Тролль 2 Маскарад на крови

Глава 1

Тролль 2: Маскарад на крови

Я шагнул вперед и оказался в личной комнате. На противоположном краю, прямо передо мной, мерцала магическими письменами высокая зеленая арка. Обернувшись, я увидел за спиной еще одну — из красноватого камня, с медленно затухающими знаками скрижалей. Именно через нее я только что вернулся из мира гоблинов.

Справа, на пьедестале у стены с нишами, лежала филактерия и две карты. Слева же проступали прозрачными силуэтами проекции еще семи арок.

Я подошел к пьедесталу, смахнул филактерию в сумку и взял карты. Одна — на выбор навыка ранга «Е», вторая — на выбор боевой формы. Обе отправились вслед за кристаллом.

— Подойди к проекциям и сними информацию, — подал голос Вир, мой дух-разведчик. — Узнаешь хотя бы, как зовут новых «богов-хранителей» твоего мира.

Я развернулся и направился к крайней левой проекции. Приложив ладонь к призрачной стойке, я почувствовал легкое покалывание. Перед глазами всплыло системное сообщение:

[Врата Одина]

[Желаете войти? Да / Нет]

— Один. Бог англосаксов и северных земель. Хитрый, опасный и одержимый тайными знаниями. Олицетворяет войну. Его сопровождают вороны Хугин и Мунин, а также волки Гери и Фреки. Коварен. Обожает свое копье — Гунгнир, — вспоминал я вслух мифологию.

— Зародыши богов берутся из смертных, — вставил Вир. — Они частично сохраняют характер и взгляды «носителя», но образ получаемого божества накладывает на личность огромные, порой необратимые изменения.

Я сделал шаг вправо к следующей проекции.

[Врата Геры]

[Желаете войти? Да / Нет]

— Гера. Жена Зевса, покровительница брака... ревнивая и мстительная, — пробормотал я. — Римляне, греки, Средиземноморье. Властная баба. Символы: павлин, диадема, лотос. Богиня семейного очага, которая совершенно не справлялась со своей ролью, поскольку её муж — первый блядун, извращенец и зоофил на все окрестные земли. Ну а как еще назвать того, кто постоянно оборачивается животными ради похоти? Мстила тем, кого обрюхатил муженёк, гнобила его отпрысков, да и своих детей давила нещадно...

Я припомнил всё, что сохранилось в голове из мифов за прожитые годы. Картина вырисовывалась паршивая.

Очередной шаг, и ладонь ложится на холодный камень следующей арки.

[Врата Великого Сета]

[Желаете войти? Да / Нет]

— Сет. Египет, Ближний Восток... Ныне земли арабов и мусульман, — хмыкнул я, припоминая скудные знания. — Бог ярости, песчаных бурь и чужеземных стран. Связан с войной, опустыниванием и полным опустошением. Защитник Ра в ночной ладье, гроза змея Апопа. Раздвоенный хвост и голова... не то собаки, не то трубкозуба. Хранитель ночи и хаоса.

Очередной шаг, и рука ложится на следующую арку.

[Врата Гуань-ди]

[Желаете войти? Да / Нет]

— Гуань-ди. Азия, война. Обожествленный некогда человек, живший на земле, — припомнил я. — Красное лицо и длинная борода, за которую его прозвали «Владыкой великолепной бороды». Как всегда у азиатов: длинно и пафосно. Оружие — тяжелая алебарда гуань-дао под названием «Зеленый дракон, закрывающий луну». Что интересно: покровительствовал он торговцам, богатству и триадам, то есть бандитам. И хотя олицетворяет войну, собственно воинское дело у него шло чуть ли не в последнюю очередь.

Следующий шаг, и рука на очередной арке.

[Врата Шивы]

[Желаете войти? Да / Нет]

— Шива. Индия, Пакистан и прочие... Разрушитель и в то же время Созидатель. В пещере — суровый аскет, а как выйдет на свет, так неистовый плясун Тандавы. На лбу третий глаз, шея синяя. Из оружия — трезубец-тришула, на плечах змеи, в волосах лунный серп, и Ганг, истекающий прямо с макушки. Благоволит йогам, изгоям, философам и демонам. Вроде всё, что помню, — подытожил я.

Предпоследняя арка.

[Врата Кетцалькоатля]

[Желаете войти? Да / Нет]

— Пернатый змей, — хмыкнул я. — Мексика и округа. По преданию, должен был вернуться, когда приплыли белые, но в итоге всё профукал. Неудачник, божественная тряпка и изгнанник. Это всё, что я о нём помню.

— Не суди по древним сказкам, — подал голос Вир. — В системе «изгнанник» часто означает того, кому нечего терять. А такие — самые опасные противники.

Последняя арка ложится под мою ладонь.

[Врата Инти]

[Желаете войти? Да / Нет]

— Инти. Перу и Южная Америка. Бог солнца, — припомнил я обрывки знаний. — Золото — это его пот. Вроде как божественное колесо разрешалось использовать только в его культе... или это не о нем? Точно не припомню. И на этом всё, что знаю, — хмыкнул я, убирая руку от камня.

— Достаточно для начала, — Вир проплыл вдоль ряда затихающих проекций. — Семь врат, семь «хранителей», разделивших твой мир на сферы влияния. Ни одного славянского имени. Похоже, на твоих землях либо нет единого хозяина, либо старые боги не прошли отбор у Великого Древа.

Я отошел к постаменту и, перебирая трофеи в сумке, рассуждал вслух:

— Семь богов, как и положено. И, судя по всему, распределены они по количеству населения, попадающего под влияние. Да только как сюда Кетцалькоатль влез? Там людей-то не слишком много... — я недовольно буркнул под нос. — Нет представителя Черной Африки, а там населения — ого-го. Нет славянского покровителя. Пускай нас мало, если судить по странам — около трехсот миллионов, да и по всему миру столько же наберется, но территория-то — тринадцать процентов всей суши!

Я заглянул в сумку, где лежало немерено добра, и продолжил:

— Зато в Европе сразу два бога, хотя и одного бы хватило. Было бы логичней, будь здесь африканский и славянский представители, а отсутствуй Гера или Один... Да и Кетцалькоатль тут вообще боком: его территорию вполне мог бы Инти поглотить.

— Не ищи только в демографии, ищи её в силе веры и качестве «зародышей», — отозвался Вир, зависнув над моим плечом.

— Ну да, дележ идет по населению в первую очередь — по количеству знающих о боге и верующих в него, — подтвердил мои рассуждения Вир. — Может, ты что-то путаешь в своих заключениях?

— Может и путаю. Фиг его знает, сколько там этих мексиканцев наплодилось, но Черный континент — это точно не вотчина Сета.

Я продолжал перебирать в сумке добычу: карты оружия, сумки меньшего ранга, навыки и особенности, разный шмот и ржавое железо обывателей. Внезапно рука наткнулась на нечто постороннее. Я достал из глубины черную щепу дерева — ту самую, что прихватил из дома еще в первый день. В череде минувших кровавых событий я совсем забыл о ней, и она так и пролежала в пространственной сумке всё это время.

Стоило моим пальцам коснуться дерева, как их прошил резкий укол, и в глазах мгновенно потемнело. Когда зрение прояснилось, я медленно провел ладонью по лицу сверху вниз, приходя в себя.

За седьмой проекцией едва проступала мерцающая арка, которую легко было принять за обычную тень, если не присматриваться. Я поднялся, подошел к тающему образу и приложил ладонь к холодному камню.

[Врата Мары]

[Желаете войти? Да (100 ОС) / Нет]

— Мара. Славяне, — пробурчал я под нос. — Богиня жатвы, смерти и перерождения. Зима и лето. Часто её ассоциируют с Макошью как две ипостаси единого целого. Символы: серп и Луна — «солнце мертвых». Дуб как мировая ось: корни в Нави, а ветви в Яви... Но почему она едва видна? И почему система требует плату за вход?

— Это нарушение закона Древа! На один мир положено только семь богов! — встревоженно влез Вир. — Это какая-то ловушка или морок. Не знаешь — не лезь!

— Там — свои... — отрезал я.

Не раздумывая, я подтвердил списание ста очков со счета.

[Накопитель: 855 / 5000 ОС]

Я сделал шаг вперед и шагнул в марево восьмых врат.

***

Иглы холода впились в лицо. Вокруг клубился морозный туман, за которым почти ничего не просматривалось; лишь под настом едва угадывалась тропа. Я сделал шаг, и тишину прорезал скрип промерзшей земли и снежной крошки. Я двинулся вперед, оставляя призрачные силуэты позади. С каждым шагом очертания впереди становились четче, обнажая огрызки стен древнего строения. Я резко остановился. Слишком знакомые образы... Предо мной высилось округлое здание — всё в трещинах и сколах. Дальше шло кольцо из каменных «зубов», смотрящих в небо и щедро засыпанных щебнем. В самом центре угадывался круг из еще более мощных каменных глыб. Это напоминало Стоунхендж в самом плачевном его состоянии или храм Святовита на Арконе, будь он высечен из камня. Повсюду валялись обломки балок и перекрытий крыши, схваченные инеем. Шаг, другой, третий... Я продвигался сквозь это белое безмолвие. На десятом шаге сквозь муть проступили контуры огромного раскидистого дерева, напрочь лишенного листвы. Еще десять шагов в самый центр — и я стою вплотную к стволу гигантского дуба, замершего в этом ледяном покое. Его ветви были покрыты усохшими, скрюченными листочками, побелевшими от инея. Древо-символ нашего народа. Перед дубом лежали осколки основы алтаря, когда-то охватывавшего ствол полукругом. Справа и слева в грудах обломков угадывались остатки массивных сидений — некогда величественных тронов.

— Древо в центре храма часто служило символом перехода между миром мертвых и миром живых. Алтарь, пускай и потрескавшийся, стоит полукругом с утолщениями возле тронов — символ Мары: возрождение через смерть, единство начала и конца, — рассуждал я вслух, делясь мыслями с Виром. — Только где сама Богиня? — Здесь всё неправильно. Всё незавершено и мертво, — Вир тревожно закружил над обломками. — И это не алтарь, а лишь постамент под него. Или жертвенная плита. Божественные алтари в таких местах обычно находятся в специальных чашах и выглядят как кристаллические образования, подобные каменным цветам. Я взглянул на духа и двинулся в обход дерева. Действительно, за стволом обнаружилась каменная чаша — потемневшая от времени и покрытая глубокими трещинами. — Да, такая, — подтвердил Вир. — Но самого кристалла нет. — Да хрен с ним, с алтарем! Где сама Мара? Обитель есть, дверь открыта — пусть и с «отмычкой» в сто ОС, — но где хозяйка? Вдруг из тумана вынырнула тень, сотканная из черной мглы. У нее отсутствовала нижняя часть тела — вернее, она волочилась следом грязными туманными лохмотьями. Сама тень стремительно ползла на руках, перебирая ими по инею. Она двигалась пугающе быстро и в мгновение ока скрылась за ближайшим каменным «зубом». Я, не раздумывая, бросился следом.

За огрызком мегалита лежало тщедушное тельце подростка, почти лишенное плоти. Только кожа — белая, до синевы, словно снег вокруг, — обтягивала кости. Спутанные грязные волосы на голове дополняли картину: Освенцим отдыхает. Ранее увиденная тень впитывалась в это хрупкое тело, и в момент окончательного слияния издала протяжный, леденящий душу вой. Я попытался использовать «Скан», но система выдала отказ. [Внимание! Гость не может применять навыки без разрешения владельца Домена!] Я склонился, намереваясь приподнять ребенка, но тут же отдернул руки. Там, где пальцы коснулись кожи, она мгновенно треснула, и наружу выступила тонкая струйка алой крови. Ткани были истончены до предела. Стараясь не делать резких движений, я начал доставать вещи, собранные еще в первые дни в городе гоблинов, и осторожно укрывать ими это изможденное тельце.

— Ты меня слышишь? Можешь как-то ответить? — тихо спросил я. — Больно... — прошелестела девчонка. — Очень больно. — Что произошло? Почему ты в таком истощении? — Я не знаю, — протянула «жертва Освенцима», — я не помню... Только сны, только голоса... Я опустился прямо на ледяную землю, не чувствуя холода, и глубоко задумался. В голове носился сонм мыслей и гипотез, но как сложить их в единую картину? И тут я вспомнил свои сны на льду реки, когда замерзал насмерть. Вспомнил черную щепу дерева и... последний сон перед пробуждением. Тот самый, без картинок — только глухие, далекие голоса. Я до боли зажмурился, напрягая память, пытаясь вытащить из подсознания те ощущения и слова, что эхом отозвались в этом мертвом чертоге.

Я вспомнил ощущение утекающей силы и то, как с каждым новым образом жизнь возвращалась, втекая обратно и толчками наполняя остывшую плоть. Тьма больше не давила — она отступала. И тут еще одна тень вынырнула из-за валуна. С протяжным прощальным криком она рывками влилась в тельце, обложенное тряпьем. В памяти всплыли голоса, и я начал цитировать вслух: — Смотрите, какая живучая тварь! — Я очнулся первым и сразу пережал пуповину... а оно всё не издыхает! — Нужно отсекать... Пусть уступает место иному... Рабам нет места среди владык. — У нас здесь свой интерес... Мы полностью согласны... Время Колыбели на исходе. — Иначе кара Старшего неизбежно постигнет нас! — Оборвать пуповину сейчас и перенаправить поток на другой зародыш... Недовольство Старшего будет не так разрушительно. — Для этого нужны все! Только вместе... Только сообща! — Решение принято... — Отсекай...

— Да, я помню эти голоса... — протянуло нерожденное божество-страж. — Это невероятно, — вир проявился рядом. — Я о таком даже в легендах не слышал. Но здесь без вариантов: алтаря нет, а значит, идет потеря сил. Рано или поздно — смерть. Вир глянул на меня: — Не думаешь же ты, что божественные алтари валяются где попало? Я замер на миг, вслушиваясь в свое «я». Резко оглянулся в сторону чаши и, встав, пошел к ней, на ходу вытаскивая алтарь культа из сумки. — Не дури! Алтарь смертных не подойдет, он просто разрушится! А там твоя филактерия — это смерть! — взъярился вир. — Я мечтал увидеть цивилизацию людей, мечтал, что мы сможем что-то изменить. Я надеялся на тебя! — распылялся он. — Не делай этого. Это самоубийство... Это конец... Алтарь культа упал на дно чаши.

Я застыл, парализованный, точно окаменевшее изваяние. Даже воздух казался тягучим. Грудь не двигалась, я не дышал, а на моих глазах в чаше происходили изменения. В центре чаши из потрескавшегося серого камня лежала небольшая антрацитовая пирамида. Ее грани были идеально острыми, а матовая поверхность поглощала свет. Она казалась неподвижной и бесконечно тяжелой, но по ребру пробежал слабый отблеск — структура начала едва заметно вибрировать. Антрацит менял текстуру: из сухой породы он превращался в черное зеркало. Основание пирамиды стало пластичным, как густая смола. Четыре нижних ребра медленно втянулись внутрь, образуя сводчатые проходы. Глянцевая масса стекала к углам, формируя четыре мощные, но изящные арки. Пирамида медленно «встала» на эти ножки, отрываясь от дна чаши. Под ней образовалось пустое пространство — перекресток двух тоннелей. Когда пирамида замерла на своих опорах, став похожей на футуристический алтарь, внутри её темного «сердца» вспыхнула фиолетовая искра. Она не горела, а кристаллизовалась прямо из воздуха. Стенки антрацита изнутри озарились мягким лиловым светом, отражая рождение чего-то инородного. Из пустоты вниз, к центру перекрестка, пророс тонкий стеклянный стебель, на конце которого распустился кристаллический цветок. Его лепестки — острые, идеально прозрачные кристаллы аметиста. Он висел в воздухе, не касаясь дна, защищенный со всех сторон черными сводами парящей пирамиды. Угольно-черный зеркальный глянец и пронзительное сияние фиолета... Пирамида стала живой клеткой для драгоценного цветка. В тишине белого безмолвия раздался едва слышный тонкий звон, резонирующий внутри пустого алтаря. Последний воздух в легких закончился, и я провалился во тьму.

Я очнулся под назойливое жужжание Вира. Резко открыл глаза и полной грудью вдохнул воздух. Глаза заслезились, по телу прошла дрожь. «Великое Древо внимательно смотрит на вас!» «Внимание! Сан "Глава культа Терран" заменен на "Регент/Дядька культа Мара" сроком на три года или до взросления подопечного!» «Внимание! Для взросления подопечного соберите 568 924 540 ОС». «Звание "Проводник" прошло посвящение и получает ранг B (масштабируемый)». «Внимание! Травма души! До взросления подопечного вы получаете штраф: 50 ОС в сутки. Отсутствие указанного количества ОС в алтаре приведет к травмам! Текущий резерв: 262/5000 ОС». «Живой артефакт Вир (ранг D) получает ранг С (личный резерв энергии: 2000/2000) и свойство "Призрачный страж": призрачное тело и голос, малое воздействие на материальный мир». «Параметр "Благодать" прорывает предел и достигает 15». «Внимание! Вера +10 (20)». «Великое Древо внимательно смотрит на вас!»

Глава 2

Вир появился рядом и, опустившись на корточки, приподнял камешек. Лишь присмотревшись, можно было заметить, как тот слегка проступает сквозь полупрозрачную ладонь.

Я приподнялся с земли и уселся на остатки трона.

— Я немного порассуждаю вслух, а? — я посмотрел на вира. — Судя по всему, наши новорожденные боги-хранители немного... да что там, дохрена просто прихренели. Они, по сути, убили как минимум двоих из зачатых богов: Мару и представителя Черного континента.

— Ну, судя по услышанному диалогу — пускай из твоего сна, но подтвержденному, — он кивнул в сторону мегалита, — так и было. Но почему двоих?

— Наверное, потому что если исходить из расовых, языковых и культурных особенностей, то выходят Гуань-ди, Шива, Великий Сет и Инти — без вопросов. Дальше Один и Гера: они в слишком близком поле, там и одного хватило бы, чтобы Европу, США, Канаду и Австралию окучить. С появлением Геры и отсутствием «черного бога», я думаю, они там лапки греют, деля колониальное наследие и влияние. Тем самым их становится двое без потери в силе. Кетцалькоатль — там вообще миллионов двести максимум, да и те оторваны от Инти. Если бы отсутствовали Кетцалькоатль и Гера, но присутствовали Мара и представитель Африки, картина была бы гармоничней.

— Допустим, — хмыкнул вир. — Это же какие безбашенные беспредельщики, раз так на правила Древа плюнули!

— Вот к этому я и подвожу. Сны, что меня одолели... Потом — какова вероятность, что мой оппонент при посвящении сдохнет именно в тот момент, тот краткий миг, пока меня не высушило окончательно, не оставив выбора? Какова вероятность быть выброшенным порталом именно во двор виллы, где ты лежал в хламе? Ведь сколько мы потом ни обходили окрестности, нашли только кинжал в нычке да всякие монеты. Какова вероятность встретить разумный артефакт с такими знаниями, как у тебя? И какова вероятность иметь, кроме врожденного параметра, еще и три параметра на мистические силы?

— Все эти вероятности стремятся к нулю, — хмыкнул вир. — Ты прав. Древо, скованное своими правилами арбитра, не могло напрямую ни вмешаться, ни выдать серию заданий. Только косвенно.

— Да-да. Оно решило дать шанс нерожденным. Так что возможно появление даже девятого бога, — я усмехнулся. — Хотя мне пофиг на девятого, больше свое беспокоит.

— Ну да, — поддакнул вир. — Сдох бы ты от заражения — и весь «шанс» закончился бы прямо там.

Из тумана вынырнула еще одна тень и кинулась в сторону обломков мегалита, за которыми лежала Мара. Но внезапно она застыла и, развернувшись, направилась ко мне. Сперва робко, а затем ускорилась и влетела прямо в грудь. Разум захлестнуло образами жизни и смерти неизвестного мне существа. Короткий миг — и всё стихло.

Я посмотрел на вира, а затем перевел взгляд на алтарь. Приложил руку: в графе очков, необходимых для взросления Мары, стало на 10 ОС меньше.

— А вот и ответ на вопрос, что такое «Проводник», который раньше был бездействующим. И подсказка, где брать те сотни миллионов, — грустно хмыкнул я. — Надеюсь только, что так сработает с каждым кладбищем, а не только с местами, где бродят неупокоенные души.

— А при чем здесь кладбища? — вир приподнял бровь. — Ну, похоронили, и на сороковой день душа ушла на перерождение.

— А кто его знает... В новых религиях души якобы «запечатываются» до Страшного суда, — я усмехнулся. — Может, поэтому наш мир и не вступил в сопряжение, когда население достигло двух-трех миллиардов?

— Или в ваш мир сквозь кокон проник представитель «семи паразитов» — любителей душ — и наделал через обряды «консервов». Или кто-то ожидал этого момента и сделал закладку для возвышения своего божества, — озабоченно пробурчал вир.

— В Новом Завете сказано: «И Ангелу Лаодикийской церкви напиши: так говорит Аминь, Свидетель верный и истинный...», где Аминь означает Бога. Также есть моменты, где это используется как имя Христа: в «Откровении» Иоанна Иисус прямо называет себя «Аминь», — я почесал подбородок. — В иудейской традиции тоже есть толкование, что АМИНЬ — это акростих фразы «Эль Мелех Неэман», что значит «Бог — Царь Верный». А еще существует теория, что древние евреи в Египте могли перенять имя верховного бога Амона — «Скрытого» — и превратить его в утвердительную формулу, поскольку имя Амона иногда произносилось как «Амен». Амон же считался богом истины и верности, что близко к значению «Аминь».

Я воодушевился и продолжил:

— В Новом же царстве Амон слился с богом солнца Ра, став Амоном-Ра. В этой форме он стал центральной фигурой цикла жизни и смерти. Амон в этой системе — великая невидимая сила, которая дает энергию для того, чтобы вечный цикл жизни, смерти и воскрешения вообще был возможен. По сути, это роль Мары! — я хлопнул себя по лбу. — Вот и еще один повод для Сета избавиться от нее. А Анубис — проводник, при этом он тоже с головой пса, как и Сет. Типа его сын... А так ли это на самом деле? С их мертвой историей, археологией, предсказаниями и фантазиями историков фиг поймешь. Они сами исходят пеной, доказывая по длине ушей, чья это голова — Сета или Анубиса.

— Если это так, то Древу есть от чего сердиться. Ведь его цель — перерождение и множение душ, а не их запечатывание, — Вир недовольно помотал головой.

Я положил руку на алтарь и продолжил изучать настройки.

— Увеличился лимит на карты навыков: до F-1000, Е-100, D-10, С-1 в год. А также количество филактерий — до сотни... — я листал список дальше. — А почему лимиты на мудрость, ауру, дух, разум и прочее — всего по десять штук и без всяких обновлений? Хм... И долголетие, мироходство, даже плодовитость — короче, врожденные особенности других видов тоже ограничены?

— Так а кто их тебе будет просто за ОС раздавать? — пробурчал Вир. — Дали стартовый лимит, а остальное — выдирай на алтаре!

— Древо их не множит, а говорит: «Выдирайте»... — пробубнил я. — Да уж, тысячами «уников» так не наклепаешь. Нужно находить носителей всех этих параметров и тащить к алтарю. Создавать запасы карт.

— Ну так! Ты же гоблинов как обдирал? Закидывал всё не глядя. А нужно было смотреть, что берешь! Там и мудрость была, и плодовитость, и много чего еще, — поучительно заметил Вир.

Я почувствовал, как ноги и тело окончательно возвращаются под контроль, а слабость отступает. Поднялся и подошел к Маре.

— Как ты?

В ответ — тишина и мерное сопение.

— Да уж, попустило от боли, вот и вырубилась, — влез с комментариями Вир.

— Значит, уходим. Здесь больше пока нечего делать.

— Ага, как же! А штраф в пятьдесят ОС на алтарь как восполнять будешь? — хмыкнул помощник. — Да уж, Древо благоволит тебе... Это же надо было столько филактерий набить, чтобы сейчас решить вопрос без проблем! Дуй к алтарю, доставай десять филактерий без привязок и создавай походный алтарь, умник.

— Благодарю, мамочка! Что бы я без тебя делал?

— Червей кормил в коллекторах чужого мира, — огрызнулся Вир.

Я подошел к алтарю и выложил десять филактерий, подтвердив создание походного устройства. Антрацитовые кристаллы поплыли и слились — на этот раз не в пирамиду, а в некое подобие усеченного конуса: широкое основание и плоский верх.

Я закинул походный алтарь в сумку и направился по тропе к выходу.

— Н-да уж... Было двадцать четыре филактерии, а осталось всего четыре штуки, — пробурчал я недовольно.

— Всего четыре? Да когда вашим богам-защитникам окончательно передадут управление миром, всё будет так: пришел в храм, получил титул «Фанатика» и филактерию в руки. Привязал душу — и сразу на алтарь богу-покровителю, а в это время сзади стоят амбалы с оружием наголо. Шаг в сторону — смерть! — Вир нравоучительно поднял палец. — Ведь даже у бога лимит всего тысяча штук в год. А если кому раньше повезло создать алтарь смертных — гильдии, клана или культа, — так там лимит, если не забыл, одна штука в год. Как думаешь, будут они их продавать? А если и будут, то за сколько? Таких уникальных случаев, как вхождение мира под управление Древа, еще поискать надо. Да и не допустит оно к вам сильных в этот период. Будут всякие разведчики и толпы «слабосилков», которые пройдут по фильтру — вот их запустят множество.

