много шума, если ты ударишь по камню или доспеху. Если что-то пойдет не так и они закричат, прикроешь наш отход.

Торин молча, но мрачно сжал рукоять своего широкого кинжала, неохотно соглашаясь с приказом.

— На счет три. — Глаза Ивора опасно сузились, превратившись в две щелки. — Один. Два... Три!

Они сорвались с места абсолютно одновременно. Это был стремительный бросок леопарда. Три тени молниеносно вынырнули из спасительного мрака и ворвались в освещенное, тесное пространство каменной башни.

Всё произошло за считанные доли секунды.

Стражник, стоявший слева, даже не успел осознать угрозу и обернуться. Каэлен оказался у него за спиной, левой рукой в железной перчатке намертво зажал ему рот, не давая издать ни звука, а правой с силой вонзил острый клинок точно под основание черепа, мгновенно и милосердно обрывая жизнь.

Ивор действовал с пугающей, математической прямолинейностью и скоростью. Центральный стражник успел лишь в шоке расширить глаза, когда матово-черный клинок брата с влажным хрустом пробил ему грудь, легко пройдя сквозь дешевую кольчугу, шерстяной колет и ребра, как раскаленный нож сквозь масло.

Ивор свободной рукой ловко схватил падающее, захлебывающееся кровью тело за воротник, не давая ему с грохотом рухнуть на каменные плиты, и аккуратно, почти заботливо опустил мертвеца на пол у жаровни.

Цель Роланда оказалась сложнее. Правый стражник, тот самый разговорчивый Ренли, видимо, обладал отличной звериной реакцией ветерана. Увидев метнувшиеся тени, он инстинктивно, спасая жизнь, резко дернулся назад, уходя от прямого выпада принца. Меч Роланда лишь с лязгом чиркнул по железному наплечнику, высекая искры.

Ренли широко открыл рот и набрал в грудь ледяного воздуха, чтобы поднять крик, который перебудил бы весь гарнизон.

— ТРЕВО...

Он не успел докричать это спасительное слово. Роланд, не раздумывая, бросился на него всем своим весом, сбивая стражника с ног. Они кубарем рухнули на холодный каменный пол.

Колено Роланда с хрустом придавило грудь Ренли, выбивая из его легких остатки воздуха вместе с криком. Стражник отчаянно, с животной силой забился под ним. Его грязные руки вцепились в горло Роланда, пытаясь задушить принца.

Думай быстрее! — Роланд не стал раздумывать. Он не стал вспоминать изящные уроки благородного фехтования, которые давал ему сир Гарет в Альтбурге. Это была грязная драка за выживание.

Принц отпустил длинный меч, выхватил из-за пояса узкий кинжал-мизерикорд и с отчаянной силой, вкладывая весь вес своего тела, всадил его Ренли прямо в открытую, расширенную от ужаса глазницу.

Лезвие вошло глубоко в мозг. Тело стражника подо ним судорожно дернулось выгибаясь дугой, заскребло окованными железом пятками по камню и, наконец, затихло, обмякнув.

Роланд тяжело, со свистом дышал, стоя на коленях в стремительно растущей луже чужой горячей крови. Его руки крупно дрожали, покрываясь липким потом.

— Вставай, Роланд, — голос подошедшего Ивора прозвучал холодно, но средний брат уловил в нем тщательно скрытую нотку тревоги. Сильная, перепачканная кровью ладонь Тени крепко легла на плечо Роланда, заставляя принца подняться на ноги. — Чистая работа. Но нам некогда отдыхать и заниматься самокопанием. Ворота уже близко.

Они быстро, в четыре руки, оттащили тяжелые, обмякшие тела в самый темный угол башни, подальше от света коптящего факела, чтобы не привлекать случайных взглядов со двора.

— Ты как, брат? — негромко, с долей участия спросил подошедший Каэлен, деловито вытирая свои окровавленные клинки о чистый плащ убитого Ренли.

— Нормально, — хрипло соврал Роланд, с трудом сглатывая подступившую к горлу кислую тошноту. — Идем дальше. Бартон ждет в лесу.

Они продолжили свой смертоносный путь по стене. Теперь боевой ход вел прямо к массивной, двухэтажной надвратной башне.

Именно там, на нижнем ярусе, находился тяжелый подъемный механизм главной железной решетки и огромные дубовые лебедки для массивных створок ворот. Сердце Золотой Нивы.

Подойдя вплотную к каменному строению, они остановились в густой тени. Внутри башни, за приоткрытой дверью, горел яркий, теплый свет от нескольких светильников.

— Там должно быть четверо, — произнес Ивор, прищурившись и внимательно вглядываясь в щель приоткрытой тяжелой двери. — Двое стражников дежурят у самих лебедок. Двое — снаружи, у бойниц над воротами. Один из тех, что внутри, у лебедки — наш подкупленный человек. Мы договаривались, что он должен был убрать второго до нашего прихода.

Ивор осторожно толкнул ладонью толстую дубовую дверь. На удивление, она поддалась легко, с тихим, едва слышным скрипом несмазанных петель.

Четыре тени бесшумно скользнули внутрь. Помещение надвратной башни было очень просторным. В самом центре, подавляя своими размерами, возвышался массивный деревянный ворот, на который были плотно намотаны толстые, звеньями с кулак, железные цепи, удерживающие решетку.

На каменном полу, в огромной, расползающейся луже крови, ничком лежал стражник. А над ним, сжимающий окровавленный кинжал в трясущейся руке, стоял бледный как полотно, тяжело дышащий человек средних лет. Наш подкупленный золотом соглядатай.

— Я... я всё сделал, как вы велели, милорды, — заикаясь от пережитого ужаса, пролепетал он. Соглядатай начал испуганно пятиться назад, к стене, когда увидел появившегося из темноты Ивора, с ног до головы покрытого чужой кровью. — Я убил Харриса. Я перерезал ему горло, пока он зевал.

— Молодец. Золото отработано, — сухо, без тени благодарности бросил Ивор, обводя помещение взглядом. — Где остальные двое?

— На внешнем деревянном балконе, смотрят на тракт, — дрожащим голосом ответил предатель, указывая кинжалом на арочные проемы. — Они... они ничего не слышали. Толстые стены всё заглушили.

Ивор коротко кивнул и подал Роланду с Каэленом быстрый знак рукой.

— Роланд, ты берешь правого. Каэлен — левого. Я останусь здесь, у барабана, и начну аккуратно выбивать железные стопоры из лебедки, пока они нас не заметили. Торин, помоги ему, твоя сила здесь пригодится.

Роланд молча повиновался приказу. Они с гибким южанином, низко пригнувшись, словно крадущиеся рыси, подошли к широким арочным выходам на внешний, нависающий прямо над главными воротами балкон.

Двое стражников стояли спиной к арочным проемам. Они беззаботно оперлись на каменный парапет и, кутаясь в плащи, вглядывались в ледяную, заснеженную тьму тракта, откуда ждали нападения.

Роланд и Каэлен переглянулись. Короткий, понимающий взгляд глаза в глаза вместо тысячи лишних слов.

Они одновременно шагнули на балкон. Бесшумный шаг. Еще один. Снег скрипел, но ветер заглушал звуки.

Роланд жестко зажал рот своему стражнику левой рукой в перчатке, одновременно нанося точный, глубокий, отработанный удар кинжалом под ребра. Лезвие ушло вверх, прямо в сердце, не оставляя шансов. Каэлен с пугающей синхронностью проделал то же самое со своей целью.

Два тела стражников практически одновременно обмякли в руках убийц, издав лишь тихие, сдавленные хрипы. Принц и южанин бесшумно опустили тяжелые, мертвые тела на холодный, заснеженный камень балкона, пряча их в тени зубцов.

— Чисто, — коротко доложил Роланд, вытирая кинжал и возвращаясь в теплое помещение башни.

— Механизмы готовы, — так же коротко ответил Ивор. Он и Торин уже стояли у огромного, покрытого зазубринами деревянного колеса лебедки. Толстые железные стопоры, удерживавшие вес решетки, были аккуратно убраны. Барабан был готов к вращению. — Подавай сигнал, Роланд. Бартон ждет.

Роланд подошел к узкой каменной бойнице, выходящей во внутренний двор замка. Он достал из поясного подсумка кремень, кресало и небольшой факел, туго обмотанный пропитанной смолой паклей.

Пальцы в перчатках всё еще слегка подрагивали от пережитого выброса адреналина, но принц стиснул зубы и заставил себя сосредоточиться.

Я не имею права на ошибку, — жестко приказал себе Роланд. — От этой искры зависят сотни жизней.

Искра. Еще искра.

Факел с тихим гудением вспыхнул ровным, ярким желтым пламенем, отбрасывая на стены башни пляшущие тени.

Роланд высунул пылающий факел в бойницу и трижды описал в морозном воздухе широкий, отчетливый круг. Затем, передав факел Каэлену и сложив ладони рупором у рта, он трижды издал пронзительный звук, удивительно точно похожий на крик лесной совы.

Секунды потянулись как долгие, мучительные часы. Заснеженный темный лес внизу казался абсолютно мертвым и пустым.

Неужели Бартон не увидел? Неужели патрули Болдвина всё-таки перехватили их? — паника липкой змеей шевельнулась в животе Роланда. И вдруг...

Из непроглядной лесной темноты, словно восставшие из-под земли призраки, начали бесшумно выныривать темные силуэты. Сначала десятки, потом сотни. Всадники Бартона, предусмотрительно обмотавшие копыта своих лошадей толстыми тряпками для сохранения убийственной тишины, стремительно выстраивались в боевой порядок перед закрытыми воротами.

— Они здесь! — с облегчением выдохнул Роланд, чувствуя, как животный, пьянящий азарт грядущего боя закипает в его жилах, вытесняя страх. — Поднимайте решетку! Быстро!

Ивор и гигант Торин с двух сторон навалились на отполированные рукояти огромного деревянного колеса лебедки.

Громко, натужно заскрипело старое дерево, со зловещим лязгом натянулись толстые железные цепи.

Кррр-рак.

Тяжелая железная решетка, преграждающая путь в замок, дрогнула и начала медленно, со скрежетом ползти вверх. Звук этот в мертвой ночной тишине казался Роланду поистине оглушительным, способным разбудить мертвых.

— Давай, давай! Налегай! — подгонял Каэлен, вцепившись в свободную рукоять и помогая им крутить неподатливый ворот.

Мышцы на руках южанина вздулись от напряжения.

Решетка поднялась достаточно высоко, чтобы под ней, пригнувшись, мог проехать вооруженный всадник. Ивор ловко, одним ударом ноги зафиксировал тяжелый железный стопор.

Затем они вчетвером бросились по винтовой лестнице вниз, к дубовым створкам самих ворот, находившихся этажом ниже. Сбросили массивный, окованный железом деревянный засов, который обычные стражники едва могли поднять впятером, и изо всех сил навалились плечами на двери.

Ворота Золотой Нивы с протяжным, обреченным стоном распахнулись настежь. И в тот же самый миг тишину ночи разорвал грохот сотен копыт. Пять сотен всадников Бартона, больше не скрываясь и не таясь, с диким, гортанным боевым кличем смертоносной лавиной ворвались в освещенный факелами внутренний двор замка.

И только тогда, с чудовищным, фатальным опозданием, Золотая Нива проснулась. На центральной башне цитадели тревожно вспыхнул огромный сигнальный огонь. Зазвенел, захлебываясь в панике, набатный колокол. Из длинных казарм, на ходу натягивая штаны, путаясь в ремнях и хватая непристегнутые мечи, начали выбегать ошарашенные, заспанные солдаты лорда Болдвина.

Но было уже слишком поздно.

Тяжелая кавалерия Бартона сметала их, втаптывая в грязный снег и не давая даже выстроиться в подобие строя. Началась короткая, страшная и хаотичная резня.

Роланд, Ивор, Каэлен и Торин с боевыми криками бросились в самую гущу сражения, присоединяясь к своим.

Вместе со всадниками Бартона во двор ворвались и их старые друзья детства — Волчья Стая Юга, решившие идти в авангарде пешими. Роланд краем глаза увидел, как огромный Кормак «Наковальня» с ревом обрушил свой двуручный кузнечный молот на щит растерявшегося стражника, сминая и щит, и руку, и грудную клетку врага в кровавое месиво.

Рядом юркой тенью метался Рик «Шпора», вонзая кинжал в не защищенные доспехами подмышки и шеи.

— Бей их, сукиных детей! За Алистера! — яростно орал Рик, уворачиваясь от неуклюжего выпада копья.

— Держи строй, Рик, не лезь на рожон! — надрывался Себастиан «Оруженосец Разума», неумело, но отчаянно отбиваясь коротким мечом от наседающего мечника Болдвина.

Себастиан был книжником, а не солдатом, его движения были скованными, полными паники.

Роланд рубил направо и налево. В его голове было пугающе пусто, тело двигалось само, вспоминая вбитые на тренировках рефлексы. Солдаты гарнизона были полностью ошеломлены, они не понимали, откуда взялся этот безжалостный враг прямо внутри их собственных, неприступных стен. В суматохе боя принц на мгновение выхватил взглядом Ивора.

Тень Бактрии дрался не как обычный мечник. В его левой руке тускло блестел небольшой черный щит, поглощающий свет факелов так же, как и его клинок. Щит имел свой страшный, смертоносный секрет — остро заточенные, как бритва, железные края. Отбив летящее в него копье на прочный умбон, младший брат с невероятно быстрым разворотом ударил железной кромкой щита прямо по незащищенной шее стражника, глубоко распарывая плоть и перерубая артерию. А своим черным мечом он в ту же долю секунды уже пронзал грудь следующего нападавшего.

Затем людское море скрыло Ивора из виду, но Роланд постоянно, безошибочно слышал булькающие предсмертные крики именно там, где во мраке проходил его брат.

Вдруг до принца донесся яростный, полный боли рев Торина.

Обернувшись, Роланд с ужасом увидел, как огромный, закованный в панцирь детина из гарнизона Болдвина с размаху опустил тяжелую алебарду на плечо их здоровяка. Удар прошел по касательной, соскользнув со вскинутого деревянного щита, но широкое лезвие всё же глубоко разрубило кольчугу Торина и с хрустом вонзилось в плоть.

Торин пошатнулся, кровь брызнула на снег, но южанин, издав дикий, нечеловеческий рык, вместо того чтобы отступить, рванулся вперед и ударил противника шипастой булавой прямо в открытое лицо, с тошным звуком размозжив ему голову.

— Торин! — в панике крикнул Каэлен, разрубая врага перед собой и бросаясь на помощь к раненому брату. — Держись, я здесь!

— Я... я в порядке, пустяки! — прохрипел Торин, тяжело опираясь на булаву и зажимая кровоточащее плечо огромной ладонью.

Мы побеждаем, — мелькнула в голове Роланда радостная мысль, когда он отбил очередной удар. — Мы берем замок!

Но война никогда не забирает только чужие жизни.

— СЗАДИ! — истошно, срывая голос, закричал Тобиас, пуская стрелу из своего лука.

Роланд резко обернулся. Группа из пяти алебардщиков Болдвина, оправившись от первого шока, сомкнула строй и клином ударила во фланг наступающей пехоте Бартона. И на острие этого удара оказался Рик «Шпора».

Один из алебардщиков сделал резкий выпад, целясь Рику в живот. Рик поскользнулся на окровавленном льду и потерял равновесие.

— Нет! — закричал Себастиан.

Книгочей, всегда презиравший насилие, не раздумывая ни секунды, бросился наперерез. Он толкнул Рика в сторону, подставляя под удар собственный, слабо защищенный бок.

Широкое, тяжелое лезвие алебарды с влажным, мерзким звуком глубоко вошло в живот Себастиана, пробив кожаную куртку и выйдя из спины.

— Себастиан! — не своим голосом взвыл Рик, падая на колени.

Глаза Оруженосца Разума широко распахнулись от невыносимой боли и удивления. Он выронил свой короткий меч и судорожно вцепился окровавленными руками в древко убившей его алебарды, медленно, страшно оседая на снег. Стражник попытался выдернуть оружие, но Рик, обезумев от горя, звериным прыжком бросился на него, вонзив кинжал стражнику прямо в горло и разрывая его собственными зубами.

Роланд замер, чувствуя, как ледяной ком подступает к горлу. Себастиан... Боги, Себастиан мертв. Тот самый тихий парень, который в детстве читал им вслух легенды о героях, теперь лежал в грязи, захлебываясь кровью на глазах у принца.

Но битва не дала Роланду времени на скорбь.

Справа от конюшен раздался яростный, отчаянный крик Ланса. Укротитель коней, потеряв свое оружие в свалке, пытался стащить закованного в броню рыцаря из конной стражи Болдвина с седла.

— Помогите ему! — заорал Кормак, размахивая своим молотом и пробиваясь сквозь толпу врагов к другу.

Но было слишком поздно.

Рыцарь пришпорил коня. Огромный боевой жеребец встал на дыбы и сокрушительным ударом окованных железом копыт обрушился прямо на грудь Ланса. По двору эхом разнесся страшный треск ломающихся ребер. Ланс отлетел на несколько шагов, как сломанная кукла, ударился головой о каменную стену конюшни и больше не пошевелился.

— ЛА-А-АНС! — рев Кормака был подобен грому.

Кузнец, ослепленный горем, перестал защищаться. Он бросился на конного рыцаря, игнорируя удары мечей, сыплющиеся на его плечи. Кормак с размаху ударил молотом по колену рыцаря, дробя кость, а когда тот с воплем рухнул с коня, кузнец начал методично, с первобытной яростью вколачивать его шлем в мостовую, превращая голову врага в лепешку.

Бой длился не больше четверти часа.

Гарнизон Золотой Нивы, залитый кровью и лишенный командования, поняв, что они окружены превосходящими силами, а ворота безвозвратно открыты, начал массово бросать оружие. Сотни солдат Болдвина падали на колени прямо в кровавую жижу, поднимая пустые руки и сдаваясь на милость победителей.

Бартон, на своем огромном, храпящем вороном жеребце, гордо гарцевал посреди заваленного трупами двора, отдавая громкие приказы своим людям связывать пленных и занимать стены.

Замок был их.

Но Роланд не чувствовал радости победы. Он опустил свой окровавленный меч и на негнущихся ногах побрел сквозь толпу.

Он подошел к стене конюшни. Огромный Кормак сидел прямо на снегу, положив изувеченную голову мертвого Ланса к себе на колени, и беззвучно, страшно плакал, раскачиваясь из стороны в сторону.

Чуть поодаль Рик «Шпора» лежал на груди мертвого Себастиана, обхватив друга руками, и его рыдания были единственным звуком, который Роланд сейчас слышал, несмотря на крики победителей вокруг.

Мы взяли замок, — с горечью и нарастающим ужасом думал Роланд, глядя на мертвых друзей своего детства, на тех, кто поверил в него и пошел за ним во мрак. — Бартон был прав. Золото и точный расчет открыли ворота. Но какую цену мы за это платим? Мой трон будет стоять на костях тех, кого я знал всю жизнь. Себастиан... Ланс... Они умерли ради короны, которая им даже не нужна.

К Роланду, хлюпая сапогами по крови, бесшумно подошел Ивор. На лице Тени не было ни капли сочувствия, лишь холодный, расчетливый анализ произошедшего.

— Это война, Роланд, — тихо, но жестко произнес Ивор, проследив за взглядом брата.

— Люди умирают. Они знали, на что шли. Нам нужно найти Болдвина, пока он не попытался сбежать через тайные ходы. Сопли будем жевать потом.

Роланд медленно перевел тяжелый взгляд на Ивора. На секунду ему захотелось ударить брата за эту нечеловеческую холодность. Но он сдержался. Ивор был прав. Принц-изгнанник крепче перехватил рукоять меча и шагнул в сторону цитадели.

Тяжелые, окованные железом дубовые двери главной цитадели Золотой Нивы с обреченным скрипом распахнулись, и двое солдат Бартона с силой вывели во внутренний двор замка человека.

Это был лорд Болдвин. Старший сын Арчибальда, правитель Золотой Нивы и их родной кузен.

На нем была лишь тонкая шелковая ночная рубаха, поверх которой он в панике успел накинуть роскошный, тяжелый меховой плащ. Лицо лорда было белее свежевыпавшего снега, пухлые губы непрерывно, мелко тряслись, а расширенные от животного ужаса глаза бегали из стороны в сторону, словно у загнанной в угол крысы.

Болдвин с открытым ртом смотрел на десятки изувеченных трупов своих лучших людей, на тяжело вооруженных всадников Юга, контролирующих двор, и, наконец, его затравленный взгляд остановился на Бартоне, который медленно спешивался со своего огромного вороного коня.

Ноги Болдвина подкосились. Он с жалким всхлипом рухнул на колени прямо в перемешанную со снегом и чужой кровью грязную жижу двора.

— Бартон... брат... — заикаясь, жалобно заблеял он, протягивая к младшему брату трясущиеся, белые руки. — Пощади! Не убивай меня! Умоляю тебя всем святым!

— Встань, Болдвин, — поморщился Бартон, передавая поводья коня солдату. — Ты ведешь себя не как лорд.

— Я... я просто выполнял прямые приказы Мэйнарда! — истерично закричал Болдвин, ползая на коленях и хватаясь за подол плаща Бартона. — Если бы я не присягнул Зверю на верность, он бы сжег Ниву дотла! Ты же знаешь его! Он убил Арлена! Он бы убил всех нас! Я спасал наш дом!

Роланд стоял в тени надвратной башни, опираясь на свой меч, и с брезгливым презрением наблюдал за этой жалкой сценой.

Он ожидает мучительной смерти, — с холодным анализом думал принц, глядя на всхлипывающего кузена. — Он искренне думает, что мы пришли ночью вырезать его род под корень, точно так же, как Мэйнард вырезал дядю Арлена в Тронном зале. Зверь задал новые кровавые стандарты в Бактрии. Теперь все ждут только бойни.

Болдвин крепко зажмурился, сжавшись в комок и инстинктивно готовясь к смертельному удару меча.

Но Бартон медленно, тяжело ступая, подошел к нему вплотную. Лицо полководца было суровым, высеченным из камня, на старом шраме часто пульсировала вздувшаяся жилка. Он с болью и жалостью посмотрел на этого трясущегося, опустившегося человека, который когда-то был его гордым, заносчивым старшим братом.

Бартон не стал доставать меч из ножен.

Вместо этого он протянул свои широкие руки в латных перчатках, крепко схватил Болдвина за дрожащие плечи, сильным рывком поднял его с колен и крепко, до хруста костей, по-братски обнял.

— Успокойся, Болдвин, — глухо, с надрывом произнес Бартон, тяжело хлопая плачущего брата по спине. — Успокойся, слышишь? Я не пришел тебя убивать. Мы не они. Мы не Мэйнард.

Услышав это, Болдвин окончательно обмяк в его сильных руках, разразившись жалкими, громкими, истеричными рыданиями, словно маленький ребенок. Бартон терпеливо выждал несколько секунд, а затем жестко отстранил его, заставив смотреть прямо себе в лицо.

— Но ты больше не лорд Золотой Нивы, брат, — твердо, чеканя каждое слово, произнес Бартон. — По крайней мере, до тех пор, пока твой затуманенный страхом разум не поймет, на чьей стороне на самом деле правда и закон.

Бартон отвернулся от него и махнул рукой страже.

— Уведите его в Северную башню. Обеспечьте теплом, едой и хорошим вином, но из комнаты не выпускать ни под каким предлогом. Поставьте надежную охрану. Дверь запереть снаружи.

Солдаты молча подхватили под руки сломленного, продолжающего всхлипывать правителя и повели его прочь через заваленный трупами двор.

Бартон стянул латные перчатки, бросил их на бочку и повернулся к изгнанникам. Роланд, Ивор, Каэлен и Торин стояли у каменной стены, тяжело дыша после скоротечной резни. Каэлен уже разорвал край своего чистого плаща на широкие бинты и туго, морщась от усердия, перевязывал глубоко разрубленное, кровоточащее плечо Торина.

В глазах полководца Юга, когда он смотрел на них, читалось абсолютно нескрываемое, искреннее восхищение, граничащее с суеверным благоговением.

— Клянусь богами, — с шумом выдохнул Бартон, качая головой и разглядывая четверку залитых чужой кровью убийц. — Вы действительно сделали это. Я до последнего не верил... Вы вчетвером, без осадных машин, взяли замок, который не могла бы взять тысяча регулярных солдат! Это войдет в легенды.

Он подошел к Ивору и, не обращая внимания на кровь, уважительно положил руку на его плечо.

— Ивор... ты... у меня просто нет слов, брат, — произнес Бартон, глядя в пустые, спокойные глаза Тени. — Мои люди, которые первыми ворвались во двор, говорят, что видели, как ты спрыгнул с балкона надвратной башни и в одиночку, словно танцуя, разметал целый десяток вооруженных алебардами стражей во дворе, пока мы пробивались через ворота. Ты не человек, Ивор. Ты живая, воплощенная легенда Бактрии.

Ивор никак не отреагировал на эту высокую похвалу. Он лишь равнодушно пожал плечами и продолжил методично, с леденящим спокойствием вытирать свой окровавленный черный клинок о шерстяной плащ убитого им врага.

— Я просто делал то, что должен был, Бартон, — ровно ответил Ивор, убирая чистый меч в ножны. — Легенды не выигрывают войн. Главное — мы вовремя открыли створки ворот. Замок твой.

Роланд подошел к Торину. Южанин был очень бледен от потери крови, сквозь наскоро сделанную импровизированную повязку уже проступало свежее алое пятно, но он слабо, ободряюще улыбался принцу.

— Как ты, здоровяк? — спросил Роланд с искренней, братской тревогой в голосе. — Рана глубокая?

— Бывало и хуже, Ваше Высочество, — басовито прокряхтел воин, морщась от боли, когда Каэлен затянул узел. — Этот книжник Каэлен зашивает раны хуже, чем слепой деревенский портной, но жить точно буду. Моя дубина еще пригодится.

— Спасибо вам, друзья, — Роланд посмотрел на братьев-южан с искренней, глубокой благодарностью, от которой защемило в груди. — Вы невероятно рисковали своими жизнями ради нашей сумасшедшей идеи. Если бы мы сорвались со стены... Мы с братом в неоплатном, кровном долгу перед вами.

Каэлен, вытирая окровавленные руки о штаны, лишь легкомысленно отмахнулся.

— Брось эти придворные церемонии, Роланд. Мы вместе проливали кровь в этой грязи. Мы теперь одна стая.

Бартон, заложив руки за спину, хозяйским взглядом окинул завоеванный двор.

— Замок взят невероятно малой кровью, — констатировал полководец с профессиональным удовлетворением. — Мы потеряли около пятидесяти человек при штурме двора и конюшен, гарнизон Болдвина сдался почти сразу, как понял, что ворота открыты. Для столь дерзкой, безумной ночной вылазки — это не просто успех, это настоящее военное чудо. Золотая Нива теперь наша, и она не разрушена.

Бартон повернулся к принцам.

— Идите отдыхать, принцы. В замке есть теплые покои. Вы это заслужили как никто другой. Я выставлю свои караулы.

Утро постепенно, неумолимо вступило в свои права, окрасив серое, тяжелое небо над промерзшим Югом в нежные, кроваво-розовые тона. Ночной мороз немного отступил, неохотно уступая место робкому, но яркому весеннему солнцу.

Роланд с Ивором медленно ходили по внутреннему двору захваченного замка. Трупы врагов и своих уже убрали в телеги, хмурые слуги Бартона смывали горячей водой липкую кровь с каменных плит мостовой, густо засыпая скользкие лужи чистым желтым песком.

Солдаты Юга, празднуя легкую победу, отдыхали у растопленных костров, громко смеялись, пили трофейное вино и деловито чистили затупившееся оружие.

Над самой высокой главной башней цитадели больше не развевался синий стяг Болдвина — там гордо хлопало на утреннем ветру знамя объединенного Юга.

Роланд остановился у глубокого каменного колодца в центре двора, полной грудью вдыхая морозный, чистый воздух.

Липкая ночная тревога, сковывавшая внутренности, ушла, но на ее место немедленно пришла холодная, политическая расчетливость принца.

— Что дальше, Ивор? — негромко спросил Роланд, поднимая взгляд на высокие, мощные зубчатые стены, которые они штурмовали ночью. — Да, мы взяли хороший, крепкий замок. Но мы подняли шум на всю Бактрию. Эту победу не скрыть. Вороны уже полетели. Теперь Мэйнард будет точно знать, где искать наши головы. Он поймет, что мы не гнием в лесах Конного Брода, а сидим здесь, в Золотой Ниве.

Роланд повернулся к брату.

— Он сможет официально отправить сюда карательные войска из столицы. У него армия Севера.

Ивор остановился рядом, заложив руки за спину. В теплом утреннем свете его изрубцованное лицо казалось удивительно спокойным и даже умиротворенным. Та пугающая, бездонная темная пустота, которую Роланд с ужасом видел в его глазах той ночью у камина, исчезла без следа, словно ее никогда и не было. Перед ним снова стоял его верный, расчетливый брат.

— Пусть отправляют, — ровно, без капли страха ответил Ивор, небрежно опираясь рукой в черной перчатке на обледенелый каменный край колодца. — Пусть Мэйнард шлет сюда свои хваленые северные легионы. Пусть шлет наемников Элроя. К тому времени, как они доползут сюда по весенней распутице, здесь будет ждать их совершенно другая армия.

Роланд нахмурился, вопросительно посмотрев на брата.

— Бартон обещал сегодня же поговорить со своим братом, — спокойно пояснил Ивор, и на его тонких губах появилась легкая, уверенная усмешка. — Болдвин, конечно, законченный трус, но он не полный дурак. Сидя в башне, он быстро поймет простую вещь: если он открыто останется с нами, Бартон не только сохранит ему жалкую жизнь, но и, возможно, оставит ему часть его земель и титулов после нашей победы. Болдвин перейдет на нашу сторону. Ему просто некуда деваться. И тогда он отдаст официальный приказ своим оставшимся, еще не тронутым гарнизонам сложить оружие перед Бартоном. Юг начнет объединяться под нашими знаменами без боя.

Ивор повернулся к Роланду, и в его холодных серых глазах впервые за долгое время блеснул настоящий стратегический, азартный огонек.

— А наш дорогой дядя Арчибальд... — брат усмехнулся еще шире, обнажив зубы. — Арчибальд, правитель неприступного Зюйдхофа, верховный лорд всего Юга. Он может сколько угодно трястись от страха и слать воронов с клятвами в вечной верности Альтбургу и Мэйнарду. Но он, прежде всего, отец.

Ивор постучал пальцем по камню колодца.

— Узнав о том, что оба его сына, и Бартон, и Болдвин, теперь открыто выступают с нами против короны, старый лорд окажется в абсолютном, безвыходном политическом капкане. Он просто физически не сможет отдать своих родных сыновей на жестокое растерзание суду Мэйнарда и северным палачам. Кровь гуще клятв, Роланд. Это закон. Арчибальд будет вынужден, скрипя зубами, поднять знамена и поддержать нас всей своей мощью, чтобы защитить свой древний род от уничтожения.

Роланд слушал брата, и его расчетливый ум начал стремительно складывать кусочки этой политической мозаики в единую, грандиозную картину. План Ивора и Бартона был поистине гениален в своей циничной, безжалостной простоте.

— Значит... — медленно, взвешивая каждое слово, проговорил Роланд, оценивая новую расстановку сил на карте Бактрии. — Золотая Нива уже наша. За ней последуют тайные лесные гарнизоны Бартона. А затем, неизбежно — и сам Зюйдхоф со всей его военной мощью, золотом и запасами...

— Да, — твердо подтвердил Ивор, глядя на брата с гордостью. — У нас теперь будет три превосходно укрепленных каменных замка. И тысячи тяжеловооруженных солдат Юга, готовых умереть за истинного короля.

Тень Бактрии выпрямился.

— Мы больше не загнанные в угол беглецы, Роланд. Мы — армия. Полноценная, грозная армия.

Острое, горячее удовлетворение теплой волной разлилось по груди Роланда. Они переглянулись. Они действительно сделали это. Они чудом выжили в промерзшем, голодном зимнем лесу, переиграли саму смерть и за одну ночь отвоевали себе целый, стратегически важный кусок Бактрии.

— Теперь осталось только ждать, — тихо произнес Роланд, поворачиваясь и по привычке глядя на восток, туда, где далеко за горизонтом, за лесами и реками скрывались богатые земли деда Элроя и лорда Ламбера. — Сможет ли Риган сделать то же самое со своим войском фанатиков?

Вчера поздно вечером, еще до начала штурма, им пришла тайная, зашифрованная весточка от их немногочисленных, но верных шпионов на Востоке.

— Они идут на штурм Речного Дозора завтра на рассвете, — задумчиво, словно читая мысли брата, отозвался Ивор, проследив за взглядом Роланда. — Риган и его новая игрушка, Тень Остерна. Пойдут против каменного замка старого Гертруда.

— Если Риган действительно сможет взять Речной Дозор, — сказал Роланд, чувствуя, как великая история творится прямо на их глазах, перекраивая карту мира, — то вся Бактрия окажется намертво зажата в наши тиски. Мы будем давить с Юга, Риган нанесет удар на Востоке. А Мэйнард в своем каменном Альтбурге окажется в глухом, безнадежном кольце.

— Риган возьмет этот замок, — уверенно, без малейшей тени сомнения произнес Ивор. В его ровном голосе прозвучала та самая слепая, непоколебимая, почти детская братская вера в первенца Талиши. — Он Обещанный принц. Он не может проиграть. Свет всегда побеждает.

Роланд промолчал, плотнее запахивая плащ.

Золотая Нива

Глава 15 Риган

Рассвет выдался мертвенно-бледным, словно выпившим всю кровь из окружающего мира. Небо над бескрайними, промерзшими болотами Речного Дозора казалось выкрашенным в цвет старого, покрытого многовековой пылью свинца.

Риган стоял на небольшом, поросшем жесткой, покрытой инеем травой холме. Обещанный принц неподвижно вглядывался в массивные, темные очертания замка лорда Гертруда, проступающие сквозь туман.

Речной Дозор совершенно не блистал изяществом или богатством архитектурной отделки, к которой Риган привык в Альтбурге. Это была суровая, грубо скроенная, лишенная всяких украшений крепость, созданная исключительно для войны и контроля над рекой. Она была сложена из темного, пористого камня, густо покрытого скользким зеленым мхом и плесенью у самого основания.

Высокие, глухие стены с узкими бойницами угрожающе нависали над единственным трактом, ведущим к дубовым воротам. Замок в эти предрассветные минуты казался Ригану огромным спящим чудовищем, чьи узкие глаза-бойницы слепо, но настороженно смотрели во мглу.

Возле него, как и всегда, бесшумной статуей стоял Седрик. Тень Остерна замер, словно высеченный из того же черного, непробиваемого камня, что и его смертоносный меч в ножнах. Дыхание убийцы было абсолютно ровным, беззвучным.

А позади них, укрываясь в глубокой низине и за редким, голым леском, затаили дыхание больше тысячи человек.

— Посмотри на них, Седрик, — негромко, хрипловатым от утреннего холода голосом произнес Риган, медленно оглядываясь на свое войско.

Принц чувствовал, как тяжесть ответственности давит на его плечи сильнее любого латного доспеха. Он обвел взглядом эти неровные, напряженные ряды.

— Это не вышколенные легионы столицы, закованные в сверкающую сталь, к которым я привык, — продолжил Риган, и в его мыслях промелькнула острая, горькая ирония. — Здесь стоят лесорубы Соляного Яра, беглые, измученные налогами крестьяне, фанатики в серых плащах послушниц. Их доспехи — это ржавчина, вареная кожа и стеганые куртки.

Он замолчал, глядя, как один из крестьян дрожащими руками сжимает древко вил.

— Но в их глазах... — Риган повернулся обратно к замку, плотнее запахивая свой белый плащ. — В их глазах горит такой огонь, который мой дед Элрой не сможет купить ни за какое золото Остерна. И который Мэйнард не сможет погасить топором.

— Они верят не в золото, мой принц, — так же тихо, не меняя интонации, ответил Седрик, не отрывая пустого взгляда от стен замка. Ветер шевелил край его черного капюшона. — Они верят в Свет. Они искренне верят, что вы — тот самый Обещанный принц, сын самой Матери, который пришел спасти их от кровавой тирании Севера. А вера — это броня, которую не пробьет ни одна стрела и не разрубит ни один меч.

Вера... — Риган мысленно усмехнулся. — Матушка Талиша сплела из этой веры поводок, а я теперь должен держать его так, чтобы он не порвался. Он прекрасно понимал, что он всего лишь человек. Человек из плоти и крови, которому бывает холодно, страшно и больно. Но для этих людей он должен был стать богом. Нерушимым идолом. И он собирался сыграть эту роль безупречно.

Риган кивнул своим мыслям и властно повернулся к командирам, ожидавшим поодаль.

Они подошли ближе, ступая по хрустящей изморози. Седой, покрытый шрамами Гарен, хмурый, вечно жующий травинку Морван, высокомерный сир Джулиан в начищенной кирасе, слепой юноша Дориан с копьем и коренастый десятник наемников. Все они напряженно смотрели на своего принца, ожидая последнего приказа.

— Гарен, — Риган перевел строгий взгляд на старого северянина. — Штурмовые лестницы готовы?

— Готовы, милорд, — коротко, по-военному кивнул старый вояка, похлопывая ладонью по рукояти своего топора. — Длинные, крепко сколоченные. Мои парни подберутся к восточной стене, прямо через топи, быстрее, чем гарнизонная стража успеет протереть заспанные глаза. Туман сегодня нам на руку, он густой как молоко. Они не увидят нас, пока мы не окажемся у самого основания.

— Это грязная, недостойная тактика, — не удержался сир Джулиан. Аристократическое лицо Первого Меча скривилось от брезгливости. Он поправил безупречно белый воротник. — Лезут по болотам, как жабы. Мои тяжелые латники готовы ударить в лоб по тракту, как только...

— Как только мы откроем вам ворота, сир Джулиан, — холодно и жестко оборвал его Риган. Принц сделал шаг к рыцарю, и его зеленые глаза угрожающе сузились. — Ваша гордость и блестящие доспехи ваших латников станут отличной мишенью для арбалетчиков Гертруда на открытом тракте. Достоинство на войне измеряется количеством выживших солдат, а не чистотой ваших сапог. Вы поведете конницу и копейщиков в бой только тогда, когда путь внутрь будет свободен. Это приказ.

Сир Джулиан вспыхнул, его рука инстинктивно дернулась к эфесу меча, но он вовремя вспомнил, перед кем стоит. Рыцарь склонил голову.

— Как прикажете, Ваше Высочество. Мои люди ждут сигнала.

— Свет пробивается сквозь любую грязь, сир Джулиан, — с блаженной, умиротворенной улыбкой произнес слепой Дориан, поднимая лицо к затянутому тучами небу. — Великая Мать не смотрит на то, испачканы ли ваши сапоги. Она смотрит на чистоту ваших помыслов. Тот, кто падет сегодня во имя принца, будет пировать за ее столом.

Наемный десятник сплюнул густую слюну под ноги, явно не разделяя религиозного экстаза юноши.

— Главное, чтобы эти помыслы помогли нам пробить деревянные щиты, — прохрипел десятник. — Мои рубаки готовы рубить канаты решеток.

Риган перевел взгляд на командира стрелков.

— Морван, — обратился принц. — Как только Гарен начнет подъем, твои арбалетчики должны засыпать зубцы болтами. Не давайте им высунуться ни на дюйм. Стреляйте по любой тени, по любому движению на стене. Никакой жалости к людям Гертруда. Они выбрали не ту сторону в этой войне.

— Болты смазаны салом, чтобы легче входили в плоть, тетивы натянуты до предела, милорд, — оскалился Морван, хищно щурясь на крепость. — Мы прижмем их к камням так плотно, что они дышать побоятся. Гертруд проснется уже в кандалах, обещаю.

План был рискованным, но стратегически безупречным. Лорд Гертруд, этот трусливый, разжиревший на речных пошлинах старик, привыкший к сытой и спокойной жизни, никак не мог ожидать столь наглой атаки в такую рань, да еще и в период весенней распутицы.

Его гарнизон был малочислен, расслаблен долгой зимой, а стены замка — слишком длинны, чтобы контролировать каждый метр. Они должны были взять Речной Дозор до того, как бледное солнце полностью поднимется над линией горизонта.

— Ваше Высочество, — сир Джулиан снова подал голос, и в нем зазвучала искренняя тревога. — Позвольте мне еще раз настоять. Вы не должны лично лезть в этот грязный, древний сточный канал вместе с тенями Седрика. Это... это безумие. Вы — знамя нашей армии! Если с вами что-то случится в этой вонючей трубе, если там засада... всё наше войско разбежится! Позвольте мне или моим лучшим людям пойти вместо вас!

Риган посмотрел на своего Первого Меча.

В словах рыцаря была железная логика полководца. Командир не должен лезть в канализацию. Командир должен стоять на холме и отдавать приказы.

Но эти люди... — Риган снова бросил короткий взгляд на крестьян с вилами, дрожащих от холода и страха в низине. — Они пошли за мной не потому, что я отдаю красивые приказы. Они пошли за мной, потому что верят, что я иду впереди них. В самое пекло.

— Сир Джулиан, — голос Обещанного принца был спокоен, но тверд как алмаз. — Знамя должно быть там, где решается исход битвы. Врата Речного Дозора — это ключ к нашему продвижению на Юг и к Альтбургу. Я не отправлю людей делать ту грязную работу, которую не готов сделать сам.

Риган положил руку в белой перчатке на эфес своего меча.

— Я, Седрик и наш отряд нырнем в старый водосток. Мы вырежем стражу у механизмов и откроем вам эти проклятые ворота изнутри. А ваша задача — ворваться туда так стремительно, чтобы Гертруд не успел поднять свой гарнизон. Вы поняли меня?

Сир Джулиан тяжело вздохнул, понимая, что переубедить упрямого принца невозможно.

— Да, Ваше Высочество. Да хранит вас Свет.

— Свет идет со мной, — кротко отозвался Дориан, перехватывая древко копья.

— Ты останешься с сиром Джулианом, Дориан, — вмешался Седрик, чье лицо оставалось скрытым в тени капюшона. Тень Остерна говорил так, словно констатировал факт о погоде. — В трубе нужна абсолютная, могильная тишина и скорость. Одно неверное движение твоего копья о камень, и гарнизон зальет нас кипящей смолой. Твое место здесь.

Дориан поник, но безропотно кивнул, принимая волю Тени.

Риган сделал глубокий вдох. Легкие до краев наполнились холодным, влажным утренним воздухом. Сердце в груди забилось в ровном, мощном ритме. Долгие месяцы скитаний, унизительных пряток по лесам, голода и холода закончились прямо здесь и сейчас. Пора было забирать свое. Пора было возвращать Железный Трон.

«Свет неизбежно поглотит тьму», — пронеслось в его голове древнее, вбитое матерью пророчество.

— Время пришло, — Риган резким, хищным движением вытащил меч из ножен.

Идеальная Северная сталь блеснула бледным, смертоносным светом в серых сумерках. Звук извлекаемого металла стал для командиров главным сигналом.

В утренней, мертвой тишине голос Обещанного принца разнесся кристально ясно, усиленный его внутренней мощью и фанатичной верой в собственное предназначение.

— За Великую Мать! — крикнул Риган, поднимая сияющий клинок над головой. — За свободную, очищенную от скверны Бактрию! В АТАКУ!

— ЗА ОБЕЩАННОГО ПРИНЦА! — тысячеголосый, безумный, фанатичный рев разорвал сонную тишину утра, навсегда распугав стаи черных ворон на многие мили вокруг.

Земля буквально содрогнулась под ногами сотен бегущих людей.

Старый Гарен, размахивая топором, с яростным боевым кличем повел своих закованных в кожу бойцов с длинными деревянными лестницами к восточной стене, тяжело продираясь сквозь белесую мглу и чавкающую трясину болота.

Арбалетчики Морвана мгновенно выстроились в ровную стрелковую линию у кромки леса, с громким сухим треском натягивая тугие тетивы и вскидывая тяжелое оружие к плечу.

Сир Джулиан вскочил в седло своего боевого коня, выстраивая тяжелую конницу на тракте, готовый сорваться с места по первому сигналу.

А Риган, Седрик и их особый, проверенный в лесных стычках отряд убийц ринулись прямо к центральному тракту, пригибаясь к земле. Они стремительно приближались к подножию мрачной цитадели, готовясь нырнуть в смрадный мрак старого сточного канала, чтобы принести смерть гарнизону Гертруда изнутри.

Но замок не спал.

Не успели передовые штурмовые отряды Гарена приблизиться к окутанным туманом стенам Речного Дозора на расстояние уверенного полета стрелы, как над высокой надвратной башней взмыл в серое утреннее небо одинокий, пронзительно завывающий звук боевого рога.

Это не был панический, сбивчивый сигнал тревоги испуганного, разбуженного посреди ночи гарнизона. Это был долгий, четкий, математически выверенный приказ к немедленной атаке.

— Что за дьявольщина?! — на бегу, тяжело дыша, крикнул старый Гарен, останавливая своих людей с лестницами. — Нас заметили?!

И тут промерзшая земля под ногами тысяч людей ощутимо застонала.

Массивные, окованные толстыми полосами железа дубовые створки главных ворот Речного Дозора со страшным, леденящим душу скрежетом дрогнули и начали медленно, неумолимо распахиваться наружу.

Тяжелая подъемная решетка, утыканная ржавыми шипами, с оглушительным лязгом поползла вверх, исчезая в каменном зеве надвратной башни.

Риган остановился как вкопанный посреди тракта. Обещанный принц физически почувствовал, как ледяной, острый коготь первобытного страха вонзается прямо в его бьющееся сердце, парализуя волю.

— Они сами открывают ворота! — радостно, не веря своим глазам, крикнул капитан Морван, опуская заряженный арбалет.

— Это сдача? Гертруд сдается без боя?!

— Нет! — нечеловеческим, сорванным голосом проревел Седрик, мгновенно оценив ситуацию. Тень Остерна бросился наперерез бегущим вперед фанатикам. — Щиты! Сомкнуть щиты, идиоты! Это ловушка!

Оттуда, из черного, дышащего сыростью зева открытых настежь ворот, на них хлынула сверкающая сталь.

Это был не жалкий, расслабленный долгой зимой немногочисленный гарнизон лорда Гертруда. Это была настоящая, полноводная армия.

Тысячи профессиональных солдат в безупречно подогнанных, тяжелых латных доспехах, с огромными ростовыми щитами и лесом длинных пик, ровным, чеканным шагом выходили из замка на открытое пространство перед рвом. А за тяжелой пехотой, закованные в блестящую стальную броню, страшно храпели и били копытами по камням огромные боевые кони элитной тяжелой кавалерии.

Над их головами, разрывая молочный утренний туман, гордо и властно реяли огромные шелковые стяги. На них не было скромного речного герба Гертруда.

Это был вставший на дыбы Золотой Лев на глубоком синем фоне.

Остерн. — Риган сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как мир вокруг него начинает медленно рушиться. — Владыка Элрой.

Старый лис Востока не просто хитро ждал их в своих владениях. Он тайно, под покровом ночи или туманов, перебросил сюда свои элитные, закованные в золото легионы. Элрой хладнокровно использовал чужой замок Гертруда как гигантскую, идеальную смертоносную мышеловку.

И он, Риган, самопровозглашенный Обещанный принц, со всем своим фанатичным «светом» и слепой верой, с радостью, абсолютно вслепую шагнул прямо на кусок отравленного сыра.

В авангарде выезжающей кавалерии, на великолепном, огромном белом жеребце, гордо восседал сам владыка Элрой. Даже издали Риган безошибочно узнал его тяжелый соболиный плащ и сверкающие золотые наплечники.