— И нет других способов добыть?

— Есть. Лови Фанатиков врага живьем и — на алтарь! Там с малым шансом филактерия может быть вырвана даже из чужого алтаря. Правда, шансы так же малы, как и при затягивании души убитого в филактерию при алтаре, — рассмеялся Вир.

Я дошел до марева перехода и шагнул в него. Через миг я оказался в личной комнате. Обернувшись, я увидел, как тают арки других богов, а арка Мары, наоборот, проявляется и обретает плоть.

Я еще раз обвел взглядом свою пустую личную комнату и приблизился к зеленой арке, приложив к ней руку.

«Желаете переместиться в стартовую локацию? Да/Нет»

Естественно, да. Арка налилась сиянием, и появилась полупрозрачная пленка, через которую просматривался мой двор.

Я шагнул вперед, и под ногами скрипнул снег. На улице стояла ночь — темная, с тонким серпом месяца. Замер на миг, рассматривая свои вещи: они не были перенесены в момент посвящения и остались валяться грудой за гаражом. Сверху на одежде тускло поблескивали рассыпанные коронки.

— Да уж... С новыми зубами они мне теперь и даром не нужны, — хмыкнул я. — Но шмотки надо убрать. Интересно, что бы подумали люди, найди они их здесь?

Сгреб всё в охапку и пошел к дому.

Рядом вышагивал Вир, вовсю пользуясь новой возможностью полуматериального тела. Похоже, за столетия существования он изрядно соскучился по физическим ощущениям: специально впечатывал каждый шаг в снег, чтобы оставить четкий след, и с любопытством разглядывал результат. Так мы и вошли в дом.

— Дорогая, я дома! Как дела? Кто заходил, интересовался?

— Ты где, старый, пропадал столько? Я уже начала беспокоиться — кто интернет оплачивать будет? — раздался голос Алисы. — Заходил Балагур, твой дружбан, такой же черствый старый пень. Интересовался чем-то... Да откуда мне знать?

Вир мгновенно стал прозрачным и шмыгнул на голос. Когда я заглянул в комнату, он уже стоял у колонки, снова проявившись.

— И что это за артефакт? Какой направленности? — начал он тараторить. — Как в вашем мире, едва вступившем в сопряжение, смогли создать разумный артефакт и засунуть в него душу?

— О, а у нас гости? Что же ты, старый, не знакомишь? Представь хоть гостя! — отозвалась Алиса.

— Вир, это Алиса, голосовой помощник. Алиса, это Вир... гость.

— Ладно, я сейчас заброшу стирку и буду приводить себя в порядок. А ты, Вир, если хочешь — пообщайся. Правда, без знания русского вряд ли получится. И подумай над тем, что лучше изучить из навыков и особенностей. Чувствую: становиться сильнее надо срочно, очень срочно...

Вир стоял и горящими глазами смотрел на это «диво» в своей жизни.

— Выучу язык, не такая уж и проблема с моим интеллектом! — фыркнул он. — Иди приводи себя в порядок, а потом начнешь усиливаться.

Я закинул первую партию вещей в стиралку и, раздевшись, отправился в ванную. Стоя перед зеркалом, повертел бритву в руках и со вздохом отложил в сторону. Двадцатидневные заросли на морде лучше сначала машинкой состричь, а уже потом бриться. Да и на голове волос лучше не оставлять: раз мы теперь в армии Древа, пусть любая падла, решившая пройтись по головам, «поскользнётся и убётся».

Достал машинку и под мерное жужжание обрил под ноль и щетину, и голову. Лишь затем занялся бритьем лица, а на финал — душ. Хотелось бы подольше побалдеть, но бойлер не бесконечный, и холодная вода быстро прервала нирвану.

Когда я вышел, Вир уже ждал за столом, ерзая от нетерпения:

— Когда начнешь учить языку?

— А через карту не сможешь?

— Нет...

— Давай так: сейчас разбираемся с билдом, а потом я включу комп и запущу программу по языку. Ты же сейчас и сам кнопку переключения слайдов нажать сможешь. Вот пока я буду дрыхнуть, ты и развлечешься.

Тем временем я открыл холодильник и понял, что всё плохо. Только пельмешки в морозилке были еще пригодны. Так что набрал в кастрюлю воды и поставил закипать.

— Начнем с тех, что ограничены в покупке и которые из твоих Е-карт не достать. Это параметры «Инстинкты», «Предчувствие» и «Аура». Лучше взять их сразу: если есть предрасположенность, они со временем повысятся естественным путем.

— А боевая форма?

— Да куда ты спешишь? Нормальная боевая форма, которую я хочу предложить, требует «Ауру», «Мудрость» и «Дух», который у тебя уже есть. Так что бери алтарь и раскошеливайся!

Я взял алтарь, нашел лимитированные карты, оплатил и подтвердил усвоение.

«Внимание! Получен параметр "Инстинкты": 1/10»

«Внимание! Получен параметр "Предчувствие": 1/10»

«Внимание! Получен параметр "Аура": 1/10»

Потрачено 300 ОС. Накопитель: 555/5000.

— Теперь влей в себя всю ману на исцеление, — командовал помощник. — И только потом кидай последние два очка в «Дух». На сегодня это всё, а то кони двинешь. Буду тебя будить, чтобы ты лечилкой себя до ума доводил.

Я слил все запасы маны на лечение и вкинул последние свободные очки в нужный параметр.

«Внимание! Параметр "Дух" повышен: 3/10 (доступные очки — 0)»

Подойдя к компьютеру, я запустил обучалку и показал Виру, как переключать слайды. Затем набил желудок пельмешками с майонезом и ушел спать, пока Вир развлекался с новой игрушкой.

*****

Проснулся под утро, еще затемно. Закинул новую партию в стирку, умылся и заглянул в комнату, где Вир на ломаном русском вовсю препирался с Алисой. Накинул теплую одежду и вышел во двор. Мой путь лежал за два километра от дома — к месту, где когда-то стоял двор прадеда. Там от человеческого жилья не осталось и следа, лишь молодой дубок чуть старше сотни лет. Я когда-то даже вбил скобы в ствол, чтобы защитить дерево от «черных лесорубов». Я зашагал по скрипучему снегу. Звук в морозной ночи разносился далеко и резко. Не успел отойти от дома, как рядом проявился Вир: — Ну ты же знаешь, что я привязан. Куда это ты без меня намылился? — Деду поклониться. — Хм. Глянем, что там за Дед... Кстати, активируй «Проводника». Собирай неприкаянных для очищения и перерождения. «Навык "Проводник" активирован. Радиус действия: 10 км», — прозвучало в голове. — Думаешь, прорвут печати? — спросил я у Вира. — Захотят — прорвут, а не захотят — ничего не поделаешь. Я продолжал идти, а в меня изредка стали влетать сгустки. И не всегда это была тьма: попадались и светлые, и серые. Светлые не доставляли дискомфорта, в отличие от черных, чьи образы и воспоминания пробирали до самых костей.

Наконец я дошел к одиноко стоящему дубу. Мороз уже не был таким трескучим, в воздухе витали первые запахи наступающей весны. Я замер у ствола, прислонился лбом к коре и непроизвольно применил «Исцеление» на дерево. Я стоял молча, когда рядом из тьмы соткалась фигура из моих снов. Я скосил глаза: — Тьма, что тебя привело сюда? Как дела во Франции? — Там, — Тьма махнул на запад, — еще пятерых дожрали. Прево, Левинь, Колен, Хани и Бастьен... Многих грызем, точим, душим! — злобный оскал расползся на туманном лице. — Вы хоть даете им понять, за что? — Да. Они всё видят в кошмарах и мороке. — Пускай познают истинное значение cauchemar и nightmare. А то забывать стали. Кто осознает и, наплевав на запреты, станет каяться принародно — тех не поглощать. Пускай искупают вину покаянием и словом, — распорядился я. — Так зачем явился? Не для отчета же? Из тени выступил еще один дух — поменьше и щупленький. — Вот, не нашел себе жертву. Мечется да канючит, — Тьма недовольно махнул рукой.

Глава 3

Малый дух стоял, понурив голову и не поднимая провалов глаз.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Не помню... Слишком мал был, позабылось.

Я стоял и рассматривал духа, сотканного из плотной черной паутины теней и тумана.

— На севере, в Киеве, сидит гоблин Зеленский, что стал главным на этой земле. Мне все равно, решает он что-то или он только марионетка. А на юге, в землях Израиля — главный гоблин Нетаньяху, который сунул нос в наши дела, добиваясь неприкасаемости своего выродка здесь. Так вот: сам решай, кого из них и где прикончишь. Но кончай вместе с семьей, родней, слугами и охраной. Помоги бомбе обойти оборону. Помоги достичь цели или отклони удар на них, когда соберутся всей кодлой. Пусти газ, устрой взрыв... В их родах нет невинных. Сожри одного из них со всей родней — и получишь от нас Имя.

Тень вздрогнула и начала мелко дрожать.

— Будет сделано... Я хочу имя... Сильное имя... — прошелестела она и растаяла во мгле вместе с Тьмой.

— Интересные у тебя знакомцы, — протянул на выдохе Вир, всё это время находившийся рядом. — Ты хоть представляешь, что это за твари?

— Это свои... — отрезал я и пошел обратно к поселку.

Дома поставил мобилу на зарядку и занялся завтраком. Нажарил картошечки на сальце да с баночными огурчиками.

Смачно хрустя огурчиками мыслил что дальше делать

- Вир что еще надо обязательно освоить но что б осталось хоть немного на команду?

- С условием охоты на живых нужен еще "паралич" 1/5 Е-ранга работающий на мане. Он при развитии не только через оружие будет работать но и дистанционо метнеш конструкт., - после паузы, - А для создания команды "Посвящение" 1/1 позволяющее создавать Ратников. И тот и другой навык получи с уже заполненных карт, паралич сразу за 200 Ос улучшай.

Вытащил карты выбоар навыка и дождавшись их активации изучил а паралич еще и улучшил

"Внимание! Изучен навык "паралич" Е 2/5"

"Внимание! Изучен навык "Посвящение" Е 1/1"

Потрачено 200 ОС Накопитель: 355/5000

- Боевую форму и оружейные навыки позже. Не перегружайся. - дополнил вир

Я включил телефон, и сразу посыпались уведомления о пропущенных. Ну, кто бы еще это мог быть? Конечно, старые друзья: Мишка, которого мы между собой Балагуром зовем, да старый знакомый Саныч — мы еще в молодости познакомились, когда я санитаром подрабатывал, а он практику проходил.

Мишка Балагур в юности был веселым и шебутным, душой компании. Если нужно было что-то достать или организовать — это к нему. Но шло время, и груз ответственности тянул книзу. Со временем он погряз в быту и работе. Так и ишачил, не разгибая спины, всё ради семьи и единственной дочери. К пятидесяти уже и зрение почти потерял, и здоровье сдавало от постоянной гонки: всё было «мало». Одна работа — мало, две — всё еще мало... А потом развод с женой, которая почти на десять лет моложе. И очередная гонка на остатках здоровья — всё для великовозрастной дочери.

А дочь эта... которую и видел-то только в короткие миги между сменами... Родив троих детей от разных мужиков, она так и не остепенилась. Есть квартира, есть еда, есть дети — ну, повзрослей ты! Нет. Ушла гульнуть... В квартире пожар, и детей не стало. Остался только старший внук: он был в садике, и нянечка, не дозвонившись мамаше, забрала его к себе домой. Наплевав на все правила, забрала. За это Мишка ей потом в квартире и ванную, и кухню отремонтировал в благодарность.

А дочери после этого для него не существует, пускай ее и оправдали, не наказали. Он понял, что всегда был для нее никем — просто кошельком. Так и скрипит теперь старыми суставами, тащит внука, даже на работу с собой берет. Понял, что похеру деньги, если ты не говорил с ребенком и не воспитывал его — так и останешься чужим...

Саныч же — хирург старой школы. Да только руки уже не те: тремор после инсульта шансов не оставил. Был трижды женат, да всё боком. Циник и язва, как и все медики, насмотревшиеся на человеческую глупость и тупость. В миру — интеллигентнейший человек, но в компании своих может такое выдать, что портовому грузчику, которому контейнер на ногу уронили, останется только стоять молча да за Санычем конспектировать.

— Здорово, Мишок! — набрал я друга. — Где пропадал? — Я прикрыл глаза и улыбнулся. — Да так, зубы новые вставлять ездил. А телефон чего... зарядку забыл. Да-да, я понял, что ты наведывался, Алиска предупредила. Ты давай, к вечеру подтягивайся, посидим, побалагурим, гы-гы, шашлычка сделаем. Внука, конечно, тоже бери, Ярика своего зачетного.

Я положил трубку, выдохнул и следом набрал второй номер:

— Саныч! Как там твой тремор, рюмку-то удержишь? Удержишь — и хорошо, так что к вечеру подтягивайся ко мне на хату. Да, на месте всё и расскажу. Нет, не буду сейчас говорить, подождешь до вечера с расспросами.

Очередной звонок завершен.

Глянул на время: до открытия местного магаза еще есть час, так что взял свой блокнот и кратко описал похождения и полученную информацию. Достал дощечки, на которых делал заметки, и по-быстрому перенес данные.

Управившись минут за сорок, я оделся, сгреб из холодильника подпорченные продукты в пакет и отправился в сторону магазина. Через пару дворов зашел к соседям, у которых псина большая да прожорливая, и высыпал всё этой виляющей хвостом детине.

У местного магаза уже собралась стайка баб-болтушек. Все знают, что хлеб только к десяти-одиннадцати привезут, но надо на часик раньше прийти, дабы кости всем перемыть.

— Здорово, сороки-трещотки! — киваю им.

— И тебе не хворать! Где пропадал-то? — слышу в ответ.

— Зубы новые вставлять ездил да процедуры по уходу за кожей принимал.

Тут баба Томка сварливая голос подала:

— Подтаивать начинает... А как тает, так крыша подтекает, поправить бы...

— Так и поправь, в чем проблема? — становлюсь я серьезным.

— Ты б не огрызался, старый, а пришел с мужиками да поправил! И вообще, чем на зубы тратиться, лучше б на ВСУ деньги отдал, — не успокаивается Томка.

— Пасть закрой. И запомни раз и навсегда: на гражданскую войну не подаю! — вырвалось обозленное.

Всю жизнь я глотал хамство и указания, как жить, а тут — прорвало.

— Да как ты...

— Да так я! — отвечаю со злобой внутри. — Раз хлеба еще не подвезли, так и быть, объясню тебе и товаркам твоим на пальцах и подробно значение поговорки: «Не плюй в колодец — пить придется».

Я обвел взглядом притихших баб:

— Лет двадцать жил здесь ветеринар, еще не старый, живой. Ваську помните? И была у него жена, что лежачая помирала потихоньку, да сын-подросток. И тащил он всё: и коров держал ради копейки, и про нас не забывал — почти даром скотину лечил да оприходовал.

Вспоминая прошлое, я продолжил:

— И вот осенью выпало ему пасти стадо пять дней подряд. Как назло, дождь зарядил проливной да холодный. Но они с сыном дело делали. В первый день, как положено, на обед загнали, а на второй — на час раньше, и выгнали на час позже. Казалось бы, кто увидит, во сколько за поселком в тырло скотину в такой ливень загоняют? Но от вас же не скроешься! Срисовали и начали орать да травить. Вам, коллективу вашему черноротому, объясняли: не успевают они и скотину обиходить, и мать лежачую, и самим поесть да в сухое переодеться. Так нет, не слышали вы доводов! С каждым днем всё больше злобы да пены с ртов ваших срывалось.

— И чем закончилось? А я объясню еще раз, коли кто забыл. Я тогда на выходных наготовил еды и себе, и им, по хозяйству зашел помочь. А вечером, когда они вернулись, занес поесть — так не отпустили. Неудобно, видите ли, им было отдельно кушать.

— И вот сидим мы за столом, ложками стучим, а сын его пятнадцатилетний спрашивает: «Батя, а сколько стоит кабана за двести кило кастрировать? Сколько — корове молочный порез подлечить? Сколько стоит родовспоможение, чтоб и теленка вытянуть, и корову живой оставить? А матку вправить и прооперировать?» — я замолчал, глядя в глаза Томке. — А потом пацан поднимает взгляд и говорит: «Только тем, кто орал, крыл тебя матом да оскорблял, ты с первого января по сей день оказал услуг на сумму найма пастуха на семьдесят дней. И это без учета вызова и оплаты приезда врачей из райветлечебницы...» И повисла над столом тишина.

Я сделал шаг к притихшим бабам:

— В течение месяца распродали они всю худобу, и Ванька уехал на комплекс работать, подальше отсюда. И в течение следующих шести лет, пока на квартиру в городе копили, он никому — повторяю, никому! — даже тем, кто просто промолчал, не помог. Сколько потом ни приезжало молодых практикантов без опыта: деньги возьмут, а скотину всё равно под нож, на дорез. И не одумались вы. Даже не поняли, почему мужики, что раньше нанимались пасти, к вам идти отказывались.

— И выводов вы не сделали. Ты, Томка... Твоя старшая связалась с нариком-сидельцем — это ваше дело. Когда он ее забил до смерти — и то ваше дело было. Когда младшая твоя поехала к арабам «стикеры на бананы клеить», и это было ваше дело, пускай мы, дураки, и не сообразили сразу истинного значения ее «трудоустройства». Твоя внучка поехала в Израиль «булки печь» — и снова ваше дело. Когда тебе пристройку надо было поправить и ты этих жалких остатков мужиков-стариков позвала, они пришли, несмотря на твой скверный характер. Но... вы не учли, что мужики тоже с интернетом познакомились. И нашли там упоминания о себе — как о дебилах, которые за закусь и литр самогона вкалывали. Прочли твои, твоей дочери и внучки комментарии об «абьюзерах», алкашах и вонючих уродах...

Я сорвался на рык:

— Ты, сука, ничего не попутала? Ты стала чужой. Тебе с тех пор никто из этих стариков не поможет и не откликнется. Только дебил пустит к себе того, кто его грязью обливал. Ты никто, ты чужая. И сейчас ты и твоя кодла громче всех орете про войну до последнего и про перемоги, когда все ваши — за бугром... Что ж ты за тварь такая?

Томка попыталась дернуться, но нарвалась на рык:

— Сядь и глохни, иначе прирежу! В том посте вы ни слова плохого не сказали о твоем зяте-наркоше и зэке, убившем твою дочь. Вы только маслали под одну гребенку всех тех, кто вам помогал, поливая их грязью за добро. Так что глохни, не то прирежу. И если еще хоть один пост про «перемоги» и войну с твоей стороны увижу — он будет последним в твоей жизни!

Воцарилась тишина. Только «неприкасаемые» скандалистки ерзали задами по лавке. Ведь как повелось: перейдешь им дорогу или вызовешь недовольство — они жизнь твою в ад сведут своими языками.

Подъехала хлебовозка. Такой же старик, пыхтя, стал выгружать хлеб. Страна стариков и старух, мать ее за ногу!

Я отоварился: взял хлеба, ведерко уже замоченного шашлыка, сельди, колбас, сыра, майонеза и водки. Вышел груженый: по факту всего два пакета, а по деньгам — на добрых шесть тысяч. И это когда пенсия у местных, уже не способных работать, в лучшем случае четыре.

Домой дошел без приключений и принялся за подготовку. Время перевалило за одиннадцать; казалось, до вечера еще долго, но дел хватало. Закинул в стирку последнюю партию трофеев, нуждающихся в чистке. Поставил вариться картофель, свеклу для салата и яйца. Достал соленья.

Час за часом — и на столе возникли блюда с «оливьешкой» и «шубой», нарезка колбасная и сырная, соленые огурчики и помидорки. Компоты из черной смородины и вишни. Соленые грибочки. В центре — водка и вино собственного приготовления с небольшого виноградника. Ну и, естественно, белое, с мясными прожилками, соленое сальце. Как же без него друзей и родных людей встречать?

Я уже заканчивал в доме и собирался идти к мангалу, когда ввалился участковый. Вроде и был неплохой человек, но в последнее время...

— Собирайся, — с ходу заявил он.

— Пошел вон из моего дома.

— Ты обвиняешься в работе на врага и пропаганде... — начал мент.

— Томка донесла? — я надавил «Внушением», понуждая к откровенности. — Ты уже сообщил наверх?

— Да, Томка... Там и отчитаюсь...

— Не отчитаешься, — отрезал я, коснувшись его и активировав «Паралич». — На том свете отчитываться будешь.

Раздел его аккуратно, снял форму и надел на себя. Достал его балаклаву неуставную — гребаные прятальщики морд. Надел на левую руку пространственное кольцо. Перевернул тело на живот и, предварительно обмотав рукоять кинжала, перебил позвоночник ровно под черепом. Чтобы крови поменьше, еще и тряпкой прижал. Кинжал — в кольцо, а тело — в пространственную сумку на бедре. Туда же отправил и свою гражданскую одежду. Сходил в гараж, взял канистру бензина — и тоже в сумку.

Натянув балаклаву и оставшись в одежде участкового, я сел в его машину и вырулил к дому Томки, зло ругаясь:

— Семьдесят два года, сука... Живи спокойно и другим не мешай! Так нет же — царица длинного языка, на безответности взращенная!

Остановившись у дома, прошел во двор, толкнув калитку. Постучал, услышал торопливые шаги. На пороге показалась Томка — лицо злое, полное бешеного торжества.

— Взяли этого ворога?

— Взяли-взяли... — Удар «Параличом» и следом кинжалом — добил.

Закинул тело в сумку и прыгнул в машину. Путь лежал за поселок, в сторону Днепра. Километра через четыре притормозил на грунтовке, всё еще промерзшей. Выложил тела — одно на водительское, второе на заднее сиденье. Облил бензином и поджег.

Сменив одежду, я спокойно пошел к дому. За спиной поднимался жирный черный столб дыма, над головой летали уже столь привычные за эти годы дроны, а я шел и наслаждался морозным воздухом и скрипом наста.

— Тебе надо научиться не только самостоятельно действовать, но и меня привлекать, — проявился Вир.

— И твое время придет, — отрезал я.

Прошло чуть меньше часа, и вот я снова дома. Хлопочу над мангалом, нанизываю шашлык на шампуры — и ничто не напоминает о недавней расправе. Спокойствие и благодать. Такое, наверно, случается, когда ты уже осознал: твой век заканчивается, жизнь утекает. И хоть сейчас всё изменилось, смирение с собственной смертью осталось, отсекая лишние рефлексии.

*****

Глава 4

К вечеру к воротам подкатила машина. За рулем Саныч — хоть тремор и мешает, но глаза еще видят, в отличие от Мишки, а так бы тот и сам не отказался порулить. Из машины ураганом вылетел Ярик, пятнадцатилетний сорванец, и мигом отпер ворота. Не успело авто заехать, как это молодое дарование уже всё закрыло и подбежало ко мне.

— Деда Тир, чем помочь? — аж пританцовывает на месте. — Что делать, куда нести?

— Сейчас! Всё уже готово, — усмехаюсь в усы. — Эмоций получите по самое «не балуй».

— Да какие эмоции? Опять усядетесь за стол и болтать будете, — смотрит с хитринкой. — Комп-то не сдох?

— Ха-ха, живой комп! Но сегодня тебе не до него... Я всё сказал.

Подошли Саныч с Мишкой. Пожав руки, я пригласил всех в дом. Мы разделись и уселись на диван в комнате по соседству с накрытым столом.

— Ну, колись, где пропадал? — не выдержал Мишка, прищурившись и рассматривая стол через дверной проем. — Зачем столько всего? Мы же тоже не с пустыми руками...

— Так день рождения сегодня у вас. Вы что, не знали? — усмехаюсь я. — Самый настоящий, и у всех сразу.

Я подошел ближе и, переводя руку от одного к другому, шарахнул всех по очереди «Параличом».

— Так поспокойней будет, — бурчу под нос, — а то разведете тут демагогию.

Применяю навык «Посвящение» на Мишку...

«Желаете посвятить в "ратники" с присвоением бренда "Балагур"?»

Да (10 ОС + 150 Маны)

Применяю на Саныча...

«Желаете посвятить в "ратники" с присвоением бренда "Док"?»

Да (10 ОС + 150 Маны)

И последним — Ярика...

«Желаете посвятить в "ратники" с присвоением бренда "Чат"?»

Да (10 ОС + 150 Маны)

Тела стали слегка подрагивать, несмотря на паралич.

— Проекция снимает показания с организма, — проявился Вир и посмотрел на меня. — Ну, теперь-то можно показаться?

— Можно, естественно.

— Почему решил не объяснять и не уговаривать?

— Чтобы что? Чтобы в дураки и чокнутые списали?

Я подтянул ближе журнальный столик и выложил походный алтарь, а также три филактерии, ожидая окончания усвоения божественных даров.