Лицо старого лорда было непроницаемым, безжалостным и спокойным, как у древнего божества, явившегося вершить кровавый, окончательный суд над неверными.

А по левую руку от владыки Остерна, на фыркающем вороном коне, с обнаженным длинным мечом в руке сидел Адриан.

Младший брат Ригана. Глаза Адриана, даже сквозь туман, горели мрачным, неистовым, почти сумасшедшим огнем, предвкушая грядущую бойню и братскую кровь.

Искреннее удивление и холодный животный страх парализовали Ригана на какую-то жалкую долю секунды. Как? — отчаянно билась мысль в его голове. — Как старый лис смог перебросить сюда тысячи тяжелых солдат по весенней распутице так тихо, что наши дозоры ничего не заметили?

— Нас предали! Ламбер продал нас за восточное золото! — истошно, брызгая слюной, закричал Гарен, бросая лестницу. — Отступаем к лесу!

Но его сорванный голос мгновенно потонул в оглушительном, сотрясающем землю грохоте сотен копыт.

Солдаты дисциплинированного Востока не стали вежливо ждать, пока нестройная, разношерстная толпа Ригана перестроится из маршевого штурмового порядка в оборонительный.

Тяжелая кавалерия, ведомая Адрианом, подобно неудержимой, сметающей всё на своем пути стальной лавине, вырвалась из ворот и на полном скаку ударила прямо в незащищенный центр их неровного, бегущего строя.

Начался хаос. Абсолютный, кровавый, неконтролируемый ад.

Окованные железом всадники с разгона врезались в толпу безоружных фанатиков и крестьян. Длинные рыцарские копья с мерзким хрустом пробивали человеческие тела насквозь, поднимая их в воздух.

Закованные в пластинчатую броню лошади безжалостно топтали коваными копытами серые послушнические плащи и раздавливали черепа. Оглушительный лязг стали, сухой треск ломающихся костей и истошные, полные агонии крики раненых мгновенно заполнили тихую долину Речного Дозора.

Люди Ригана, еще секунду назад готовые с песней на устах умирать за Свет, дрогнули перед лицом реальной, закованной в сталь смерти. Многие просто бросили тяжелые штурмовые лестницы, вилы и топоры, с воплями первобытного ужаса разворачиваясь и в слепой давке пытаясь убежать обратно в спасительные топи и лес.

Животная паника распространялась в рядах быстрее чумы.

— Держать строй! Не отступать, трусы! — задыхаясь от ярости на Элроя и отчаяния от собственного бессилия, ревел Риган, бросаясь с мечом в самую гущу кровавой схватки. — К копьям! Сбейте этих псов с коней! Бейте по ногам!

Отступать было некуда. Риган, как полководец, ясно понимал: если они побегут сейчас, поддавшись панике, тяжелая кавалерия Остерна просто вырежет их в спину по одному в этих вязких болотах до наступления полудня. Им оставалось только принять этот безнадежный бой.

— Сир Джулиан! Конницу вперед! — заорал Риган, пытаясь перекричать лязг битвы.

— Во имя Света! В атаку! — красивый, звучный баритон Первого Меча раздался совсем рядом.

Сир Джулиан, в ослепительно сияющей даже в тумане кирасе, не раздумывая, пришпорил своего коня и во главе своего небольшого конного отряда бесстрашно ударил во фланг кавалерии Адриана, пытаясь хоть как-то ослабить чудовищное давление на пехоту.

Прямо на Ригана из белесой мглы несся рыцарь Остерна, опустив длинное турнирное копье. Принц сделал резкий, отработанный шаг в сторону, уходя от блестящего наконечника, целящегося ему в грудь, и наотмашь, вкладывая весь вес, рубанул мечом по не защищенным броней передним ногам лошади.

Животное с диким, пронзительным ржанием рухнуло на мерзлую землю, с грохотом погребая под своим огромным весом закованного в броню седока. Не дав врагу опомниться и вылезти из-под коня, Риган хладнокровно вонзил клинок прямо в узкую щель его забрала. Горячая кровь фонтаном брызнула принцу на белый колет, окрашивая его в багровый цвет.

Справа от него, словно из воздуха, возник Седрик. В этой безумной круговерти тяжелой брони, размахивающих алебард и неповоротливых коней Тень Остерна двигался как бестелесный призрак, для которого не существовало законов физики.

— Риган! Отходи к левому флангу! Нас зажимают в клещи! — крикнул Седрик, играючи блокируя выпад тяжелого палаша своим черным кинжалом и одновременно вонзая основной клинок под мышку нападавшему. — Уводите людей в болота, тяжелая конница там увязнет и потеряет строй!

— Я не побегу от Элроя как побитая собака! — яростно рыкнул Обещанный принц, пробиваясь к брату сквозь кровавую, чавкающую мясорубку.

Его белый меч сверкал, безостановочно отражая удары. Риган использовал всё свое воинское мастерство, все изнурительные уроки, полученные в Альтбурге. Он текуче спарировал жесткий выпад пехотинца, с силой оттолкнул его окованный железом щит ногой и глубоко разрубил врагу ключицу. Тут же, инстинктивно пригнувшись, ему пришлось уклоняться от свистящей над самой головой шипастой булавы.

Бой для Ригана мгновенно превратился в бесконечную, изматывающую череду бессознательных рефлексов.

Убить. Увернуться от копья.

Парировать удар. Снова убить.

Профессиональные воины Элроя сражались с пугающей, железной дисциплиной. Они не кричали боевых кличей, они действовали молча и слаженно, как единый, бездушный механизм, методично, шаг за шагом истребляя неорганизованных людей Ригана.

Фанатики же Великой Матери, поняв, что бежать некуда, бились с первобытным отчаянием обреченных. Ослепленные верой, они с голыми руками бросались на выставленные пики, пытаясь стащить тяжеловооруженных всадников с седел за ноги, вгрызались собственными зубами в глотки упавшим врагам.

Мерзлая земля под их ногами за несколько минут превратилась в багровое, чавкающее кровавое месиво.

— Матерь примет нас! — безумно кричал слепой Дориан, наугад, но с пугающей точностью пронзая копьем пехотинцев Остерна.

Юноша был весь залит кровью, но на его лице сияла счастливая, мученическая улыбка.

— Дориан, пригнись! — заорал Морван.

Капитан арбалетчиков пытался выстроить из своих людей хоть какое-то подобие оборонительной линии за опрокинутыми телегами, но тяжелая пехота Элроя уже смяла их. Морван с ругательствами отбросил бесполезный в ближнем бою разряженный арбалет и выхватил короткий меч, отбиваясь от двух латников.

Риган окончательно потерял из виду Гарена. Он больше не слышал дружных залпов арбалетов Морвана. Всё застлала густая, удушливая пелена битвы, запаха распоротых кишок и утреннего тумана. Дыхание принца стало хриплым, сорванным, правая рука с мечом отяжелела так, словно к ней привязали кузнечную наковальню.

Внезапно из белесой, клубящейся мглы прямо на него, с ревом выскочил огромный, закованный в вороненую сталь рыцарь Остерна, вооруженный тяжелым двуручным топором. Рыцарь с разбегу замахнулся, вкладывая в удар всю свою массу и инерцию бега.

Риган инстинктивно поднял уставший меч, чтобы поставить жесткий блок, но его сапоги предательски, скользко поехали по залитой свежей кровью и внутренностями траве. Принц безнадежно потерял равновесие и начал заваливаться на спину.

Широкое, блестящее лезвие топора неотвратимо, как сама смерть, опускалось прямо на его не защищенную шлемом голову. Время замедлилось. Риган с ужасающей ясностью понял, что физически не успеет ни уйти от удара, ни поднять клинок. Это был конец Обещанного принца.

— НЕТ! — раздался оглушительный, совершенно нечеловеческий, звериный рык.

Черный силуэт пулей метнулся наперерез опускающемуся топору.

Седрик.

Тень Остерна физически не успевал отбить такой чудовищный удар своим легким, узким мечом. И тогда Седрик, не раздумывая ни доли секунды, просто подставил под удар себя. Он прыгнул вперед, с невероятной силой отталкивая Ригана плечом в грязь, убирая принца с траектории смерти.

Тяжелое лезвие двуручного топора с громким, тошнотворным, мокрым хрустом впилось прямо в левый бок Седрика. Оно легко пробило черную вареную кожу его доспеха и глубоко рассекло плоть, раздробив ребра.

Юноша издал глухой, сдавленный стон, из его рта хлынула кровь, но, к изумлению рыцаря, Тень не упал. Даже со смертоносным, тяжелым куском железа, торчащим в собственном боку, превозмогая адскую, парализующую разум боль, Седрик сделал резкий, змеиный выпад вперед и по самую гарду вонзил свой черный клинок прямо в незащищенное горло огромного врага.

Глаза рыцаря полезли на лоб, он страшно захрипел, выронил из рук древко топора и грузно рухнул на колени, заливая снег артериальной кровью.

Риган вскочил на ноги, с ужасом подхватывая оседающего на землю брата.

Ладони Седрика были по локоть в собственной крови, его всегда бледное лицо стало смертельно, пепельно белым, губы посинели, но глаза... глаза убийцы всё еще горели тем самым холодным, непокорным огнем.

— Седрик! — в животном ужасе крикнул Риган, придерживая его обмякающее тело и пытаясь зажать страшную, пульсирующую рану. — Держись! Держись, брат, слышишь меня?!

— Не смертельно... — сипло прохрипел Седрик, кровавыми пузырями сплевывая на снег.

С невероятным, самоубийственным усилием, от которого Ригана передернуло, Тень выдернул застрявший топор из своего бока, отбросив его в сторону. Лицо Седрика исказила жуткая судорога боли.

— Кость... кость цела... Жить буду... — прошептал он, цепляясь окровавленными пальцами за белый колет Ригана. — Мой принц... они продавливают наш центр! Их слишком много! Их латники нас сомнут! Уходите!

— Я не брошу тебя здесь подыхать в грязи! — яростно заорал Риган. Принц отбил жесткий выпад подскочившего к ним пехотинца Остерна, с разворота разрубив ему лицо. — Обопрись на меня! Мы уйдем вместе!

— Уходите к лесу! Соберите выживших фанатиков! — закричал Тень, и в его голосе прорезалась пугающая, властная сила. Он с нежданной, отчаянной мощью оттолкнул Ригана от себя в сторону леса. — Вы нужны Бактрии живым! Знамя должно жить! Я прикрою отход! Великая Мать защитит меня! ИДИТЕ, РИГАН!

Обезумевшая толпа сражающихся людей, теснимая тяжелой конницей, нахлынула на них, как штормовая, непреодолимая волна, и братьев грубо разделило.

Риган отчаянно пытался пробиться обратно к упавшему Седрику, срывая голос и выкрикивая его имя, рубя врагов направо и налево. Но бесконечный, безликий поток закованных в сталь людей Элроя, смыкая щиты, оттеснял его всё дальше и дальше от основного побоища.

Его несло вместе с отступающими, как щепку, к самым стенам замка, туда, где на холме высились полуразрушенные, почерневшие от времени остатки старой сторожевой башни.

В какой-то момент Риган понял, что оказался абсолютно один. Отделенный от своего войска.

Тяжело, со свистом дыша, с ног до головы покрытый чужой и своей кровью, принц в изнеможении прижался спиной к холодному, влажному камню руин, пытаясь перевести дух и унять бешеное сердцебиение. Шум основной сечи доносился отсюда приглушенно, словно из-под толщи воды.

И вдруг из клубящегося тумана, отрезая путь к лесу, бесшумно вынырнули трое.

Это были не обычные, наемные пехотинцы.

Это была элита.

Личная, преторианская гвардия владыки Востока. Их дорогие, начищенные латы были богато украшены искусной золотой чеканкой в виде львов, в руках они уверенно держали тяжелые, усеянные смертоносными шипами булавы и длинные, полуторные мечи.

Они сразу увидели его.

— Смотрите-ка, парни, — хищно ухмыльнулся один из них из-под поднятого забрала, поигрывая булавой. — Наш святой Обещанный принц трусливо спрятался в руинах от гнева владыки Элроя.

— За его кудрявую голову лорд Элрой отсыплет нам чистого золота столько, сколько мы весим вместе с доспехами, — довольно, предвкушая награду, отозвался второй гвардеец, обнажая меч.

Они не стали больше тратить время на пустые разговоры. Элитные бойцы молча, со знанием своего кровавого дела, профессионально взяли Ригана в жесткое полукольцо, грамотно отрезая ему все возможные пути к отступлению в спасительный лес.

Риган крепче перехватил скользкую от крови рукоять и выставил белый клинок перед собой. Мышцы рук и спины невыносимо ныли от чудовищной усталости, легкие горели, но выбора у него не было. Сдаваться он не собирался.

Свет не отступает перед Тьмой, — зло напомнил он себе.

Они напали абсолютно одновременно, без предупреждения.

Первый гвардеец сделал ложный замах и резко ударил тяжелой булавой снизу, целясь принцу точно в коленную чашечку, чтобы искалечить, но взять живым. Риган чудом успел подпрыгнуть, уходя от дробящего удара, и, приземлившись, тут же жестко парировал колющий выпад мечом второго гвардейца, метящего ему в грудь. Третий, самый крупный, в это время попытался подло зайти ему за спину.

Началась отчаянная, скоротечная и смертельная пляска среди древних камней. Риган двигался на самых последних пределах человеческих возможностей, балансируя на грани жизни и смерти.

Он отбил тяжелый рубящий удар, ловко скользнул по мокрым, покрытым мхом камням, и точным, змеиным уколом вонзил острие своего меча в узкое сочленение доспехов под мышкой первого гвардейца. Тот захрипел и выронил булаву, но в это же мгновение клинок второго врага успел болезненно чиркнуть Ригана по левому плечу.

Острая, жгучая боль мгновенно обожгла плоть, белый рукав принца пропитался свежей, горячей кровью. Ранение было неглубоким, не задевшим кость, но оно сбило дыхание и замедлило его движения.

Второй гвардеец, увидев кровь принца, с яростным размахом обрушил на него свой полуторный меч. Риган, стиснув зубы, принял этот страшный удар на скрещенный клинок, чувствуя, как от чудовищной отдачи противно немеют пальцы.

Использовав инерцию врага, принц изо всех сил пнул его кованым сапогом в колено, заставив гвардейца потерять равновесие и покачнуться, а затем коротким, безжалостным движением вогнал валирийскую сталь ему прямо в открытую глазницу.

Остался один.

Тот, что с булавой и пробитой подмышкой.

Гвардеец зарычал от бессильной ярости, видя смерть своих лучших товарищей.

Ослепленный гневом и болью, он бросился на принца, бешено раскручивая шипастый шар над головой. Он наносил удар за ударом, обрушивая на Ригана град смертоносного, дробящего кости металла.

Риган методично, шаг за шагом отступал к стене башни, парируя удары мечом и изворачиваясь от шипов. Принц холодно, расчетливо ждал. Он ждал, когда уставший, раненый враг откроется.

И гвардеец ошибся. Ослепленный яростью, он сделал слишком широкий, размашистый замах, пытаясь одним ударом проломить Ригану грудную клетку.

Риган молниеносно нырнул под его занесенную руку с булавой, плавно развернулся на пятке, уходя за спину врага, и глубоко, от уха до уха, распорол ему незащищенное горло.

Последний гвардеец выронил оружие и с жутким, булькающим звуком осел на мокрую, холодную землю у ног Обещанного принца.

Риган остался стоять, тяжело опираясь на свой окровавленный меч и жадно хватая ртом спасительный воздух.

Но тут...

Глухой, совершенно неожиданный и чудовищной силы удар обрушился прямо на затылок Ригана.

Перед глазами принца мгновенно, ослепляя, вспыхнули тысячи белых, обжигающих искр.

Весь мир вокруг него дико пошатнулся, неестественно перевернулся вверх дном, и Риган с размаху, не успев даже выставить руки для защиты, рухнул лицом прямо в холодную, мерзлую слякоть, перемешанную со скользкой кровью гвардейцев.

Его верный белый меч, не удержанный ослабевшими, онемевшими от удара пальцами, со звоном выскользнул и отлетел далеко в сторону, затерявшись среди камней.

В ушах принца стоял непрерывный, высокий и страшный звон, заглушающий даже шум идущей неподалеку битвы. Риган отчаянно попытался подняться, инстинктивно опираясь на локти, но тело его совершенно не слушалось, словно налившись свинцом.

Принц с отвращением сплюнул ледяную землю пополам с собственной теплой кровью из прокушенной губы и с огромным, мучительным трудом перевернулся на спину, часто моргая и тщетно пытаясь сфокусировать плывущее зрение.

Над ним, закрывая собой серое небо, возвышалась грузная фигура.

Лорд Элрой.

Родной дед Адриана и Родни.

Могущественный, баснословно богатый владыка Остерна.

Он стоял над поверженным принцем, тяжело, со свистом дыша. На его роскошном, расшитом золотом соболином плаще не было ни капли крови.

В руке старого лиса была крепко зажата та самая знаменитая черная трость с золотой головой льва, но теперь она преобразилась — из нее было извлечено длинное, невероятно узкое, смертоносно острое скрытое лезвие стилета.

Он ударил меня тяжелой, литой рукоятью со спины, — с ужасающей ясностью понял Риган, глядя на оружие. — Подкрался, как трусливый шакал, пока я добивал его последних гвардейцев.

Они находились полностью вне поля зрения основной битвы. Скрытые за полуразрушенной каменной башней, укрытые плотными клубами утреннего тумана и высокой крепостной стеной Речного Дозора.

Никто из сражающихся на поле боя солдат или фанатиков не мог их видеть. Никто из верных людей не мог прийти Обещанному принцу на помощь. Он был абсолютно один на один с самым коварным человеком Бактрии.

Элрой смотрел на него сверху вниз. В его выцветших, блеклых старческих глазах не было ни капли рыцарского благородства, ни тени родственной привязанности или жалости к внуку покойного короля Алистера.

Там был лишь абсолютно холодный, трезвый, циничный расчет и злобное, неприкрытое торжество победителя, переигравшего всех.

— Обещанный принц... — прохрипел старик скрипучим голосом, и его тонкие бескровные губы скривились в брезгливой, откровенно издевательской ухмылке, обнажив желтые зубы. — Какая нелепая. Какая смешная, жалкая, деревенская сказка для идиотов.

Элрой презрительно покачал головой.

— Твоя мать Талиша всегда была фантастически глупой, непомерно амбициозной девчонкой, начитавшейся древних пыльных свитков в своем убогом монастыре, — ядовито продолжал владыка Востока. — Она, эта храмовая крыса, на полном серьезе думала, что сможет управлять всей великой Бактрией с помощью придуманных мифов и кучки фанатиков!

— Элрой... — прохрипел Риган.

Принц отчаянно попытался дотянуться до своего лежащего неподалеку белого меча, но клинок лежал слишком далеко. Его рука лишь бессильно, жалко скребла пальцами по мокрой, жесткой траве, оставляя на ней кровавые следы.

— Ты... ты старый, вероломный, трусливый шакал, — выплюнул Риган прямо в лицо деду своих братьев, чувствуя вкус собственной крови.

— Осторожнее с последними словами, мальчик, — Элрой сделал резкий шаг вперед, тяжело наступив своим кованым сапогом Ригану прямо на грудь, жестко пригвоздив принца к земле.

Острая, парализующая боль от его веса мгновенно пронзила ушибленные ребра Ригана, окончательно выбив из его легких остатки воздуха.

Принц захрипел, не в силах вдохнуть.

— Шакалы трусливо питаются падалью, Риган, — назидательно произнес Элрой, наклоняясь ближе. — А я питаюсь королями и принцами. Разницу улавливаешь?

Старик сухо, дребезжаще рассмеялся, и этот мертвый, скрипучий смех показался Ригану страшнее лязга тысячи мечей на поле боя.

— Магия Великой Матери... Очищающий Свет... Первородная Тьма... — Владыка Остерна покачал головой. — Всё это сказки. Вздор для легковерных, немытых простолюдинов, Риган. Чтобы они с радостью шли умирать за чужие интересы. В этом грязном, реальном мире есть только одна истинная, непоколебимая сила.

Элрой постучал острием стилета по золотому наплечнику своей кирасы.

— Власть. И чистое золото, которое эту власть бесперебойно покупает.

Элрой надавил сапогом чуть сильнее.

— Я купил половину твоих хваленых командиров, дурак. Я знал о вашем секретном ночном нападении и о твоих «гениальных» планах еще до того, как ты отдал приказ трубить в тот жалкий рог. Твоему старику Гарену очень нужны были деньги на Юге.

Глаза Ригана расширились от ужаса осознания предательства. Гарен...

— Я хладнокровно использовал замок лорда Гертруда как кусок тухлого, вонючего мяса, чтобы заманить тебя, моего главного конкурента, в этот капкан, — Элрой довольно улыбнулся. — И ты, со всем своим хваленым божественным провидением и фанатичной армией, послушно пришел сюда. Пришел только для того, чтобы жалко подохнуть в грязи у моих ног.

Он медленно, с явным, изощренным садистским наслаждением поднял свой тонкий, смертоносный клинок, точно прицеливаясь Ригану прямо в сердце.

— Мои люди... — прошептал Риган, задыхаясь под сапогом и не отводя немигающего взгляда от острого лезвия. — Они не простят... Великая Мать не простит. Они разорвут тебя, Элрой.

— Твои люди прямо сейчас с воплями гниют в болоте под копытами моей тяжелой конницы, — брезгливо процедил Элрой, готовясь к удару. — А твоя смерть, Риган, наконец-то станет окончательным концом этой глупой, раздражающей меня религиозной блажи на острове. Север Мэйнарда сожрет сам себя от жадности, он туп как пробка. Нищий Юг неминуемо падет. А мой Восток... богатый, сытый Восток заберет абсолютно всё.

Старик торжествующе сверкнул глазами.

— Я посажу на Железный трон умного Родни. А твой горячий братец Адриан станет его верным, зубастым цепным псом и командующим армией. Моя, исключительно моя кровь будет безраздельно, веками править единой Бактрией!

Элрой занес стилет для удара.

— Прощай, Обещанный принц. Твой свет навсегда погас в этой канаве.

Риган широко открытыми глазами смотрел на неотвратимо опускающееся лезвие. Он физически не мог дышать под тяжестью кованого сапога.

В его гудящей голове билась только одна, отчаянная, звенящая мысль: Неужели это действительно всё? Неужели моя жизнь закончится вот так, бессмысленно и жалко? Неужели древнее пророчество, которому меня учили верить, нагло лгало? Неужели всё, ради чего мы месяцами боролись, всё, во что так свято, до фанатизма верил раненый Седрик, пожертвовавший собой ради меня... было лишь пустым пеплом и иллюзией?

Риган крепко зажмурился, сжав зубы и ожидая неминуемого, холодного, обжигающего укуса стали в сердце.

Но смертельного удара так и не последовало.

Вместо ожидаемой боли, Риган внезапно услышал над собой странный, влажный, мерзкий звук.

Звук грубо, с силой разрываемой человеческой плоти и громкого треска ломающихся толстых костей.

Удушающая тяжесть кованого сапога Элроя внезапно, в одну секунду исчезла с груди принца.

Старый лорд над ним издал жуткий, булькающий, прерывистый вздох, до ужаса похожий на сиплый хрип проколотых кузнечных мехов.

Риган резко, не веря своим чувствам, открыл глаза.

Элрой всё еще стоял над ним, но теперь он неуклюже, неестественно покачивался на ногах.

Лицо могущественного владыки Остерна было искажено шоком и невыразимым, абсолютно искренним, детским непониманием. Старик смотрел не на поверженного Ригана.

Он смотрел прямо вниз, на свою собственную грудь.

Из его тела, с отвратительным хрустом пробив насквозь и богатый соболиный плащ, и толстый золотой нагрудник, хищно торчало широкое, обильно окровавленное лезвие тяжелого боевого меча.

Старик судорожно разжал пальцы и выронил свою трость-клинок. Она с тихим звоном упала на камни прямо рядом с лицом Ригана.

Руки Элроя мелко дрогнули, он попытался схватиться за торчащую из его груди смертоносную сталь, но жизненные силы уже окончательно покинули его старое тело.

Горячая кровь хлынула из его рта густым, темным, безостановочным потоком, заливая его седую, ухоженную бороду.

Лезвие с тошнотворным, чавкающим звуком резко выдернули обратно из тела.

Элрой, словно сломанная, тяжелая театральная марионетка, у которой разом обрезали все нити, грузно рухнул на колени, нелепо завалился на бок и замертво уткнулся лицом в грязную, промерзшую землю Речного Дозора.

Самый богатый и хитрый человек Бактрии, владыка Востока, был мертв.

Убит ударом в спину.

Риган в глубочайшем шоке, совершенно не в силах пошевелить даже пальцем, медленно перевел взгляд за спину упавшего, залитого кровью врага.

Там, тяжело дыша, стоял Адриан.

Его родной младший брат возвышался в утренней мгле, как жестокая, неумолимая статуя древнего бога войны. Тяжелые, богато украшенные доспехи Адриана были густо забрызганы грязью с болота и чужой кровью.

В опущенной руке он крепко сжимал свой длинный меч, с которого на мерзлую землю сейчас тяжело, ритмично падали густые, темные капли свежей крови его собственного деда.

Адриан даже не взглянул на мертвое тело Элроя у своих ног. Он смотрел только на Ригана.

Загорелое, обветренное лицо старшего принца оставалось абсолютно, пугающе бесстрастным, словно высеченным из камня.

На нем не было ни дикой радости, ни тени сожаления о содеянном, ни торжества от неожиданного спасения брата. Оно было холодным и мертвым, как зимний лед. Темные, глубокие и бездонные глаза Адриана встретились с глазами Ригана.

И в этом прямом взгляде Обещанный принц увидел нечто поистине пугающее. Он ясно увидел человека, который только что, совершенно добровольно и осознанно, сжег дотла самый последний мост, связывающий его с прошлым и с человечностью. Адриан хладнокровно убил свою родную кровь.

Они молча смотрели друг на друга несколько бесконечно долгих, звенящих секунд. Риган, лежащий в грязи у его ног — побежденный, униженный и чудесным образом спасенный одновременно.

И Адриан — безжалостный убийца своего деда-покровителя, нежданный, пугающий спаситель своего политического врага.

— Адриан... — голос Ригана был едва громче сиплого хрипа. Принц, кривясь от боли в ребрах, попытался приподняться на локтях. — Ты... почему?

Адриан продолжал молчать, не сводя с него тяжелого взгляда.

— Ты убил его, — Риган указал трясущейся, грязной рукой на распростертый труп Элроя. — Ты спас меня от верной смерти. Зачем, Адриан? Ради чего ты это сделал?!

Но Адриан не произнес в ответ ни единого слова. Он не стал ничего объяснять ошеломленному брату, не стал оправдываться или требовать благодарности. Он даже не протянул Ригану руку, чтобы помочь принцу подняться из кровавой грязи. Не склонил головы в знак приветствия или извинения.

Он просто медленно, показательно спокойно, словно выполнив самую обычную, скучную рутинную работу по дому, брезгливо стряхнул кровь своего деда со своего меча. С резким, громким щелчком вложил длинный клинок в ножны на поясе.

Адриан окинул лежащего Ригана последним, совершенно нечитаемым, ледяным взглядом сверху вниз, от которого у Обещанного принца непроизвольно мороз прошел по коже. А затем младший брат просто развернулся широкой спиной и тяжелым, размеренным, солдатским шагом пошел прочь.

Он растворился в густом, клубящемся утреннем тумане, молча возвращаясь на поле боя к своим побеждающим восточным солдатам, оставив Ригана лежать наедине с трупом владыки Востока.

Риган остался совершенно один в этом скрытом от чужих глаз каменном закутке. Оглушенный ударом, израненный, покрытый грязью и совершенно сбитый с толку поступком брата.

Речной Дозор

Глава 16 Мэтью

Мэтью тяжело покачнулся в седле. Он машинально поправил на плечах плотный волчий мех, пытаясь укрыться от пронизывающего ветра. Каменный Клык — суровая, высеченная в скале твердыня, отданная ему волей старшего брата, короля Мэйнарда — остался далеко позади.

Груз новой власти давил на плечи тяжелее стального доспеха. Впереди ждал мрачный Нордгард. Древнее сердце Севера, где прямо сейчас закипал кровавый котел мятежа.

Только здесь, за Медвежьим Хребтом, воздух резал легкие, как толченое стекло, смешанное с ледяной крошкой. Начало весны обернулось злой насмешкой над календарем.

Снег давно почернел. Разбитый тракт превратился в непролазное, громко чавкающее месиво из грязи и льда, но мороз по-прежнему впивался в открытые участки кожи с остервенением голодного волка.

Мэтью вел за собой отряд из полусотни тяжеловооруженных конных ветеранов. Стук копыт глушился грязью. В этой относительной тишине его мысли звучали особенно громко. Принц напряженно скользил цепким взглядом по угрюмым, заснеженным елям.

— Долго нам еще месить эту грязь?

Едущий рядом капитан Бронн отер обветренное лицо тыльной стороной латной рукавицы.

— Лошади скоро ноги переломают на этих ухабах.

— Привыкай, Бронн.

Мэтью не отрывал взгляда от извилистой дороги.

— Это Север. Здесь даже земля пытается тебя убить.

— Мы едем уже целую вечность.

— Держите оружие наготове. Местные могут устроить засаду на любом повороте.

— Ждете удара в спину? Дикари скорее перережут друг друга за кусок мерзлой конины.

— Не недооценивай их. Они злы. И они помнят.

— Помнят что?

Мэтью указал подбородком на грубое придорожное святилище. Из-за поворота, на фоне черных стволов, вынырнул древний, поросший мхом камень. На нем были глубоко высечены два скрещенных меча.

— Святых Близнецов.

Взгляд Мэтью на секунду задержался на старых зарубках.

В Альтбурге, как и во всей Бактрии, признавали лишь Единого Отца — создателя и вседержителя. Его символ, Красное Солнце, сиял на знаменах и щитах. Удобная вера для столицы. Она проповедовала строгую иерархию и беспрекословное подчинение одному королю, как одному богу на небесах. Красное Солнце светит всем, но правит всегда в одиночку.

Север же упрямо помнил старых богов. Здесь, среди голых скал и вечной мерзлоты, многие до кровавых мозолей на коленях молились Святым Близнецам. Идея, что мир слишком тяжел для одних плеч, намертво въелась в кровь северян. Править должны всегда двое. Баланс силы и мудрости. Два клинка, надежно прикрывающие друг другу спины. Так было на Севере испокон веков.

— Старые сказки.

Бронн брезгливо сплюнул в почерневший снег.

— Юг выбил из них эту дурь века назад.

— Выбил.

Мэтью похлопал коня по шее.

— Когда южане объединились с верующими Великой Матери с Большого материка. Мы сломали хребет северным королям и навязали власть единого монарха.

— Они проиграли ту войну. Склонили головы.

— Скрипя зубами приняли наши порядки, капитан. Но так и не простили.

Тяжелый боевой конь Мэтью оступился, едва не завалившись на бок в глубокой ледяной луже. Принц резко натянул поводья, выравнивая шаг животного.

— А теперь Мэйнард пролил в Тронном зале кровь лорда Арлена.

— Предателя Арлена. Король свершил правосудие.

— Северяне считают иначе.

Мэтью плотнее запахнул воротник волчьей шкуры.

— Для них убийство лорда — шальная искра, брошенная в сухой валежник их старой гордости. Местные ярлы уже собирают дружины.

— Пусть только высунутся. Наша кавалерия растопчет их ополчение в пыль.

— Они не станут строиться в поле. Они наотрез откажутся платить подати короне, будут нападать на столичные патрули и запрутся в своих крепостях, наводя старые порядки.

Мэтью прищурился от порыва ледяного ветра.

— Святые Близнецы требуют отмщения. Пожар уже занялся. И брат приказал мне отправиться в Нордгард, чтобы потушить его любой ценой. Пока он не перекинулся на всю Бактрию.

Зима выдалась для их расколотой семьи поистине катастрофической, и весна не обещала облегчения. Когда Мэтью еще находился у себя, в холодных, продуваемых залах Каменного Клыка, вникая в налоговые книги своего нового удела, к нему десятками летели черные вороны.

Вести, которые они приносили, заставляли его рассудительный ум работать на пределе возможностей. Карта Бактрии менялась каждый день.

— Опять вы хмуритесь так, будто считаете покойников.

Бронн поравнялся с ним, придерживая уставшего коня.

— Я считаю возможности, Бронн. И их становится всё меньше.

— Из-за тех вестей с Юга? Про Золотую Ниву?

Мэтью коротко кивнул.

— Ивор и Роланд. Наши лесные беглецы. Мэйнард давно списал их со счетов как мертвецов, а они не просто выжили. Они взяли неприступную крепость.

— Тайком. Под покровом ночи.

— Почти без крови. И нанесли удар, от которого содрогнулся весь Малый Совет в столице.

— Говорят, Бартон им помог. Свой же двоюродный брат.

— Предательство — это наша семейная черта.

Мэтью криво усмехнулся.

— Болдвин, родной старший брат Бартона и законный лорд Нивы, присягнул им в ту же ночь. Трус отрекся от Мэйнарда, спасая свою шкуру.

— Но старый Арчибальд… Правитель Зюйдхофа ведь не поддержал их открыто?

Мэтью отчетливо вспомнил перекошенное от гнева лицо брата, когда Мэйнард швырнул этот свиток ему на стол в Альтбурге. Ярость короля тогда можно было потрогать руками.

— Дядя Арчибальд прислал письмо. Текст был мягким, как бархат, а суть — острее кинжала.

— И что в нем?

— Старый пьяница пишет витиевато. Признает Мэйнарда истинным и единственным королем. Публично осуждает незаконный захват Нивы своими племянниками.

— Звучит как покорность.

— Это ультиматум, Бронн. Он запрещает столичным легионам переходить границы его суверенных владений. Пишет, что сам очистит свои земли от скверны.

Капитан усмехнулся, вытирая нос рукавицей.

— Обещает прибраться в доме, но не пускает гостей на порог?

— Именно. «Мои вассалы не поймут пролитой южанами крови столичными клинками». Он прямым текстом угрожает, что не сможет удержать праведный гнев своих людей. Угрожает встать на защиту неразумных сыновей, если мы вмешаемся.

— И король стерпел?

— Мэйнард принял единственно верное решение. Согласился.

Умный ход вспыльчивого брата, — подумал принц. — Зачем отправлять армию на Юг? Зачем увязать в болотах и партизанской войне, рискуя поднять против себя лорда Арчибальда? Юг подождет. Разберемся с Севером.

Мэтью прикрыл глаза, спасаясь от летящей в лицо снежной крошки, и перед внутренним взором возник Речной Дозор. Очередной кошмар.

— А что на Востоке? Дорожные слухи противоречат друг другу.

— Риган пошел на штурм замка лорда Гертруда.

— С армией фанатиков и оборванцев? Безумец.

— Он проиграл штурм. Это было предсказуемо.

Мэтью сжал поводья до скрипа кожи.

— Но старый лис Элрой, правитель Остерна, устроил ему гениальную засаду в утреннем тумане болот. Тяжелая элитная конница просто раздавила войско Ригана, как саранчу.

— Значит, с Обещанным принцем покончено?

— Если бы.

Мэтью скрипнул зубами.

— В том хаосе Риган сделал невозможное. То, что не удавалось никому десятилетиями. Он убил Элроя.

Бронн поперхнулся воздухом и едва не выронил поводья.

— Элроя? Родного деда Адриана с Родни? Того, кто дергал за финансовые ниточки половину Бактрии?

— Его самого. Риган потерял армию, фанатики рассеяны, сам он сбежал обратно в непроходимые леса Соляного Яра. Но он обезглавил Восток.

Мэтью почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота при мысли о собственной семье. Клубок ядовитых змей.

— Теперь там неминуемо начнется грызня за власть между вассалами. И совершенно неизвестно, как поведут себя Родни и Адриан, в одночасье оставшиеся без могущественного покровителя.

— О лорде Мэйсоне ничего не слышно?

— Ни единого слова.

— Говорят, он окончательно спился в Навозном Посаде. Или в панике сбежал за море от гнева короля.

— Мэйсон не сбегает.

Мэтью презрительно поджал губы.

— Наш скользкий брат — это змея. Он просто сбрасывает старую кожу. Если его не видно, его соглядатаи затаились — значит, он ползет в высокой траве, готовясь к новому смертельному броску.

— А королева-мать?

Боль Мэйнарда, проступавшая в строчках его последнего письма, резанула по памяти Мэтью почти физически.

— Мама наглухо заперлась в своих покоях.

— После смерти лорда Арлена?

— Мэйнард убил её брата. Она не хочет общаться ни с кем из сыновей. Ни с королем-убийцей, ни со мной, не остановившим его. Мы стали для нашей ледяной Одры чужими. Её сердце навсегда умерло в луже крови на мраморе Тронного зала.

Тяжелое молчание повисло над отрядом, нарушаемое только монотонным чавканьем грязи под подковами.

— Милорд Мэтью!

Хриплый крик дозорного вырвал принца из тяжелых раздумий.

— Впереди Нордгард!

Мэтью поднял голову, сбрасывая дорожное оцепенение.

Из-за крутого поворота тракта, прорезающего скалистое ущелье, выросла черная громада замка. Это был не изящный дворец. Это был суровый вызов самим небесам.

Вырубленный прямо в черной гранитной скале, с квадратными, приземистыми башнями и узкими, как щели, бойницами, Нордгард дышал первобытной, звериной мощью. На его стенах не было изящных украшений.

Только ржавые железные шипы и почерневшие от времени и кипящей крови стоки для смолы. Над главной надвратной башней тяжело, зловеще колыхалось на ветру темно-серое знамя Севера.

Отряд неспешно подъехал к открытым настежь воротам. Стража на высоких стенах встретила их угрюмым, невероятно тяжелым молчанием.

Никто не ударил кулаком в грудь, — отметил про себя Мэтью. — Они смотрят на меня не как на принца крови. Не как на лорда Каменного Клыка. Они видят во мне лишь прямого соучастника подлого убийства их любимого ярла.

Он физически, кожей чувствовал их жгучую ненависть. Если бы не вооруженные до зубов ветераны за спиной, его бы разорвали на куски прямо здесь, в заснеженном дворе.

Их встретил угрюмый десятник. Лицо воина было жестоко изуродовано шрамом от медвежьего когтя. Не проронив ни слова приветствия, лишь коротко, с нескрываемым вызовом кивнув, северянин провел гостей в главную цитадель.

Внутри Нордгард был таким же пробирающе холодным и мрачным, как и снаружи. Голые, грубо вытесанные каменные стены коридоров освещались лишь коптящими смоляными факелами.

Мэтью переступил порог огромного Пиршественного зала. Вместо изящных южных гобеленов здесь висели пыльные шкуры лютоволков и медведей. Воздух сперся от едкого дыма очагов, пролитого эля и тяжелого дыхания сотен суровых, вооруженных воинов.

На длинных дубовых скамьях сидели хмурые северные лорды и командиры дружин. При появлении столичного гостя их разговоры не стихли. Наоборот, они мгновенно перешли в угрожающий, низкий гул, похожий на рычание стаи. Кто-то в толпе громко харкнул и демонстративно плюнул на покрытый грязной соломой пол прямо под сапоги принцу.

Мэтью не сбился с шага. Он шел к возвышению, не опуская глаз, держа спину неестественно прямо. Всем своим выверенным видом он демонстрировал абсолютное, ледяное презрение к их недовольству.

На тяжелом, грубо вырезанном из цельного ствола железного дуба троне Нордгарда сидел его дядя. Лорд Корин.

Ему шестьдесят девять, — Мэтью цепким взглядом оценивал фигуру правителя. — Старший брат матушки и покойного Арлена. Но если Арлен был подобен грозовой туче, готовой обрушить молнии, то Корин напоминает старое, иссушенное ветрами дерево.

Дядя выглядел откровенно слабым. Глубокие морщины избороздили его бледное, дряблое лицо. Редкие седые волосы зачесаны назад. Узкие плечи казались еще меньше под тяжестью роскошного, расшитого серебром плаща из чернобурки. Руки, усеянные старческой гречкой, мелко дрожали, когда он опирался на подлокотники трона.

Он чудом держится корнями за эту каменистую почву, — безжалостно анализировал принц. — Он повидал много войн со времен объединения Бактрии. Но в битвах никогда не участвовал. Он хозяйственник. Счетовод. Человек из глубокого тыла.

Долгие годы Корин вполне успешно правил Черной Кузней — вторым по значимости замком Севера. Индустриальным местом у подножия вулканических гор, дышащим пеплом и серным дымом. Он управлял тысячами чумазых рудокопов, ковал мечи для королевской армии, знал счет золоту и железу.

Но он совершенно не знал, как держать в узде диких северных ярлов.

Его сделали лордом всего Севера и спешно посадили в Нордгард по настоятельной просьбе матери Одры сразу после смерти Арлена. Это была отчаянная политическая уступка.

Поставь Мэйнард сюда меня или своих головорезов — Север бы взорвался, — вспоминал Мэтью логику Альтбурга. — Началась бы тотальная резня. Корин — свой. Брат убитого лорда. Северянин.

Альтбург бросил старую, беззубую овцу в загон к обозленным волкам.

И волки уже скалили зубы. Возле трона, словно цепные псы, охраняющие своего слабого хозяина, возвышались три фигуры. Ближайшие советники Корина. Те, на кого старик опирался в попытке удержать власть.

Справа замер Торвальд. Грузный, седой военачальник с лицом, напоминающим изрубленный топорами пень. У него не хватало левого уха, а поверх шерстяной рубахи тускло блестела старая кольчуга.

Слева нетерпеливо переминался с ноги на ногу Кейлен — молодой, широкоплечий командир с огненно-рыжей бородой и безумным блеском в глазах. Его широкая ладонь безостановочно поглаживала рукоять боевого топора.

Чуть позади, в густой тени, опираясь на костыль, стоял жрец Ульрик. Тот самый сухой служитель Святых Близнецов в невыделанных волчьих шкурах, чьи ноги Мэтью лично изрубил в Тронном зале Альтбурга. Синие ритуальные полосы на его лице поблекли, но взгляд исподлобья пылал старой ненавистью.

Мэтью подошел к подножию деревянного помоста и остановился. Намеренно не склонил головы.

— Дядя Корин.

Голос принца разнесся по всему залу, легко перекрывая гул недовольных лордов.

— От имени короля Мэйнарда я приветствую вас как законного правителя Нордгарда и Хранителя Севера.

Корин медленно, с видимым физическим усилием поднялся с трона. Нервно откашлялся в кулак.

— Мэтью. Племянник.

Его голос был надтреснутым и лишенным всякой силы.

— Добро пожаловать в Нордгард. Твой приезд... весьма своевременен.

— Я знаю.

— Север скорбит по своему лорду. Север истекает кровью от ран.

Мэтью не стал разводить столичные политесы. За Медвежьим Хребтом понимают только прямую, грубую речь. Принц поднялся по ступеням и подошел к трону почти вплотную. Торвальд и Кейлен синхронно напряглись, подавшись вперед.

— Я приехал не лицемерные соболезнования выражать, лорд Корин.

Мэтью говорил жестко, чеканя каждое слово, глядя прямо в выцветшие глаза старика.

— Я приехал по прямому приказу короля. И Мэйнард крайне недоволен.

— Король недоволен?

Рыжебородый Кейлен не выдержал. Он сделал дерзкий шаг вперед, заслоняя собой половину трона.

— Это мы недовольны, южный щенок! Мэйнард убил нашего ярла!

Мэтью даже не повернул головы в сторону молодого военачальника.

— Держи свою собаку на привязи, дядя. Иначе я прикажу вырвать ей язык.

— Попробуй!

Кейлен выхватил топор наполовину из-за пояса.

— Мой топор быстрее твоих приказов!

Торвальд тяжело положил свою мозолистую ладонь на плечо Кейлена, силой заталкивая его оружие обратно.

— Остынь, Кейлен. Не позорь законы гостеприимства.

Старый военачальник хмуро посмотрел на принца.

— Но мальчик прав. Люди ослеплены яростью. Кровь требует крови.

— Север выходит из-под вашего контроля.

Мэтью проигнорировал их обоих, обращаясь только к Корину.

— Ваши вассалы в открытую грабят наши же обозы. Жгут деревни тех, кто молится Единому Отцу. Призывают к открытому бунту против Альтбурга.

— Мэтью, они... — пробормотал Корин, нервно теребя мех на плаще.

— Мэйнард велел передать вам следующее.

Мэтью сделал еще один шаг к трону.

— Кому надо — платите из своей казны. Кого надо — убейте без суда. Укоротите длинные языки вместе с головами. Засыпайте недовольство золотом из Черной Кузни. Но остановите эти возмущения немедленно!

Корин болезненно поморщился, словно у него разом заболели все зубы. Он затравленно оглянулся на огромный зал, полный суровых мужчин.

— Ты не понимаешь, племянник. Ты вырос в каменной столице. Здесь всё иначе.

— Бунт везде выглядит одинаково.

— Народу нельзя просто приказать забыть кровную обиду. Мой брат Арлен был для них живым символом свободы.

— Он был клятвопреступником!

Мэтью повысил голос, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение от мягкотелости старика.

— Они считают, что Мэйнард убил его предательски. Подло. Поправ все законы гостеприимства.

— Так донесите до народа правду!

Мэтью вперил в дядю ледяной взгляд.

— Вдолбите им это в толстые головы! Арлен умер по нашему общему Закону Стали!

— Закон Стали не применяется в Тронном зале! — выкрикнул Кейлен.

— Он сам по своей воле обнажил меч перед своим королем! По северным древним законам Мэйнард имел полное, неоспоримое право убить его на месте! Если они так свято чтят свои традиции, пусть чтят их до конца. А не только тогда, когда им выгодно!

— Я передал им всем твои слова, принц. Я честно сказал ярлам Севера, что Арлен первым обнажил сталь.

Хриплый, надтреснутый голос жреца Ульрика прорезал напряжение. Опираясь на костыль, искалеченный старик тяжело шагнул из тени.

— Но Близнецы видят предательство в сердце, а не в мече. Баланс был нарушен королем задолго до этого удара. Боги отвернулись от Альтбурга.

— Оставьте свои проповеди для крестьян, Ульрик. Богам нет дела до Тронного зала.

— Богам есть дело до Севера. А Север истекает кровью из-за грехов южан.

Корин устало, обреченно закрыл глаза.

Медленно, тяжело кивнул.

— Я прекрасно понимаю это, Мэтью. Я знаю закон лучше них. Я пытаюсь им объяснить. Рассылаю гонцов, часами говорю с ними на советах.

Старик тяжело вздохнул. В его взгляде плескалась всепоглощающая безысходность.

— Но у меня нет животного влияния Арлена. Нет его страшного рыка. Нет его шрамов. Я всю жизнь мирно считал кирки и ковал мечи в Кузне.

— Вы Хранитель Севера.

— Когда я говорю, они слышат слабого старика. Узурпатора, насильно посаженного на трон. Они не боятся меня, Мэтью.

Корин опустил голову.

— А без страха здесь не правят.

— Я знаю, дядя.

Тон принца стал ровнее, но не утратил холодности.

— Мэйнард тоже это прекрасно знает. Именно поэтому я пришел не сам. И не только с красивыми речами.

Мэтью развернулся и резко махнул рукой капитану Бронну, оставшемуся стоять внизу у дверей. Тот дал короткий, отрывистый сигнал.

Тяжелые дубовые двери зала с оглушительным грохотом распахнулись. Внутрь чеканным, единым шагом вошли тридцать человек.

Это были не обычные городские гвардейцы в блестящих латах. Мэйнард прислал свою личную свору. Безжалостные каратели, прошедшие самые грязные приграничные стычки.

Закованные в тусклую черную сталь, с непроницаемыми, изуродованными шрамами лицами. Они напоминали профессиональных палачей, пришедших на тяжелую работу.