Дрожь прекратилась, да и Вир подтвердил, что по времени должны были всё усвоить. Решил начать с Саныча... тьфу ты, с Дока. Применил на него «Исцеление» и наблюдал, как он кряхтит, приходя в себя.

— Что это было?.. — прохрипел он.

— Пожелай сделать привязку, — говорю, надавливая «Убеждением» и вкладывая ему в ладонь филактерию.

Как только было исполнено, я через походный алтарь перенаправил её в основной. Дальше привел в тонус Балагура и с ходу всунул филактерию ему в руку.

— Пожелай сделать привязку! — снова воздействую «Убеждением». И сразу — фиксация на алтаре.

Ярик, очнувшись, сам схватил филактерию трясущимися руками и привязал её.

— Я... я... о таком только читал! Это... это же...

— Успокойся, дыши ровно, — давлю силой слова.

Скан показал изменение титулов у всех троих: статус «Ратник» сменился на «Фанатик». Я сел в кресло и стал ждать, пока они соберут глаза в кучу и осознают произошедшее.

— Что это было? — первым подал голос Док.

— Система, параметры, навыки, магия! — начал тараторить Чат. — Мы теперь Фанатики...

— Почему не поговорил сначала? — прервал его спич дед Балагур коротким взмахом руки.

— Доказано временем, что надежно зафиксированная цель в предварительных ласках не нуждается, — хмыкнул я. — А местной властью доказано, что рабочий от станка, поставивший подпись под документом, — более надежный вояка, чем обученные кадры, судимые и прочие деструкторы... Так что берем самое эффективное из арсенала как друзей, так и врагов.

Я встал и, достав блокнот, положил его перед ними на столик.

— Ознакомьтесь, пока я жарю шашлык. Все остальные разговоры — только после прочтения и осознания.

Накинув куртку, я подхватил шампуры с нанизанным мясом и вышел во двор, плотно захлопнув за собой дверь.

Запах жареного шашлыка поплыл по округе. Сложив шампуры на широкое блюдо, я устремился в дом.

С самого порога наткнулся на гомон и даже притормозил: вовсю шли дискуссии, в которых в мое отсутствие активно участвовал и Вир. Все замолчали и дружно взглянули в сторону шашлыка.

— Прошу за стол, гости дорогие! С сего дня мы — одна семья, связаны навек. Так что усаживаемся и устраиваем праздник живота!

За столом воцарились звуки разрываемого мяса и довольное урчание. Только Вир сидел неприкаянным, с тоской поглядывая на угощения. Я ожидал, что первым не выдержит Чат, но тишину нарушил его дед, Балагур.

— Вир пояснил некоторые вопросы. Подтверждаю: у всех «Люд» — сто процентов. Еще после прочтения твоего блокнота всем выдало по пять единиц к «Вере», — высказался Бал. — Но какие планы дальше? Что делать-то будем? Не сидеть же ровно на заднице?

— Док, сейчас изучишь эти карты, — я подключился к алтарю, резервируя лимитированные «Разум» и «Дух» и открывая доступ Санычу. — Бери и подтверждай изучение.

Пока его корежило от притока новых сил, я применял на нем «Исцеление», смягчая отдачу.

— Вот эту тоже изучи, — я протянул ему карту «Мудрости» из своих трофеев.

И снова усвоение. Пока Дока колбасило, остальные смотрели на него с опасливым любопытством.

Я сверил баланс в накопителе и алтаре. В алтаре было уже на пятьдесят единиц меньше — списали суточный штраф. В накопителе же не хватало пятнадцати ОС, чтобы добить особенности и навыки Доку, дав ему хотя бы начальное «Исцеление». Перекинул с алтаря недостающее и приготовил три карты малого дара: по «Мудрости», «Духу» и «Разуму». Следом выкупил из алтаря навык «Малое исцеление» (ранг F, 1/5).

Док поглощал особенность за особенностью. Несмотря на «Исцеление», которое я непрерывно накладывал, на последнем навыке у него носом пошла кровь.

— Ну вот и отлично, — заключил я. — Мне чуйка подсказывает, что твое лечение будет намного эффективнее. Ведь ты знаешь, что и где исправлять точечно. Так что перекинешь на ману энергию с «Веры» и будешь подлечивать и себя, и Балагура.

Тот в ответ лишь молча кивнул, вытирая кровь.

— Бал, твоя задача по профилю. Пробей возможность достать сети из тонких, желательно повышенной прочности нитей, возможно — металлических. Принцип, для чего это нам, тебе понятен, так что дерзай. Еще пробей насчет брони. Сам понимаешь: в Средневековье доспехи дошли до такого состояния, что мечи стали бесполезны. Нам не нужна противоосколочная или противопулевая — ищи вариант полегче, но на всё тело: конечности и голову. Смотри всё, что сможешь найти, а по факту выберем лучшую. Огнестрел... желательно дробовики. Гранаты: слезоточивые, светошумовые.

— Пробью. Как только глаза... — Бал перевел подернутый мутью взгляд на Дока, и тот коротко кивнул. — С оружием проблема. Хоть и война, но эти, — он ткнул пальцем вверх, — следят похлеще прежнего. Боятся, что у людей оно на руках появится. Раньше короткоствол за тысячу «бакинских» шел, и еще «маслят» сверху пару сотен насыплют. «Весло» и за триста пятьдесят — четыреста можно было взять, и пятьсот патронов в придачу. Сейчас и в пять косарей не вложишься, да и не найдешь. Реально проблема, — он развел руками. — Относительно брони: проще пластины добыть. Мастер на хорошем счету есть, рукастый, выкроит всё, что надо. Были бы деньги. Сети — тоже не вопрос.

— Выясняй, что можно за деньги, а где нельзя — там «внушим» ошибочность. Еще разбери барахло, что я притащил, тебе оставлю. Ты как никто разберешься, рассортируешь и каталогизируешь, — я усмехнулся и повернулся к Доку. — Изучи шмот и фляги со своей излюбленной научной колокольни, — я неопределенно поводил руками. — Да что объяснять? Дерзай и любопытствуй! Еще продумай нам пайки в длительных миссиях — с твоей медицинско-физиологической точки зрения. Включаем головы и держим связь.

Я перевел взгляд на младшего:

— Чат, твое место пока рядом с дедом. Лишнего не болтать, деду помогать. Свой молодой взгляд предлагать и шустро собирать информацию, — киваю малому на комп. — Первая задача: по списку богов. Собрать инфу по каждой стране мира: население, язык, культура, религия, под чьим влиянием находятся. В следующий раз попробуем хоть теоретически прикинуть масштаб и силу новых конкурентов.

Чат серьезно кивнул.

— Утром разбегаемся, но остаемся на связи. Правда, я буду иногда выпадать, чтоб не светиться сигналом. Мне предстоит охота... — я умолк на мгновение. — Большая охота на гоблинов.

Док хмыкнул, в глазах заплясали бесята.

— Ну, ни пуха ни пера... — а глазки хитрые-хитрые.

— Док! Не начинай, я знаю твое «ни пуха ни пера», — хмурюсь я. — Сейчас и остальных просвещу.

— Не-не, здесь же дети!

— Это «дитя» скоро будет убивать как взрослый, так что и относиться к нему надо как к взрослому, — я перевел взгляд на Чата. — Это история о человеческой глупости и «моде». В нулевых заехал я к Доку на работу в больницу, у него как раз дежурство на приеме было. Стою под кабинетом, жду. Вдруг вылетает знакомая медсестра, рот рукой зажимает. Ну, думаю, опять какая гниль или зараза, что аж стошнить может. Я к ней: мол, чем помочь? Пакет с фруктами, из дома взятый, на лавку высыпал и ей сую: мол, на, сюда тошни! А она рукой отмахивается и сквозь пальцы ржет аж до слез.

Отошли в сторонку, она подуспокоилась и говорит:

— Модно, видишь ли, стало шарики в головку члена загонять. Вот перед свадьбой один молодой чудик из местных цыган и вставил. Ему семнадцать, ей пятнадцать... — хлопает себя по лбу. — И где эти защитники детей и поборники закона? Пошло воспаление, но свадьба же! Дорвались, короче. А прибежал, когда поссать стало невмоготу. Вытащили шарики, а там уже нагноение, некроз пошел. Почистили, катетер вставили. А ткань-то пористая, покромсали всё...

Я усмехнулся, вспоминая лицо Саныча в тот день:

— А сегодня пришел тот кадр на осмотр и с порога мямлит: «А когда я смогу как раньше... ну, это... полноценно?» А Док на него смотрит и выдает: «Ну, дней через пять сможешь... ссать самостоятельно, как раньше!» И заходится смехом. Ткани-то спасли, но как пораженное вырезали — от былого величия остался сморщенный сморчок. Ни хера, короче, ни шариков. С тех пор Док, когда видит, что кто-то дичь задумал, говорит «ни пуха ни пера», а имеет в виду — «ни хера ни шариков».

— А какие это шарики? — навострил уши Чат.

— В интернете посмотришь, если так любопытно. Да и с новыми возможностями Док теперь более качественно вылечит, если поддашься «моде», — начал я хихикать.

Постепенно все просмеялись. Застолье продолжалось: выпивали, закусывали. Задачи распределены, ОС закончились — осталось только провести вместе несколько часов и выдвигаться поутру. Болтали долго, со смаком, и лишь за полночь улеглись спать. Подъем — с первыми лучами солнца.

Утром — водные процедуры и «Исцеление» вместо опохмела. Док, заметно нервничая, впервые примерился к глазам Балагура и направил поток силы. Даже на первом уровне «Малое исцеление», примененное точечно, сделало свое дело: муть в глазах старика таяла и растворялась.

С первыми лучами солнца все разъезжались по делам, оставляя позади пустой дом и прошлую жизнь.

*****

Под мерный рокот мотора старенькой «Нивы» глотались километры в сторону Запорожья. К знаковому месту, где когда-то под могучим дубом кошевой атаман Сирко вместе с казаками писал знаменитое письмо турецкому султану. Но напасть, прошедшая за последние двадцать лет, выкосила и этого гиганта. И года еще не прошло, как окончательно погиб свидетель веков, хранитель неупокоенных душ людских. Мой путь лежал именно туда. Разогнаться не получалось. Как только я пытался поддать газу, поток душ — особенно черных и обозленных, жаждущих кары своим врагам, — бил по сознанию. Если с одиночками еще можно было совладать, то плотный поток буквально вышибал дух. — Или замедляйся, или отключи «Проводника», — вставил Вир, сидящий рядом и наблюдающий за моими мучениями. Я лишь молча кивнул. Отключать — не вариант, так что пришлось делать остановки каждые несколько километров. Не дорога, а сплошной пит-стоп. Да уж, не летать мне на самолетах с активным званием... И это еще если кладбища по пути встречались только малые, сельские погосты да старые забытые захоронения. Аж мурашки по телу от осознания того, что будет, если зайти на огромное городское кладбище.

Несколько часов потратил, чтобы достичь цели. Взглянув в зеркало, заметил, что глаза из карих стали антрацитовыми; в них терялся зрачок, создавая эффект провалов, а на белках проступила такая же темная паутина вен. — Кто глянет — решит, что нарик под дурью, — буркнул я себе под нос. Полез в бардачок, достал очки-противотуманки и надел. Картина особо не изменилась, но стало не так заметно. Впереди маячил блокпост «Суспильной пидтрымкы», а в простонародье — «пидарасов». На людях они особо не жестят: регистратор на регистраторе, да и главный гоблин велел на камеры не светиться. Здесь они притихли, зато в других местах распоясались. Маскируются, суки: теперь в гражданское переодеваются и машины обычные используют. Подошел «захыстнык ненавчэный», я показал ему права. Придираться не стал, хоть и косился подозрительно. Двигаюсь в город, а поток душ только нарастает, особенно у свежих погостов. Не все летят ко мне: кто-то, видать, предпочитает ждать Суда и Второго пришествия. Зарулил в ближайшую подворотню и переоделся в машине в трофейную «полицейскую» форму. Кольцо на левой руке — с инструментом наготове. Сумка сменила внешний вид на более привычную для этой местности. Балаклаву на харю — и на выход.

Маскировка маскировкой, но в таком виде да в одиночку лучше даже ночью не ходить. Если ты в «пикселе», еще могут за вояку принять, а такому и под ребро втыкнуть недолго. Не бродят они сейчас по одному. Да и какой боец в «пикселе» станет на перекладных добираться? Маши не маши — фиг кто подвезет. Уважают нынче «суспильну пидтрымку»... так и ждут говна от человека в камуфляже, а он ведь одинаковый: что у тех, что у вояк. Шел по улице и только ловил то испуганные взгляды, то полные ненависти. — Пидоры... — донеслось справа. — Гондоны... — летит вслед. — Людоловы! — выкрикнул кто-то с балкона. — Прямо музыка для моих ушей, — тихонько бурчу, улыбаясь в тряпку балаклавы.

Мимо прошел мужик в гражданке, но взгляд выдает его с головой... Загонщик, сука. Там дальше «пидоры» идут, а этот будет загонять. Он взглянул на меня с легким удивлением — бью «Внушением» в ответ, чтобы не обращал внимания. Следом показалась группа в «пикселе»... Варяги новых князей. Толпа при их приближении — как рыба в разные стороны от акулы. Одно «тело» кинулось в обратную сторону. Ну нет, браток, так уже не выйдет: загонщик в гражданке профессионально стопорит нового жертвенного барана. Что там — бронь, здоровье? Ха... Всем похеру. Главное — подпись, и ты ее поставишь, никуда не денешься. Сразу видно, на кого охота. Замаскироваться под жертву — не мной придумано и до идеала откатано... А рядом — «синемундирники». Пацан, реально пацан лет до тридцати, звезда майданного конкурса по прыжкам в высоту, а с ним — индивидуальная соска с губами как жопа гибона. Кто-то, может, и подумает: «Девка, что с нее взять?», а вот нет... Психологи из «дружественных» стран посоветовали, специально в отряды ввели. Знают: русские мужики — «тупые дебилы», не уважают равенство полов, теряются, бля... Там, где против реального преступника или насильника человек бы не раздумывая снес голову, выбил зубы и всадил нож под ребра, здесь он спасует. Русский человек, которого воспитывали уважать, уступать и не бить женщину, — он сдастся. Крутят мужичка. Не дошел бычок до водопоя, на работу, на благо семьи... Так и вижу, как вцепились шакалы в шею и бока, валят телка неразумного, что забыл свою суть. Забыл, что может давить их не хуже многотонного пресса.

Девка пританцовывает рядом. Ну, наверняка уже взмокрела щелка. Драйв, адреналин, но чего-то не хватает... Нужно пнуть такого страшного бычка по яйцам, чтобы знал, кто в этой жизни хозяева. Всё, сука, поплыла: глаза масляные, взгляды многообещающие. Сосать и только сосать после такого прилива... Не женщина это больше и не мать. И только дебилы никак не примут «равенство полов». Выскочила баба, смелая, лет сорока. Смелая, пока еще и вас не внесли в «Резерв+». Видно, что на майдане не скакала да и за бугор к иностранным старым пердунам не поехала. Кричит, пробует отбить мужика — и получает в морду струю из баллончика от этой пигалицы. Так и видишь: стадо травоядных идет на водопой, а суки плешивые вырывают и жрут то одного, то второго. И если кто-то там, издалека, мнит себя смелым — мол, он бы не позволил... Ха! Ложь! Самый прочный брак там, где либо муж, либо жена — полное дерьмо. Даже не дерьмо, то хоть на удобрения годится... А почему самый прочный? Да потому что нормальная половинка всё надеется: изменится, станет лучше. Нет времени ни на вынос мозга, ни на претензии — весь график только и занят надеждой на перемены к лучшему. А стоит обоим быть нормальными, так у второй половины сразу резервы к мыслительному процессу освобождаются и начинается сравнение: а вот у Люськи, а вот у Галки... Скучно... И это я осознаю из опыта прожитых лет, а не по чьим-то мнениям.

Глава 5

Так и народ с властью: чем хуже, тем больше остается только надеяться. Главное — слишком резко не перегибать, а постепенно, по чуть-чуть усиливать нажим, чтобы привыкли... Такова жизнь. И никогда, никто и никогда не даст людям оружие в руки. Иначе, когда «бычок» взбрыкнет, полетят пули, а не ругань, как сейчас.

И толпа обтекает пирующих шакалов, надеясь, что "вожак" приструнит, что ситуация исправится... Ха-ха-ха!

Три года назад целый месяц у меня беженцы кантовались: Петька лет сорока и его престарелая мать. Потом на запад подальше подались, а напоследок Петька отозвал меня и говорит: «Старый, если что и эвакуацию будут объявлять — не давайся. Лучше под снарядами пережди, и то больше шансов будет...» — он замолк на миг. — «Люди при эвакуации что в чемодан кидают? Правильно: деньги и драгоценности. И дальше твоя судьба зависит только от того, кто тебя будет вывозить».

Вот так и живем, когда на войну всё можно списать. И людей положить в овраг, дабы своей бляди сумочку модную купить... Дожили: эвакуироваться через «своих» по «своей» земле опасней, чем сидеть под снарядами.

Взгляд наливается кровью. Нет среди вас «своих», только чужаки...

Парня уже закидывали в бусик. В последний момент, когда дверь начала закрываться, я подставил руку и сам ввалился внутрь. Несколько быстрых касаний — и все парализованы.

Вытащил кинжал и приложил к «пикселю». Скан показал, что я стал ПК-шером, но шаг до второго уровня не поднялся.

— Вир, в чем проблема?

— Ты сам знаешь. Подумай, — отозвался тот.

— Списало два ОС на титул «Донат»?

— Ага, догадливый.

Приложил накопитель и передал нужные два ОС. Следом добил врага и получил сорок единиц в ответ. В бусе было пятеро, не считая упакованного парня. Еще двоих прибил, на третьем дозалил два ОС — снял еще сорок. Добил последнего.

Тела — в сумку. Ключами от наручников вскрыл «кайданки» парню и сам на выход, пока «синие» не свалили.

— На том свете сегодня подрючитесь, — буркнул я, подходя к ментовской машине.

Открыл заднюю дверь и сел. Под удивленными взглядами — сразу «Паралич» на обоих. Снова: добить одного, передать два ОС второму, касание яблоком кинжала... И добить в свою копилку. Вот и первая сотня с лишним ОС из родного мира потекла в накопитель.

****

Я уходил дальше по улице, а сзади смачно материлась «смелая» женщина с залитыми из баллончика глазами. Редкие зеваки издалека снимали происходящее на мобильники, ожидая горячего кадра. Этот мир еще не знает новых правил игры: всем невдомек, почему бус не уезжает, а за тонировкой не разглядеть, что внутри остался только «телок», постепенно приходящий в себя.

Шакалам еще невдомек, что охотиться можно и на них. Человечеству невдомек, что хозяин у войны тоже меняется. И там, где раньше правила устанавливали политики, теперь будут новые смотрящие.

Я шел по улицам города.

— Деда, как я тебя понимаю... Только сейчас, на старости лет, я реально всё осознал, — обратился я к небу.

Рядом, скрываясь в складках зданий, прыгала тень. Тот самый сгусток, что притянулся ранее, так и не поглотился, а стал следовать за мной, перетекая от одного укрытия к другому. Я стал отслеживать лица прохожих: нет, не видят. Ни испуганных взглядов, ни случайных поворотов головы в сторону тени.

Я остановился и подошел к стене здания.

— Чего прячешься? Чего не идешь на перерождение?

— Так долго их собирать будешь... — донеслось еле слышное шипение. — В логово иди.

— Знаешь устройство? Штат, вооружение, планировку? — спросил я шепотом.

— Знаю. Подскажу, — тень заскользила вперед, указывая путь.

По пути увидел строительный магазин. Маленький, по мелочам: шурупы, держатели, хомуты... Основной ассортимент — инструменты. Зашел и сразу к прилавку. За ним стояла молоденькая девчонка-продавец, глазами лупает.

— Хомуты пластиковые, вот такие и побольше, — показываю пальцами, — чтобы конечности надежно фиксировали... Сколько есть?

— Вот, две коробки, — смотрит таким красноречивым взглядом, мол: «Вы там вообще охренели, что ли?»

Пока она ходила доставать заказ, я услышал за стеллажом разговор двух подростков. Заглянул — стоят спиной. Подошел и глянул через плечо в экран их смартфона: Иран, Израиль, США... Новая война. Сирены, взрывы, люди бегут и прячутся...

Ха-ха... Не-не... У нас сейчас всё не так, и было не так с самого первого дня.

Как вспомню те первые дни... Воет сирена как проклятая. Как начнет завывать с восьми-девяти утра — и воет, и воет, сука такая. А люди на стихийном рынке спокойно ходят: торгуют, покупают, продают. Новостями под этот ор обмениваются. Ну, было пару паникеров вначале на каждый коллектив, а толку-то?

Ну вот услышал ты сирену, а дальше что? Куда бежать — в погреб или подвал, что ли? Чтобы, если шарахнет, подольше подыхать под обломками? Или вот магазины, госучреждения, банки... Что они делали? Включилась сирена — и всё, всех вон из здания, двери на замок. Стоит толпа на крыльце, репу чешет. Мол, правила такие. Могли бы и не включать, какой смысл без бомбоубежищ? Эта «страховка» была не для людей, а для тех, кто наверху. Если кто и сдохнет, у них всё по бумагам четко: сирену включали, из «стратегических» объектов выгоняли.

Так и не бегали перепуганными от бомбардировок. От живых сейчас активней убегают — здесь опасность многократно осязаемей.

— Вот... — продавщица протянула две коробки. — По пятьсот штук.

Взял, рассчитался и под злым взглядом в спину вышел на улицу. Скоро точка назначения. Чем же она меня обрадует?

— Вон то здание, двухэтажка — бывшая рабочая общага с когда-то жилым цокольным подвалом, — отозвался невольный проводник. — Территория огорожена высоким забором, за железными воротами будка с дежурными. Никакой проходной, всё заварили — только в ворота пройти. Окна все с решетками, даже на втором этаже, на чердаке замки.

Он прозрачной дымкой заскользил рядом:

— Внутри в такое время немного: парочка на воротах и до пятидесяти человек в здании. Остальные — на «охоте».

— Начальника в рожу знаешь? Где кабинет? — поинтересовался я.

— Как не знать... Знаю. Много о нем знаю, — тень задумчиво замолкла. — Я ему клялся, что с того света приду... А вон как вышло. Нельзя вернуться в мир живых без якоря, — он снова затих на миг. — Только к тебе и вырвало, притянуло... и дальше тянет. Увидеть это... только это хочу.

— Увидишь. Камеры видеонаблюдения есть?

— Вряд ли работают, они же не враги себе. А если и включены, то без выхода в сеть, на местное устройство пишут.

— Вир, тебя как-то поднатаскать надо будет по нашей реальности, — обратился я к своему разведчику в голове. — Чтобы роль кабелей и гаджетов осознал. Полезно будет.

В ответ услышал лишь короткое насмешливое хмыканье.

— Давай всю инфу по задержаниям, составу групп и ментовскому сопровождению, — обратился я к духу-проводнику. — Всё так всё, — вздохнул тот. — На территории страны действует областных и районных «центров социальной поддержки», — он иронично хмыкнул, — почти сто пятьдесят. При этом общий штат — от сорока до пятидесяти тысяч человек. Десять процентов составляют женщины — это практически весь внутренний персонал, который не выезжает на «загонный лов». Я аж присвистнул: — Это же по триста человек в среднем на одно «логово»! А в этом здании — пшик... — Да. Основные ловцы постоянно на выезде. Перед нами областной центр, здесь общий штат до четырехсот пятидесяти человек может набраться. Когда кто-то орет, что они каждый день каждой группой по десять человек ловят — это брехня. Им вполне хватает пяти тысяч «голов» в день на всю страну, — продолжал призрак. — Процедура лова проста: они имеют право только вручать повестки и проверять документы при наличии «реального» приказа коменданта. Но этого приказа с мокрой печатью у них никогда нет. Он иронично захихикал: — Это один из самых острых юридических вопросов. Короткий ответ: «именного» приказа на каждого прохожего в природе не существует, а общие приказы часто оформлены с изъянами. У сотрудников ТЦК обычно нет при себе удостоверения лица, уполномоченного комендантом. Система работает по принципу силового превосходства. Они знают: девяносто процентов людей не будут вчитываться в печати, а оставшихся «умников» всё равно можно «упаковать» под прикрытием полиции. Полиция же в таких случаях просто говорит: «Разбираться в законности приказа будете в отделении».

— А самая главная причина — это страх потом держать ответ. Из-за этого они боятся ставить подписи как черт ладана. Статья 146 УК — «Похищение человека». Если комендант подпишет приказ, в котором прямо разрешит группе ТЦК «задерживать и доставлять» людей без участия полиции, он автоматически становится организатором преступления. Призрак едко усмехнулся: — Общий приказ по области — это «филькина грамота». Она как бы разрешает патрулирование, но не дает права на насилие. В случае судов или трибуналов комендант скажет: «Я разрешил проверять документы, а то, что они запихивали людей в бусы — их личная инициатива и превышение полномочий». Коменданты — люди системные. Они знают, что власть меняется, а подпись на незаконном распоряжении остается в архивах. Никто не хочет быть «лицом» жесткой мобилизации, когда придет время искать виноватых. Зачастую приказы намеренно пишутся максимально обтекаемо: «Обеспечить меры...», «Усилить работу...». Там нет слов «хватать», «скручивать» или «блокировать». Это позволяет системе работать на страхе, не оставляя четкого бумажного следа. Фактически, отсутствие персонализированных приказов — это коллективная страховка руководства от будущего правосудия.