Гул в Пиршественном зале мгновенно стих. Многие ярлы угрожающе подобрались. Мозолистые ладони синхронно легли на топоры. В воздухе повисло тяжелое, грозовое напряжение, отчетливо запахло кровью.

— Я привел вам самых надежных людей короля.

Мэтью вновь повернулся к побледневшему Корину.

— Это абсолютная элита. Они не знают слова «пощада». Они никогда не задают лишних вопросов.

Торвальд мрачно окинул взглядом черную шеренгу.

— Они не выживут в наших снегах, принц.

— Им не нужно выживать в снегах. Им нужно навести порядок в ваших залах. — Они не будут вести утомительные беседы у костров, лорд Корин.

Мэтью навис над троном.

— Отдавайте им списки самых крикливых и непокорных ярлов. И я гарантирую: уже следующей ночью их головы окажутся на пиках перед замком. Страх — отличная замена влиянию.

Корин судорожно сглотнул. Он с ужасом смотрел на молчаливую шеренгу.

Старик прекрасно понимает, — презрительно думал Мэтью. — Я только что передал ему в руки орудие для массовых расправ над собственным народом.

— Это... прольет еще больше крови, Мэтью.

Дрожащие пальцы Корина вцепились в подлокотники.

— Это спровоцирует гражданскую войну.

— Это затушит их жалкий бунт до того, как он соберется в армию!

Жестко отрезал Мэтью.

— У нас нет времени на долгую дипломатию. Вам надо собрать войско.

— Войско?

Глаза Корина расширились от удивления.

— Для чего? Против кого воевать? Вы же сами сказали, Юг пока не...

— Юг пока не в счет.

Мэтью по-хозяйски оперся рукой о резную спинку трона.

— Арчибальд трусливо сидит в Зюйдхофе и разбирается со своими беглецами. Мэйнард сейчас стягивает все доступные силы в столице. Опустошает казну, нанимает наемников с материка, созывает легионы.

— К чему такая спешка? — нахмурился Торвальд.

— Он готовится к войне. До середины лета, дядя.

— Лета?

— К середине лета вы обязаны собрать под знамена Нордгарда не меньше пяти тысяч человек тяжелой пехоты и тысячи конников.

Торвальд шумно выдохнул, качая головой.

— Пять тысяч пехоты? Тысяча конников? У нас нет столько провианта и здоровых лошадей к лету. Перевалы еще закрыты. Это невозможно, принц. Вы требуете опустошить наши гарнизоны.

— Пять тысяч... — прошептал Корин, вытирая липкую испарину со лба. — В такое время. Когда они искренне ненавидят корону. Это невозможно.

— Заставьте их!

Голос Мэтью стал похож на шипение ядовитой змеи.

— Купите их! Запугайте до смерти!

— Мои люди не станут умирать за убийцу! — прорычал Кейлен, сжимая кулаки.

— Твои люди станут удобрять поля, если откажутся. Делайте что хотите, но соберите людей! Мэйнард хочет ударить одним кулаком. Огромным, сокрушительным кулаком, который сметет всё на своем пути.

— Куда он направит этот удар? — почти беззвучно спросил Корин.

Мэтью выпрямился, окинув ледяным взглядом дядю и его потрясенных советников.

— На Восток.

Мэтью замолчал.

Тишина, повисшая в огромном Пиршественном зале Нордгарда, стала плотной, почти осязаемой. Она давила на плечи не хуже стального доспеха. Принц не торопил события.

Он осознанно давал лорду Корину, его советникам и стоящим вокруг хмурым северянам время переварить масштаб надвигающейся катастрофы. Позволял своим словам осесть в их умах, прорасти там ядовитыми, цепкими семенами животного страха.

Взгляд Мэтью медленно, с расчетливым холодом скользил по лицам. Обветренные, изуродованные старыми шрамами физиономии командиров дружин. Только что они скалили зубы, готовые броситься на него с секирами за смерть Арлена.

Теперь их глаза неотрывно, с нарастающей тревогой следили за шеренгой из тридцати столичных карателей, застывших у распахнутых дубовых дверей.

Черная, потертая в боях сталь, глухие шлемы, скрывающие лица, тяжелые клинки в ножнах. Воплощенная, безликая государственная машина смерти, ждущая лишь взмаха его руки.

Он перевел взгляд на дядю.

Хранитель Севера казался еще более иссушенным и жалким, чем минуту назад. Корин вжался в резную спинку деревянного трона. Его поверхностное, частое дыхание выдавало панику.

Старик наконец начал осознавать, что пути назад не существует. Альтбург больше не просит. Альтбург диктует условия, держа нож у горла.

— На Восток?

Старик едва шевелил бескровными, дрожащими губами.

— Именно, дядя. На Восток.

Мэтью чеканил слова, как монеты на чеканном станке.

— Зачем нам чужие болота?

Старый военачальник Торвальд нахмурил кустистые брови, делая тяжелый шаг к принцу.

— Элрой мертв.

Слова ударили по залу, словно брошенный на каменные плиты железный щит. Кто-то из стоящих в первых рядах ярлов судорожно выдохнул.

Корин вздрогнул всем своим тщедушным телом. Его узловатые, покрытые пигментацией пальцы вцепились в подлокотники так сильно, что побелели костяшки.

Торвальд ошеломленно моргнул.

— Правитель Остерна? Лис пал?

— Правитель Остерна пал.

Мэтью с садистским удовлетворением наблюдал, как эта новость ломает привычную картину мира в глазах северян.

— Восток сейчас — растревоженный улей.

Принц сделал короткий шаг к помосту.

— Улей без матки. Полный хаос. Местные бароны уже точат ножи, готовясь вцепиться друг другу в глотки за богатое наследство Элроя.

— Пусть южане сами режут себя за кусок земли!

Рыжебородый Кейлен презрительно сплюнул на солому.

— Нам-то какое дело до их грызни?

— А Риган?

Имя Обещанного принца далось Корину с видимым трудом.

— Твой сводный...

— Риган жалко зализывает раны в лесных чащах Соляного Яра.

Мэтью слегка склонил голову набок, изучая реакцию дяди.

— Мэйнард намерен стереть его с доски.

Голос Мэтью стал ниже, наполнившись металлом.

— Раз и навсегда. Уничтожить секту Великой Матери вместе с каждым, кто носит ее знак. И Север пойдет в самом авангарде этой армии.

Корин долго молчал. Его старые пальцы начали неосознанно выстукивать нервный, сбивчивый ритм по дубовому дереву трона.

Взгляд Хранителя Севера заметался по залу, словно он отчаянно искал поддержки у своих диких вассалов, но находил в их глазах лишь такое же растерянное оцепенение. Столичная мощь парализовала их гнев.

— Секта Матери — это темное колдовство.

Ульрик перенес вес на здоровую ногу, тяжело опираясь на костыль. Его пальцы безостановочно перебирали костяные обереги на груди.

— Леса там живые, принц. Они пьют кровь.

— Слухи докатились и за горы.

Голос Корина предательски дрожал.

— Дорожная пыль всегда несет пустые сплетни.

— Говорят, он творит чудеса.

Мэтью внутренне брезгливо поморщился. Иррациональная, слепая вера необразованных масс всегда вызывала у него лишь глубокое, непреодолимое презрение.

— Старые боги на его стороне. Простой люд напуган.

— Простой люд пугается собственной тени на стене хлева.

— Даже те, кто истово молится Святым Близнецам, сомневаются.

Ульрик вперил в Мэтью свой фанатичный, немигающий взгляд.

— Они слышат эти истории. Лес на Востоке заживо глотает целые вооруженные отряды. Деревья укрывают его людей непроницаемым туманом.

Мэтью громко, издевательски хмыкнул.

Звук его смеха резким эхом отразился от каменных сводов Пиршественного зала, заставив нескольких ярлов нервно вздрогнуть.

— Чудес не бывает.

— Люди верят.

— Люди верят в то, чего не способны понять.

Мэтью стряхнул невидимую пылинку с рукава своего мехового плаща.

— Бывает только хорошо спланированная засада в болотах. Яд на наконечниках стрел. И обычный животный страх.

Он отступил от трона на один широкий шаг. Повернулся вполоборота. Теперь он обращался не столько к дядюшке, сколько к напряженной толпе вооруженных мужчин за своей спиной.

— И уж поверьте мне. Мы в Альтбурге прекрасно знаем, как бороться со страхом.

Он выдержал еще одну выверенную паузу.

Вдохнул спертый, тяжелый воздух зала. Пахло гарью из больших очагов, пролитым кислым элем, застарелым потом немытых тел и свежим страхом. Идеальная почва для того, чтобы посадить в нее королевскую волю.

— Корона издала новый указ.

Мэтью возвысил голос. Его тон стал безапелляционным, не терпящим даже малейшей тени неповиновения. В эту секунду он перестал быть просто принцем, ведущим дипломатические переговоры. Он стал голосом самого Железного Трона.

— По всей территории Бактрии.

Голос принца вибрировал, отскакивая от грубо вытесанных каменных блоков стен.

— Зачитайте его на каждой городской площади! В каждой заснеженной деревне Нордгарда! На каждом лесном перекрестке!

Он обвел жестким, подавляющим взглядом потемневшие лица командиров.

— Слушайте внимательно.

Северяне подались вперед. Руки замерли на рукоятях топоров, побелев от напряжения.

— Те, кто служат подлым убийцам короля Алистера. Те, кто укрывает людей Ивора и Ригана.

Мэтью делал короткие, рубящие воздух паузы.

— Все они будут немедленно осуждены как государственные изменники.

Гул в зале стих до звенящей тишины. Было слышно лишь шипение смолы на факелах да тяжелое дыхание собравшихся.

— Никакой пощады. Никакого прощения. Никакого суда.

Принц шагнул ближе к краю возвышения, нависая над первыми рядами слушателей.

— Их родовые земли конфискуют в пользу короны.

— Вы лишаете роды их корней!

Торвальд ударил кулаком по дубовому столбу.

— Земля на Севере — это кровь и плоть. Вы сотрете их имена из самой истории!

— Их семьи.

Мэтью проигнорировал военачальника, понизив голос до зловещего, пробирающего до костей полушепота. Тот разнесся по залу отчетливее крика.

— Жены. Старики. Младенцы. Все будут немедленно брошены в рудники Черной Кузни. В самые глубокие забои. Добывать железную руду в серном дыму, пока их легкие не сгниют.

Кто-то из северных рубак невольно отступил на полшага. Наказание Черной Кузней пугало даже самых отмороженных ветеранов. Одно дело — умереть в честном бою с клинком в руке, под открытым небом.

Совершенно другое — медленно гнить в кромешной темноте, задыхаясь от угольной пыли, зная, что твои дети глотают тот же ядовитый воздух.

— Ты чудовище!

Кейлен взревел, вырывая топор из-за пояса.

— Воевать с бабами и младенцами?!

Торвальд мгновенно оказался рядом.

Старик мертвой хваткой вцепился в запястье молодого командира, силой выворачивая ему руку.

— Стой, дурак!

— А сами предатели.

Мэтью выпрямил спину, даже не дрогнув при виде обнаженного клинка.

— Будут публично колесованы на городских площадях в назидание остальным.

Он внимательно, цепко наблюдал за произведенным эффектом. Толпа, еще полчаса назад готовая поднять его на вилы из-за нанесенной Альтбургом обиды, теперь напоминала стадо овец, зажатое в узком каменном ущелье перед сворой голодных гончих. Горячая, слепая ярость стремительно сменялась ледяным, сковывающим расчетом.

— Но у короны есть и другая рука.

Принц слегка смягчил интонацию. В его голосе появились вкрадчивые, искушающие нотки.

— Те, кто выдаст изменников Альтбурга.

Он медленно прошелся вдоль края деревянного помоста, заглядывая в глаза стоящим ближе всего.

— Те, кто добровольно покинет ряды лесных отрядов и сложит оружие.

Мэтью позволил себе легкую, холодную полуулыбку, больше похожую на оскал.

— Они получат полное королевское помилование.

По рядам воинов пробежал едва уловимый, неуверенный шепот.

— И золото. Щедрое золото из личной казны Мэйнарда.

— Вы покупаете их души за желтый металл.

Жрец Ульрик покачал головой.

— Вы развращаете Север.

Оставив толпу переваривать услышанное, Мэтью снова развернулся к трону. Подошел к дяде почти вплотную. Специфический запах старого, немощного тела смешивался с резким ароматом роскошного меха чернобурки на его плечах.

— Это работает безупречно.

Он говорил тихо, предназначенно лишь для ушей Хранителя Севера и его ближайшей свиты.

— Слова о богах, древней магии и высшем свете красивы. Их приятно слушать у ночного костра под кубок эля.

Корин затравленно, снизу вверх смотрел на племянника.

— Но когда обычный человек понимает суровую реальность.

Мэтью тяжело оперся ладонью о резной край сиденья.

— Когда он осознает, что за его истовую, фанатичную веру с него сдерут кожу живьем. А его детей отправят живьем гнить в шахты.

Мэтью усмехнулся.

— Религиозный пыл испаряется удивительно быстро.

— Это жестокость, порождающая лишь новую ненависть.

Кейлен тяжело дышал, все еще пытаясь вырваться из захвата Торвальда.

— Это государственная необходимость.

Мэтью перебил молодого командира безжалостно.

— Наши шпионы уже шлют донесения с Востока. Наемники уходят. Крестьяне бросают свои вилы и в страхе бегут обратно в лачуги. Ряды Обещанного принца тают с каждым днем.

Он посмотрел прямо в покрасневшие, слезящиеся глаза Корина.

— Фанатизм всегда остывает, когда сталкивается с реальным эшафотом. Мы душим их восстание не только сталью легионов. Мы душим его страхом за их семьи.

Корин долго, не мигая смотрел на Мэтью. В выцветшем взгляде лорда Нордгарда принц ясно, как в открытой книге, читал густую, темную смесь эмоций.

Там был глубокий ужас перед той безжалостной силой, в которую окончательно превратилась королевская власть при Мэйнарде. И горькое, тяжелое осознание собственной абсолютной беспомощности. Корин не собирался становиться героем.

Он не был из тех людей, кто грудью бросается на копья ради высокой идеи. Он был всего лишь уставшим, больным стариком, чья единственная мечта сводилась к тому, чтобы дожить свои последние дни в относительном покое, сидя у теплого очага.

Он сломлен, — с ледяным удовлетворением отметил про себя Мэтью. — Он видит перед собой тридцать профессиональных палачей. И он прекрасно знает: если он сейчас откажется дать мне списки бунтовщиков, его собственная кровь первой омоет эти каменные плиты.

Голова лорда Нордгарда мелко дрогнула. Он медленно, словно внутри его немощного тела окончательно треснула невидимая деревянная перекладина, покорно кивнул.

— Я понял волю моего короля.

Голос старика напоминал сухой шелест опавшей листвы.

— Трус!

Кейлен отчаянно дернулся.

— Ты продаешь нас столичным псам! Арлен бы никогда...

— Замолчи!

Торвальд ударил рыжебородого кулаком в грудь, заставляя того поперхнуться словами.

— Ты хочешь, чтобы нас всех вырезали прямо здесь?

Корин с огромным трудом оторвал дрожащую руку от подлокотника. Слабенько махнул кому-то, прячущемуся в густой тени за массивной спинкой трона. Оттуда, семеня мелкими, суетливыми шажками, выскользнул щуплый, сгорбленный человек в темных, неприметных одеждах.

Личный писец лорда приблизился, прижимая к впалой груди походную чернильницу и несколько чистых свитков пергамента.

— Я согласен со всеми вашими условиями.

Старик отвернулся от Мэтью, уставившись невидящим взглядом в пустоту прямо перед собой.

— Я немедленно начну собирать армию. Для похода.

— Пять тысяч тяжелой пехоты. Тысяча конников. К середине лета.

Жестко напомнил принц.

— К лету.

Эхо послушно повторило слова за сломленным правителем. Корин тяжело сглотнул.

— И я передам твоим людям списки.

— Списки самых крикливых?

— Списки тех ярлов, кого нужно... успокоить в первую очередь.

Корин крепко зажмурился. Предательство собственных вассалов, отдача их на растерзание столичным псам далось ему тяжело, но перспектива собственной неминуемой смерти была куда страшнее любых мук совести.

— Север выполнит свой долг перед Альтбургом.

Жрец Ульрик медленно опустил голову, кутаясь в свои старые волчьи шкуры.

— Святые Близнецы отвернулись от этого зала. Здесь пахнет только падалью.

Мэтью выпрямился во весь рост. Тонкие, бескровные губы принца тронула скупая, холодная улыбка торжествующего победителя. Очередная партия на доске выиграна.

Бескровная для него лично, но заливающая реками крови целый северный регион.

— Мудрое решение, лорд Корин.

Он слегка склонил голову, лишь формально обозначая уважение, которого на самом деле ни капли не испытывал.

— Король Мэйнард будет очень рад узнать, что Север находится в таких надежных руках.

Хранитель Севера промолчал, продолжая смотреть в одну точку. Стоящий рядом писец уже торопливо, с тихим шорохом строгал гусиное перо коротким кривым ножом, готовясь записывать смертные приговоры.

— Завтра утром мы детально обсудим все планы.

Мэтью привычным жестом застегнул верхнюю серебряную пряжку своего плаща.

— Торвальд. Готовь расчеты. Пути сбора войск. Маршруты снабжения. Обозные поставки провизии и руды из Черной Кузни.

Старый военачальник угрюмо, исподлобья кивнул, не отпуская напряженного Кейлена. Мэтью скосил глаза на замерший в дверях монолитный черный строй своих гвардейцев.

Ветераны стояли совершенно неподвижно, как изваяния, вытесанные из темного обсидиана, терпеливо ожидая приказа сорваться с цепи.

— А сегодня ночью.

Слова принца упали на каменный пол тяжело, как куски свинца.

— Сегодня ночью мы начнем наводить жесткий порядок в вашем замке.

Принц круто, по-солдатски развернулся на каблуках сапог. Его подкованная обувь гулко, чеканно застучала по каменным плитам Пиршественного зала. Капитан Бронн, стоявший внизу лестницы, сразу шагнул вперед, освобождая своему господину дорогу и кладя руку на эфес клинка.

Мэтью уверенным шагом шел сквозь расступающуюся, угрюмую толпу северян. Никто в огромном зале не проронил ни единого слова. Ни один воин не посмел преградить ему путь или хотя бы коснуться края его волчьего плаща.

Но спиной, затылком, самой кожей принц физически чувствовал эти взгляды. Сотни глаз, полных жгучей, черной, но теперь уже совершенно бессильной ненависти, впивались в его удаляющуюся фигуру.

Бактрия стремительно катится в пропасть, — спокойно, без тени эмоций размышлял Мэтью, покидая удушливый зал под надежной охраной своей черной свиты. — Вся наша некогда великая страна трещит по швам. И мы сами, собственными руками подгоняем ее к обрыву, без устали хлеща кровавыми кнутами.

Резкий, морозный воздух внутреннего двора Нордгарда больно ударил в лицо, мгновенно выбивая из легких запах чужого пота и отчаяния.

Но выбора у нас нет.

Мэтью поднял взгляд на тяжелое, свинцовое небо Севера, затянутое плотными тучами. Зима только заканчивалась, но впереди их всех ждало долгое, невыносимо жаркое лето.

Нордгард

Глава 17 Родни

Родни сидел за массивным столом из красного дерева, бессмысленно глядя на раскинувшийся за стрельчатым окном город. Пальцы, по локоть перепачканные въевшимися чернилами, безвольно поглаживали край сухого пергамента.

Прошла ровно неделя. Семь дней с того мрачного утра, когда тяжелые гранитные плиты фамильного склепа в подземельях Остерна с глухим, окончательным стуком закрылись навсегда.

Склеп густо пах старой каменной пылью и увядающими белыми лилиями, но тот могильный холод, что прочно поселился в груди Родни после похорон, был куда страшнее.

Элрой был не просто правителем. Он был тем несокрушимым, золотым стержнем, на котором долгие десятилетия держался весь Восток Бактрии. Его наемная армия, закованная в лучшую сталь, смогла одержать победу в той кровавой бойне у Речного Дозора.

Войско деда разбило силы Ригана, растоптало его оборванных фанатиков в болотной грязи. Но эта тактическая победа оказалась самой горькой в истории их рода.

В хаосе туманного утра Риган убил Элроя. Убил могущественного владыку Остерна, оставив Восток обезглавленным.

И начался неконтролируемый хаос.

Родни прижался горячим лбом к прохладному стеклу. Остерн, еще месяц назад бывший слаженным, богатым ульем, теперь напоминал бьющегося в предсмертной агонии зверя.

При жизни деда торговля процветала. Рынки гудели от рассвета до заката, заморские товары текли по рекам непрерывным потоком, портовые сборы взимались с точностью до медного гроша.

Элрой держал всё в стальном, усыпанном золотыми перстнями кулаке. Купцы боялись его гнева больше весенних штормов на Южном море. Вассалы четко знали: любая задержка податей неминуемо карается визитом тяжелой кавалерии. Страх и золото — два нерушимых столпа, на которых Элрой построил свою империю.

Но стоило вестям о гибели старого лорда разлететься по трактам, как страх испарился. Осталась лишь неприкрытая алчность.

Мелкие бароны, годами втайне копившие обиды на высокие налоги Остерна, подняли головы. Они наглухо запирались в своих замках, отказываясь присылать телеги с зерном и серебром. Рыцари-наемники, чьи контракты скрепляла личная печать Элроя, начали диктовать свои условия.

Родни мрачно вспомнил утренний разговор с командиром городской стражи. Наемник бесцеремонно вошел в кабинет, даже не сняв пыльного шлема.

— Печать мертвеца ничего не стоит, принц.

Мужчина нагло оперся грязными латными рукавицами о полированный стол деда.

— Плати вдвое. Или мои парни пойдут собирать дань с восточных деревень сами. Остерн нынче богат только на вдов.

— Вы давали клятву.

— Мы давали клятву золоту. А оно, как я погляжу, иссякло.

В порту творилось безумие. Капитаны судов отказывались разгружать шелк и пряности, требуя гарантий безопасности, которых Альтбург дать уже не мог. Гильдии пекарей и кузнецов бросили работу — цены на обычный хлеб взлетели до небес за считанные дни.

На улицах каждую ночь вспыхивала поножовщина. Стража закрывала на это глаза, а порой и сама охотно участвовала в грабежах. Восток стремительно погружался во мрак усобиц.

Родни перевел воспаленный взгляд на горы долговых книг и донесений, заваливших стол. Глаза невыносимо резало от тусклого света свечей. Восемнадцать часов в сутки он проводил здесь, отчаянно пытаясь свести приход с расходом. Искал скрытое серебро, чтобы оплатить верность хотя бы ключевых командиров гарнизона.

Но числа не сходились. Без непререкаемого авторитета Элроя эти расписки превратились в простой мусор.

Я не дед, — горько признался себе Родни, отбрасывая сломанное перо. — У меня нет ни его жестокости, ни его золота. Я просто младший принц в изгнании.

Но тяжелее пустой казны давила другая ноша. Мать.

Его прекрасная, всегда безупречно сдержанная Анета, услышав о смерти отца, сломалась окончательно. Смерть мужа-короля, позорное бегство из столицы, унизительная жизнь вдали от двора — всё это она стоически терпела ради них, свято веря, что под крылом Элроя семья в безопасности. Гибель отца стала для нее последним, сокрушительным ударом.

Она слегла в тот же вечер. Лихорадка, бред, полный отказ от еды. Лучшие лекари Остерна поили ее горькими отварами из маковых зерен и ивовой коры, но жар не спадал.

Окна в ее покоях были плотно занавешены тяжелым бархатом, не пропускающим ни луча весеннего солнца. Входить разрешалось только Родни, Адриану и двум старым служанкам, менявшим влажные льняные ткани на ее лбу.

Вчерашний визит до сих пор стоял перед глазами, стягивая горло колючей проволокой.

Родни сидел на краю огромной кровати. В спертом воздухе тяжело висело удушливое облако камфоры и увядания.

— Родни...

Анета смотрела на него запавшими, полными слез глазами.

— Мой мальчик. Дедушки больше нет. Элрой мертв.

— Я знаю, мама. Тебе нужно беречь силы.

Он осторожно погладил ее исхудавшие, обжигающе-горячие пальцы.

— Мы одни.

Она слабо сжала его руку.

— Совсем одни в этом жестоком мире. Бактрия отвернулась от нас. Мэйнард убьет вас...

— Мы не одни, мама.

Родни заставил свой голос звучать ровно. Ни малейшей тени страха. Ни единого намека на ту панику, что разрывала его изнутри.

— У тебя есть мы. У тебя есть Адриан. У тебя есть я. Мы никуда не уйдем. Мы не отдадим им Остерн, клянусь тебе. Мы справимся.

Анета слабо, с глухой тревогой качнула головой по мокрой подушке.

— Адриан...

Ее дыхание сбилось на сиплый клекот.

— Он такой горячий. Такой же несдержанный, как бактрийские короли. Он погубит себя своей злобой.

Ее ногти неожиданно сильно впились в запястье Родни.

— Родни, сынок. Ты должен следить за ним. Ты умный. Ты единственный, кто видит дальше своего меча. Ты должен уберечь его от глупостей.

Анета зашлась сухим, лающим кашлем. Родни пришлось спешно отступить в коридор, уступая место перепуганным сиделкам с тазами и влажным полотном.

Он стоял у закрытой двери, раздавленный тяжелым, сосущим бессилием.

Я могу до медного гроша высчитать подати на соль на три зимы вперед, — с горечью думал принц, сжимая кулаки. — Но я не способен склеить разбитое сердце собственной матери.

Пока Родни тонул в долговых свитках и удушливых запахах камфоры, Адриан пытался удержать трещащий по швам Восток единственным доступным ему способом. Кровью и сталью.

Старший брат превратился в цепного пса, сорвавшегося с привязи. Сразу после похорон Элроя он подмял под себя остатки восточной гвардии и тех наемников, которым Родни чудом успел выдать серебро.

Адриан забыл про сон. Он мотался по трактам, выжигая крамолу. Если владетель замка отказывался поднять решетку перед сборщиками податей, брат приказывал выносить створки тараном. Хозяина вздергивали на ближайшем дубе, не утруждаясь судом.

Это самоубийство, — холодный разум Родни протестовал против этой бойни.

Мертвец в петле не поднимет бунт сегодня. Но его братья, его уцелевшие сводные братья впитают такую черную ненависть, которая рано или поздно вскроет Остерну брюхо.

Адриан тушил пожар, заливая его кипящей смолой. Вассалы дрожали не от трепета перед сюзереном — они тряслись от животного ужаса перед бешеным зверем. Должно пройти совсем немного времени, прежде чем загнанные в угол псы объединятся в стаю и разорвут того, кто держит кнут. Востоку нужен был закон. Твердая, но предсказуемая рука.

В этом безумном водовороте они разминулись. Родни ночевал за столом деда, Адриан — в походном седле.

С момента кровавой сечи у Речного Дозора братья так ни разу и не остались наедине. Короткие фразы на бегу, скупые кивки в сумрачных коридорах цитадели. Ни единого слова о том, что на самом деле произошло в туманных болотах. Никакого общего плана, как выжить дальше.

До этого самого вечера.

Родни сидел один. Перед ним лежал бесконечный перечень недоимок от гильдии суконщиков. Принц с силой потер пульсирующую переносицу, стараясь собрать расплывающиеся столбцы цифр воедино.

Тяжелые дубовые двери с грохотом ударились о каменную стену.

На пороге стоял Адриан.

Словно мертвец, восставший из неглубокой могилы, — мелькнула мысль у Родни.

На брате громыхала помятая, усеянная бурыми пятнами броня. Засохшая грязь кусками отваливалась от поножей на ковер. Тяжелый шерстяной плащ порван у подола.

Волосы слиплись от пота, на заросшем щетиной лице залегли тени глубокого истощения. Глаза блестели пугающе ярко, лихорадочно. Вместе с ним в кабинет ворвался густой, кислый запах конского пота, мокрой стали и пролитой крови.

Адриан стянул латные перчатки. Тяжелое железо с глухим стуком упало на полированную столешницу, едва не опрокинув чернильницу.

— Еще двое.

Брат прошел мимо стола к тяжелому буфету Элроя. Схватил графин с южным бренди, плеснул в кубок до самых краев.

— Вейн и Тарли. Эти ублюдки подняли мосты и заявили гонцам, что не признают власть сопливых мальчишек, прячущихся за бабьими юбками.

Он выпил обжигающее пойло в три больших глотка. Серебряный кубок с силой опустился на дерево.

Родни отложил перо.

— И что ты сделал?

— Взял их твердыни на рассвете.

Адриан хищно оскалился.

— Вейну снес голову лично. Прямо во дворе, на глазах у его же людей. Тарли уже жрут крысы в наших подвалах. Их угодья отходят казне. Пусть остальные знают цену дерзости.

Родни медленно отложил гусиное перо. Он смотрел на брата, чувствуя, как глубокая, липкая тревога стягивает горло. Никакого восхищения кровавыми подвигами старшего он не испытывал.

Родни откинулся на жесткую спинку кресла.

— И чего ты этим добился? Захваченные угодья нужно кому-то пахать.

— Они стали нашими по праву!

— Кнехты Тарли разбежались в чащи от твоих карателей. Урожая по осени не будет. Мы получим голод. А Вейн... у него три брата в соседних марках. Ждешь от них телег с серебром после казни?

— Я жду покорности!

— Они наймут стрелков. И начнут выбивать твои разъезды из-за каждого куста.

Адриан оперся измазанными в крови латными рукавицами о стол, угрожающе нависая над братом. Лицо исказила звериная злоба.

— А что ты предлагаешь?!

Слюна Адриана брызнула на долговые пергаменты.

— Писать им слезные грамоты? Умолять прислать пару мешков гнилого овса?! Они понимают только язык стали!

— Меч нужен, чтобы защищать порядок. Не заменять его.

— Дед мертв! Увидят каплю слабости — порвут нас на куски! Я должен показать им, что в Остерне есть кому держать власть!

Родни не отвел тяжелого взгляда.

— Ты бездумно рубишь головы. А я сутками ищу серебро, чтобы оплатить тех, кто эти головы рубит.

— Я воюю за наш дом!

— Гильдии стоят. Гавань пуста. Нам жизненно необходимы переговоры. Вернуть торговцев, снизить сборы на пару лун. Будет у простолюдинов хлеб и ремесло — им станет плевать, чей герб висит над цитаделью. А начнется голод... никакие показательные казни не спасут тебя от крестьянских вил.

Адриан прерывисто выдохнул. Напряжение покинуло его широкие плечи, словно из кузнечных мехов разом выпустили весь воздух. Он отшатнулся от стола и грузно рухнул в кресло у камина, вытянув гудящие ноги к огню.

— Боги...

Адриан устало закрыл лицо грязными ладонями.

— Я вымотался. Рублю это мясо каждый день, а они лезут и лезут. Восток проклят. Как старик держал этих стервятников в узде столько зим?

— Умом. И расчетом.

Повисло молчание. Тишину нарушало лишь уютное потрескивание дров в очаге да завывание ветра за стрельчатыми окнами.

Первая минута покоя за всю адскую неделю. Родни чувствовал, как медленно остывает кровь в висках.

Дальше пошел долгий разговор вполголоса. Родни рассказывал о пустеющей казне. О необходимости срочно набрать речную стражу — обнаглевшие речные крысы грабили баржи с лесом прямо на подступах к городским стенам.

Адриан слушал. Кивал. Предлагал расставить засады в камышах. Они спорили о цифрах и тактике. О том, кого из баронов можно купить золотом, а кому все-таки придется пустить кровь.

На короткий миг Родни показалось, что они снова стали командой. Двумя братьями, спина к спине удерживающими рушащийся свод.

Но между ними, словно труп висельника на перекрестке, болталась одна невысказанная тень. Бойня у Речного Дозора. Смерть Элроя.

Родни долго собирался с духом. Холодный ум лихорадочно перебирал варианты: как подступиться к этому гнойнику? Наконец, когда спор о таможенных сборах зашел в тупик, принц отодвинул исписанные свитки в сторону. Сцепил длинные пальцы в замок на дубовой столешнице.

— Брат.

Голос Родни прозвучал неестественно тихо.

— Мы должны поговорить о Дозоре. О том, что там случилось.

Адриан мгновенно подобрался. Родни цепким взглядом уловил, как грязные пальцы на подлокотниках медленно сжимаются, сминая дорогую ткань. Брат открыл глаза. Во взгляде появилась вязкая, непроницаемая пелена.

— О чем тут говорить?

Адриан уставился на пламя.

— Мы разбили фанатиков. Потеряли командующего. Вся история.

— Не вся.

Пытливый ум Родни требовал ясности.

Солдатские байки из казарм не годились.

Нужны были сухие факты от очевидца.

— Кнехты шепчутся.

— Кнехты всегда шепчутся.

— Говорят, что Риган лично убил владыку Элроя. В гуще того тумана.

Родни сделал паузу. Он впился взглядом в осунувшееся лицо напротив, пытаясь уловить малейшее подергивание мускулов.

— Ты вел тяжелую кавалерию. Ты был рядом с ним.

— Я был в бою.

— Скажи мне как брату. Ты видел это? Своими глазами видел, что деда пронзил Риган?

В кабинете повисла мертвая, стылая тишина. Родни физически ощущал глухие, тяжелые удары собственного сердца о ребра.

Адриан смотрел не моргая. Ни один мускул на его заросшем лице не дрогнул.

Неестественное спокойствие скованного льдом озера, под тонкой коркой которого таится черная вода.

— Да.

Короткое слово упало на каменные плиты, как отрубленная голова.

Родни невольно подался вперед. Ледяной пот выступил между лопаток.

— Ты уверен?

— Я видел это.

— Своими глазами?

— Да. Риган убил его.

— Но как?!

Голос Родни сорвался. Холодный расчет дал глубокую трещину.

— Как он добрался? Деда укрывали лучшие щиты Остерна! Ты командовал защитой! Почему не остановил?!

Адриан тяжело сглотнул. Кадык дернулся над грязным воротом рубахи. Брат отвел взгляд, снова уставившись на пляшущее пламя.

— Я был слишком далеко.

Голос старшего хрипел.

— Там творился хаос. Туман плотный, как молоко. Врага не видно дальше древка копья. Фанатики прорвали левый фланг. Я увел конницу закрывать брешь. Когда прорубился обратно к центру... было поздно.

Желваки на скулах Адриана вздулись.

— Я увидел это издали.

Пальцы брата до треска впились в дерево подлокотников.

— Риган прорвался к Элрою. Они сошлись один на один у старой башни. Я гнал коня, кричал, рубил... не успел. Он пронзил его белым мечом.

— А гвардия? — Вмешался его цепной пес. Тень Остерна отбросил уцелевших щитоносцев. Они ушли в чащу до того, как моя конница смяла их строй. Я нашел деда в грязи. Уже мертвым.

Родни слушал, чувствуя, как грудь стягивает от обжигающего гнева. Живое воображение аналитика тут же нарисовало картину бойни. Старый, могущественный владыка Востока, захлебывающийся кровью под ударом сводного брата Родни. И Адриан, отчаянно погоняющий коня, но опоздавший на считанные удары сердца.

У Родни не было ни единой причины сомневаться. Адриан — его кровь. Старший брат, всегда стоявший между ним и любой угрозой. То, что он не успел спасти главу семьи, наверняка сжирало Адриана изнутри чувством вины, отравляя не хуже болотной гнили.

— Это немыслимо.

Родни закрыл лицо ладонями.

— Риган... как он мог?

Адриан промолчал. Его профиль в отсветах камина казался высеченным из серого гранита.

Родни заставил себя сделать глубокий, медленный вдох. Холодный разум обязан вытеснить горе. Скорбеть он будет позже. За запертыми дверями.

Сейчас они оба стояли на самом краю политической пропасти. Земля осыпалась под ногами с каждым часом. Нужно было решать, как выжить.

Он убрал руки от лица. Спина снова стала неестественно прямой. В голос вернулся сухой, деловой металл.

— Дед мертв. Обещанный Принц скрылся в лесах.

— Да.

— Но это оставляет нас перед главным вопросом, Адриан.

Родни посмотрел брату прямо в глаза.

— Тем самым вопросом, из-за которого вассалы прямо сейчас готовы перегрызть друг другу глотки.

Адриан замер.

Рука с зажатым в ней серебряным кубком остановилась на полпути к губам.

— Каким вопросом?

— Кто теперь правит Остерном.

Родни произнес это ровно, без единой лишней интонации.

— Чье имя мы впишем в подорожные грамоты? Чью печать поставят на торговые патенты?

Адриан медленно опустил кубок на стол.

Металл звякнул о дерево. Старший брат отвернулся к камину, уставившись на пляшущие языки пламени. Тяжелое, давящее молчание заполнило огромный кабинет. Родни цепким, тренированным взглядом аналитика читал язык тела брата.

Напряженная, каменная линия широких плеч. Крепко, до желваков сжатые челюсти. Пальцы, нервно поглаживающие навершие тяжелого меча на поясе. Воин привык рубить тугие узлы, а не методично их распутывать.

Он боится этого кресла больше, чем строя пикнеров, — безошибочно понял Родни. — Он знает, как взять укрепленный замок приступом. Но он понятия не имеет, как заставить этот замок приносить стабильное серебро в казну.

— Вассалы ждут, Адриан.

— Пусть ждут.

— Гавань стоит пустая. Купцы прячут золото в кованые сундуки под замком. Они хотят видеть законного лорда. Завтра начнется глухой ропот в тавернах, послезавтра — открытый саботаж гильдий.

— Я старший.

Адриан процедил слова сквозь зубы, не оборачиваясь.

— По праву крови Элроя резной стол в Большом зале — мой.

— Стол твой. А готов ли ты разбирать ежедневные тяжбы из-за межи между крестьянскими полями? Утверждать пошлины на южный бархат и северный лес? Высчитывать до унции, сколько мер зерна нужно оставить в резервных амбарах на зиму, чтобы чернь не подняла нас на вилы в первый же снежный месяц?

Адриан резко обернулся. В его темных, ввалившихся глазах вспыхнул гнев загнанного в капкан степного волка.

— Не испытывай мое терпение, умник.

— Я констатирую факты.

Родни медленно поднялся из-за стола. Он не стал отступать перед нависающей скалой в окровавленных латах. Спина младшего принца оставалась идеально прямой.

— Послушай меня. Внимательно.

Принц обошел массивный стол, на ходу отбрасывая носком сапога упавший на ковер смятый пергамент.

— Восток не примет слабости. Ему нужен сильный, бесстрашный вожак. Воин, которого бароны будут до мокрых штанов бояться и уважать. Ты доказал им свою непреклонную силу. Они видели твою сталь в тумане у Речного Дозора. Они видят твою безжалостность к мятежникам прямо сейчас.

— К чему ты клонишь?

— Если Остерн останется без официального владыки еще хотя бы на одну неделю, начнется полномасштабная гражданская резня. Каждый захудалый барон решит, что он сам себе сюзерен.

Родни остановился рядом с братом и положил узкую, испачканную чернилами ладонь на спинку его кресла.

— Ты станешь лордом Остерна. Официально. Завтра на рассвете ты примешь титул деда. Сядешь в его кресло. Вассалы принесут тебе клятвы верности на мечах.

Густые брови Адриана сошлись на переносице в глубокую складку.

— Родни. Ты же прекрасно знаешь. Он пренебрежительно, с брезгливостью махнул тяжелой рукой в сторону стола, заваленного гроссбухами, свитками и картами.

— Я не умею управлять всей этой бумажной дрянью.

— Знаю.

— Я не ведаю, сколько стоит пуд соли на городском торгу. Я не умею вежливо скалить зубы этим жирным, пропахшим рыбой послам из купеческих гильдий. Я сойду с ума через одну луну. Или перевешаю их всех прямо в приемной, как только они начнут нудить про свои мнимые убытки от засухи.

— Тебе и не придется этого делать.

Родни позволил себе короткую, тщательно выверенную полуулыбку. Успокаивающую.

— В этом и кроется суть моего замысла. Ты станешь законным лордом. Но править будешь только армией. Будешь грозным, несгибаемым лицом нашей власти.

Адриан недоверчиво прищурился.

— Лицом?

— Ты будешь командовать гарнизонами. Объезжать неспокойные границы с тяжелой конницей. Тренировать рекрутов. Держать мелких лордов в узде одним своим авторитетом воина. Ты станешь карающим мечом Остерна.

Хмурая складка на лбу Адриана начала медленно разглаживаться. Кулаки слегка расслабились, отпуская рукоять клинка.

— А мне...

Родни вернулся к столу. Хлопнул ладонью по толстой кожаной обложке долговой книги.

— А мне ты доверишь всё остальное. Казну. Торговые тракты. Суды нижнего порядка. Договоры с ремесленниками и тонкую переписку с Югом. Я буду управлять достатком края.

— Хочешь быть казначеем?

— Твоим Теневым правителем. Твоей правой рукой. Казначеем и главным советником в одном лице.

Родни вперил в брата немигающий, пронзительный взгляд.

— Мы разделим это неподъемное бремя. Вспомни старые легенды Севера. Как Святые Близнецы. Сила и разум. Клинок и золото. Только так мы сможем удержать эти богатейшие земли от окончательного краха и разорения.

Адриан перевел тяжелый взгляд на огонь.

Затем снова посмотрел на бумаги.

— Ты предлагаешь править вместе.

— Нам жизненно необходимо в первую очередь собрать Восток воедино. Прекратить внутренние стычки, усобицы и грабежи на трактах. Если мы дополним слабые стороны друг друга, никто во всей Бактрии не посмеет бросить нам вызов. Даже Альтбург дважды подумает, прежде чем слать сюда легионы. Ты согласен?

Родни замер в ожидании. Он почти физически слышал, как скрипят шестеренки в уставшей голове старшего брата. Гордость прирожденного воина отчаянно боролась с суровым прагматизмом.

Прагматизм брал верх. Предложение Родни было идеальным, безупречным спасательным кругом для того, кто захлебывался в море налоговых расписок и политических интриг.

Наконец Адриан медленно, с достоинством расправил широкие плечи. Давящая тяжесть словно спала с его лица, уступив место явному, нескрываемому облегчению.

Брат понял главное: Родни не пытается хитростью, из-за спины вырвать у него власть.

Он предлагает надежный щит.

Адриан твердо кивнул.

— Ты прав, умник.

Брат тяжело шагнул вперед. Его закованные в железо пальцы крепко, по-братски сжали плечо Родни.

— Я ничего не смыслю в твоих бесконечных цифрах. Они вызывают у меня лишь глухое бешенство.

— Я заметил.

— Я беру на себя усмирение лордов. И сбор войска.

Адриан криво, устало усмехнулся.

— А ты делай так, чтобы в казначейских сундуках всегда звенело золото. И чтобы в амбарах не переводилось зерно для моих солдат. Мы — правители Остерна. Вместе.

— Вместе.

— Завтра на рассвете я соберу Малый Совет Востока в Большом зале. Официально объявлю о новых порядках. Никто из этих жирных боровов не посмеет пикнуть против моего меча.

Адриан с огромным трудом подавил глубокий зевок. Глаза слипались от критического истощения.

— А сейчас мне нужно вымыться от этой мерзости. И поспать хотя бы пару часов. До заката ехать на проверку южной заставы. Донесли, что тамошние наемники опять делят добычу и режут друг друга.

— Иди, Адриан. Отдыхай. Завтра будет новый день.

Старший брат развернулся.

Металлический звон шпор разорвал тишину кабинета. Тяжелые дубовые двери с глухим стуком закрылись за его спиной. Он ушел. Ушел по своим бесконечным кровавым делам, ушел нести бремя новоиспеченного грозного лорда.

Родни остался один.

Полутемный кабинет, насквозь пропахший сургучом, старой пылью и горькими лечебными травами из покоев матери, снова погрузился в глухую тишину.

Принц медленно, словно у него разом отказали ноги, опустился в огромное кресло деда. Кожа сиденья хранила чужой холод.

План сработал.

Разум Родни ликовал. Он выстроил идеальную, математически выверенную политическую конструкцию.

Они разделили власть пополам, избежав губительной братской грызни, которая погубила уже не один благородный род. Теперь у Остерна появился реальный, осязаемый шанс не просто выжить, но и набрать былую мощь.

Но на душе было отвратительно скверно. Огромный, зазубренный ледяной камень давил на ребра, мешая делать глубокие вдохи.

Родни уставился на догорающие дубовые поленья в массивном очаге. Пламя жадно лизало почерневшую кору, с треском выпуская снопы искр, напоминая о пожарах, уже полыхающих на восточных трактах.

Его мысли, словно послушные, но жестокие гончие, неизбежно возвращались к одному имени, отравляя триумф. Риган.

Народ Остерна и всего Востока жаждал его крови. На рыночных площадях, в портовых смрадных тавернах, в холодных казармах — везде звучали яростные, полные первобытной ненависти призывы. Люди хотели жестокой мести за своего могущественного покровителя Элроя.

Они требовали насадить голову Обещанного Принца на острую пику над Вратами Рассвета, чтобы вороны выклевали ему глаза.

Для простолюдинов, для озлобленных солдат и перепуганных купцов Риган превратился в абсолютное чудовище. В чужака. В обезумевшего фанатика секты Матери, принесшего смерть и хаос на их тучные, мирные земли.

А для меня? — Родни сцепил длинные пальцы так сильно, что побелели костяшки. Риган — убийца его родной крови. Человек, который, если слепо верить сухим словам Адриана, хладнокровно и подло заколол безоружного, старого деда в проклятом болотном тумане. Враг Остерна номер один. Но он же — их старший сводный брат. Их общая плоть и кровь.

Родни закрыл глаза, и перед внутренним взором всплыл не жуткий монстр из крестьянских баек. Он отчетливо вспомнил высокого юношу в светлых одеждах в гулких, холодных залах Альтбурга. Их сияющего принца.

Того, кто всегда был необъяснимо добр к нему в суровом детстве. Того, кто однажды, не раздумывая, сломал тяжелый деревянный тренировочный меч о спину грузного конюха, посмевшего зло насмехаться над книжной сутулостью и слабостью младшего принца. Риган никогда не смотрел на Родни с тем пренебрежением, с каким смотрели Мэйнард или Мэйсон.

Острый, холодный ум Родни, способный играючи распутать самые сложные финансовые махинации гильдий и предвидеть ходы врагов на политической доске, сейчас беспомощно буксовал. Железные шестеренки логики вязли в густой, липкой моральной грязи.

В этой страшной задаче не было четких столбцов цифр, которые можно было бы просто свести к нулю.

Что есть справедливость в этом безумном, истекающем кровью мире? — задавал он себе мучительный вопрос, глядя, как медленно осыпается серый пепел с поленьев. — Справедливо ли казнить родного брата за убийство деда на открытом поле боя? Это жестокий закон крови. Кровь за кровь.

Но честно ли мстить тому, кто искренне, до безумия считает себя слепым орудием богов? Риган верил в свою высшую цель. Половина Бактрии уже в благоговейном ужасе шепталась о живых лесах и чудесах Великой Матери.

И самый страшный вопрос. Тот самый вопрос, от которого по спине молодого казначея полз обжигающе-липкий холод.

Как я поступлю, если однажды мои собственные стражники приволокут его ко мне в цепях, бросив на эти самые ковры?

Должен ли он, как непреклонный правитель Остерна, отдать официальный приказ о его мучительной публичной смерти? Ради политической стабильности всего региона. Ради того, чтобы кинуть долгожданный кусок окровавленного мяса беснующейся толпе вассалов и сохранить хрупкий мир. Убить брата, чтобы спасти тысячи жизней.

Или он должен, как младший брат, помнящий защиту в детстве, предать свой долг правителя и тайно приказать открыть тяжелые ворота темницы в глухую, безлунную полночь, позволив ему скрыться?

Родни с силой растер лицо ладонями. Голова невыносимо раскалывалась. Виски пульсировали в такт глухим ударам сердца.