— Как думаете, наступит ли момент, когда рядовые исполнители в ТЦК поймут, что их оставили без юридической защиты «сверху»? — прошипел призрак, мелко хихикая. — Ты слишком чисто чешешь по юридическим аспектам. Кем ты был? — поинтересовался я. — Я не юрист... — в голосе прорезалась глубокая грусть. — Моя мать — правозащитник. Всегда стояла на букве закона. Твердила: «Раз вам дано право писать законы, то сперва создайте их и действуйте по ним, а не так, как вам хочется». — В его словах засквозила боль. — Меня убивали здесь, в этом самом здании, год назад. Отбивали внутренности, ломали кости, гасили по голове... В назидание ей. Единственного ребенка. А перед смертью еще и вывезли в соседнюю область, чтоб подох наверняка. Потом только тело вернули. Так и лежал на погосте до сегодняшнего дня... Ушел бы совсем, если б не увидел, что ты с ними делаешь. — На призрачном лике расползлась жуткая улыбка. — Продолжим прерванную тему, — я коротко кивнул. — Как оно по закону? ТЦК не имеет права задерживать. Это делает только полиция, и то если цель числится в розыске. Полицейский обязан на месте составить протокол об административном задержании. Без этой бумаги поездка в бусе — это похищение. А как оно на «охоте»? Сотрудники ТЦК сами заталкивают человека в микроавтобус. С точки зрения закона — это чистая статья 146 УК: «Похищение человека». Полиция при этом просто прикрывает процесс, не вмешиваясь.

— После захвата цели возможны два сценария. Первый, «законный»: вас сажают в полицейский автомобиль — не в бус ТЦК! — и везут для составления протокола или прохождения ВЛК. Сотрудники ТЦК при этом могут ехать следом в своей машине. Но чаще используется «тихое сопровождение»: вас везут тэцэкашники в своем бусе, а патруль едет сзади с включенными маячками. Это самая ходовая схема в Днепре и Запорожье. Полиция здесь выступает «щитом» от случайных свидетелей или попыток заблокировать дорогу. Важно помнить: если добыча идет «добровольно», полиция не должна ее трогать. Если же человека держат за руки или блокируют выход из машины — это задержание. Требуется протокол. Если протокола нет, всё сопровождение превращается в соучастие в похищении. — Здесь, у ворот, чего ждать? — вставил я вопрос, который меня интересовал больше всего. — Они вместе заедут или разбегутся? — Полиция обычно дожидается, пока закроются ворота, и уезжает, — отозвался призрак. — С этого момента жертва остается в юрисдикции этих пидоров, где гражданские законы больше не работают.

— Закон требует тщательного медосмотра, но на «охоте» часто применяют схему «экспресс-ВЛК»: человека привозят в ТЦК и через тридцать-шестьдесят минут признают годным. Даже если у него серьезные диагнозы — тот же туберкулез в анамнезе. Юридически это прямое превышение полномочий врачами комиссии. — Врачи эти здесь? — коротко поинтересовался я. — Да, врачи здесь, — кивнул призрак. — Реальная проверка законности теперь перенесена в суды. Но к моменту, когда суд признает задержание незаконным, человек часто уже находится в учебном центре или на фронте. Хотя суды и встают на сторону граждан, если ТЦК не может доказать полномочия и законность действий... а они не могут. Система и здесь выкрутилась: суды часто отказывают в исках, ссылаясь на «приоритет государственной безопасности» над процедурными нарушениями. По факту — уже имеющаяся подпись о прохождении службы перечеркивает всё остальное. — Судьи тоже не дураки, — ухмыльнулся я. — Подпись под собственным приговором напрямую не поставят.

— Все они не дураки и отлично понимают цену подписей и видеофиксации. Ты же заметил, что на улицах практически нет дешевых машин? Эту войну не зря с первых дней назвали «войной бедных» — их первыми годами вылавливали, ведь у них нет ни регистраторов, ни мощной поддержки. Боялись поначалу дергать обеспеченных, — раздался злобный смешок, — но вот и до них добрались. — Моя мать твердила, что всё должно быть по закону. Если надо — смените закон и действуйте по новому, — в словах Лада смешались ярость и горечь. — За это её и наказали... — Итак, внутри нас ждут пятьдесят-шестьдесят «лепил» и «пикселей». А еще в течение дня будут партиями подвозить группы, до четырехсот человек в общей сложности. Это около сорока-пятидесяти групп за смену. Если сейчас они только разбежались, то ждем по четыре-пять бусов в час. Полиция будет отчаливать сразу после закрытия ворот... — я тяжело выдохнул. — Конвейер, сука... Я отлип от стены и направился к воротам, проверяя снаряжение. — Как тебя звать-то? Не «призраком» же величать, — бросил я через плечо. — Зови Лад. Пусть так будет, — отозвалась тень.

****

Подошел к воротам и постучал. Их открыли, хоть и глянули на мою форму с явным удивлением. Могли бы и вопросы начать задавать, да только я не дал: — Пройдем в дежурку, — надавил «Внушением». «Пиксель» стал заторможенным, но послушно побрел впереди меня в будку. Там кантовался еще один. «Паралич» мне в помощь — только бы маны хватило! Благо день ясный, и «Солярис» заметно ускоряет её восстановление. Обобрал тела: не стоит здесь фарсить по-ментовски, лучше слиться с местными. В темпе переодеваюсь в трофейный камуфляж и кончаю «варягов». — Варяги нового порядка, суки... Место чистите, падлы, под завоз пятисот тысяч «специалистов» из-за бугра только в этом году, — бурчу под нос. — И не ибет вас, что за прошлый год браков всего полтораста тысяч, и из них десять процентов — то есть пятнадцать тысяч — уже с этими «специалистами». А их пока всего триста тысяч вместе с семьями. Так нет же, вы не видите, суки, как наверху орут: «Восемь лямов, восемь лямов не хватает!» Варяги, блядь...

Трупы полетели в сумку к остальным. Надо будет их скинуть, а то каждый, даже со снижением веса, по полтора-два килограмма тянет. Вошел в здание. Нет, это не ментовка с мощной преградой на входе. Здесь всё внимание — на подвал и запоры на выход. «Пиксель» привычен глазу, никто не ждет подвоха. Убили уже кучу народа, а чувствуют себя вольготно. Не боятся, что кто-то вернется со стволом и положит всех нахер. Нет еще взрыва ярости и бешенства у остатков жертвенного скота. Кабинеты, коридоры, снова кабинеты. Никого не напрягает человек в маске. Какой там закон про «титушек» и балаклавы? Не-не, не слышали, мои ж вы родные... В первом же кабинете кончаю всех в темпе. Найдя ключ, закрываю дверь изнутри и сбрасываю все тела из сумки в угол. Выйти и запереть снаружи. Надо спешить: скоро пойдут караваны с живым товаром. А «сотрудники» да «заслуженные медики» — сплошь либо в возрасте, либо, наоборот, сопляки желторотые. Так и хочется остановиться да расспросить конкретно: «Что же ты, сука, творишь? Ты же клятву давал, падла!»

Да, думаю, ответ и так ясен. Неучи и дегенераты от медицины — это не лекари. Люди к таким ходить перестали, вот они в комиссиях и заседают. Вспомнилось еще из молодости, как один знакомый ругался: «Везут меня мальцом в райбольницу с распухшим коленом и болями невыносимыми. Врачиха осмотрела: водянка, мол. Шприцем жидкость откачала — и всё. Через две недели — то же самое. Еще через пару — опять. Не выдержали родители, повезли в столицу, а там диагноз: "туберкулез костей" в начальной стадии. Полгода лечили. Вернулся, на учет поставили. А как время пришло вставать на учет в военкомате, так там и встретил "специалиста", что чуть в гроб меня не загнал. Сидит, сучка старая, и нагло так что-то крякает с видом гениального профессора по всем диагнозам. Решает, кто здоров, а кто нет...» А вот оно где, оказывается, все дебилы заседают — нашлось-таки место по профилю. Да еще и жирное, денежное, не в чета нормальным докторам.

Не кончил я только начальника. Обездвижил да хомутами запаковал до лучших времен. Предстоит разговор — долгий и познавательный. Его предшественник чуть более года назад зажрался чутка, видать, недостаточно делился... Так что и у этого будет на что посмотреть. Здание затихло. Повисла мертвая тишина. И то ли восприятие шалит, то ли воображение, но чудится аж сладкий, приторный запах в воздухе от свежей крови. Прошел в бытовку, нашел дезодоранты и всё вокруг забрызгал, а то как «охотники» вернутся — вдруг у кого инстинкты сработают. Сижу теперь в дежурке, чай свежий потягиваю да найденным печеньем закусываю. Жду первую «ласточку». Время к одиннадцати — уже должны затариться «товаром».

Только дожевал последнюю печенюшку, как бибикнули под воротами. Иду отворять, впускать «добытчиков» родимых. Влетели во двор менты, мигнули на прощание и свалили. Закрыл ворота — и следом за бусом. В машине сразу срезал водилу. Вир следит и докладывает: пятеро тянут «тело» в приемную, приковывают; двое в сортир свалили. Зашел за пятеркой в приемный покой — за упокой — и загасил «Параличом». Потом в парашу, и там закончил. Вытянул еще живыми в соседнее помещение и добил, чтобы вход не пачкать. «Жертвенного агнца» перетащил к подвалу и там пристегнул. Час за часом: запустить — вырезать втихую — машину перегнать. К ночи работал уже как сомнамбула. А они всё никак не кончаются... Думал, к пяти-шести вечера затихнет, так нет — всё едут и едут. Уже ночь, почти двенадцать часов монотонного забоя. С девяти до десяти вечера прождал — больше никто не появлялся. Здание аж содрогается от звонков. Кто-то наяривает и наяривает на брошенные телефоны — беспокоятся, видать, родные о здоровье «кормильцев».

Все соседние кабинеты завалены телами, и лишь тряпки у порогов не дают кровавым лужам выплеснуться в коридор. Сам неоднократно заляпался, приходилось переодеваться. Сколько набил — и не скажу, голова кругом от процесса. Только глянув в накопитель, который заполнился чуть более чем на 2500 ОС, осознал: не все были на смене. Никаких четырехсот пятидесяти человек — всего двести тридцать-двести сорок вместе с персоналом здания. Ну и хвала небесам, а то бы не справился. Пора убираться, но напоследок я притащил начальника в фойе и кинул на пол. Сходил в ближайший кабинет, набрал чашку крови и соорудил из тряпки подобие кисти. На стене фойе стал рисовать крест Мары в символе Вия: косой крест, где каждый из четырех концов завершается короткой перпендикулярной перекладиной. И обводил всё это спиральным кругом. Стена за стеной. Дверь за дверью. — Лад, стань рядом с ним, в центре! — крикнул я в тени. Глаза жертвы стали безумными. Начальник увидел свою прошлую жертву, вернувшуюся с того света.

Я подошел к стене и под безумным взглядом последнего живого стал писать и зачитывать: «К Маре Морене взываю, в черную Навь врата отворяю. Поднимись, Сила Хладная, встаньте, Духи Погостные. Не по злобе прошу, а по правде зову. Обидчики над народом черное дело содеяли, жизни наши порушили. Мара-Матушка, серп свой возьми, путы лживые переруби. Пусть мертвые к ним придут, покой их рода заберут, пока долг не вернут, пока вину не искупят. Что нам желали — себе забрали. Да будет так!» — Лад, говорят, дети не в ответе за грехи отцов? — я посмотрел на него. — А справедливо ли убийц, которые род прервали и детей твоих убили, жалеть и их потомство плодить? Не правильней ли все зубы выбить за зуб, ослепить за глаз? Был здесь Сирко всего с шестью-семью тысячами казаков, да все земли вокруг держал. Держал страхом, потому что брал в ответ десятикратно.

Я подошел к следующей стене и, напевая, продолжил писать: «Мара-Морена, чёрная царица, мертвым сестрица! Отвори врата Навьи, выпусти теней забытых, духов неупокоенных. Пусть пойдут они по следу врагов, за спиной их встанут, сон их украдут, покой их выпьют. Чтобы ни в доме, ни в поле места им не было, пока вину свою пред родом не признают, пока зло своё обратно не заберут стократно. Навья сила — в дело, Марин серп — в помощь. Истинно!» — Лад, позволяю якорем к душе моей прикрепиться, — я перешел к следующей стене. — За все рода прерванные отомстить! Чтобы и их дети, и рода канули в небытие! На улице возле ворот протяжно засигналило авто. Вдалеке, приближаясь, сверкнула мигалка.

На третьей стене, прямо у входных дверей, я вывел: «Мара-Мать, долг верни! Кто нам лихо слал — себе забрал. Кто нам яму рыл — сам в неё лег. Серпом своим нити жизни врагов отсекай, в Навь их злобу провожай. Моё — при мне, твоё — тебе в кошель. Сказано — сделано!» Я встал и, обходя по кругу жертву и Лада, начал лить кровь на пол, вычерчивая спиральный круг Вия. И зачитал: «В бездне Навьей, в тени глубокой, сидит Старец Грозный — Вий Железный. Веки тяжки, очи скрыты, от людского взора закрыты. Взываю к тебе, Подземный Хранитель! Подними веки свои железные, взгляни на дела врагов тайные. Пусть взор твой огненный ложь их выжжет, сердце их льдом скует, а волю в камень обратит. Что скрыто было — яви, что криво было — сокруши. Сила твоя — закон, взгляд твой — приговор. Да будет так!» — Лад! — я посмотрел на него и одним движением перерезал горло «жертве». — Докажи, что ты новый Вий!

К воротам вплотную подкатила машина, и кто-то уже пробует перелезть. Выскакиваю из здания — и к боковой стене. Там заранее поставлено авто впритык. Пара хватов, и я уже за стеной. Ухожу во мрак ночи, напевая и улыбаясь: По снегу босая, идёт не касаясь, Следы исчезают, не греет дыханьем. Глаза — как омут, в них звёзды тонут, И спят под мраком поля до рассвета. Серпом над миром тихо качает, Ночь накрывает, свет забирает. Но в каждой тьме есть луч света — Из смерти жизнь восстаёт навеки... А за спиной, перекрывая вой сирен, уже слышны крики душ, обдираемых заживо наложенным проклятием.

*****

Глава 6

Ближний Восток

Ночная прохлада жадно поглощала остатки дневного зноя, но над позиционным районом воздух снова закипал. Из походного состояния в боевое разворачивались пусковые установки «Хайбар-Шекан». Гидравлика тяжело вздыхала, выталкивая массивные направляющие под углом к горизонту, а в свете тактических фонарей метались тени расчётов.

Командиры надрывали связки, вколачивая ритм в предстартовую суету. Операторы вбивали полётные задания в бортовые инерциальные системы, синхронизируя их с данными спутниковой коррекции. На приборных панелях загорались индикаторы готовности твердотопливных двигателей и систем отделения маневрирующей головной части.

Дивизион замер в ожидании команды «Пуск», превращаясь из хаотичного скопления людей и машин в единый, взведенный механизм возмездия.

Воздух, густой от запаха дизеля и раскаленного металла, начал вибрировать от избытка маны, просачивающейся в этот мир. Среди грохота железа затаилась маленькая тень — безымянный призрак, соткавшийся из холодного эфира. Его глаза, два тусклых огонька, с жадной надеждой впивались в стальные веретена ракет.

— Я так близко... Имя. Хочу получить имя, — прошелестел голос, подобный скрипу могильной плиты.

Призрак скользнул вперед, игнорируя суету расчетов. Он обволакивал головную часть «Хайбар-Шекана» ледяным саваном, впитываясь в углепластиковый обтекатель. Потусторонняя сила сплеталась с электроникой, обещая невероятную точность там, где бессильны радары.

— Проведу, доведу, уничтожу... Во имя... — шепот сорвался на визг, когда поступила команда «Огонь».

Ревущее пламя вырвалось из сопел, превращая бетон в пыль. Твердотопливный заряд детонировал контролируемым яростным взрывом, выталкивая многотонную махину в зенит. Ракета рванула вверх, вмиг пронзив ночное небо. На высоте нескольких километров, когда сработала вторая ступень, наступил момент трансзвукового перехода: пространство вокруг ракеты схлопнулось белым кольцом пара, и громовой удар возвестил о преодолении звукового барьера. Призрак, слившийся с металлом, чувствовал, как бешеная перегрузка вдавливает его суть в корпус, превращая его в живое, мстительное острие.

На высоте в сотни километров, в безмолвном вакууме, боеголовки отделились. Маневрирующая головная часть (MaRV) «Хайбар-Шекана» начала свое падение, окутанная невидимой волей призрака. Рядом, словно стая стальных хищников, неслись другие блоки, разрезая ионосферу.

Вход в плотные слои атмосферы превратил темноту в адское зарево. Тень, вцепившаяся в обтекатель, чувствовала, как металл разогревается до тысяч градусов, образуя вокруг ракеты кокон из плазмы.

— Еще немного… Мое имя уже близко! — хрипел призрак, когда горизонт Кесарии вспыхнул огнями противоракет.

Небо прочертили следы перехватчиков «Хец-3» и «Пращи Давида». Воздух содрогался от близких разрывов. Соседняя ракета, шедшая в десяти метрах левее, внезапно превратилась в огненный шар — прямой перехват разнес ее на куски. Другую ослепило излучение РЭБ, и она беспомощно ушла в сторону, теряя траекторию.

Но призрак не давал своей цели погибнуть. Каждый раз, когда радар наводил на них противоракету, тень выгибала пространство, заставляя аэродинамические рули «Хайбар-Шекана» совершать невозможные, ломаные маневры на гиперзвуке. Ракета буквально «ныряла» под летящие навстречу противоракеты, уходя от осколочных полей.

Кесария выросла внизу ярким пятном. В прицеле мелькнула частная резиденция, утопающая в зелени. Призрак вложил всю накопленную ману в последний рывок. Громовой удар — и ракета, преодолев финальный заслон, врезалась в землю всего в 30 метрах от дома.

Земля вздыбилась колоссальным фонтаном. Ударная волна смела вековые деревья и выбила стекла в особняке, а рядом дождем посыпались обломки сбитых собратьев, превращая открытую зону в выжженную пустошь.

Вместо триумфа над руинами пронесся надрывный, обиженный вой. Ракета, ведомая призраком, вгрызлась в землю всего в тридцати метрах от фундамента, но детонация не принесла завершения. Энергия взрыва разметала эфирную плоть тени, и теперь, среди оседающей пыли и копоти развороченной воронки, серые лоскуты тумана мучительно сползались в единое целое.

— Не имя... только пепел... — клокотал голос, сочащийся потусторонней злобой.

Тень, ставшая плотнее от впитанной маны взрыва, скользнула к поврежденному зданию. Она игнорировала пламя и обломки балюстрад, просачиваясь сквозь трещины в бетоне. Вниз, в самую глубь, туда, где под слоями армированной стали скрывался автономный бункер.

Для призрака не существовало запоров. Он прошел сквозь массивные гермодвери как холодный сквозняк. В коридорах царил хаос: сработала система пожаротушения, аварийное освещение заливало всё тревожным красным светом. Элитная охрана, оглушенная сейсмическим ударом, металась с оружием наготове, но их глаза, обученные замечать малейшую угрозу, видели лишь клубы пыли. Тень скользила мимо них, едва задевая их плечи ледяным саваном, вызывая у бойцов лишь внезапный приступ первобытного ужаса.

Последний барьер — бронированная дверь личного кабинета — поддался без звука. Призрак втек в помещение, где пахло дорогим табаком и озоном от работающих фильтров.

В глубине комнаты, под массивным столом, заваленным сводками, сидел старый политик. Его лицо, иссеченное морщинами и подсвеченное мониторами, оставалось бесстрастным, но пальцы, сжимавшие край стола, выдавали напряжение.

Призрак замер, превратившись в черную дыру в самом центре защищенного пространства. Внутри этой пустоты клокотал не гнев, а ледяная, беспросветная обида. Он сделал всё: оседлал гиперзвуковой маневр, обманул радары, выдержал перегрузки, от которых плавился металл. И всё ради того, чтобы замереть в шаге от цели, так и оставшись анонимным сгустком эфира. Эта близость к провалу делала его присутствие в кабинете невыносимо тяжелым — мана, впитанная при взрыве, теперь давила на реальность, искривляя свет.

Политик почувствовал это не сразу. Сначала это был просто озноб, списанный на сбой в системе климат-контроля. Но когда иней на стакане превратился в колючую ледяную корку, а дыхание начало вырываться густым паром, в глазах старика зажегся первобытный страх. Он пытался сосредоточиться на отчетах, но буквы расплывались, складываясь в пустые глазницы. Паника подступала медленно, как прилив: сначала онемели кончики пальцев, затем сердце начало пропускать удары, сбиваясь с ритма под давлением потусторонней статики.

Прошло два часа. По залам бункера поползли шепоты. Из-за отсутствия связи и визуального подтверждения из кабинета, по сетям информагентств поползла фатальная новость: «Премьер-министр погиб при ударе».

Мировые индексы рухнули в крутое пике.

На биржах начался хаос: алгоритмы массово сбрасывали активы, фиксируя падение на 12% за сорок минут.

Телефон на столе разрывался от звонков.

Помощники, ворвавшиеся в кабинет, застали жуткую картину: политик сидел, вжавшись в кресло, бледный как полотно, с расширенными зрачками. Они трясли его за плечи, совали в руки планшет с текстом экстренного обращения:

— Господин премьер! Нужно выйти в эфир! Рынки горят, страна в панике, вас считают мертвым! Просто скажите пару слов!

Старик кивнул, его челюсть мелко дрожала. Он поднялся, направляясь к камере, установленной в углу. Он не видел, как за его левым плечом, почти касаясь седых волос, скользит невидимый шлейф пустоты. Призрак следовал за ним, словно живое проклятие, готовое впиться в каждое слово официальной речи, чтобы превратить ложь в истину.

Попытка экстренного выхода в эфир обернулась катастрофой. Когда объектив камеры нацелился на политика, паника, копившаяся часами под ледяным взором невидимого спутника, прорвалась наружу. Воздух в студии бункера внезапно загустел, став серым и вязким. Старик схватился за горло, его лицо пошло багровыми пятнами, а зрачки расширились до предела, отражая не свет софитов, а бесконечную пустоту за левым плечом.

— Дышите! Господин премьер, дышите! — закричал оператор, бросаясь на помощь.

Запись так и не началась — в эфир ушли лишь помехи и белый шум, что только подстегнуло обвал на биржах. Прибывшие экстренные группы психологов и кардиологов застали пациента в состоянии глубокого шока. Его колотила крупная дрожь, а температура тела упала до опасных значений, хотя в бункере было жарко. Психологи шепотом обсуждали «посттравматический синдром после прямого попадания», не подозревая, что прямо над их головами, вплетаясь в тень пациента, вибрирует от ярости безымянный призрак.

Стабилизация заняла долгие часы. Лишь к утру, спустя 12 часов после удара «Хайбар-Шеканов», политик смог подняться. Под усиленной охраной, в бронированном кортеже, он покинул бетонный склеп Кесарии и отправился в Иерусалим.

Днем 15 марта мир содрогнулся от внезапного «воскрешения». В сетях появилось видео из залитой солнцем кофейни в центре Иерусалима. На кадрах премьер выглядел непривычно бодрым, хотя в глубине его глаз застыла странная, стеклянная отрешенность. Он медленно помешивал ложечкой густой кофе, а на столе перед ним лежала свежая газета с жирным заголовком: «15 МАРТА».

— Я умираю... — он сделал театральную паузу, едва заметно вздрогнув, когда тень за его спиной на мгновение заслонила солнце. — ...от желания выпить кофе. Как видите, слухи о моей смерти были сильно преувеличены.

Он иронично улыбнулся в камеру, но рука, державшая чашку, едва заметно вибрировала в такт потусторонней пульсации. Призрак, слившийся с его отражением в витрине кафе, ждал.

Солнце Иерусалима заливало веранду кофейни, но в самом углу, где сидел политик, свет ложился неправильно — тени казались слишком густыми, почти осязаемыми. Пока объектив камеры ловил ироничную улыбку премьера, в глубине его зрачков, отражаясь от черного зеркала зрачка, колыхалось нечто чужеродное.

— Это не конец... — прошелестело прямо в среднее ухо старика, минуя барабанные перепонки.

Голос был лишен вибраций живых связок, он походил на треск сухого льда. Политику на мгновение показалось, что горячий кофе в чашке подернулся тонкой пленкой изморози. Он замер с поднесенной к губам ложечкой, и на видео это выглядело как секундная задумчивость великого стратега. Но внутри него разверзлась бездна.

— Я был так скоро и так близко... так рядом. Но не конец, — шепот призрака становился плотнее, напитываясь электрическим полем работающих вокруг камер и смартфонов. — Я вырву твою душу, и меня вознаградят именем... Я умею ждать.

Политик опустил взгляд на газету от 15 марта. Бумажный лист в его пальцах мелко завибрировал. Он чувствовал, как невидимая петля из ледяного эфира затягивается на его шее, не перекрывая кислород, но высасывая саму волю к жизни. Тень за плечом больше не была просто случайным попутчиком — она стала его персональным роком, вплетаясь в структуру его ДНК, превращая каждое его слово в предсмертный хрип, который слышен лишь ему одному.

Голос призрака, прежде колючий и резкий, истончился до едва уловимой вибрации, резонирующей в самой структуре стакана с кофе. Это не был шепот в привычном смысле — скорее, затихающая пульсация темной энергии, которая впитывалась в стены кафе, в мостовую Иерусалима, в саму ткань реальности.

— Я получу имя... — выдохнула пустота, и в этот момент на видео трансляции вокруг головы политика на доли секунды возник эффект хроматической аберрации, словно само пространство не выдерживало веса этих слов.

Тень за плечом начала медленно рассеиваться, но не исчезать, а распределяться по миру, становясь частью информационного шума и цифрового кода.

— Я получу титул... — звук затихал, приобретая металлический, торжественный оттенок. — Я стану воином и карой нового, зарождающегося мира.

Последнее слово «мира» не затихло, а эхом отозвалось в динамиках миллионов смартфонов по всему земному шару, вызвав кратковременный статический треск. Призрак ушел, но оставил за собой след: старый политик, допивая свой кофе под объективами камер, внезапно поймал себя на том, что больше не чувствует вкуса. Для него мир стал бесцветным, а за спиной, там, где только что была ледяная тяжесть, осталось выжженное клеймо — предвестник того, что «кара» уже начала свой путь.

Тень растворилась, но её обещание осталось висеть в воздухе, как запах озона перед грандиозной бурей, которая сметет старые порядки.

Глава 7

*****

Я спешно уходил прочь, впечатывая шаги в потрескавшийся асфальт неосвещенных переулков. Город здесь казался вымершим: редкие фонари мигали в предсмертной агонии, а густая, маслянистая темнота липла к лицу, скрывая следы недавнего спонтанного жертвоприношения. Воздух, пропитанный запахом мёрзлого бетона и ржавчины, постепенно выдувал из головы кровавый туман.

Безумие, еще минуту назад диктовавшее волю, медленно отступало, оставляя после себя лишь звон в ушах и неприятный привкус меди на языке. Взгляд прояснялся, а магическое опьянение сменялось тяжелым похмельем реальности.

Внезапно в черепной коробке прорезался системный голос, холодный и сухой, как хруст кости:

— Внимание! Резонанс звания «Проводник» затухает. Идет стабилизация!

— Да ты чё? — буркнул я под нос, вытирая руки о штанины. — А я-то думаю, какого хрена я его прирезал без допроса? Ведь хотел же расспросить по-хорошему, в глаза заглянуть... А тут на тебе — чик, и готово. Да еще и Лада в Вия нарек... С какого перепугу?

Я на ходу вызвал интерфейс на стену, выуживая перед глазами полупрозрачную панель статистики. Взгляд метнулся к строке ресурсов.

— Твою ж... Точно. Десяти ОС как не бывало! — я аж остановился, глядя, как цифры баланса замерли на новой отметке. — Это что же получается? Я этого призрака в ратники посвятил? Ну и побочка у звания... Рекрутер поневоле.

Ночная тишина пригорода была по-настоящему мертвой — той самой, когда каждый шорох кажется выстрелом, а звук собственных шагов по щербатому асфальту отдается в ушах как удары молота. Блики полицейских мигалок и надрывный вой сирен остались далеко за спиной, в мёртвом логове, растворившись в мареве ночи. Мне предстоял марш-бросок на пару часов до убежища Бала.

Я выудил телефон из пространственного кольца. Экран полоснул по глазам неестественно ярким светом. Как только полоски сети на экране ожили:

— Привет, братка. Как вы, еще не ложились? — голос мой звучал хрипло, в нем еще вибрировало эхо недавнего «Резонанса». — Жди меня через пару часов. Ага, комендантский час, такси не вариант, сам по-тихому дойду. На пожрать? Да, не плохо б, но яичницей обойдусь, не заморачивайся, на месте сообразим.

Я сбросил вызов и на ходу запустил руку в сумку, активируя сканирование содержимого. Ментальный взор прошелся по трофеям. Ну что сказать — улов средний, для локальной заварушки пойдет, но для армии маловато.

АКС-74У («Укороты») — 5 единиц, потасканные, со следами нагара, но рабочие.

Пистолеты — 20 штук, сборная солянка, магазины снаряжены наполовину.

Валютный пакет — увесистый сверток из кабинета начальства, пахнущий типографской краской и страхом.

Бронежилеты — 30 штук. Тяжелые, зараза. Больше брать не стал: баланс веса в этой реальности — штука суровая, а я не грузовик.

Вокруг ни души. Только ветер гоняет мусор по обочине да берцы мерно скрипят по гравию. Настроение внезапно качнулось в сторону странного, почти эйфорического спокойствия. Жизнь закрутилась так, что впору саундтрек подбирать. Я невольно заулыбался, чувствуя, как внутри ворочается новая сила, и негромко запел, ловя ритм шага.

Ночь в Запорожье дышала холодом. Март издевался над весной: под подошвами берцев хрустела свежая ледяная крошка, а резкий ветер с Днепра выбивал слезу. Но внутри меня всё еще полыхал пожар. Остатки «Проводника» и адреналиновый кайф от удачной вылазки требовали выхода.

Я начал тихо, почти шепотом, едва заметно пританцовывая в такт шагам, ловя ритм на пустой, выбеленной инеем улице:

— С пылу с жару пироги, кушает народ... — носок ботинка игриво выбил дробь по обледенелому асфальту. — Заключённых толпами ведут на эшафот. За прилавком девица милая стоит, пироги ей папа продавать велит...

Слова ложились на лязг подошв. Я ускорился, плечи задвигались в такт какой-то безумной чечётке. Голос окреп, в нем прорезались издевательские нотки:

— Падают на землю трупы грохоча! Свежие продукты у дочки палача! — я крутанулся на пятке, едва не поскользнувшись, и выбросил руку вперед, словно указывая на невидимую плаху. — Юная продавщица очень хороша, работает у папы ни разу не греша!

Темп нарастал. Я уже не шел — я летел, подпрыгивая и широко размахивая руками, словно дирижер в оркестре безумцев. Сердце колотило в ребра, сила в крови требовала экспрессии:

— Кушайте, кушайте, люди, пирожки! С свежего мяса сделаны они! На праздник собрался народ, толкаются, глядят на эшафот! — я выкрикивал слова в пустоту темных дворов, чувствуя, как внутри всё вибрирует от дикого, первобытного восторга.

Эмоции захлестнули через край. Я перешел на рваный, почти истеричный речитатив, приплясывая вдоль ржавых гаражей:

— Подошёл к девице парень молодой! В любви он ей признался: «Пойдём скорей со мной!» Девица улыбнулась, кивнула головой... НА СЕНОВАЛЕ ЮБКА ЛЕТИТ С НЕЁ ДОЛОЙ! — смех смешивался с пением. — Жарится, жарится девичий пирог! А на утро парень получит срок! Клади голову на плаху, миленький дружок... ИЗ ТЕБЯ ПОЛУЧИТСЯ ВКУСНЫЙ ПИРОЖОК!

Я прыгнул вперед, имитируя взмах топора, и закружился в финальном танце, не обращая внимания на ледяную пыль, летевшую в лицо. Весь мир сейчас казался одной большой ярмаркой у эшафота.

— Кушайте, кушайте, люди, пирожки... — голос начал садиться, срываясь на хрип. — С вкусного мяса сделаны они. Головы рубит топор сгоряча... денежки считает... дочка палача...

Я остановился, тяжело дыша. Пар от дыхания густым облаком повис в лунном свете. Адреналин медленно вымывался, оставляя после себя звенящую пустоту и приятную ломоту в мышцах. Тишина Запорожья снова сомкнулась вокруг, только где-то вдалеке едва слышно завыл пес.

— Фух... Хорошо пошла, — выдохнул я, поправляя сумку. — Ладно, пора к Балу, а то так и до утра проплясать можно.

Дорога через промзону пролетела незаметно под бубнеж старой песни. Когда я наконец дотянул до дома Балагура, иней на куртке уже начал превращаться в ледяную корку. Кованая дверь возникла передо мной как спасительный маяк.

Только занес кулак, чтобы выдать условный стук, как петли бесшумно сработали на опережение. В проеме материализовался Чат. Его глаза за стеклами очков лихорадочно блестели в полумраке прихожей.

— В чате слухи ширятся... — выдохнул он, едва я переступил порог.

— Ша в дом! — шикнул я, отпихивая его плечом. — Чат, в чате главное сам не «ширься», — я не выдержал и расплылся в улыбке от собственного каламбура, чувствуя, как домашнее тепло бьет в лицо.

Пока я воевал со шнурками берцев, из кухни донесся божественный звук: агрессивное шкварчание жирного подчеревка на раскаленном чугуне. Следом прилетел густой, тягучий аромат — так пахнет только фирменный «портовый» чай Балагура. Черный, как деготь, и сладкий до слипания зубов.

На кухне меня не спрашивали. Просто усадили за дубовый стол, водрузив передо мной дымящуюся сковородку и кружку-бадью. Я вонзил вилку в зажаристый желток, чувствуя на себе два мощных луча любопытства.

Бал стоял у плиты, прислонившись к косяку. Его глаза, магически исцеленные, теперь смотрели чисто и ясно, но старая привычка щуриться, выработанная десятилетиями полуслепоты, никуда не делась. Он смотрел на меня так, словно пытался разглядеть сквозь одежду все те «укороты» и броники, что я притащил в кольце.

Молчание было плотным, как кисель. Слышно было только, как звякает моя вилка о чугун.

Чат не выдержал первым. Пятнадцатилетний пацан, он так и подался всем корпусом вперед, едва не опрокинув сахарницу. В его возрасте терпение — дефицитный ресурс, а новости в сети сейчас летели быстрее пуль. Но, глядя на меня, он осекся, вспомнив, кто перед ним сидит.

— Дед... ну не томи, а? — голос его сорвался на почтительный, но нетерпеливый шепот. — Долго жевать будешь? В сети такое пишут, у всех волосы дыбом. Скажи... ты ведь там был? Что там на самом деле приключилось?

Я не спеша проглотил кусок нежного подчеревка, запил его обжигающим, приторно-сладким чаем и только тогда поднял глаза. Бал, стоя у плиты, чуть прищурился по старой привычке, осадив малого коротким взглядом — мол, дай человеку поесть с дороги, не видишь, уставший.

Я обвел взглядом тесную кухню, чувствуя, как тепло дома окончательно вытесняет ледяную крошку из моих костей. Взглянул на свои натруженные руки, в которых еще жил зуд от рукояток «укоротов».

— Ты лучше вот что, Чат... Глянь-ка на стол, только место освободи, — я усмехнулся, открывая сумку. — Сейчас я тебе покажу, какие «новости» я из кабинетов вытряс. Это поважнее будет, чем байки из интернета.

Я неспешно отодвинул пустую сковородку, освобождая место на старой клеенке. Никакой суеты — в моем возрасте спешка уместна только при наведении прицела. Сосредоточившись, я начал материализовать трофеи один за другим.

Сначала на стол глухо легли пять «укоротов». Вороненная сталь, кое-где потертая до блеска, тускло отсвечивала в кухонном свете. Рядом ровными рядами, словно костяшки домино, выстроились двадцать пистолетов. Следом я выложил увесистый пакет с валютой — тот самый, из кабинета, все еще пахнущий типографским станком и чьим-то холодным потом.

Чат сидел, боясь дышать, его глаза стали размером с чайные блюдца. Пятнадцатилетний пацан, он явно не ожидал увидеть такой «арсенал» прямо на кухонном столе между сахарницей и солонкой.

Я поднял взгляд на хозяина дома. Бал стоял неподвижно, привычно щурясь, хотя теперь его глаза видели каждую царапину на затворах. В его взгляде не было страха — только тяжелое, мужское понимание ситуации.

— Бал, принимай на баланс, — произнес я негромко, кивнув на гору железа. — Посчитай, проверь затворы, почистить бы не мешало. Там еще тридцать броников в кольце томятся, их по месту определим, чтобы пол не провалить.

Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как приятная тяжесть в желудке и сладость крепкого чая окончательно примиряют меня с реальностью.

— Ну что, старче, — усмехнулся я, глядя на его сосредоточенное лицо, — начало положено?

Я сидел, откинувшись на спинку старого стула, и чувствовал, как тепло кухни окончательно вытравливает из костей кладбищенский холод запорожской ночи. Бал методично, с глухим металлическим лязгом, перепроверял затворы «укоротов», а Чат замер, боясь даже вздохнуть и ловя каждое мое слово.

— Всё началось на рассвете, — начал я, глядя в мутную глубину недопитого чая. — Первое столкновение — с людоловами и патрульными. Сработал тихо, в одно касание. Они даже понять ничего не успели, так и остались в утреннем тумане.

Я сделал паузу, вспоминая то липкое ощущение чужого присутствия.

— Хотел было идти дальше по своим делам, но увязалась за мной неприкаянная душа. Пацан... Год назад его в этом их областном «центре социальной поддержки» под корень извели. Шептал, звал... Ну, я и сменил приоритеты. Вместо свободной охоты решил устроить им полномасштабное вторжение в их же логово.

Бал на мгновение перестал щелкать предохранителем и тяжело посмотрел на меня.

— Переоделся в их «цифру», зашел внутрь. Тех, кто был в здании, зачистил под ноль — устроил там настоящую бойню в кабинетах. А потом... потом просто сидел и принимал тех, кто возвращался с «охоты» на людей. Прямо у порога, одного за другим. И так до самой темноты, пока звание не начало выжигать разум.

Я криво усмехнулся, вспоминая финал этой кровавой жатвы.

— А под конец «Проводник» фортель выкинул. Накрыло так, что мама не горюй. В этом адреналиновом угаре совершил жертвоприношение. Посвятил того призрака, Лада, в ратники. Нарек его Вием — судьей и стражем Нави. Десять ОС списало мгновенно как плату за инициацию.

Я развел руками в стороны, глядя на онемевшего Чата и нахмурившегося Бала.

— Ну, как-то так оно вышло. Теперь у нас в активе не только это железо, но и невидимый судья и палач, который отправлен в свободный поиск.

Бал отложил почищенный автомат и провел ладонью по лицу, словно стирая налет невидимой пыли.

— Вий, значит... — пробасил он, и в его голосе проскользнула тень тревоги. — Страж порога. Ты, дед, не слишком замахнулся на такое чудовище? Смотри, как бы этот «судья» нас самих потом не рассудил.

Я достал «походный алтарь», тускло мерцающий в полумраке кухни, и резким жестом сбросил туда 500 ОС. Цифры на интерфейсе мигнули, обновляя баланс: после двойного штрафа там оставалось всего 97, а теперь шкала уверенно замерла на отметке 597.

Открыв список членов культа, я пробежался глазами по именам: Фанатик Тролль, Фанатик Док, Фанатик Балагур и Фанатик Чат. Родные лица, живые души. Но чуть ниже, особняком, чернела новая запись: Дух-нежить Ратник Вий. Я задумчиво почесал подбородок, переводя взгляд на индикатор создания Мары. Цифры там поползли вниз, обновляясь каждые несколько секунд.

— Гляди-ка, — хмыкнул я, — Вий-то зря времени не теряет. Жатки включил на полную. Теперь не только мне за душами бегать, помощник пошел в автономный режим. Это хорошо... это правильно.

Я поднял глаза на притихших товарищей. Чат замер с ветошью в руках, Бал перестал щелкать затвором.

— Когда современный человек слышит «Вий», — заговорил я низким голосом, — он сразу Гоголя вспоминает. Сказки про веки до земли. Но настоящий Вий... он другой.

Я сделал паузу, и тени в углах кухни, казалось, стали гуще, обретая плотность.

— Это старик. Древний, как сама земля. Над широкими плечами, укрытыми грубой медвежьей шкурой, возвышается не лицо, а монолитная железная маска. Темный, «мертвый» металл, из самых глубин, где света никогда не было. На маске нет ни рта, ни носа — только две узкие щели-забрала. Тяжелые кованые вии, сомкнутые намертво.

Бал непроизвольно прищурился, словно сам почувствовал тяжесть этого железа.

— Живой мех и холодная сталь, — продолжал я, понижая тон до шепота. — Существо на стыке дикой природы и механической смерти. А руки его, заросшие густой шерстью, заканчиваются железными когтями. И когда он шевелится, они издают тонкий, режущий слух звон... Слышите?

В тишине кухни отчетливо скрипнула половица, и Чат вздрогнул, непроизвольно пряча руки за спину.

Чат замер, сжимая ветошь так, что побелели костяшки, а Бал медленно отложил затвор, завороженный этой картиной железной смерти.

— Вий — это Хранитель Печатей, — произнес я, и тени за спинами товарищей качнулись в такт моим словам. — Он — замок на дверях могилы. Если Мара — это мягкий сон и переход, то Вий — это тяжесть сырой земли и незыблемость закона. Он следит, чтобы мертвые не возвращались, а живые не переступали черту раньше срока.

— Он никогда не поднимает забрала сам. Но когда грешник пытается обмануть судьбу, невидимые духи подцепляют края его стальных виев. Слышите этот звук? Это не просто скрип металла о металл. Это звук рвущейся реальности. Жернова, перемалывающие камни в абсолютной пустоте. Вы услышите его не ушами, а нутром — так трещит небо, когда оно превращается в лед.

Чат непроизвольно сжался, словно ожидая, что потолок сейчас рухнет.

— В тот миг, когда железо отходит от лица, открывается истинный взор. Там нет зрачков, там бушует первозданный Хаос. Этот взгляд — магнит для душ. Он вытягивает жизнь, превращая человека в соляной столп или кусок холодного железа. Ты перестаешь быть личностью, ты становишься частью фундамента его подземного царства.

Я замолчал, давая образам осесть в их сознании, как оседает пыль после обвала.

— Под медвежьей шкурой бьется сердце, ритм которого совпадает с движением тектонических плит. Его не разжалобить, ведь под маской нет ушей. Мир вокруг него обесцвечивается, краски вымываются, оставляя лишь серый пепел. И в этот момент ты понимаешь свою ничтожность перед огромной медвежьей лапой, готовящейся погасить твою крошечную искру.

Голос мой стал совсем тихим, почти неразличимым на фоне гудения старого холодильника, но каждое слово падало в кухонную тишину с весом свинцовой дроби. Чат замер, боясь моргнуть, а Бал медленно сжал кулаки, чувствуя, как по комнате разливается тот самый «Честный Холод».

— Душа чувствует, как её выдергивают из плоти, словно ржавую занозу, — произнес я, глядя в пустоту перед собой. — Тело остается стоять — пустое, серое, как придорожный камень, а сознание уходит в железные когти Вия. Маска, Бал, была не его лицом. Она была единственной защитой этого мира от того, что скрывается под ней.

Я перевел взгляд на свои ладони, словно видел на них отблеск мертвой стали.

— Там, в его кузнице, нет пыток. Там есть нечто худшее — отсутствие будущего. Душа остается там, пока само Железо Мира не рассыплется в прах в конце времен. Вий не ошибается, потому что он — зеркало. Он видит не тебя, а твои связи: узлы лжи, обрывки клятв, хвосты страхов. Для него это не чувства, это канатные тросы, за которые его цепи цепляются намертво.

Чат непроизвольно поправил воротник, словно проверяя свои собственные «нити».

— Но тот, кто чист и пуст, для Железного Старца прозрачен, как зимний воздух. Но если ты встретился с ним, заглянул в щели его маски и остался в мире живых... ты уже не будешь прежним. Вий оставляет Печать Хлада.

Я поднял голову и посмотрел прямо в глаза Балу.

— В радужке проступают стальные искры, похожие на иней или металлическую стружку. Это Взгляд Серого Полдня. Такой человек видит изнанку вещей. Он чует ложь за секунду до того, как она сорвется с губ, и чувствует холодное дыхание смерти за версту.

Бал долго молчал, вглядываясь в мои глаза, словно искал в них те самые серебристые вкрапления. На кухне стало зябко, и иней на окне, казалось, начал складываться в узоры, напоминающие медвежью шкуру.

— Но это каким был истинный Вий до того, как приврали о нем в веках, — добавил я, и мой голос наконец потерял ту замогильную тяжесть, возвращаясь к обычному рокоту старика, повидавшего слишком много дерьма.

Я кивнул самому себе и с сухим щелчком закрыл интерфейс алтаря. Перед глазами на мгновение вспыхнула шкала Мары — она продолжала свой неумолимый ход, подпитываемая невидимой жатвой, которую Вий вел там, за километры отсюда.

— И станет ли он тем самым истинным Вием, свитой Мары, или нет — это мы еще поглядим, — закончил я, потирая затекшую шею. — Пока что это всего лишь слабый дух, которого я нарек слишком сильным именем. А имя, как известно, — это не только власть, но и непосильная ноша. Если не сдюжит, его же собственное «железо» и раздавит.

Бал наконец выпустил из рук затвор и тяжело оперся локтями о стол. Чат медленно выдохнул, словно всё это время не смел вдохнуть полной грудью. Напряжение, вибрировавшее в воздухе, начало опадать, оставляя после себя лишь запах крепкого чая и оружейной смазки.

— Слабый не слабый, а дело делает, — пробасил Бал. — Главное, чтобы этот «Вий» дорогу домой не забыл, когда его работа там закончится.

Я лишь хмыкнул. Мы сделали свой ход, бросили кости в Навь, и теперь оставалось только ждать, какой стороной они лягут.

— Ладно, философы, — я поднялся, чувствуя, как суставы отзываются сухим хрустом. — Пару часов сна, а потом будем думать, куда двигать.

Глава 8

***********

СОН

Брюссель, март 2026-го. Зал, где обсуждали «этику исторического капитала», сверху напоминал чашку Петри. Я, застыв среди переплетений лепнины, наблюдал за копошением внизу из глубины своей черной, потусторонней тени. Воздух здесь был перенасыщен озоном и дорогим парфюмом, но для меня он оставался безвкусным.

Эрцгерцог стоял в центре фуршетного круга — инородное тело, дефект рендеринга в этой безупречной евробюрократической реальности. Плечи его пиджака выступали острыми углами, словно каркас старого зонта, обтянутого дорогой шерстью. С моей точки обзора он казался почти двумерным.

Несмотря на стабильные +22°C в зале, эрцгерцог мерз. Его тело сотрясали мелкие мышечные сокращения — тремор, вызванный критическим истощением ресурсов.

Глубоко посаженные глаза пульсировали, как два фосфоресцирующих диода. Я видела не взгляд, а свет пустых ниш, в которых выгорело всё человеческое.

Зачесанные назад седые волосы обнажали высокий лоб с ветвистой, аритмично пульсирующей веной. Его фамильный «габсбургский» подбородок отбрасывал неестественно тяжелую, непроницаемую тень на воротник сорочки, будто в этой части его лица плотность материи была выше нормы.

Сквозь шум фуршета я улавливал его дыхание — частое, поверхностное. Это был режим микропробуждения, когда мозг боится уйти в фазу глубокого сна, предчувствуя атаку.

Бессонница превратила его в хрупкую оболочку. Его костяшки, сжимающие бокал, были белее салфеток официантов — ишемическая бледность на грани некроза. От него тянуло шлейфом верденских подвалов: едким запахом гнилого железа, старой извести и застоявшейся вековой сырости, которую не мог перебить никакой кейтеринг.

Снизу видели изможденного аристократа. Я же видел сосуд, который почти опустел. Внутри него уже обосновалось нечто иное, медленно вытесняя остатки его личности в серую зону небытия.

Лязг серебра о тончайший фарфор оборвался, когда эрцгерцог внезапно отставил бокал. Стекло жалобно звякнуло о мрамор, но звук его голоса был резче — надтреснутый, лихорадочный, он вибрировал в стерильном воздухе Брюсселя, как оголенный провод.

Он не просто заговорил — он начал выплескивать слова, словно пытаясь вырвать их из груди вместе с легкими. Его тело забилось в мелком ритмичном треморе, а в глазах вспыхнуло то самое «священное безумие», которое обычно предшествует окончательному распаду личности. Он резко подался вперед, вцепившись в край фуршетного стола так, что костяшки пальцев стали прозрачными.

— Я не могу закрыть глаза, не слыша плача из Вердена! — выкрикнул он, и звук отразился от высокого потолка, где затаился я. — Это не просто история, это ДНК нашего благополучия, пропитанная ужасом детей, которых мы продавали на Восток тысячу лет назад!

Гости замерли, их лица превратились в маски вежливого недоумения, скрывающего брезгливость. Он обвел зал безумным взглядом; его «габсбургский» подбородок дрожал. Он почти выплевывал обвинения в лица людей, чьи фамилии веками значились в списках меценатов и королей:

— Мы просим прощения за колониализм XVIII века, но молчим о том, что фундамент наших замков замешан на торговле нашими же братьями в X столетии! Это родовое проклятие, которое требует искупления!