Адриан. Родни.

Глава 18 Седрик. Тень Остерна

Боль перестала быть просто чувством. Для Седрика она превратилась в ослепительный, пульсирующий, первобытный мир. Мир, в котором исчезли время и пространство. Остался лишь бесконечный, разрывающий плоть огонь в левом боку.

С того самого мига, как тяжелое лезвие двуручного топора с тошнотворным влажным хрустом пробило черную вареную кожу доспеха, спасая Ригана, сознание Тени раскололось на тысячи кровоточащих осколков. Память сохранила лишь короткие, мучительные вспышки, вырванные из липкой темноты бреда.

Вспышка. Резкий запах болотной тины, густо смешанный с медным зловонием свежей крови. Чужие руки грубо тащат за плечи. Ноги безвольно волочатся по чавкающей грязи. Над головой раскачивается серое, свинцовое небо Речного Дозора, исполосованное предсмертными хрипами и звоном стали.

Темнота.

Вспышка. Тряска. Каждый неровный рывок отдается в разорванных нервах тысячами раскаленных игл. Жесткие жерди самодельных носилок, покрытые скользкими плащами. Бледные, перемазанные сажей лица фанатиков Матери.

Они надрывно, со свистом дышат. В их глазах бьется животный ужас отступления, но они упрямо тащат свою ношу. Шепчут молитвы, спотыкаясь о склизкие корни в густом тумане. Седрик силится приказать им бросить носилки. Кричит, чтобы спасали принца. Но на губах лопается лишь розовая кровавая пена.

Темнота.

Вспышка. Жар. Огонь выжигает нутро дотла. Жесткое ложе. Воздух густой, как патока, тяжело пахнет полынью, тысячелистником и жженой костью. Над ним склоняется лицо. Строгое, испещренное глубокими морщинами. Пронзительные темные глаза тетки Валерии.

Ее сухие губы быстро шевелятся, выталкивая древние, гортанные слова Востока. Прохладные пальцы с силой втирают в открытую рану жгучую, разъедающую плоть мазь. Седрик срывается на крик. Звук захлебывается в горле. Боль взрывается сверхновой звездой, окончательно гася остатки разума.

Пробуждение пришло вместе с прохладным, влажным сквозняком, скользнувшим по липкому от пота лбу.

Седрик медленно, преодолевая невидимую тяжесть, разлепил налитые свинцом веки. Над головой висел не закопченный свод Тронного зала и не каменный потолок сырой темницы. Просторный полотняный купол. Сквозь грубую ткань пробивался мягкий, рассеянный свет весеннего утра.

Юноша лежал на узкой походной койке, надежно придавленный тяжестью нескольких толстых шерстяных одеял. Слева, на грубо сколоченном деревянном табурете, тлела связка трав. Горьковатый, вяжущий дым плыл по палатке, отгоняя горячку.

Тень осторожно напряг мышцы. Тело отозвалось тупой, но терпимой пульсацией. Левый бок был стянут жестким панцирем из чистых льняных бинтов. Сквозь ткань едва проступало желтоватое пятно лечебной мази.

Вдох. Воздух со свистом вошел в легкие. Жив. Великая Мать не забрала своего слугу в темные чертоги.

Значит, мое земное предназначение еще не исполнено.

— Десять дней, Тень.

Голос отрезал тишину палатки ровно и спокойно.

Седрик с усилием повернул голову на звук. Тканевый полог был откинут. На пороге стояла Валерия. Хранительница веры Востока выглядела изможденной. Под ее глазами залегли угольные сизые тени, но в пристальном, цепком взгляде читалось сухое удовлетворение мастера, закончившего тяжелую работу.

— Твой дух блуждал по самой кромке Света и Тьмы.

Она подошла к койке. Спасительно-прохладная ладонь легла на горячий лоб убийцы.

— Северный топор едва не разрубил тебя надвое. Если бы не железная кровь, молодость и прямая воля Матери, ты бы уже кормил болотных червей Гертруда. Жар спал. Пойдешь на поправку.

Седрик с трудом разлепил пересохшие, потрескавшиеся губы. Звук вырвался из горла хрипло, напоминая карканье старого ворона.

— Риган.

— Лежи тихо.

— Принц... жив? Вывели?

Строгие черты Валерии дрогнули. На тонких губах проступила скупая, гордая улыбка.

— Жив. Почти невредим. Исключительно благодаря тебе.

Седрик протяжно выдохнул, прикрывая глаза. Свинцовая плита рухнула с изодранной груди.

Мой долг выполнен безупречно. Свет не погас.

— Он приходил каждый день.

Валерия убрала руку со лба юноши, машинально поправляя край тяжелого одеяла.

— Сидел здесь. Часами держал тебя за руку, пока ты метался в бреду. Лично молился за твое спасение.

В последующие дни, пока истощенное тело мучительно медленно возвращалось к жизни, а Седрик заново учился садиться на узкой койке и делать первые, неверные шаги по устланному шкурами полу палатки, Обещанный принц действительно не оставлял свою Тень.

Седрик хорошо помнил первый визит принца после своего окончательного пробуждения.

Риган вошел в палатку очень тихо, словно боясь потревожить раненого даже легким звоном шпор. Его белые одежды были отстираны от крови, но некогда холеное лицо Обещанного принца пугающе осунулось.

Скулы резко заострились. В зеленых глазах, всегда излучавших слепую, божественную уверенность, теперь таилась глубокая, тяжелая задумчивость человека, который вплотную заглянул в бездну и увидел там лишь грязь.

Принц тяжело опустился на деревянный табурет у койки. Долго, не мигая, смотрел на свою Тень.

— Ты спас мне жизнь, Седрик.

Голос Ригана заметно дрогнул, выдавая тщательно скрываемое потрясение. Он не назвал его привычно «Тенью». Обратился как к родному брату.

— Я ясно видел, как опускался тот проклятый топор. Я был мертв.

Принц наклонился чуть вперед.

— Ты подставил себя под смертельный удар, который предназначался мне. Я никогда в жизни этого не забуду. Моя жизнь отныне принадлежит тебе в той же мере, в какой твоя — мне.

— Вам не за что меня благодарить.

Седрик ответил тихо, не отрывая взгляда от натянутого полотняного потолка палатки.

— Это мой долг, мой принц. Тьма обязана защищать Свет. Иначе баланс этого мира рухнет.

Риган горько, надломленно усмехнулся. Его пальцы до побеления костяшек сжались на коленях.

— Баланс уже рухнул.

— Рухнул?

— В тот утренний день у стен Речного Дозора рухнуло абсолютно всё, во что я верил. Мы проиграли.

Риган отвел взгляд.

— Наша армия... то, что от нее осталось после резни — жалкие крохи. Элрой растоптал нас своей тяжелой кавалерией, как болотных жуков.

Седрик попытался приподняться на локтях, чтобы посмотреть принцу в лицо. Острая, пульсирующая вспышка огня в левом боку заставила юношу с глухим, сдавленным стоном откинуться обратно на жесткие подушки.

— Но мы всё еще живы, Риган.

Тень тяжело, со свистом втянул воздух.

— Значит, наша война продолжается. Как вы ушли оттуда? Как вам удалось вырваться из стального кольца, если сам владыка Востока был так близко?

Риган тяжело замолчал. Его лицо потемнело, словно на него набежала грозовая туча. Он сцепил пальцы в замок. Было видно, что каждое следующее слово дается Обещанному принцу с невыносимым физическим трудом.

— Мне помогли уйти.

Принц смотрел куда-то сквозь Седрика. В свои собственные кошмары.

— Когда я лежал в ледяной грязи, оглушенный ударом со спины, Элрой стоял прямо надо мной. Он собирался пронзить мое сердце скрытым клинком из своей трости.

Риган судорожно сглотнул.

— Он издевался над нашей верой. Над моей матерью. Над всем, что мне дорого. Он уже занес сталь для решающего удара.

В глазах принца отразился первобытный ужас пережитого момента.

— А потом он внезапно захрипел. И умер. Его пронзили мечом со спины. Насквозь.

Седрик непонимающе нахмурился, на мгновение забыв о сжигающей боли в ребрах.

— Кто? Кто из наших парней смог пробиться сквозь гущу битвы и личную гвардию Элроя? Старый Гарен?

Риган перевел на него тяжелый, немигающий взгляд.

— Никто из наших, Седрик. Его убил Адриан. Мой сводный брат. Его собственный, родной внук.

В палатке повисла мертвая, оглушительная тишина. Седрик, профессиональный убийца, воспитанный в глухой тени, человек, знающий сотни способов отнять чужую жизнь, почувствовал, как по его спине пробежал ледяной, потусторонний холод.

Убить деда. Убить собственную кровь на поле боя, спасая заклятого врага... — Это было деяние, выходящее за рамки любого человеческого понимания чести, логики и даже самого изощренного безумия.

— Он просто... молча подошел сзади и пронзил его, — голос Ригана упал до испуганного шепота. — А потом так же молча ушел обратно в кровавый туман, даже не подав мне руки. Если бы не он, я бы не сидел сейчас здесь перед тобой. Но почему он это сделал, Седрик? Почему?! Я до сих пор не могу спокойно спать по ночам, видя перед собой его абсолютно холодные, пустые глаза.

— Пути богов воистину неисповедимы, мой принц, — только и смог ответить Седрик, хотя его собственный, тренированный разум лихорадочно искал скрытый политический смысл в этом чудовищном предательстве.

Адриан не был похож на благородного спасителя. В тот момент он был похож на расчетливого, безжалостного палача, расчищающего себе дорогу.

Седрик медленно выдохнул. Холодный рассудок убийцы зацепился за другой, не менее важный факт.

— А где был Гарен?

Тень задал самый острый тактический вопрос. Память услужливо подкинула детали: именно старый северянин вел передовой отряд с лестницами. Именно он должен был контролировать периметр, но вместо этого гарнизон сам открыл ворота.

Лицо Ригана мгновенно исказила гримаса чистой, незамутненной ненависти.

— Гарен. Этот старый, продажный ублюдок.

— Измена?

— Это он предал нас, Седрик. Продал наш план атаки за восточное золото.

Риган злобно сплюнул бы на пол, если бы не находился в палатке раненого.

— Элрой сам с издевкой признался мне в этом, пока давил меня кованым сапогом. Владыка Остерна заранее знал каждый наш шаг. Знал, когда мы подойдем к воротам.

Седрик почувствовал, как по его спине пробежал ледяной мороз. Предательство в самом ближнем кругу. То, чего убийца всегда опасался больше всего.

— Старик жив?

Голос Тени стал смертоносно тихим. Если Гарен еще дышит, Седрик лично вырвет ему сердце, как только сможет сделать хотя бы пять шагов без опоры.

— Нет.

Жесткая, безжалостная ухмылка тронула губы Ригана.

— Предатель не ушел далеко.

— Ваши люди достали его?

— Я, придя в себя, начал прорываться к лесу. А Гарена нагнали другие.

Принц хищно сузил глаза.

— Те наши люди, кто чудом вырвался из мясорубки, перехватили его в топях. Он пытался сбежать на Юг с тяжелым кошелем остернских монет. Сир Джулиан догнал его на своем коне.

— Первый Меч не отличается милосердием к клятвопреступникам.

— Сир Джулиан протащил его на аркане по болотам. А затем наши солдаты привязали Гарена к дереву.

Риган сделал паузу, чеканя слова.

— Они разорвали его на куски. Изменник получил ровно то, что заслужил.

Седрик медленно прикрыл глаза. Его расчетливый, тренированный разум расставлял новые переменные по своим местам на шахматной доске Бактрии. Элрой мертв. Восток обезглавлен и погрузится в хаос усобиц.

Предатель в их рядах вычислен и жестоко казнен, что станет отличным уроком для остальных наемников. А Риган, хоть и потерял большую часть слепых фанатиков, сохранил ядро самых преданных и проверенных боем командиров.

— Пути богов воистину неисповедимы, мой принц.

Седрик снова открыл глаза. Его голос окреп, наполнившись прежней, стальной уверенностью Тени.

— Владыка Востока вырыл нам могилу, но сам в нее и упал. Его собственная кровь предала его. Предательство Гарена смыто кровью. Мы очистили наши ряды от гнили.

Юноша осторожно, стараясь не тревожить перевязанные ребра, положил свою бледную руку на сжатый кулак Ригана.

— Мы проиграли битву. Но смерть Элроя означает, что мы выиграли для себя время. Свет еще ослепит их всех.

В последующие весенние дни, пока терпеливая Валерия отпаивала Седрика горькими, вяжущими язык восстанавливающими отварами, Риган приносил в палатку обрывочные вести. Мир за пределами спасительных лесов Соляного Яра продолжал безудержно пылать.

Говорили, что богатый Восток теперь пребывает в абсолютном, кровавом хаосе. Внезапная смерть Элроя сорвала тяжелые замки с клеток, в которых десятилетиями покорно сидели амбициозные вассалы. На трактах в открытую грабили купеческие обозы.

Крупные порты бастовали. Но Остерн не пал окончательно. Адриан, убийца собственного деда, самовольно объявил себя законным лордом. Он взял власть в свои руки, железной, залитой кровью хваткой пытаясь удушить мятежи баронов.

А Родни... тихий, книжный Родни неотступно оставался рядом со старшим братом, словно неразлучная тень его расправ. Два юноши остались один на один с бушующим, голодным регионом.

С далекого Юга прилетели вести, заставившие Ригана впервые за долгие луны искренне, с облегчением улыбнуться. Ивор и Роланд. Братья по оружию не сгинули в болотах, как того жаждал Север.

Они нанесли дерзкий, хлесткий удар в самое сердце южных земель — захватили стратегически важный замок Золотая Нива. И сделали это не огромной армией, а хитростью и невиданной дерзостью, заставив Болдвина сложить знамена.

Яркая искра надежды в кромешной тьме нашего унизительного поражения, — холодно анализировал Седрик, слушая принца. — Ивор не умеет проигрывать.

На суровом Севере Мэйнард наводил свои, первобытные порядки. Зверь, зализывая раны после скандального убийства Арлена в Тронном зале, с помощью столичных карателей и тотального запугивания заставлял гордых ярлов преклонить колени в снег.

Король жадно стягивал легионы в Альтбург, превращая столицу в огромный военный лагерь, чтобы однажды обрушить этот стальной кулак на леса Соляного Яра.

Настал день, когда Седрик понял: он больше не может лежать. Спертый, пропитанный камфорой и сушеной полынью воздух палатки невыносимо давил на грудь. Вынужденное бездействие убивало Тень вернее двуручного топора.

Юноша медленно спустил босые ноги на шкуры. Опираясь на крепкий дубовый посох, заботливо вырезанный для него одним из выживших послушников, Седрик откинул тяжелый тканевый полог и шагнул наружу, слепо жмурясь от резкого света.

В лесу царила полноправная, теплая весна. Солнце пробивалось сквозь густые кроны вековых дубов, согревая оттаявшую, пахнущую влажной прелью землю. Воздух густо полнился свежей хвоей, мхом и дымом походных костров.

Но лагерь неузнаваемо изменился. Он стал пугающе тихим. От тысяч людей, что шли на смелый утренний штурм Речного Дозора, осталась лишь бледная, жалкая тень.

Слишком многие полегли в кровавой грязи под копытами кавалерии Элроя. Другие, сломленные горечью резни и страхом перед жестокими указами Мэйнарда, дезертировали под покровом ночи.

Остались самые преданные. Самые фанатичные. Но их было катастрофически мало для продолжения открытой войны. Лагерь напоминал сборище призраков, покорно точащих мечи в ожидании своего часа.

Седрик тяжело ступал по натоптанной тропе. При каждом шаге в левом боку натягивались швы, отдавая тупой болью в ключицу.

У ближайшего костра, разложив на пне промасленную ветошь, сидел Морван. Капитан арбалетчиков методично, с холодным спокойствием перебирал спусковой механизм тяжелого самострела. Лицо Морвана пересекал свежий, еще красный шрам от левого виска до челюсти.

Седрик остановился, опираясь на посох.

— Капитан.

Морван поднял голову, щурясь от солнца.

Его руки не переставали смазывать железную тетиву.

— Тень. Рано ты поднялся. Лекари обещали, что ты пролежишь еще луну.

— Лежать тошнее, чем ходить. Арбалетов много спасли?

— Хватит на тех, кто не сбежал.

Морван сплюнул в костер.

— Зато теперь стреляют только верные. Гнили в наших рядах не осталось. Гарен стал отличным уроком для каждого, кто захочет посмотреть в сторону восточного золота.

— Хорошая работа.

Седрик кивнул и двинулся дальше. У коновязи, где уныло жевали сено несколько уцелевших лошадей, стоял сир Джулиан.

Первый Меч выглядел бледной тенью самого себя. Его знаменитая кираса была покрыта глубокими вмятинами, белый плащ изодран в клочья и перепачкан неотстирываемой бурой кровью. Но рыцарь упрямо тер металл куском песка и кожи, пытаясь вернуть доспеху былой блеск.

— Сир Джулиан.

Рыцарь обернулся. Окинул сгорбленную фигуру Седрика долгим, оценивающим взглядом.

— Седрик. Удивлен видеть вас на ногах. Джулиан отбросил грязную кожу.

— Ваша выходка под топором остернца... это было чистое безумие. Непростительное для тактика.

— Я не тактик, рыцарь. Я щит.

— Это было благородно.

— Как кони?

— Трое выжили. Хромают, как и мы. Но если понадобится чардж — они поскачут.

— Берегите их. Пехоты у нас почти не осталось.

Чуть поодаль, прислонившись спиной к широкому стволу дуба, сидел слепой Дориан. Лицо юноши было обращено к небу, подставляя шрамы теплым солнечным лучам.

На его коленях покоилось то самое длинное копье. Древко почернело от въевшейся крови по всей длине.

— Свет идет с тобой, Тень.

Дориан не открыл своих незрячих глаз, но безошибочно узнал убийцу по шаркающим, тяжелым шагам и стуку посоха.

— И с тобой, Дориан.

— Матерь уберегла нас в тумане. Она отвела клинки.

Матерь или вовремя подоспевший кинжал Морвана? — цинично подумал Седрик, но вслух произнес другое:

— Твое копье нашло много врагов.

— Они сами бросались на него, очищая свои души.

Седрик оставил фанатика греться на солнце и пошел на глухой, ритмичный звук, доносящийся со стороны тренировочной поляны. Хлесткие удары дерева о дерево разносились по всему лесу.

Выйдя на опушку, Тень остановился.

Риган тренировался.

Обещанный принц был без плаща. Легкая льняная рубаха насквозь промокла от пота, плотно облепив бугры мышц на широкой спине. Обеими руками Риган сжимал тяжелый, грубо вытесанный из цельного дуба тренировочный меч.

Перед ним возвышался вкопанный в землю деревянный манекен, уже превращенный в измочаленный, искалеченный сотнями ударов обрубок.

Риган двигался с поразительной, кошачьей грацией. Короткий шаг, плавный уход с линии атаки, жесткий блок воображаемого удара, молниеносный выпад. Его движения были математически идеальны, доведены до рефлексов годами изнурительной муштры на дворах Альтбурга.

Но Седрик видел изменения.

Сейчас в этих движениях совершенно не осталось столичного, благородного изящества. Не было турнирной рисовки. В них плескалась чистая, концентрированная ярость. Глухая, отчаянная злоба загнанного в угол одинокого хищника, потерявшего стаю.

Риган наносил рубящие удары с такой первобытной силой, что вкопанный манекен жалобно трещал, готовый переломиться пополам.

Седрик стоял в густой тени деревьев, тяжело опираясь на посох.

Мой принц. Мой свет, — анализировал убийца, не моргая следя за мелькающим клинком. — Он стал сильнее. Быстрее. Он, пожалуй, лучший мечник из всех, кого я видел в деле.

Очередной удар снес манекену деревянное плечо.

Но простого, человеческого мастерства клинка недостаточно. Этого хватит, чтобы зарубить десяток латников. Но не хватит, чтобы остановить закованные в броню армады Мэйнарда или переиграть расчетливого Адриана. Обычный человек, будь он трижды гениален в бою, рано или поздно устанет. Истечет кровью от случайной стрелы. И умрет точно так же, как последний немытый крестьянин с вилами.

Чтобы выжить и вернуть трон, им нужно было нечто большее, чем просто отличный мечник.

Седрик замер, терпеливо дожидаясь, пока Риган остановится. Принц нанес последний, сокрушительный удар сверху вниз, расколов деревянную голову манекена, тяжело опустил меч на траву и со свистом втянул в горящие легкие весенний воздух.

— Деревяшка не бьет в ответ, мой принц.

Седрик выступил из густой тени старых дубов на залитую весенним солнцем поляну. Его голос, всё еще слегка надтреснутый после ранения, прозвучал тихо, но в нем слышались те самые, привычные спокойные нотки.

— И она не носит тяжелую кольчугу Остерна. Вы тратите слишком много сил на широкий замах.

Риган резко, как от удара хлыста, обернулся. Увидев Тень стоящего на ногах, пусть и с опорой на посох, принц на секунду замер. Застывшее, искаженное гневом лицо озарилось широкой, абсолютно искренней улыбкой. Риган небрежно отбросил дубовый меч на истоптанную траву и быстро подошел к убийце.

— Седрик! Клянусь Светом, ты сам стоишь на ногах!

Принц осторожно, боясь случайно задеть швы, похлопал юношу по здоровому плечу.

— А я уже грешным делом думал, ты решил проспать всю нашу войну на пуховых перинах тетушки Валерии.

Седрик позволил себе легкую, кривую усмешку.

— Пуховые перины — удел изнеженных южных лордов, Риган. Моя койка была набита сухой, колючей соломой и еловыми шишками. Валерия твердо считает, что излишний комфорт размягчает дух убийцы.

Риган громко, заливисто рассмеялся. Это был первый раз за долгие, беспросветные недели, когда Седрик слышал его смех — чистый, почти не омраченный густой тенью их страшного поражения.

— Судя по твоему бледному лицу, дух убийцы в тебе тверд как никогда, Тень.

Улыбка Ригана стала мягче.

— Как ты себя чувствуешь? Ответь по-честному. Без твоих этих фанатичных баек про то, что телесная боль — это лишь иллюзия разума.

Седрик перенес вес на здоровую правую ногу, крепче перехватил узловатый посох и посмотрел принцу прямо в глаза.

— Я чувствую себя так, словно меня переехал тяжелый обоз с камнями, а потом по мне дважды потоптался табун испуганных лошадей. Ребра отчаянно ноют. Дышать глубоко больно. Но моя рука меч удержит. А больше мне ничего и не нужно.

Тень сделал паузу.

— Дайте мне еще неделю, мой принц, и я снова смогу смертельно танцевать в строю рядом с вами.

Риган понимающе, медленно кивнул. Его улыбка угасла, стремительно уступая место той самой тяжелой, давящей задумчивости, с которой он встретил Седрика после пробуждения. Принц отвернулся, глядя на пустеющий лагерь повстанцев, едва виднеющийся сквозь стволы деревьев.

— Мало времени...

Риган до побеления костяшек сжал кулаки.

— У нас мало времени, Седрик. Ламбер пока еще скрывает нас в своих лесах, но это не может длиться вечно. Шпионы Мэйнарда, как падальщики, рыщут повсюду. Рано или поздно нас найдут. И тогда нам конец.

Он резко повернулся к Седрику. В глазах Обещанного принца стоял немой, отчаянный вопрос лидера, потерявшего свой путь.

— Что нам делать дальше, Седрик?

В голосе Ригана не было животного страха смерти. Там плескалась лишь жгучая горечь командира, потерявшего армию.

— Нас стало слишком мало. Катастрофически мало для прямой атаки на любой замок. Я знаю, что нам надо как-то объединиться с Ивором и Роландом.

Принц начал нервно мерить шагами поляну.

— Они взяли Золотую Ниву. У них есть надежный плацдарм на Юге. Если мы сможем пробиться к ним сквозь заслоны, если сольем наши остатки с их силами, мы сможем собрать единую, мощную армию. Юг и Восток вместе. И только тогда мы пойдем на столицу. На Альтбург.