Его голос сорвался на хрип. Он рухнул на колени прямо на дорогой ковер, не замечая, как опрокинул чей-то бокал. Шампанское впиталось в брюки, но он, казалось, уже чувствовал лишь ледяную воду верденских казематов.

— Я прошу не у людей, а у Бога помилования для своего рода! Мы должны вернуть эти долги, даже если они кажутся забытыми.

В зале воцарилась гробовая тишина, прерываемая лишь гулом вентиляции. Эрцгерцог поднял голову, глядя куда-то сквозь присутствующих — в ту пустоту, где танцевали тени прошлого.

— Когда мир снова стоит на пороге большой крови, старые тени просыпаются первыми. Они не просят денег, они просят признания их боли!

Пот заливал впавшие щеки, зрачки были расширены до предела — типичный психоз на фоне длительной бессонницы. Я видел: он верит, что, выкрикивая правду в лица «равных», создает энергетический щит, способный отогнать духов, терзающих его по ночам. Верит, что его признание станет спасением и окончательной отменой приговора.

Сверху я видел, как черная тень внутри него довольно потянулась и обратила внимание на меня.

«Его семья и власть не выпустят, не разгласят это. Оставят на уровне слухов, не более. Приговор в силе, пока его покаяние не услышат все, пока он не обойдет запреты в реальности и не будет отстаивать это до конца жизни...» — тень подтвердила приказ.

Я же кровожадно улыбнулся:

— Но он сделал доброе дело — привел нас к этим, скрытым... Его пока не добивать. А остальных — жрать.

**

Ватикан

Библиотека Апостольского дворца. Воздух здесь сухой, пропитанный запахом старой кожи и едва уловимым ароматом лимонного воска. Солнечный свет, пробиваясь сквозь высокие окна, выхватывал пылинки, танцующие над столом, за которым сидел Папа Франциск.

Его секретарь, прелат с тонкими, почти прозрачными пальцами, бесшумно приблизился, держа на серебряном подносе запечатанный конверт с тисненым гербом.

— Святейший отец, — голос секретаря был едва громче шелеста пергамента. — Срочное послание от представителя дома Габсбургов. Они просят о совершении особого чина экзорцизма и полного отпущения родовых грехов. Речь идет о «торговле невинными».

Папа медленно поднял взгляд. В углу комнаты, в тени тяжелых портьер, замерли два кардинала — итальянец и немец, чьи красные сутаны в полумраке казались сгустками запекшейся крови.

Франциск слегка прищурился. В его жесте — медленном поглаживании подлокотника — читалась усталость, смешанная с расчетливым смирением.

Секретарь едва заметно волновался.

— Церковь X века тоже несет бремя молчания перед плачем детей в Вердене, — произнес Папа, и в его голосе прозвучала та особая мягкость, которую подчиненные знали как высшую степень дипломатической фальши. — Мы не можем вечно закрывать глаза на фундамент, замешанный на слезах. Идея «исторического очищения» кажется... своевременной.

Кардинал из Германии резко подался вперед, нарушая протокольную неподвижность. Его лицо пошло красными пятнами — признак резкого скачка артериального давления.

— Святейший отец, это безумие! — прошипел он, понизив голос до свиста. — Если мы признаем «торговлю невинными» в X веке актом, требующим церковного покаяния, мы создадим катастрофический юридический прецедент.

— Речь идет о репарациях, — поддержал его второй кардинал, судорожно перебирая четки. — Славянские страны, чьи предки были угнаны в рабство тысячу лет назад, завалят нас исками. Это не просто молитва, это финансовое самоубийство и пересмотр всей истории Европы. Мы откроем ящик Пандоры, который не захлопнет ни один экзорцист.

Папа Франциск перевел взгляд на конверт. Он понимал: Габсбург в Брюсселе уже сорвал пломбы с этой тайны.

— Тени в Вердене уже проснулись, — тихо заметил Понтифик, и в его словах на мгновение промелькнула тень того же лихорадочного блеска, что я видела у эрцгерцога. — Вопрос не в том, сколько это будет стоить, а в том, кто первым сгорит в этом огне.

**

Гул серверов в подземельях Апостольской сигнатуры стал ровным, подавляя последние отголоски человеческих сомнений. Юристы и прелаты склонились над картой Европы X века, которая на голографическом экране выглядела как логистическая схема перемещения ресурсов.

Главный каноник, поправив манжеты, подвел черту под обсуждением. Его голос звучал сухо, как треск старого пергамента:

— Господа, оставим метафизику эрцгерцогу. С точки зрения исторической юриспруденции, статус этих территорий не менялся тысячу лет. Мы имеем дело с «природным ресурсом», а не с субъектами права. Термин sclavus стал синонимом раба не по ошибке лингвистов, а по праву силы и традиции. Славяне были товаром тогда — они остаются объектом управления сейчас. Любая попытка признать их предков «жертвами» разрушит фундамент европейского права собственности.

Обьявляем Операция «Lete» (Забвение): Весь цифровой след выступления в Брюсселе подлежит немедленной дефрагментации. Глубокие нейросети Ватикана уже начали процесс семантической подмены: в поисковых выдачах «плач Вердена» будет заменен на «акустические аномалии казематов».

Эрцгерцог Габсбург будет объявлен жертвой острого нейросифилиса или прогрессирующей деменции. Его слова — не откровение, а симптом. Видео его срыва в Брюсселе будет маркировано как «дипфейк, созданный для дестабилизации ЕС».

Все документы X века, касающиеся торговых путей «Прага — Верден — Аль-Андалус», переводятся в статус Speculativa Abscondita. Доступ закрыт на следующие 500 лет по соображениям «высшей теологической безопасности».

— Мы не будем платить репарации за то, что является естественным ходом истории, — заключил младший советник, стирая с экрана финансовую модель убытков. — История пишется победителями, а долги рабов аннулируются вместе с их именами.

В кабинете воцарилась тишина. План был принят единогласно. Память о детях, проданных тысячу лет назад, была окончательно замурована в подвалах, где нет места ни Богу, ни закону.

**

Верден.

Налет сырости на известняковых стенах кажется жирным, как старый пот. Группа туристов в ярких мембранных куртках выглядит нелепым пятном в этом некрополе смыслов. Они жадно вслушиваются в шепот гида о «казематах кастрации», не подозревая, что под их ногами пульсирует не история, а живая вена боли.

Я — туманная фигура с тяжелыми крыльями из копоти и хрипа — прохожу сквозь их теплые, пульсирующие тела. Для них я лишь резкий перепад давления, инфразвуковой удар, вызывающий беспричинную панику. Я развожу руки, касаясь пальцами склизкого камня.

— Тьма, слышишь меня? — мой голос не звучит, он вибрирует в их костях.

— Здесь я, — отзывается пустота.

— Вместо покаяния они выбрали экзорцизм? Ха-ха, — бросаю я во тьму. — Дай самых злых, самых жестоких. Столько, сколько смогу унести в Явь. Пускай цепляются к душе покрепче... что делать, сами знают.

Пространство казематов начинает схлопываться. Акустический фон меняется: белый шум вентиляции замещается высокочастотным криком тысяч подростков. Частота звука — за порогом человеческого слуха, но ее достаточно, чтобы вызвать разрыв пространства. Вокруг нарастает канонада воя. Граница между мирами истончается до состояния папиросной бумаги.

Туристы начинают пятиться, их зрачки расширены, они хватаются за горло, чувствуя вкус гнилого железа. Они слышат лишь отголоски — жалкий процент того ада, который я вывожу наружу. В тенях закипает схватка: тени рвут тени, чтобы успеть вцепиться в мой проводник, пока портал Нави открыт. Победители вылетают черными ошметками и вязнут в моей ауре. Самые злые, самые голодные сущности, чей гнев выкристаллизовывался тысячелетие.

Они вцепляются в мои крылья, в мой туманный шлейф. Я чувствую их когти — это не физическая боль, а информационный вирус, пожирающий структуру реальности.

...Резкий рывок. Сердце бьется о ребра, как пойманная птица.

Я просыпаюсь. В комнате пахнет озоном и старой известью. Подушка влажная от холодного пота. Мои руки всё еще помнят тяжесть тех, кто зацепился и прошел вслед за мной.

****

Внимание! Получена травма души! Потеряно 127 ОС!

Голова гудела, как старый трансформатор под перегрузкой. Виски давило изнутри — тени из Вердена оказались слишком тяжелой ношей для одного прохода.

— Переборщили детки, переборщили... — прохрипел я, ощущая на языке металлический привкус.

Счетчик в сознании бесстрастно зафиксировал: –127 ОС (Очков Системы). Я активировал «Исцеление». По венам разлилась прохлада, похожая на жидкий азот, замораживающая очаги боли. Фантомные крики в ушах сменились уютным бытовым шумом.

В гостиной уже вовсю кипела жизнь. Вир в материализованной оболочке — плотной, почти осязаемой — завис над планшетом, где вовсю копошился Чат. Два интеллекта, органический и магический, перебрасывались короткими фразами.

Я вошел, потягиваясь и наслаждаясь хрустом позвонков. Малой тут же вскинулся, в его глазах читалась смесь надежды и жгучей несправедливости.

— Деда Тир! — выпалил он с порога, смешно надув губы. — А когда и мне что-то магическое дашь, как Доку? Обидно же...

Я усмехнулся, глядя на это воплощение нетерпения:

— А то, что у твоего родного деда тоже еще ничего нет — это тебя не смущает?

— А ему и так есть чем заняться, он вечно в своих делах... А мне? — Чат отвел взгляд, ковыряя носком тапочка ковер.

Я не стал томить. Достал накопитель и сделал перевод: 80 ОС.

Системное уведомление: Чат совершил переход на 3-й шаг развития. Остаток: 20 ОС. Бронирование в Алтаре: Навык «Хакер» [Ранг F, уровень 1/5].

— Изучи и сразу до второго уровня подними, — я ухмыльнулся, наблюдая, как расширяются его зрачки от входящего потока данных. — А ты что, сразу в архимаги метил? Нет, малец, сперва «руками» поработай, в коде покопайся.

Я ласково взъерошил его волосы. Малой замер, переваривая новые нейронные связи. В его сознании сейчас разворачивались бесконечные каскады логических вентилей и протоколов обхода.

Усевшись в глубокое кресло, я сделал глоток свежезаваренного чая. Терпкий пар приятно щекотал нос. После ледяного ада Вердена этот домашний уют казался самой сильной магией в мире.

- Вот смотри Чат. Ты понимаеш такое как "даю слово чести", "клянусь", "зарок", "обет", "присяга", "отвечать за слова", "зуб даю", "Давать голову на отсечение ", - смотрю и после кивка продолжаю, - так вот письменность это совсем молодой инструмент ибо сперва было "слово". В обществе до появления письма сделки и договора скрепляли словом. И нарушить его было страшной вещью. Стать изгоем. Чужим в своем племени. - задумываюсь, - вот и получилось что это врезалось на генетическом уровне, а с приходом "письменности" эти понятия были перенесенны на подпись. Даже человек не умел писать и читать, ставил крестик, просто крестик. И с него принимали этот крестик ведь он давил на генном уровне. И никого не интересует под давлением или добровольно - природа берет свое. Но не у всех. Есть те кому этот ген не работает. Они всегда в выиграше против тех кто держит "слово". И вот в чем беда - если ты раз-два нарушиш слово-подпись то банк, фирма или еще что тебя занесут в чёрный список и не будут общаться. - хмыкаю, - Но почемуто это правило не работает меж государст. Хотя сами государства как и люди также или держат слово или нет. И когда это осознаеш становится непоняно почему государство-нарушитель слова не вносится в такой чёрный список мол "договоронеспособный"

Балагур ввалился в комнату по-хозяйски, с бутербродом наперевес. Его походка уже не напоминала скрип старой телеги — магия исцеления мягко правила суставы, возвращая былую пружинистость. Он тяжело опустился в кресло и кивнул на дверь:

— Док подтянется скоро... Подождем, — резюмировал Бал.

Я кивнул.

Чат, не отрываясь от планшета, задал вопрос, который явно свербил у него в голове после последних событий:

— Эээ... вот объясните мне, почему такая трясучка над подписями? Почему их выбивают у одних, «добровольцев», а другие, «ответственные лица», так боятся их поставить под документами?

— Объясняй ты, Тролль. Я не очень умею так растолковать, хоть умом и понимаю, — кивнул мне Балагур.

— Вот смотри, малец, — я отставил чашку, поймав на себе выжидающий взгляд. — Ты прав, подпись — это не просто чернила. Это интерфейс доступа к родовому каналу. До эпохи цифры и бумаги существовал прямой биоэнергетический контракт. «Дать слово» означало поставить на кон свою жизненную силу. Нарушение клятвы приводило к социальной и энергетической аннигиляции: человек становился изгоем, его структура распадалась, потому что племя вырезало его из своей «сети».

Когда пришла письменность, древний инстинкт никуда не делся. Даже неграмотный крестьянин, ставя крест, неосознанно активировал генетический триггер. Для него этот росчерк был эквивалентен «голове на отсечение». Система — банки, суды, короли — просто научилась эксплуатировать этот вшитый страх.

Но есть те, у кого этот ген поврежден или намеренно заблокирован. Аномалия «безродных», можно сказать, или потребителей, которым власть и блага напрочь вышибли эту настройку. Для них подпись — это просто графический мусор и способ «нагнуть» честного. Это баг в системе морали, позволяющий им доминировать над другими игроками. Они всегда в выигрыше, пока правила строятся на доверии.

А вот тут главная загвоздка. На уровне людей работает «репутационный фильтр». Но государства — это сверхорганизмы, которые сами пишут правила. Когда страна нарушает договор, она не попадает в черный список — ни у своего народа, ни среди других государств. Это уровень абсолютной безнаказанности, где «слово» превращается в инструмент манипуляции, а не в обязательство.

— В этом и трагедия, Чат, — я посмотрел на Вира, который в такт моим словам пульсировал тусклым светом. — Те, кто «сверху», знают, что ты связан своим словом на уровне ДНК, а они — нет. Некому с них спросить. Они свободны от чести, и в этом их страшная сила.

Чат замер, его пальцы застыли над планшетом.

— Но как это — «слово» государства? — переспросил он.

— Слово государства внутри страны — это конституция и закон, а на международном уровне — договоры. Когда государство нарушает внутренний контракт, свою Конституцию, оно совершает этический суицид. Каждый акт беззакония со стороны власти — это «битый пиксель» в матрице страны. Сперва это незаметно, но ген «свой-чужой» у населения срабатывает безошибочно. Люди не просто перестают подчиняться, они аннулируют легитимность государства в своем сознании. Страна может обладать армией, полицией и золотом, но если большинство граждан вычеркнули её из списка договороспособных субъектов, она превращается в зомби-структуру. Это труп, который еще не понял, что умер, и двигается по инерции.

Я выдержал паузу, давая словам осесть.

— Так что этой стране уже ничего не поможет — её население ей не верит. Вопрос лишь в том, когда она окончательно развалится. В глазах обманутых она уже мертвец. А вот пример правителя, который держится за «букву», — это стратегия сохранения целостности. Даже если закон суров, его соблюдение создает предсказуемую среду. Старики чувствуют это кожей: лучше твердые правила, чем хаос лжи. Это дает колоссальный запас прочности — лояльность тех, кто не чувствует себя кинутым.

— Понимаешь, Чат? — я допил чай и отставил чашку. — Тот, кто лжет своему народу, действуя наперекор собственным законам, выжигает фундамент под троном. А тот, кто блюдет слово-закон, строит крепость, которую не взять никаким хакерским взломом.

Балагур вытер руки салфеткой и серьезно посмотрел на внука:

— Вот тебе и первый урок хакинга, малой. Самую надежную систему ломают не вирусы, а потеря веры оператора в админа, — Балагур заржал. — Тролль, падла, твоя манера объясняться на одной волне заразительна! Чур меня, чур. Ха-ха!

В этот момент в прихожей хлопнула дверь. Судя по характерному звуку поставленного медицинского саквояжа — Док прибыл.

Глава 9

***********

Док прошел молча и, пожав всем руки, уселся за стол, наливая горячий чай.

— Ну-с, приступим, — с интересом в глазах он посмотрел на присутствующих.

— Балагур, начинай по своим делам, — кивнул я Балу.

— Относительно защиты: я выступаю за кевлар, — Бал перевел взгляд на Чата, который попытался было ерзнуть. — Нет! Никаких моточерепах, понял? Хватит!

Он продолжил:

— Как вариант рассматривал профессиональную экипировку для исторического фехтования — HEMA 800N. Она создана с учетом защиты от оружия средневековья, но всё же это не совсем то. Тот же эффект, и даже лучше, даст кевлар класса С, если заменить тяжелые бронеплиты на гибкие пакеты из кольчужного полотна или СВМПЭ (сверхвысокомолекулярный полиэтилен). Я могу собрать наборы на всё тело. Такая броня даст нам 90% защиты от колющих и режущих ударов при сохранении полной маневренности. Вес комплекта — всего пять килограммов. Изготовить более качественные доспехи с защитой от дробящих ударов за короткий срок просто нереально. Хотя я заказал, пускай делают, — он сделал характерный жест пальцами, — вопрос денег.

— Собирай кевлар, — подытожил я. — С запасом собирай, по два-три комплекта на каждого. Деньги уже у тебя.

Поворачиваюсь к Доку:

— Сейчас передаю 60 ОС, поднимаю до третьего шага, — кидаю ему очки из накопителя, следом отправляю еще 50. — Улучшай «Малое исцеление» до 3/5.

Пока Док усваивает навык, продолжаю:

— Нужно усилить наше восстановление здоровья. Так что Док пускай трудится. Вот только как нам попасть на миссию в одно место, а не оказаться разбросанными по округе?

От планшета поднял голову Вир:

— Так сумку С-ранга создайте. Там становится доступным перенос живых существ.

Балагур достал бумаги и стал подсчитывать:

— F-ранговых — шестьдесят восемь, E-ранговых — четыре, D-ранг — одна. Не хватает ста девяноста восьми F-ранговых, чтобы сделать С-ранговую. На Алтаре они по 5 ОС за штуку, итого — 990 ОС.

Захожу на «Походный алтарь» и делаю закупку на 1000 ОС, с учетом того, чтобы оставить по начальной сумке Доку и Балагуру. Пока Бал «сливает» сумки, докидываю Доку последовательно 40 и 50 ОС, доводя «Малое исцеление» до 5/5. Затем выуживаю из запасов заполненную карту Е-ранга.

— Выбери «Среднее исцеление» (Е) 1/5. На тебе — восстановление группы, — даю указание Доку.

Балагур закончил преобразование:

— «Сумка работорговца». Вес сокращает 1 к 100, добавился перенос живых до тридцати единиц и самовосстановление повреждений, — хмыкнув, он передает артефакт мне.

— Вопрос с огнестрелом буксует. Контроль по сравнению с временами до Майдана — просто небо и земля, — добавил Бал.

— Прибыла группа шведов, пять человек: снайперы и прикрытие. Свое оборудование, — вставил Док. — Пока в гостинице шарятся.

— Откуда дровишки? — интересуюсь.

— Да как и всё — сорока на хвосте приносит, — Док на секунду задумался. — Началась какая-то эпидемия сумасшествия. У психологов и психиатров аншлаг. И это не только в городе... Но новости давят, списывают на ИПСО.

— Понял. Ладно, разбегаемся, а то из «огромной» суммы ОС всего шестьсот семьдесят осталось, — заключил я. — По коням.

****

Я зашагал к остановке, стараясь ничем не выделяться: обычная куртка, джинсы, взгляд в асфальт — типичный обыватель, спешащий по делам. Издалека послышался гул голосов. На остановке уже скопилась плотная толпа, и чем ближе я подходил, тем отчетливее проступали нотки раздражения. Люди не просто ждали транспорт — они спорили, перебивая друг друга, и этот шум нарастал, превращаясь в единый нервный рокот.

На остановке кипело. В центре круга стоял немолодой мужчина с запавшими, почерневшими глазами. От него тяжело несло перегаром, но говорил он на удивление чётко, вбивая слова, как гвозди:

— А я говорю: нет покоя тем, чей род прервался! — хрипел он.

— Нет такого в Библии, — угрюмо отозвался его собеседник, кутаясь в поношенную куртку. — Мы люди крещеные, христиане...

— Христиане? — первый зло расхохотался, обнажив желтые зубы. — Да у каждого второго рядом с крестом «иной» знак висит!

— Ну и что с того?

— А то! — старик подался вперед, обдав оппонента запахом спирта. — Матеря не просто молитвы шепчут — они души закладывают, лишь бы расплату увидеть. Ты пойди к нам в похоронную бригаду, не такого наслышишься. Раньше-то просто выли: «Герой, мол... А мне не нужен герой, мне живой сын нужен! Вы, ироды, в войнушку играете, а мой единственный ребенок за ваши миллионы лег! Чтоб вы плакали так, как я каждое утро над его пустой кроватью!»

Он замолчал на секунду, тяжело дыша, и обвел толпу лихорадочным взглядом. Остановка притихла.

— А сейчас? — продолжал он тише, и от этого шепота стало не по себе. — Сейчас в лицо плюют: «Как мясо кинули, без брони! Командиры сбежали, а мальчик мой один остался. Вы в кабинетах чаи гоняете, пока мы пороги оббиваем. Чтоб эти кабинеты вам гробами стали!»

Голос старика снова сорвался на крик:

— Другая орет: «Я его одна растила, во всем отказывала! Отдала государству последнее, а вы на его крови виллы в Испании строите? Чтоб те стены на вас рухнули!» А матери работяг? Те вообще проклинают до седьмого колена: «Мой сын с восемнадцати лет на заводе, спину гнул, на Майдан не ходил — он страну кормил! А теперь он в земле, а те, кто за "кружевные трусики" на площадях глотки рвал, теперь в ТЦК сидят, повестки выписывают. Будьте вы прокляты, сытые патриоты! Вы народ под корень извели, а сами на гуманитарке жиреете!»

Старик зашелся в кашле, сплюнул густую слюну и вдруг выпрямился. Глаза его, казалось, вспыхнули недобрым, фосфорическим блеском. Голос изменился — теперь это был не хрип алкоголика, а сухой, ровный рокот, от которого по спинам людей пополз холодок.

— А сейчас... — он обвел притихшую толпу взглядом. — Сейчас повально иное орут. Не крики это уже, а молитвы черные. На каждом кладбище, у каждой свежей ямы: «Старые боги, предки наши, встаньте из курганов! Посмотрите, как чужая кровь нашими жизнями торгует! Пусть Род наш восстанет и их племя проклятое извергнет. Чтобы ни один чужак не смел нашими сыновьями землю мерить!»

Женщина на остановке судорожно перекрестилась, но не отошла — слушала, затаив дыхание. А старик продолжал, чеканя каждое слово:

— К Перуну взывают, к Маре-Матушке... «Удари в темя тем, кто детей на заклание повел, а своих в тепле спрятал! Пусть гром твой дома их рассыплет, пусть огонь небесный род их выжжет дотла! Срежь их нить жизни, Мара, как они нашу надежду срезали. Пусть дети их сохнут, как трава без воды, пусть жены слепнут от горя...»

Он подался вперед, к самому лицу соседа, и прошептал так, что услышали все:

— Слышишь? Они душу готовы отдать, лишь бы увидеть гибель их колена до седьмого колена. Демонов безликих в сны зовут к тем, кто границы закрыл и пацанов запер. Кладбищенскому Хозяину клянутся: не будет мира «скакунам» майданным, что теперь в ТЦК как бесы рыщут. «Пусть их самих земля заживо затянет! Слово мое — кремень, печатью смерти скреплено!»

Он продолжал, уже не видя никого вокруг. Его тело раскачивалось в такт словам, а голос обрел жуткую, вибрирующую силу. Казалось, сам воздух вокруг остановки загустел, впитывая этот яд.

— «Мара-Матушка, серпом своим по их роду пройдись!» — завел он, и толпа невольно отшатнулась, образуя вокруг него пустое пространство. — «Как колосья в поле косят, так и их выродков под корень срежь. Пусть ни одна девка в их племени не понесет, пусть ни один парень мужем не станет... Отдаю тебе свой покой, отдаю память, только сделай их хаты пустыми!»

Люди на остановке замерли. Кто-то испуганно вжимал голову в плечи, кто-то смотрел на безумца с мрачным одобрением. А старик, казалось, обращался уже не к прохожим, а к самой земле под ногами:

— «Чернобоже, хозяин ночи, услышь вытье матери! Я душу свою закладываю, в пекло пойду, лишь бы ты тех иродов в Киеве прибрал. За кровь моего сына — пусть их кровь черной станет! За его молодость — пусть их дети в колыбелях сохнут!» — Он сорвался на хрип, но тут же выровнял дыхание, чеканя каждое проклятие. — «Старые Боги, пращуры лютые! Посмотрите на это поле крестов! Кто работал — тот здесь лежит, а кто воровал — тот в телевизоре лает. Не быть вам хозяевами на костях славянских!»

Его пальцы судорожно вцепились в воздух, будто он пытался вырвать чье-то невидимое сердце.

— «Хозяин вод, Хозяин бездны! Пусть те "чужаки", что на крови наших детей замки строят, в той крови и захлебнутся! Чтобы ни один их выродок не дожил до седин, чтобы чрево их баб камнями стало. Вы — не славяне, вы — нежити пришлые!» — Его лицо исказила страшная гримаса. — «Встаньте, силы темные, из-под каждого камня! Проклинаю вас часом черным, словом мертвым! Чтобы ваши внуки родились слепыми, чтобы ваш род прервался в муках. За каждую мою слезу — вам по ведру крови. Слово мое крепко, как камень, не отмолить, не отшептать!»

Старик замолчал. На остановке воцарилась такая тишина, что было слышно, как вдалеке гудит приближающийся троллейбус. Люди отводили глаза. В этом воздухе, отравленном гарью и перегаром, проклятия казались почти осязаемыми — они висели над толпой, как тяжелый грозовой фронт.

Внезапно он резко вскинул голову. Безумный блеск в глазах погас, сменившись мутной, будничной пустотой. Он посмотрел на соседа — того самого, что поминал Библию, — и криво, по-деловому ухмыльнулся:

— А пошли к нам в бригаду? — голос его стал обыденным, сухим. — Сейчас работы — завались. Денег много заработаешь. Водки лучшей купишь... Всё на водку пустишь.

Он не дождался ответа. Просто опустил плечи, будто из него вынули стержень, и снова уставился в разбитый асфальт у своих ног, мгновенно погружаясь в себя. Величие древнего пророка исчезло, остался только старый могильщик с трясущимися руками, ждущий свой транспорт, чтобы ехать зарывать очередную порцию «героев» под плачь матерей.

****

Я втиснулся в дребезжащий вагон и прошел в самый конец. Встал у заднего окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Остановка с фигуркой ссутулившегося старика медленно отдалялась, растворяясь в сером мареве улицы. — Почему сейчас? — не разжимая губ, спросил я своего духа-разведчика. — И раньше ведь беды хватало, но чтоб так ярко, так... осязаемо? Голос духа отозвался прямо в сознании — сухой, лишенный человеческих эмоций шелест: — В ваш мир пришла магия. Там, где раньше полтергейсту требовались десятилетия, чтобы накопить силы на один хлопок дверью, сейчас хватает месяца. Баланс сместился. Я почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок. — Да и вы теперь не «пусты», — продолжил дух после короткой паузы. — Как там у вас говорят? Стали «системными». Я же скажу иначе: вы теперь посвященные, напитанные маной. Вы для них — как факелы в ночи. Теперь духам не нужно выжимать из себя остатки энергии, чтобы отомстить. Наоборот, они придут, совершат задуманное и заберут вашу силу себе. Дух замолчал, но я чувствовал его невидимое присутствие рядом. — Скоро вам придется с этим что-то делать, — добавил он почти предостерегающе. — Мир больше не будет прежним. Я смотрел на удаляющиеся рельсы. Старик-могильщик был прав: боги и демоны действительно вернулись. Только не для того, чтобы спасать, а чтобы жадно пить из открывшейся раны.

Мимо пронеслась полицейская машина. Стоящий рядом с трамвайным сиденьем мужик в поношенном пальто проводил её хмурым взглядом и обратился в пустоту, будто продолжая давний спор: — Говорят, ночью по военкомату прилет был, с жертвами. Слухи-то и раньше ходили, но всё списывали на дезу... А теперь глянь — тормозят всех, кто в «пикселе». Кого-то ищут. Болтают, ДРГ в городе. Трамвай, натужно скрипя, миновал перекресток, обгоняя ту самую патрульную машину. Она припарковалась у обочины. Один полицейский замер с автоматом наготове, сканируя взглядом улицу, а второй в это время придирчиво проверял документы у парня в камуфляже. — Во, о чем я и говорил, — буркнул мужик и отвернулся к окну. Я молча кивнул, глядя на свое отражение. Внешний мир лихорадило от облав и ракетных ударов, а внутренний — от шепота духов. Старик в трамвае чуял лишь верхушку айсберга. ДРГ действительно была в городе, но состояла она не только из людей. «Служить тьме, если увижу гибель вашего колена», — всплыли в голове слова проклятия. В мире, где магия обретает плоть, такие фразы становятся не просто криком отчаяния, а прямым контрактом.

Я вышел за две остановки до гостиницы — лишние глаза мне были не нужны. Свернул в лабиринт старых, проржавевших гаражей: идеальное место, чтобы исчезнуть на пару минут. Внутри одного из заброшенных боксов, пахнущего старым маслом и сыростью, я быстро сбросил гражданское. Выводы из увиденного в трамвае были сделаны мгновенно: «пиксель» сейчас — это мишень для проверки, а обычный обыватель — подозрительный элемент. Достал из сумки припасенный комплект. Короткие, точные движения: одернул китель, поправил ремень. Теперь на мне была черно-синяя полицейская форма. В этом городе форма — не просто одежда, это пропуск, который заставляет встречных отводить взгляд, а не задавать вопросы. Натянул балаклаву, скрывая лицо, и проверил снаряжение. В зеркальном осколке, прислоненном к стене, на меня смотрел уже не случайный прохожий, а один из тех, кто сегодня «хозяин» улиц. Я вышел из гаражей, коротко кивнув своему отражению в памяти. Пора двигаться к цели.

Я вышел из гаражей, стараясь сохранять ту особую, тяжелую походку, которая бывает у людей при власти и оружии. Черно-синяя форма сидела как влитая, но дух-разведчик внутри отозвался коротким смешком: — Маскировка для смертных... Но для тех, кто видит статус, ты всё еще сияешь, как пожар в степи. Я не ответил. Сейчас важнее было не «сиять» для патрулей на перекрестках. Гостиница показалась впереди — серая бетонная коробка, обвешанная кондиционерами, как бородавками. У входа курили двое в камуфляже, лениво поглядывая на редкие машины. Те самые «шведы»? Нет, местное усиление. Приблизившись к дверям, я не замедлил шаг. Полицейский не крадется — он заходит туда, куда ему нужно.

Я вошел в холл гостиницы, чеканя шаг по кафелю. Девушка за стойкой рецепции — усталая, с размазанной тушью под глазами — вскинулась, явно ожидая очередных проблем. Я оперся локтем о высокую столешницу, чуть склонив голову набок. — Скучаете, красавица? — голос под балаклавой прозвучал глухо, но с явным оттенком ленивого флирта. — Город на ушах, патрули потеют, а у вас тут тишина и покой. Прямо островок стабильности. Она нервно улыбнулась, поправляя выбившийся локон: — Да какой там покой... Все только и спрашивают, когда свет выключат. А вы чего? Опять проверка? — В точку, — я доверительно понизил голос, добавляя в него «внушение». — Наверху распорядились: «пикселей» шерстим по всей округе. Ищем одного... очень вежливого, но очень незваного гостя. У вас же тут аншлаг, говорят? Шведы вроде заезжали, группа солидная. Где они сейчас? Не хочется парням отдых портить, но порядок есть порядок. — Ой, да шведы на четвертом, — она быстро застучала по клавишам, — номера 402 и 405. Но они тихие, почти не выходят. С оборудованием своим носятся, как с писаной торбой, — она немного покраснела, — да баб заказывают. — С оборудованием, говорите? — я весело хмыкнул. — Ну, пойду посмотрю на их заморские игрушки. Если что, я у них, буду проводить «инструктаж по технике безопасности». Не скучайте тут без меня. Я подмигнул ей — точнее, она должна была это считать по движению бровей над прорезью маски — и, не дожидаясь ответа, направился к лифту. Дух внутри меня молчал, но я чувствовал его холодное любопытство. Четвертый этаж. Пятеро снайперов. Свое оборудование. Это уже не просто «пиксели», это серьезные игрушки.

Глава 10

На четвертом этаже пахло дешевым табаком и казенным антисептиком. Я постучал в 402-й — тишина. Переждал десять секунд и перешел к 405-му. Удары в дверь вышли короткими, требовательными.

За дверью послышалась возня, щелкнул замок. На пороге возникла заспанная девица, едва прикрытая какими-то лохмотьями. Я, не тратя слов на приветствия, плечом оттолкнул её в сторону и шагнул внутрь.

Картина была классической для «тыловых героев»: тяжелый дух перегара, батарея пустых бутылок и пять тел, разбросанных по кроватям и креслам вперемешку с тремя девицами. Те самые шведы. Элита, прикрытие, снайперы... Сейчас они выглядели как обычное мясо в отключке.

Я быстро прошел по комнате. Касание к плечу первого, мимолетное рукопожатие со вторым — под видом проверки пульса я вливал в них «Паралич». Тела лишь слегка вздрагивали, окончательно деревенея.

— Вон. Быстро, — бросил я через плечо застывшим девкам. — На выход.

— Э, командир, они не заплатили! — подала голос та, что открывала дверь, пытаясь изобразить возмущение.

Я медленно повернулся к ней, не снимая балаклавы:

— Да кому ты чешешь? Чтобы вас мамка да в рассрочку сдала? Сваливайте, пока я добрый, и забудьте дорогу на этот этаж.

Пока девицы, спотыкаясь и путаясь в шмотках, вываливались в коридор, я привалился спиной к косяку. В комнате повисла вязкая тишина, нарушаемая только сиплым дыханием парализованных наемников. Глядя на их застывшие лица, я негромко запел, растягивая слова в издевательском ритме:

— Пьяная эльфийка, ушкам не хозяйка... На священном алтаре прыгает как зайка...

Я прошелся взглядом по их вещам: кейсы с оптикой, профессиональные обвесы. Хорошие «дровишки» Док нашел.

— Пьяная эльфийка, ушкам не хозяйка... Выпила весь кагор, вот же негодяйка...

Я подошел к самому крупному из шведов и чуть склонил голову.

— Раздвигая ноги, стонет попрошайка... — закончил я шепотом. — Ну что, «воины света», будем знакомиться?

— Что-то ты добрый сегодня, — подал голос Вир. В шелесте духа-разведчика слышалось едкое любопытство. — Девчонок отпустил? Решил в благородство поиграть?

Я не отрывался от работы. Рационализм и логика — вот мои боги, а не сострадание.

— Чистый расчет, — отозвался я, стягивая с парализованного наемника шмот. — Эти шведы исчезнут, и всем в городе будет по барабану. А у девок есть «мамка», у «мамки» — крыша. Крыша любит бабло, а не пропажу личного состава. Начнут искать, поднимать шум... Им уезжать некуда, они здесь вросли. Мне лишний хвост из местных авторитетов ни к чему.

Я начал методично закидывать вещи снайперов в пространственный карман: кейсы с винтовками, разгрузки, личные планшеты. Всё уходило в пустоту сумки без звука. Среди кучи барахла на тумбочке звякнули ключи от соседнего, 402-го номера. Я сжал их в ладони. Пришло время финальной точки.

Достал кинжал. Лезвие хищно блеснуло в тусклом свете гостиничной лампы. Я действовал быстро и буднично: подкладывал под раны свернутые полотенца и одним точным движением обрывал жизни. Кровь впитывалась в махровую ткань, не успевая брызнуть на форму и залить ковролин.

Один за другим тела «шведов» отправлялись вслед за их вещами в сумку. Комната пустела на глазах, оставляя лишь запах перегара и тяжелое ощущение смерти.

— Теперь второй номер, — бросил я Виру, выходя в коридор. — Заберем остатки и зачистим следы.

Зачистив 402-й от личных вещей и снаряжения, я бросил последний взгляд на пустые комнаты. Теперь здесь не осталось ничего, что указывало бы на пребывание группы снайперов. Лишь легкий запах перегара, который скоро выветрится.

Я спустился на рецепцию той же уверенной, хозяйской походкой. Девушка подняла голову, на её лице всё еще читалась легкая растерянность после недавнего шума с девицами.

— Ну что, красавица, отвоевались заморские гости, — я облокотился на стойку, сокращая дистанцию. — Видела бы ты их лица: приказ пришел, срочный сбор в подразделение. Сорвались как ошпаренные.

Я заглянул ей прямо в глаза, активируя «Внушение». По воздуху между нами прошла едва заметная рябь, зрачки администратора на мгновение расширились, а взгляд подернулся дымкой.

— Ты же видела, как они вышли пару минут назад? — мой голос стал мягким, обволакивающим. — Собрали сумки, сдали ключи и укатили. Помнишь?

— Да... — она заторможенно кивнула, её пальцы сами потянулись к клавиатуре. — Собрались... вышли.

Я небрежно бросил связку ключей на стойку. Звон металла о пластик окончательно «впечатал» ложное воспоминание.

— Вот и умница. Не забудь отметить выбывание, а то начальство за пустые номера по головке не погладит. Кстати, — я выдал последнюю дежурную шутку, — с такой улыбкой тебе бы в министерстве работать, а не ключи выдавать.

Она кокетливо улыбнулась, уже полностью веря в созданную мной реальность. Сделав на прощание комплимент, от которого она окончательно расцвела, я развернулся и вышел в прохладу утреннего города.

Дело сделано. Шведов не существует. Есть только полицейский в балаклаве и целый день впереди.

****

Я быстро зашагал прочь от гостиницы, стараясь раствориться среди серых фасадов. Прохожие втягивали головы в плечи и старались не встречаться со мной взглядом — фигура в полицейской балаклаве оптимизма не внушала.

До угла оставалось метров двадцать, когда в сознании хлестнул голос Вира:

— Стой. За углом крупная группа, полиция. Много. Идут сюда.

Я резко затормозил. Принимать бой или светить лицом перед «коллегами» в мои планы не входило. Взгляд метнулся к ближайшему подъезду — массивная железная дверь, на которой тускло светился индикатор магнитного замка.

— Вир, работай! — скомандовал я мысленно. — Кнопка выхода с той стороны. Нажми!

Внутри за дверью раздался характерный щелчок и короткий писк освобожденного магнита. Я рванул ручку на себя, юркнул в прохладный полумрак подъезда и мягко прикрыл дверь, придерживая её, чтобы не хлопнула. Через пару минут дух снова подал голос:

— Они вышли на перекресток. Перекрывают движение, тормозят всех подряд. Похоже, город закрывают секторами.

— Плотно взялись, — процедил я. — Внизу ловить нечего. Уходим на крышу, переберемся в соседние подъезды и выйдем через пару дворов.

Я начал быстро подниматься по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Тяжелые ботинки почти не издавали звука на бетонных маршах.

— Вир, на ходу сканируй квартиры за дверями, — добавил я, чувствуя, как адреналин подстегивает чувства. — Ищи любое оружие. Если в этом доме живут военные с неучтенным стволом — мне нужно об этом знать.

На седьмом этаже Вир замер перед одной из дверей. Его голос в моей голове прозвучал с оттенком алчного удовлетворения:

— Здесь. Богатая нора, четырехкомнатная. Запакована по высшему разряду.

— Открывай, — коротко бросил я.

Внутри замка что-то мягко щелкнуло — дух нажал на защелки изнутри, и дверь поддалась. Я скользнул в прохладу прихожей, сразу ощутив запах дорогого парфюма, кожи и оружейного масла. Хозяин явно был не из простых.

В первом же встроенном шкафу обнаружил несколько комплектов полицейской формы. И парадная с иголочки, и повседневная «рабочка». Я сгрёб всё — запасная маскировка в этом городе лишней не бывает.

Квартира была обставлена с избыточной роскошью, напичкана техникой, но моё внимание привлекла гостиная. На одной из стен красовалась коллекция холодного оружия: боевые ножи, кинжалы, тактические топорики. Сталь холодно блеснула, отражая свет из окна.

— Вир, сейф, — скомандовал я, проходя в кабинет.

Духу потребовалось меньше минуты, чтобы взломать механизм. Дверца открылась, обнажая настоящий арсенал: старая добрая двустволка ИЖ, хищная «Сайга» с коротким стволом и классический АК-47 — потертый, но идеально смазанный. Рядом в кобурах лежали две «Беретты».

— О, а вот и вишенка на торте, — прошептал я, вытягивая из глубины сейфа четыре гранаты и россыпь патронов.

На нижней полке лежали несколько тугих пачек валюты. Я не стал считать — просто начал методично «сметать» всё в пространственную сумку: оружие, патроны, коллекционные клинки.

— Уходим, — бросил я Виру, закидывая последний автомат. — Пора на крышу. Хозяин очень расстроится, когда вернется с дежурства, но в этом мире за всё надо платить.

Я взлетел на верхнюю площадку. Короткий, точный удар — и замок на решетке технического этажа, жалобно звякнув, отлетел в сторону. Я нырнул в пыльное чрево чердака. Гулкое эхо шагов по бетону под самой крышей сопровождало меня до противоположного конца здания.

— Вир, сканируй лестницу, — бросил я, сбивая замок на выходе в самый дальний подъезд.

Я начал спуск, перепрыгивая через ступени, пока дух прощупывал пространство за дверями квартир. Но удача, видимо, осталась в той «богатой норе» на седьмом — до самого первого этажа Вир хранил молчание. Обычные бетонные соты с испуганными обывателями.

У самой двери подъезда я замер, вжавшись в нишу под почтовыми ящиками. Сердце ровно вбивало ритм в уши. Через узкую щель в дверном проеме была видна только серая полоска асфальта.

— Жди, — прошелестел Вир. — Патруль совсем рядом.

Прошла минута, другая. Напряжение в воздухе стало почти осязаемым, как перед грозой. Наконец дух отозвался с явным оживлением:

— Сейчас! На посту сцепились с гражданскими. Какая-то баба орет, мужики лезут в драку... Внимание отвлечено. Уходи!

Я толкнул дверь и, не оборачиваясь на шум скандала, тенью скользнул наружу. Сразу за угол, притираясь плечом к стене, подальше от мигалок и криков.

Эффект неожиданности исчерпан. Город превращался в разворошенный муравейник, и теперь любая встреча с крупным отрядом — даже в форме — могла закончиться детальной проверкой.

Я забирал всё глубже в лабиринты застроек, инстинктивно выбирая маршруты, пролегающие через дворы-колодцы и узкие проезды.

Я прошел еще пару кварталов, забирая в сторону от гостиницы, и вышел к крытому рынку. Здесь всё еще теплилась жизнь, но какая-то болезненная, приглушенная. Гул торговцев, когда-то наполнявший этот бетонный ангар, сменился неровным шепотом и шарканьем подошв.

Я шел вдоль рядов, чеканя шаг. Многие прилавки пустовали, зияя голым бетоном, как выбитые зубы.

Особо выделялись старики продающие рухлядь как в "прекрасные" девяностые

Люди реагировали на мою форму одинаково — мгновенно отводили глаза, сутулились, старались стать невидимыми.

— Смотри на них, — прошелестел Вир. — Форма для них — это знак беды, а не защиты.

Я миновал мясной ряд и глянул в сторону центрального въезда. Там, перегородив часть дороги, стояла патрульная машина. Двое полицейских внутри лениво переговаривались, не выходя на холод, но их присутствие давило на рынок сильнее, чем низкие своды крыши. Они просто сидели и смотрели, как город медленно перемалывает сам себя.

Я подошел к патрульной машине сзади, уверенно дернул ручку и нырнул на заднее сиденье. В салоне было натоплено, пахло дешевым освежителем «елочка» и застоявшимся табаком. Полицейские впереди вздрогнули, синхронно оборачиваясь.

— Свои, — бросил я, шумно потирая ладони и делая вид, что пытаюсь согреться. — Задубел на этом ветру, сил нет. Пустите погреться пару минут, а то на рынке одни сквозняки гуляют.

Напряжение в воздухе, возникшее в первую секунду, начало оседать. Моя форма, балаклава и уверенный тон сделали свое дело — они опознали во мне «своего».

— Да уж, погода дрянь, — буркнул тот, что сидел на пассажирском, убирая руку с кобуры. — Что там на рядах? Глухо?

— Глухо, как в могиле, — отозвался я, подаваясь чуть вперед. — А у вас что? Какие новости? Говорят, гайки закручивают по самые помидоры.

— Да шевелят всех, — лениво отозвался водитель, потянувшись к термосу. — Усиление прислали. Говорят, ночью в центре жарко было...

Он не договорил. Я почувствовал, как мана послушно потекла по венам. Короткий импульс — и «Паралич» накрыл обоих одновременно. Тела впереди дернулись и задеревенели. Водитель так и замер с рукой на термосе, а его напарник не успел даже расширить зрачки от испуга.

Я действовал быстро. В замкнутом пространстве машины кинжал вошел мягко, почти беззвучно. Те же полотенца, те же скупые, выверенные движения. Ни капли мимо. Новые возможности сумки позволяли отправлять объекты внутрь простым прикосновением, не заталкивая их по старинке. Удобно.

Через минуту салон опустел. Я забрал их табельное и планшет, лежавший на приборной панели. Машина осталась на месте, но теперь без пассажиров. Я выскользнул наружу, аккуратно прикрыв дверь.

— Минус два, — прошелестел Вир. — Ты входишь во вкус.

Теперь у меня был доступ к их оперативной сети. Я не стал дожидаться, пока пустая патрульная машина привлечёт внимание. Не выходя из салона, залез в планшет. Экран мигнул синим, отразившись в прорезях балаклавы. — Вир, прикрой, — бросил я через плечо. Пальцы быстро забегали по сенсору. Планшет был авторизован — система ещё не успела выкинуть погибших патрульных из сети. Я вошёл в оперативную базу, игнорируя сводки о ДРГ и «прилётах». Меня интересовал раздел «Спецобъекты и личный состав». Список адресов потек перед глазами: фамилии, звания, домашние координаты. Те самые «жирные коты», что сидели в тёплых кабинетах, пока город медленно тонул в крови и безумии. Я искал тех, кто находился в радиусе пары километров отсюда — на окраине или в элитных коттеджных вставках, которые часто лепили вплотную к промзонам. — Вот вы где, голубчики, — прошептал я. Заместитель начальника районного управления, пара кураторов из администрации и один из «идеологов». Все трое жили всего в двадцати минутах хода через дворы и гаражи. Я запоминал номера квартир и этажи, впитывая информацию как губка. В голове выстраивалась карта действий. Я вырубил планшет и убрал его в сумку. Теперь я знал, куда идти. Мой маскарад в полицейской форме подходил к концу — скоро сообразят ловить не «пиксель», а одиночку. Я вышел из машины и направился вглубь рынка, растворяясь среди редких прохожих.

Двадцать минут через дворы и гаражи — и я у цели. Короткий осмотр: угроз нет. В вестибюле встретил бдительный взгляд консьержки, но пара приветливых фраз с примесью «внушения» сделали своё дело. Она запнулась на полуслове, взгляд на мгновение расфокусировался, а затем она уверенно кивнула, признав во мне жильца. Путь был открыт. Лифт встретил запахом новизны и чистоты. Четвертый этаж. Перед нужной дверью запрашиваю Вира: — Как обстановка? — мысленно бросил я. — Пусто. Отпираю, — отозвался призрак-разведчик. Едва замки щелкнули, я вошел. Сейф сдался первым: под присмотром Вира я, не глядя, сметал в пространственную сумку всё подряд: флешки, документы, пачки денег, золото в украшениях и тяжелых слитках. Следом в бездонное чрево отправились ноутбуки и планшеты. В скудной оружейке задержался лишь на секунду, чтобы забрать «Беретту» и коллекционный «Маузер». Напоследок я вывалил на середину гостиной гору шмоток из шкафов. Облил всё кухонным маслом, а сверху, словно вишенку на торте, водрузил зажженную свечу. Пора уходить. Впереди еще две точки. Схема была отработана: Вир вскрывает, я вычищаю самое ценное, оставляя за собой будущий пожар. Арсенал в сумке пополнился парой «Макаровых», ТТ и изящным «Вальтером». Последняя цель ждала этажом выше. — Есть человек, — отозвался Вир. — Бухает. Проникли бесшумно. Я нашел его на кухне — пьяный угар не оставил ему шансов заметить смерть. После короткой расправы быстро осмотрел комнаты. Добыча на этот раз оказалась специфической: старая двустволка ИЖ и сразу три укороченных АК-74. Чтобы окончательно замести следы, я выгрузил в центр комнаты тела шведов из отеля. Сверху — гора вещей, масло, свеча. Пусть следствие ломает голову над этим «винегретом». Спустившись на первый этаж, я без спешки покинул здание, растворяясь в сумерках по пути к старому району с его ржавыми гаражами.

В лабиринте старых гаражей я нашел слепое пятно — укромный угол, где быстро сбросил полицейскую форму и маску. Стоило натянуть поношенную гражданскую куртку, как я тут же переменился: плечи по-стариковски поникли, походка стала тяжелой и шаркающей. Свои шестьдесят я теперь не скрывал, а использовал как щит. Обычный дед, каких тысячи, я не спеша прошагал пару километров, окончательно запутывая следы, и только тогда сел в автобус. В полупустом салоне никто и не взглянул на сутулого пассажира. Пора было возвращаться на хату к друзьям.

****

Глава 11

Я толкнул дверь дома Балагура, и на меня тут же обрушился густой аромат наваристого борща, копченого сала и чесночных пампушек. Напряжение последних часов начало медленно сползать с плеч.

Группа была в сборе. Балагур, колдуя над плитой, как раз разливал ярко-красное варево по мискам и коротко махнул мне — мол, живей за стол. Док, такой же старик, как и я, даже не поднял головы, методично чиркая что-то в своем вечном блокноте. Пятнадцатилетний Чат застыл у стены, по обыкновению провалившись в экран планшета.