Седрик молча слушал. Они оба прекрасно это понимали. Это была простая, неумолимая, сухая математика войны. Порознь Мэйнард раздавит их по одному, как назойливых клопов. Вместе у них был хоть какой-то призрачный шанс.

Но они не знали, как это сделать.

— Чтобы дойти до Золотой Нивы, нам нужно пешком пересечь половину Бактрии, — сухо констатировал Седрик. — Главные тракты днем и ночью патрулируются тяжелой конницей северян. Все переправы через полноводные реки тщательно охраняются. Если мы двинемся всей этой толпой, нас заметят на второй же день пути и просто уничтожат в чистом поле тучами стрел. А идти малыми группами — значит растянуть силы на долгие луны и потерять половину оставшихся людей от дезертирства и засад.

Риган с силой пнул ствол ближайшего дерева, сбив с ветки остатки прелой листвы.

— Я знаю! В том-то и наше проклятье! Мы намертво заперты здесь, в этой лесной клетке, с кучкой преданных, но абсолютно бесполезных в масштабной войне фанатиков.

Принц вскинул голову.

— Если бы у меня была армия... Если бы я только мог дать им веру не просто красивыми, громкими словами, а реальным делом. Чтобы они пошли за мной на смерть не из слепой жалости к принцу-изгнаннику, а из животного трепета перед моей истинной силой! Мэйнард правит страхом. А я... я правлю лишь пустой надеждой.

Риган тяжело, прерывисто вздохнул.

— Надежда не останавливает арбалетные болты, Седрик.

Слова принца ударили убийцу в самое сердце. Риган был абсолютно, кристально прав. Обычный человек, пусть и гениальный мечник от бога, не мог повести за собой невооруженную толпу на верную смерть и победить обученные, закованные в железо легионы.

Ригану нужно было настоящее, осязаемое чудо. Ему нужно было стать тем божеством, кем его искренне считали эти фанатики. Седрик опустил темные глаза на молодую весеннюю траву.

Но прежде чем убийца заговорил о магии, его цепкий, холодный разум зацепился за одну маленькую деталь, которую он заметил еще на подходе к поляне. Принц был напряжен, зол, но его глаза... в них, помимо ярости, плескалась странная, непривычная искра. Жизнь.

— Надежда не останавливает болты. Но она греет ночами.

Тон Седрика неуловимо изменился, став чуть более вкрадчивым.

— Мне тут лесные птички напели, мой принц, что вы нашли себе весьма изящный источник надежды в нашем унылом лагере.

Риган замер. Его брови удивленно поползли вверх, а на обветренных щеках неожиданно проступил едва заметный румянец, совершенно неуместный для сурового полководца.

— Птички?

Принц хмыкнул, скрестив мускулистые руки на груди.

— Держу пари, эту «птичку» зовут Валерия. Моя дорогая тетушка не умеет держать язык за зубами, когда дело касается ее драгоценной племянницы.

Седрик позволил себе еще одну скупую полуулыбку.

— Валерия — мудрая женщина. И она видит всё.

Элиана.

Седрик вспомнил эту девушку. Ей едва минуло двадцать зим. Густые, иссиня-черные волосы, которые она всегда заплетала в тугую, простую косу, падали ей ниже пояса. У нее были огромные, темные, почти черные глаза, в которых всегда плескалась глубокая, тихая печаль, смешанная с невероятной внутренней силой. Элиана не была похожа на изнеженных столичных леди, падающих в обморок при виде капли крови.

Она выросла здесь, в суровых лесах Соляного Яра. Восемь зим назад жестокая болотная лихорадка забрала обоих ее родителей. Тетка Валерия взяла сироту под свое жесткое крыло, воспитав из нее не просто послушницу, но блестящую травницу и целительницу.

Элиана знала каждую лечебную травинку в этих лесах, умела бесшумно ходить по мху и никогда не жаловалась на холод.

Седрик знал ее давно. Когда Тень еще был угрюмым подростком, Элиана часто приносила ему перевязочные материалы и горькие отвары после жестоких спаррингов. Она никогда не смотрела на него со страхом или отвращением, как остальные послушницы. Она смотрела на него с пониманием.

И вот теперь, когда израненный, разбитый поражением Риган прибыл в лагерь, Элиана, словно почувствовав в нем родственную, израненную душу, начала незаметно, но постоянно находиться рядом с ним.

Она приносила ему чистую воду после изнурительных тренировок, зашивала его порванные в боях рубахи, тихо сидела у его костра долгими, холодными вечерами, когда принц не мог уснуть от гложущих его мыслей.

Она не задавала лишних вопросов. Она просто была рядом. И Риган, привыкший к фальшивым улыбкам придворных дам в Альтбурге, неожиданно для самого себя нашел в этой простой, молчаливой лесной девушке то самое утешение, которое не могла дать ему слепая вера фанатиков.

— Она хорошая девушка, Риган, — тихо, совершенно серьезно произнес Седрик. В голосе профессионального убийцы прозвучало искреннее уважение. — Очень чистая. И очень сильная. Она видела много горя, но ее сердце не ожесточилось. Она достойная.

Риган медленно опустил руки. Его взгляд потеплел, ярость окончательно покинула его напряженное тело. Он подошел к Седрику ближе, понизив голос.

— Она... она удивительная, Тень.

Принц посмотрел в сторону палаток лекарей.

— Когда я смотрю на нее, когда она просто сидит рядом у огня... я на какое-то время забываю о убийстве Элроя от рук Адрианаи и перестаю задавать вопросы. Почему? Забываю о Мэйнарде, о троне, о пророчествах. Она не ждет от меня чудес. Она видит во мне просто человека. И... да, Седрик. Она мне очень нравится. Больше, чем я мог бы себе представить.

Седрик кивнул. Это было хорошим знаком. Якорь, который удержит рассудок принца от окончательного падения в бездну безумия, когда они начнут играть с силами, превосходящими человеческое понимание.

Тень оперся на посох двумя руками.

Взгляд убийцы стал пронзительным, темным и абсолютно серьезным. Всякая теплота испарилась из его голоса.

— Элиана спасет вашу человечность, мой принц.

Седрик сделал паузу.

— Но чтобы спасти ее саму, чтобы спасти всех этих людей и вернуть трон, вам придется стать чем-то большим, чем просто человек.

— Ты говоришь загадками, Тень.

Седрик впервые за долгое время назвал его по имени. Без титула.

— Риган. Ты Обещанный принц. Ты не просто предводитель кучки отчаявшихся повстанцев. В тебе течет кровь древних королей и тех великих магов, кто принес религию Великой Матери на этот промерзший остров.

Риган недоуменно нахмурился, не понимая, к чему ведет этот неожиданный разговор о родословной.

— Я знаю свою кровь лучше любого столичного мейстера, Седрик. Талиша вбивала мне это в голову с пеленок. Но родословная не дает мне армию. Имена мертвых предков не отобьют арбалетные болты северян.

— Она дает тебе нечто гораздо большее.

Седрик сделал медленный, болезненный шаг к нему, забыв о тянущей ране в боку.

— Есть один способ. Древний, почти забытый способ. О нем я читал в юности, в запечатанных сургучом свитках, хранящихся в глубочайших подвалах Остерна. Я читал о сильнейшей, первородной магии. О силе, которая способна в одиночку перевернуть ход любой, даже самой безнадежной войны. О магии, которая может пробудить в человеке скрытую, божественную искру.

Здравое, воспитанное в Альтбурге недоверие отчаянно боролось с болезненным любопытством в карйих глазах Ригана.

— Магия?

Принц горько, недоверчиво усмехнулся.

— Седрик, мы уже видели хваленую «магию» у Речного Дозора. Лес, конечно, поглотил отряд Элроя, когда мы отступали в прошлый раз. Но это дикая, неуправляемая сила самой проклятой земли! Я не могу приказать вековым дубам идти за мной в строй! Эта магия не пойдет за мной на Юг. Она не сломает мощные каменные стены столицы.

— Я говорю не о магии леса, — голос Седрика понизился до зловещего, пробирающего до самых костей шепота. — Я говорю о магии, которая прямо сейчас спит внутри тебя.

Риган замер. Его глаза слегка расширились от удивления.

— В древних текстах сказано, — продолжал Седрик, жестко чеканя каждое слово, словно забивая ржавые железные гвозди в глухое неверие принца. — Что кровь Света — это не просто красивая, пропагандистская метафора для немытой толпы. В тебе есть сила. Светлая, созидательная сила. Истинная магия. Та самая, что была у первых правителей Большого континента. Она крепко дремлет в твоих жилах. Она была искусственно подавлена годами твоего воспитания в прагматичном Альтбурге, где в магию не верят и презирают ее.

Тень шагнул еще ближе.

— Но если ее пробудить... Если с помощью древнего ритуала разорвать эту невидимую пелену, скрывающую твой истинный дар... Ты перестанешь быть просто отличным мечником, Риган. Ты станешь живым воплощением божества на поле боя. Твое одно лишь присутствие будет ослеплять врагов и ломать их волю. Твой голос будет останавливать целые легионы.

Риган смотрел на свою Тень, как на полного безумца, надышавшегося болотного газа. Принц дышал тяжело, лихорадочно обдумывая услышанные слова. Его холодный, взращенный Алистером ум отторгал эту мистику. Но тот таинственный, зовущий шепот собственной крови, который Риган уже сам не раз слышал в густых лесах, заставлял его прислушиваться.

Он резко отвернулся. Нервно прошелся по поляне взад-вперед, с силой схватившись мускулистыми руками за голову.

— Скрытая сила...

Принц в шоке пробормотал это себе под нос.

— Мама всегда говорила мне, что я особенный. Что я несу истинный свет этому грязному миру. Но я думал... боги, я всю жизнь думал, что это просто красивая политическая сказка! Искусно придуманная ложь, чтобы оправдать мои претензии на Железный Трон! Я думал, это просто харизма. Умение красиво говорить и вести за собой людей!

— Это не сказка, Риган.

Седрик ударил концом посоха о землю.

— Это биология и божественный замысел, намертво сплетенные воедино в твоей крови. Эта сила абсолютно реальна. Так же, как реален этот кусок дерева у твоих ног.

Риган резко, всем корпусом повернулся к убийце. В его изумрудных глазах уже не было ни сомнений, ни прагматизма. Там вспыхнул опасный, пожирающий огонь безумной, отчаянной надежды.

— Хорошо.

Риган остановился. Принц замер посреди залитой весенним солнцем поляны, тяжело дыша. Изумрудные глаза пытливо, с затаенной надеждой всматривались в бледное лицо убийцы.

— Допустим на секунду, что ты прав, Тень. Допустим, во мне действительно спит какая-то магическая сила. Но как ее разбудить? Если она спала во мне двадцать с лишним лет, она не проснется от того, что я просто этого захочу и звонко щелкну пальцами. Кто может провести этот ритуал?

Риган сделал шаг ближе.

— Кто может это пробудить? Тетя Валерия? Местные лесные жрицы?

Седрик отрицательно, почти незаметно покачал головой. Ответ был готов у него давным-давно. В холодном уме аналитика этот план созрел еще тогда, когда он лежал в горячечном бреду.

— Нет.

Голос убийцы был ровным, лишенным всяких сомнений.

— Валерия — мудрая женщина. Но она лишь послушная хранительница древних знаний. Архивариус. Местные лесные жрицы — всего лишь слабые, фанатичные проводники веры. В них нет искры. Они не обладают достаточной мощью, чтобы вскрыть родовую печать в крови Обещанного принца.

Тень перехватил посох двумя руками.

— Для этого нужна живая, пульсирующая сила. Сила, равная твоей, но имеющая принципиально другую природу. Нужна кровь, неразрывно связанная с тобой.

Седрик сделал выверенную паузу. Он смотрел принцу прямо в душу. И ответил без единого колебания:

— Это может сделать только королева Талиша. Твоя родная мать.

Риган удивленно, почти комично вскинул темные брови. На его осунувшемся лице отразилось искреннее, глубокое изумление, граничащее с недоверием.

— Мама?

Он переспросил это с удивлением.

— Талиша? Седрик, я знаю... я много лет слышал эти темные, грязные слухи про нее в столице. Я знаю, что ее многие до дрожи боялись при дворе отца. Я знал, что она главная послушница и имеет огромное, пугающее влияние на умы простолюдинов. Но я всегда был абсолютно уверен, что ее сила — это интриги! Это незаметные, медленные яды, шантаж лордов, шпионы в каждой спальне и ее острый, как бритва, ум.

Принц нервно провел рукой по мокрым волосам.

— Я всю жизнь думал, что это просто скрытая политическая сила секты! Организация, которая не дает никаких реальных, мистических способностей! Мама никогда не пускала молнии из рук!

Седрик печально, понимающе улыбнулся.

Как же мало этот блестящий воин знает о своей собственной семье, — пронеслось в голове Тени. — Как же тщательно и отчаянно Талиша оберегала своего драгоценного сына от мрачной, пугающей правды о том, кто они такие на самом деле.

— Ты ошибался, Риган.

Голос Седрика стал тихим, словно он рассказывал страшную сказку у ночного костра.

— Тетушка Валерия рассказывала мне правду о ней. Давно. Когда еще только учила меня в Храме Великой Матери в Остерне.

Убийца шагнул ближе к застывшему принцу.

— Твоя бабушка Алея... она не просто истово молилась перед холодным алтарем Великой Матери. Она пользовалась магией. Темной, древней, разрушительной магией, от которой у людей на расстоянии останавливались сердца и чернела кровь. И Талиша, как и ее покойная сестра Элора, унаследовала этот проклятый родовой дар. Элора владела светом. Талиша владеет тьмой.

Риган слушал, приоткрыв рот.

— Они обе пользовались магией в своей юности.

Седрик говорил жестко, не давая принцу опомниться.

— Я слышал, что после смерти бабушки Алеи использовать эту магию и силу стало смертельно опасно.

Седрик перенес вес на здоровую ногу, опираясь на посох.

— Бабушка Алея была уникальной. Она умела сдерживать хрупкий баланс Света и Тьмы, и при этом свободно плести магию. Она одна обладала мощью, превосходящей силу всех нынешних послушниц вместе взятых.

Седрик посмотрел в темные глаза Обещанного Принца.

— Талиша же не обладает той абсолютной силой контроля, Риган. Если попытаться использовать эту древнюю магию, не умея держать идеальный баланс, может произойти всё что угодно. Сила просто вырвется из-под контроля и разорвет всё вокруг. Думаю, Талиша прекрасно понимала это. Возможно, из-за страха перед самой сутью этой непредсказуемой стихии она и перестала ее использовать. Она добровольно закрыла свой дар. Наглухо заперла его глубоко внутри себя. Отказалась от него, чтобы просто выжить во дворце железного Алистера и стать его идеальной, безопасной королевой.

Тень ткнул концом посоха в землю.

— Но этот дар никуда не исчез, Риган. Он не испарился. Он всё еще там. Он кипит в ее венах. И только она, истинная носительница древней магии и твоя родная мать, способна провести ритуал Пробуждения. Только тьма может выпустить на свободу свет.

Риган слушал эти откровения, абсолютно ошарашенный. Вся его жизнь, всё его взлелеянное представление о матери только что с оглушительным грохотом перевернулись с ног на голову. Его рассудительная мама, расчетливая королева-интриганка, всегда пахнущая благовониями... была спящим вулканом темной магии. И она скрывала это от него всю его жизнь.

— Она скрывала это...

Прошептал Риган. Принц бессильно, тяжело опустился на влажную траву, словно у него разом подкосились мускулистые ноги.

— Моя собственная мать скрывала от меня истинную, магическую природу нашего рода. Зачем?

Седрик чуть помедлил. Холодный ум убийцы привык оперировать сухими фактами, но чужая душа, особенно душа королевы, всегда оставалась для него темным лесом.

— Я не знаю, Риган.

Седрик ответил мягко, но честно.

— Могу лишь предполагать. Сейчас это не важно. Теперь безвредных путей для нас больше не осталось, Риган. Мэйнард раздавит нас сталью. Если мы хотим победить и выжить, нам нужна эта реальная сила.

Риган сидел на траве, обхватив голову обеими руками. Он думал. Долго. Мучительно. Холодный ум полководца взвешивал огромные, непредсказуемые риски. Последствия для своей души. Саму невероятную возможность стать чем-то большим, чем просто человек из плоти и крови.

Наконец, принц медленно, тяжело поднял голову. В его зеленых глазах больше не было ни капли сомнений или растерянности. Там горела стальная, пугающая решимость человека, полностью готового переступить черту невозврата.

— Хорошо.

Твердо, почти равнодушно произнес Обещанный принц.

— Мы сделаем это. Мы пробудим эту проклятую силу.

Риган рывком, по-кошачьи поднялся на ноги.

— Но есть одна огромная, нерешаемая проблема, Седрик.

Он мрачно, безрадостно усмехнулся.

— Ты сам только что сказал, что это может сделать исключительно Талиша. Но моя мать сейчас находится в Альтбурге! В самом центре Бактрии. Остров перерезан чужими армиями и заставами. Столица наводнена безжалостными карателями и легионами Мэйнарда. Замок Каменный Склон охраняется лучше, чем сокровищница богов. Как, во имя Света, мы сможем доставить ее сюда, в эти болота?! Или как я смогу попасть к ней, если за мою кудрявую голову назначена награда, превышающая годовой доход всего твоего Остерна?! Нас схватят у первых же ворот!

Седрик спокойно смотрел на взбудораженного Ригана. Лицо убийцы, всё еще бледное от недавней тяжелой раны и кровопотери, оставалось абсолютно непроницаемым. Это была холодная, ничего не выражающая маска профессионала, для которого просто не существует невыполнимых задач.

— Вам не нужно туда попадать, мой принц.

Ровно, лишенным интонаций голосом ответил Тень.

— И нам не нужно тащить ее сюда через всю страну с боями, теряя последних людей. Я сам вытащу ее из столицы.

Риган с крайним, неподдельным недоверием посмотрел на Седрика, а затем красноречиво опустил взгляд на его туго перевязанный, пропитанный мазями бок.

— Ты? Седрик, ты же еле на ногах стоишь, опираясь на эту палку! И даже если ты чудом, благодаря мазям Элианы, выздоровеешь... Альтбург кишит ищейками Мэйнарда! Они знают в лицо каждого, кто был со мной в свите во время побега! Они знают моих командиров, они знают моих союзников! Тебя узнают и схватят у первых же городских ворот, как только ты снимешь свой черный капюшон!

Седрик позволил себе короткий, сухой смешок. Звук напоминал шорох сухих листьев, в нем не было ни капли настоящего веселья.

— В этом вы глубоко ошибаетесь, Риган. Вы забываете, кто я такой на самом деле.

Юноша тяжело, наваливаясь всем весом, опирался на деревянный посох, но его осанка была прямой, как натянутая до предела струна тяжелого арбалета.

— На Великом турнире я бился в глухом, закрытом шлеме, Риган. В лесных стычках, в ночных боях у Речного Дозора я всегда носил глубокий капюшон и кожаную полумаску. Меня называли Тенью Остерна. Суеверные северяне боялись меня как вырвавшегося из пекла демона, но... никто в огромной столице не знает моего истинного лица.

Седрик сделал выверенную паузу, позволяя принцу осознать эту простую, но гениальную в своей сути истину.

— Я вырос в закрытом, удаленном монастыре на Востоке. В Альтбурге нет ни одного живого человека, ни одного шпиона Мэйнарда или базарного доносчика, который мог бы узнать во мне того самого смертоносного Седрика. Правую руку Обещанного принца. Для них я — безликий, безымянный фантом с черным мечом. А без меча и маски я — никто. Пустое место. Пыль под сапогами легионеров.

Убийца сделал осторожный, болезненный шаг к принцу, опираясь на посох. Его голос зазвучал с ледяной, непоколебимой уверенностью человека, идущего на свое главное, возможно, последнее дело жизни.

— Как только моя рана затянется настолько, чтобы я смог сесть в жесткое седло без риска умереть от кровотечения... я отправлюсь в Альтбург.

— Альтбург сейчас — это захлопнутая стальная клетка, Седрик!

Горячо, с отчаянием возразил Риган, сделав шаг навстречу.

— Мэйнард перекрыл все ворота! На стенах круглосуточно дежурят лучшие патрули из Нордгарда. Они проверяют каждую телегу с сеном, каждого вшивого нищего!

— Пусть проверяют.

Спокойно, почти равнодушно ответил Седрик.

— Я не буду прорываться в город с боем и криками. Я оставлю свой черный доспех и клинок здесь, в Соляном Яру. Я стану никем. Обычным, уставшим путником. Разорившимся торговцем дешевыми пряностями. Или хромым, никому не нужным наемником, ищущим любую грязную работу за медные гроши. Северные псы Мэйнарда ищут в толпе грозную Тень Остерна. Они ищут страшного монстра. Они не обратят ни малейшего внимания на жалкого калеку с посохом. Я проскользну сквозь их жесткие кордоны, как грязная вода сквозь расставленные пальцы.

Риган тяжело, со свистом дышал, напряженно вглядываясь в бледное, решительное лицо Тени. Принц отчаянно искал в нем хоть каплю сомнения, хоть тень страха, но не находил.

— Допустим. Допустим, ты пройдешь в Нижний город.

Не сдавался Обещанный принц.

— Но как ты попадешь в Каменный Склон? Как ты проберешься в саму королевскую цитадель?! Там стоят отборные элитные каратели. А покои главных послушниц сейчас охраняются так, что туда и мышь не проскочит незамеченной!

— Стража — это просто люди, мой принц. А любые люди хотят пить, спать и слышать звон чистого золота в своих дырявых карманах.

Седрик позволил себе холодную, профессиональную, пугающую усмешку убийцы.

— Я знаю тайные, давно забытые тропы под замком, проложенные в камне еще до правления вашего прадеда. Я годами, до кровавых мозолей учился тому, как правильно подкупать нужных слуг и как растворяться в тенях узких коридоров. Я проникну в замок. Я найду тетю Талишу в ее охраняемых покоях. И я выведу ее оттуда так тихо, что стража у дверей даже не поймет, что произошло.

— Седрик, это форменное безумие...

Прошептал Риган, в ужасе качая головой.

— Если она не захочет идти? Если она не сможет колдовать? Если магия не сработает? Мы рискуем абсолютно всем. Твоей жизнью, ее жизнью...

— А разве сейчас мы не рискуем всем, трусливо прячась в этих сырых болотах?

Жестко, как кнутом, перебил его Тень.

— Я справлюсь, Риган. Верьте в меня так же искренне, как я верю в вас и ваш Свет. Я приведу вам вашу мать. И вместе мы разбудим вашу истинную, дремлющую силу. Иного пути к победе у нас просто не существует.

Риган смотрел на Седрика с нескрываемым, глубоким, искренним восхищением. И такой же глубокой, пронзительной братской тревогой. Принц прекрасно понимал, что Тень добровольно, находясь в трезвом уме, собирается сунуть голову прямо в разинутую, слюнявую пасть бешеному Зверю.

Если Седрика раскроют в Альтбурге, если хоть один случайный человек узнает его легкий, пружинящий боевой шаг или перехватит в темном коридоре... его ждут страшные пытки в застенках короля Мэйнарда.

Пытки, перед которыми быстрая смерть от удара северного топора на поле боя покажется величайшей божественной милостью.

Но Риган также понимал, своим холодным, прагматичным умом полководца, что это действительно их единственный. Призрачный. Но шанс. Шанс на спасение Бактрии.

Принц медленно протянул руку. Он крепко, до хруста в костяшках сжал предплечье убийцы. В этом простом жесте была вся его неизмеримая благодарность и вся давящая тяжесть решения, которое он сейчас принимал.

— Да хранит тебя Свет в логове тьмы, Тень Остерна.

Тихо, торжественно, как клятву, произнес Обещанный принц.

— Поправляйся быстрее. Залечивай раны. Бактрия ждет своего короля. А королю сейчас, как никогда в жизни, нужна его мать.

Седрик почтительно, с присущим ему холодным достоинством склонил голову.

— Будет исполнено, мой принц.