В этот момент Вир окончательно материализовался в комнате. Дух-разведчик, сохранив остатки азарта после дела, с любопытством заглянул через плечо пацана, пытаясь разобраться в его цифровых схемах.

Здесь, среди запахов свежего хлеба и старых друзей, я наконец перестал горбиться. Я был дома.

Мы расселись, и тишину нарушил только стук ложек. От горячего борща я окончательно разомлел и, как и остальные, не отказался от добавки. Вир, которому еда была ни к чему, по-хозяйски прибрал к рукам планшет Чата и увлеченно копался в нем, забившись в угол.

К концу трапезы напряжение спало, в воздухе поплыли ленивые шутки. Но тут Док с грохотом отложил ложку, подавшись вперед всем телом.

— Послушайте! — выпалил он, перебивая всех. — Эти артефактные фляги... это же чертово чудо! Я провел серию опытов: заливаешь внутрь любую дрянь, мутную жижу, и через пару часов вся грязь просто выпадает в осадок сухой пылью, а вода... она буквально искрится! Она становится мананасыщенной!

Глаза старика полыхнули безумным огнем — в этот момент он полностью оправдывал свой новый титул «Фанатика». Он вцепился в край стола, костяшки его пальцев побелели.

— Я мучил сахар и соль! Три-четыре цикла сепарации — и они напитались энергией под завязку! Фляга перестала их отсеивать, понимаете? Пришлось выбивать их чистой химией, зубами вырывать результат! У меня уже есть первые образцы спирта. Если выдержу темп, сделаю мана-энергетики. Настоящий эликсир! Мне нужно... мне просто необходимо проверить их в деле!

Док буквально вибрировал от восторга, превращаясь из обычного старика в одержимого исследователя, готового сжечь мир ради одного удачного эксперимента.

Пока Док вибрировал от возбуждения, Балагур начал неспешно собирать пустые миски. Он двигался размеренно, словно остужая пыл соратника своим спокойствием.

— Я тоже времени зря не терял, — заговорил он, вытирая руки полотенцем. — Проверил клинки F- и Е-рангов. Собрал в гараже подобие гильотины с догрузом, пускал их по направляющим на деревянный брус с высоты в один метр.

Он облокотился на край стола, глядя на нас тяжелым, уверенным взглядом.

— Результаты любопытные. Обычная сталь из тех, что валялись в хламе, вошла на пять сантиметров. А вот артефактные «игрушки» показали характер: «эфка» зарылась уже на десять, а Е-ранг прошил дерево на все пятнадцать. Влияние есть, и отрицать его глупо. Пускай на старте разница не кажется пропастью, но в бою эти лишние сантиметры решают всё.

Балагур сделал паузу, его голос стал жестче:

— Вывод один: чтобы держать удар от такого железа, нам нужны артефактные материалы для брони. Обычный кевлар или сталь их остановят только на начальных рангах.

Его спокойная уверенность подействовала на нас отрезвляюще. Балагур смотрел в самую суть, как техник.

— Начнем усиление, — прервал я обсуждение, и в комнате сразу стало тихо. — Чат, принимай 90 ОС, доводи «Хакера» до пяти из пяти.

Я последовательно перебросил парню сорок, а следом еще пятьдесят единиц. Тот лишь коротко кивнул, не отрываясь от планшета, но пальцы его задвигались быстрее.

— Балагур, тебе 60 ОС, чтобы сравняться с остальными. Теперь вы все на третьем шаге. Дальше бронирую параметры «Дух», «Разум» и «Мудрость» Е-ранга в Алтаре — по триста на каждого, — я перевел взгляд на Чата и Балагура. — Также держите боевые навыки F-ранга: Балагур — «Двуручный меч», Док и Чат — «Одноручный».

Я достал заполненные карты из запасов и раздал их:

— Освоите в подходящей обстановке. Там нужно упражняться с оружием при усвоении.

Цифры перед глазами обнулились. После всех списаний у меня сиротливо светились жалкие 10 ОС.

— Здесь стало слишком шумно, — добавил я, глядя в окно на ночной город. — Утром выдвинусь подальше. Нужно добывать ОС и становиться сильнее.

— И в первую очередь начни с себя, — подал голос Вир. Его шепот прозвучал необычно жестко. — Усвой боевую форму «Прелат сумрака». Это уже не просьба, а требование: начинай усиливаться сам.

Я молча кивнул и извлек из инвентаря карту выбора.

Боевая форма: Прелат сумрака (Е-ранг)

Тип: Боевая форма (скрытая, без внешних проявлений).

Требования: Наличие параметра «Аура», «Мудрость».

Расход: 400 Праны в час.

Эффект: Позволяет вкладывать до 15 единиц в параметры Е-ранга (кроме «Благодати», «Живучести» и «Синергии»).

Надстройка: «Крылья тьмы» (потребляют ману). Позволяют парить, совершать рывки и планировать. Не полноценный полет, но колоссальная мобильность.

— Гляньте, что творится, — Чат развернул планшет к нам. — В Штатах настоящая резня. Какой-то псих в одиночку выкосил полсотни человек. На записях с камер почти ничего не разобрать: просто размытая тень с мечом летит сквозь толпу, оставляя за собой только ошметки плоти и фонтаны крови. Полиция даже выстрелить не успела.

Я помрачнел, глядя на зернистые кадры.

— Похоже, владельцы «масок убийцы» время зря не теряют. Как там у вас, молодежи, говорят? «Пока ты спишь, враг качается»? — я коротко, невесело усмехнулся. — Кстати, о «качаться». Ты задание мое выполнил? Собрал инфу по другим странам?

Чат тут же спрятал глаза, усиленно изучая трещину на экране планшета.

— Понятно, «домашнюю работу» провалил, — отрезал я. — К следующему разу чтоб всё было готово. Иначе, клянусь, выпорем розгами тебя всей толпой — и это не шутка. Нам нужно знать, во что превращается этот мир, пока он не сожрал нас самих.

— Да чего вы так помешаны на этой статистике? — буркнул Чат, не поднимая головы. — И вообще… вы как-то изменились. Раньше были… ну, другими. Тихими, спокойными, рассудительными. По-стариковски степенными. А сейчас — будто внутри пружина стальная.

Я не выдержал и начал тихо посмеиваться. Протянул пространственную сумку с трофеями Балагуру:

— На, разберись с этим барахлом. К утру мне нужна пустая — ну, разве что бутеров туда кинь на дорогу.

Затем я повернулся к Чату. В моих глазах заплясали озорные бесята, накопленные за десятилетия жизни.

— Относительно старых и серьезных, значит? Ха! Да мы просто замученные и больные были, малый. А так-то — дети озорные, где-то глубоко в душе. Помнишь, лет восемь назад, как дед тебя к себе забрал? Ты тогда у меня каждое лето по выходным зависал.

Я поудобнее устроился на стуле, смакуя воспоминание.

— К Томке тогда — ну, дуре этой, теперь покойной, — дочурка Люба приехала от арабов. Месяц кантовалась: зубы вставляла, дыры шила, тюнинговала фасад... Там не потянула по кошельку, вот на родину и явилась. И давай девкам на лавках уши заливать про «сказочную жизнь», будто ей премию обещали за каждую новую «клейщицу стикеров на бананы». Расписывала, сколько там верблюдов за невесту платят и сколько тот верблюд стоит. А дурочкам и невдомек, что это просто плата отцу за то, что вырастил, ха-ха!

Чат начал медленно заливаться краской, явно догадываясь, к чему я клоню.

— А ты тогда мелкий был, но гаджетом от деда уже награжденный. Подсмотрел в инете пранк, где покупатель в магазине донимает продавцов, а один другому орет: «Письку! Покажи ему письку!». Ну и прицепился ты с этой фразой к Любке...

— Ну хватит... — буркнул Чат, краснея до корней волос.

— Погоди! Она мне тогда пожаловалась, я тебе для вида запретил, а сами мы с Балом в кулак ржали. А на второй день иду в магаз, встречаю её и на ушко так: «Письку, Люба, покажи письку!». И стою, ржу, за старые бока хватаюсь. Та надулась, отойти хотела, а тут Бал из дверей выходит. Глаза загорелись, и он туда же выдал! Любка аж зашипела: «Женись — тогда покажу!». А дед твой: «Та ну нафиг! Больше не шучу. Только не надо мне тут угрожать приобретением "кардыринга" после арабов по полной цене».

Я вытер выступившую от смеха слезу и серьезно посмотрел на парня.

— Так что такие же мы дети, Чат. Просто прибитые сверху проблемами... были. А сейчас — пыль отряхиваем.

По комнате пронеслись смешки.

— А насчет «инструкций» и твоей «чувствительности» тебе бы Док порассказал, — я выразительно посмотрел на старика, который тут же отвел взгляд. — Да только он такие истории и маты гнет только в очень узком кругу. И не делай такие глаза, Док! Пускай парень будет готов к моменту твоего «перелома». А то сидит тут — интеллигент интеллигентом, а внутри-то копится, да?

Док неопределенно хмыкнул, а я продолжил:

— Док тогда уже тремор рук словил, на приемы перешел вместо операций. Приходит к нему пара — знакомые знакомых. Парень — косая сажень в плечах, два метра ростом, лет двадцати четырех. И она — хрупкая девчонка, метр семьдесят. Выяснилось, что он на девять месяцев на тяжелые заработки уезжал, на жилье вкалывал. Вернулся — ну и дорвались друг до друга.

Я сделал паузу, сдерживая смешок.

— И вот представь картину: занимаются они сексом. Пять минут, семь... Парень уже пыхтит, из сил выбивается, сдерживается, а от нее — никакого отклика. И тут она выдает: «Слушай, я тут анекдот интересный вспомнила...». Ну, он её за шкирку — и к Доку.

Чат прыснул, а Док только крякнул, рассматривая свои ладони.

— Сидят они напротив Дока, — продолжал я. — Тот изучил бумаги и выдает: «Вот когда мы мелкие были, нас к старикам в деревню ссылали. Сандалии за неделю в хлам, а потом босиком по камням да кочкам. К концу лета не ступня, а копыто. У младенца перышком проведешь — он хихикает, а у нас чувствительность такая, что только ножом царапать. Так вот, милочка... Прыгала ты явно не по кочкам, и не ногами».

Я вытер слезу от смеха.

— Чат, ты понял намек? Чувствительность — штука наживная. И теряется она тоже быстро, если «прыгать» не там, где надо.

По комнате пронеслись смешки, даже Док не выдержал и скупо улыбнулся.

Я посмотрел на Дока, в глазах которого наконец блеснул тот самый «фанатизм».

— Док тогда зло так прищурился: «Там чувствительность в ноль загнана! Как?!». Тут девку и прорвало. Не изменяла она, нет. Просто по совету подруг купила в секс-шопе агрегат на батарейках. Да только ума прочитать инструкцию не хватило — дорвалась, называется.

— Док тогда не просто «покой» прописал, — я усмехнулся, глядя на притихшего Чата. — Он ей такой курс витаминов группы B в уколах назначил — по две дырки в день, — что она неделю присесть нормально не могла. Плюс препараты для микроциркуляции, чтоб кровь в малом тазу закипела и рецепторы «проснулись». Док еще бурчал ей вслед: «Если нервы сами слышать не хотят, будем их через задницу током бить и химией подстегивать!».

Я вытер руки и откинулся на спинку стула.

— И ведь помогло. Через пару месяцев восстановилась как миленькая, и муженек доволен остался. Так что, малый, рекомендации врачей — они кровью и чужими ошибками писаны. А инструкции к артефактам в нашем новом мире — это вообще единственный способ не сдохнуть по глупости.

Я замолчал. В комнате повисла уютная тишина, нарушаемая только тихим гудением планшета в руках Вира. Пора было закругляться. Завтрашний день обещал быть долгим.

Разговоры постепенно затихли. Наваристый борщ, старые байки и тяжелый коньячный дух от откровений Дока сделали свое дело — навалилась свинцовая усталость. Первым поднялся Балагур, молча сгребая пустые миски в раковину. Его движения были скупыми и точными, как у механизма, у которого кончается завод.

— Всё, отбой, — негромко скомандовал он. — Завтра день тяжелый. Док, забирай свои склянки, неровен час Чат их за газировку примет.

Док только слабо отмахнулся, бережно упаковывая блокнот и заветные мана-фляги в сумку. В его глазах всё еще догорали угли научного безумия, но спина уже ссутулилась по-стариковски. Чат, вернув планшет Виру, сонно поплелся к своей тахте, на ходу зевая так, что едва челюсть не вывихнул. Дух-разведчик, наоборот, уселся за стол, готовясь копаться в сети без остановки.

Я вышел на крыльцо. Ночной морозный воздух приятно холодил лицо. Где-то вдалеке, в стороне элитных кварталов, небо подсвечивало тусклое рыжее зарево — мои свечи сработали как надо.

Я прикрыл глаза и подтвердил изучение карты «Прелата сумрака». Стоило принять усвоение, как по венам толчком прошла холодная волна, вытесняя дневную ломоту в мышцах. Это не было болью — скорее ощущением, будто внутри меня разворачивается стальная пружина, готовая распрямиться в любой момент.

— Завтра, — прошептал я сам себе, чувствуя, как тьма под кожей признает во мне хозяина. — Завтра в путь.

Вернувшись в дом, я растянулся на жестком диване. Сон пришел мгновенно — глубокий и пустой, как бездна.

****

Глава 12

****

Шагая по перрону, я невольно вспомнил Чата. Утром пацан, сонный и взлохмаченный, совал мне планшет:

— Деда, глянь сюда, я прогу поставил. Если надо что передать — вбиваешь текст, а она генерирует картинку. Выложишь её на странице соцсети, а мы выкачаем и по цветовым пикселям всё прочитаем. И обратно так же: увидишь мой пост — прогоняй через прогу. Понял?

— Понял, хакер, — усмехнулся я тогда, хлопая его по плечу.

Я невольно улыбнулся этой нехитрой, но надежной «шифровке». Подошел к вагону, замедлив шаг. Старики вокруг натужно пыхтели, втаскивая в тамбур облезлые сумки на колесиках и тяжелые баулы.

— Куда прешь, оглашенная! — взвизгнул кто-то в дверях. — Видишь, ногу заклинило!

— Сама ты оглашенная, не стой на проходе! — прилетел бодрый ответ из глубины вагона.

Над платформой поплыл привычный гул из ругани и запаха дешевого табака. Я чувствовал на себе взгляды соглядатаев — тех, кто слишком внимательно высматривал «не тех» пассажиров. Поэтому я не прыгнул, а по-стариковски тяжело, с коротким кряхтением оперся на поручень и буквально втащил себя на подножку. Подыграл толпе, втиснувшись между мешками.

Пройдя вглубь, я опустился на холодную деревянную сидушку. Электричка дернулась, лязгнула сцепками и медленно покатилась прочь от города. Я пристроил сумку на коленях и уставился в окно, оставаясь для всех просто еще одним ворчливым пенсионером, едущим за город.

Электричка «Запорожье — Днепр» тяжело набрала ход. Пассажиры, едва усевшись на жесткие лавки, тут же принялись коротать время проверенным способом — цепляться языками. Я сидел неподвижно, вполуха слушая этот многоголосый хор. Темы скакали от цен на картошку до мировой политики. Хе-хе, политики... Будто сильным мира сего есть дело до людишек и их стремлений, когда тут даже местной власти на народ плевать.

Я почти провалился в дрему, пока с соседней скамьи не донесся резкий, дребезжащий голос, прорезавший общий гул:

— Я заслужена вчителька! — чеканила женщина, нервно поправляя очки. — Українська мова — це єдине, що нас тримає... А російську треба взагалі заборонити! Викорінити всюди!

Голос её дрожал от фанатизма, знакомого мне по Доку, но здесь он отдавал не научным азартом, а застарелой, выпестованной злобой. Я приоткрыл один глаз, продолжая изображать дремлющего пенсионера. Вокруг зашипели: кто-то согласно закивал, кто-то потянулся спорить.

В старом вагоне запахло не только нафталином, но и назревающим скандалом.

Женщина начала распыляться, сыпля терминами из телевизора про «культурну деокупацію», «москворотих» и «історичну справедливість». Её голос звенел всё выше, и в какой-то момент я просто не выдержал.

— А давайте не про язык поговорим, а про инструменты, — перебил я её низким, хриплым голосом.

— Українською! — тут же вскинулась она, тыча в меня пальцем.

— Та мне похрен на тебя, — огрызнулся я, даже не глядя в её сторону. — Я не с тобой, а с теми, кого ты тут агитируешь, говорю.

Я обвел взглядом притихших пассажиров:

— Представьте, что в техникуме вас учат пользоваться дрелью. Но не одной марки, а двух. На левом боку у вас висит та, на которую потратили девяносто процентов учебного времени. А на правом — та, которой уделили от силы десять. Выходите вы из техникума, идете на работу... и понимаете, что куда бы вы ни ткнулись, сверла есть только для той, правой дрели, которую вы почти не знаете.

Я сделал паузу, давая им возможность «увидеть» эту картинку.

— Проходят годы. Левая дрель так и висит на поясе — новая, чистая, но бесполезная, лишний груз. А правая уже затаскана до дыр, потому что только к ней есть инструмент. Представили? Так вот, нас еще Союз учил в украинских школах, где почти все предметы были на украинском — это была та самая «левая дрель». А русский язык и литература — «правая».

Я подался вперед, в упор глядя на примолкшую учительницу:

— Потому что «сверла» — это книги, инструкции, технологические карты, справочники. И все они были для «русской дрели», еще и в дефиците. А для украинской что было? То, что выпустили при Союзе тиражом в десять тысяч экземпляров и что даром никому не нужно было?

Я коротко, зло усмехнулся.

— И что эти ваши пропагандисты и крикуны сделали за всё это время, чтобы выпустить «сверла» для украинской дрели? Наняли армию из десяти тысяч переводчиков с планом по пять книг в год на рыло, чтобы за полвека перевести многомиллионную библиотеку материалов? Построили типографии? Дотировали тиражи? Хе-хе... Нет. Они только орать научились, что дрель менять надо. А сверлить-то чем прикажете? Пальцем?

В вагоне воцарилась тяжелая тишина. Слышно было только, как стучат колеса на стыках. Учительница открыла рот, чтобы что-то возразить, но не успела.

— Я понимаю, что ты рвешь жилы, потому что твоя работа — учить пользоваться «украинской дрелью», так что прикуси язык, — я осадил учительницу коротким жестом. — И мы такие не одни. В Казахстане кричат «запретить», а чуть прижмет — бегут к русским мастерам и лекарям. Почему? Да потому что сверла только к «русской дрели» и подходят, хе-хе. Узбеки, таджики — та же песня. Стоит включить логику, и ты сразу враг.

Кто-то из молодых парней в конце вагона попытался вставить:

— Так можно же английский выучить! Или французский! Вон, предки наши-торговцы по десять языков знали!

— Знали, — я кивнул, не сводя глаз с учителя. — Разговорный. Того времени. Тогда «дрель» была просто изогнутой палкой. Пятьсот слов выучил — и ты уже великий дипломат. А сейчас? Чтобы просто понимать, о чем в инструкции написано, нужно пять тысяч слов минимум! Сейчас освоить один современный язык на разговорном уровне — это как пятнадцать языков тысячу лет назад.

Я перевел дух, чувствуя, как в вагоне становится всё тише.

— Учителя в школах на девяносто пять процентов непригодны. А те, кто чего-то стоит, ушли в репетиторы и доступны только богатым. И вот вам главная причина, — я ткнул пальцем в сторону онемевшей женщины. — Только тонкая прослойка «элиты» станет образованной, выучит английский и получит доступ к мировым «сверлам». А остальным — остаться серыми рабами с пустой дрелью на боку. Вот зачем им нужно, чтобы вы отказались от русского.

Я облокотился на колени, глядя в пол.

— Есть языки международного общения: английский, испанский, русский, арабский, французский, китайский... Это ключи к мировым знаниям. В первой десятке самых распространенных и цифровых еще — хинди, бенгальский, португальский. Зачем добровольно выбрасывать один из шести ключей ООН, если взамен вам не дают ничего, кроме пустых обещаний? Чтобы запереть вас в информационном гетто?

— Ха-ха... — мой смех прозвучал сухо, как треск старого дерева. — Образование — это оружие. И вас только что разоружили под аплодисменты власть имущих. Еще сто лет назад в мире было около двадцати тысяч языков, — я чеканил слова, пригвождая учительницу к месту. — Сейчас осталось семь с половиной тысяч, и каждые десять дней один умирает. Знаешь, какие уходят первыми? Те самые «дрели» тысячелетней давности с запасом в пару тысяч слов. Они не стали цифровыми. Всего триста пятьдесят языков смогли перешагнуть в цифру, остальные — покойники. К концу столетия они исчезнут вместе с последними носителями.

Я обвел взглядом притихший вагон.

— И из этих трех сотен всего у десяти-пятнадцати есть те самые «сверла», — я сухо рассмеялся. — Вас имеют, а вы крепчаете? Зачем отказываться от родного языка, который входит в мировую элиту по охвату и знаниям? Чтобы превратить всех в рабов?

«Человек в задних рядах передает о тебе сообщение», — раздался в моей голове холодный голос Вира.

Я даже не шелохнулся, лишь голос мой стал глубже, наполнившись пугающей силой:

— Но высшим силам нужны люди с мощным разумом и багажом знаний! Поэтому «Фанатики» снесут эту сволоту и заткнут их рты навеки. Так угодно Древу!

«Вир, следи за стукачом-соглядатаем», — приказал я мысленно, не сводя глаз с побледневшей учительницы.

В вагоне повисла мертвая тишина. Люди инстинктивно вжимались в лавки, чувствуя, что перед ними уже не просто ворчливый старик, а нечто гораздо более опасное. Электричка заскрипела тормозами, приближаясь к очередной платформе.

Я резко поднялся. Мощный импульс «Внушения» ударил по сознанию пассажиров, заставляя их, словно по команде, отвернуться к окнам и завороженно разглядывать что-то «важное» снаружи. В образовавшемся коридоре тишины я быстрым шагом направился к соглядатаю.

Тот даже не успел убрать смартфон. Короткий жест — и «Паралич» сковал его тело прежде, чем он осознал опасность. Коснувшись плеча стукача, я активировал новую функцию артефактной сумки: пространство мазнуло чернотой, и живой груз исчез внутри.

Я вышел в тамбур. Платформа неумолимо приближалась. Толпа на перроне инстинктивно расступалась перед двумя фигурами в синей форме. Вагон заскрипел тормозами и замер — ювелирно, дверями прямо напротив «служивых». Стоило им уверенно шагнуть внутрь, как их встретил двойной «Паралич». Пара секунд — и сумка потяжелела еще на двоих. То, что люди на перроне привычно избегали патрульных, сыграло мне на руку: никто даже не взглянул в нашу сторону.

Я мягко отпустил «Внушение» в вагоне и тут же перешел на два вагона вперед, заняв там свободное место. Спокойно доехал еще две остановки до Днепра.

Вокзал остался за спиной. Я миновал надземный переход и вышел в город. Перед глазами тянулись трамвайные пути, а в сумке ждал своего часа очередной «улов».

Я зашагал в сторону автовокзала. Впереди было около трёх километров пыльного асфальта, и это время я решил потратить на пешую прогулку.

— А стоило ли так нарываться? — голос Вира прозвучал прямо за затылком, в нём сквозило сомнение.

— Стоило, — коротко отрезал я, не замедляя шага. — У меня возникло чёткое чувство... Будто кто-то стоит над всем этим и фиксирует каждое слово. И этот эпизод с «дрелью» вызвал там, наверху, явное удовлетворение.

Я усмехнулся, вспоминая старые споры с духом.

— Помнишь, ты говорил, что Ему нравится, когда у населения есть смачный жизненный опыт, багаж знаний, настоящие навыки, а не пустая жвачка в мозгах? Я тогда еще смеялся над тобой — мол, рисуешь какую-то утопию. А ты ответил, что желания Древа — это не приказ для его наместников.

Вир промолчал, и я продолжил:

— Наместники могут строить загоны для рабов, могут запрещать языки и выжигать знания. Но Древо ждёт иного. И сегодня я дал Ему знак, что пойду путём, который оно ценит. А заодно подчистил хвосты.

Я поправил сумку, потяжелевшую от пленённых, и прибавил ходу. Автовокзал уже замаячил впереди своей серой громадой.

Я поднялся по лестнице сразу на второй ярус, к кассам и эстакадам, где фырчали моторами междугородние «Богданы». В самом здании вовсю шёл «гортач»: люди в пикселе рыскали в толпе, выцепляя всех, кто подходил по возрасту. Контингент вокруг подобрался специфический — либо пацаны до двадцати пяти, либо глубокие старики и женщины.

У входа разыгралась привычная драма: патрульные вцепились в парня. Тот отчаянно орал, размахивая какой-то бумажкой про «бронь», но его молча и жёстко тащили за шкирку к припаркованному внизу микроавтобусу.

Один из «пиксельных», проходя мимо, зацепился за меня взглядом. Светить документами из другой области в мои планы не входило, поэтому я коротко ударил «внушением»: «Старый. Не подходит. Прозрачный». Взгляд служивого тут же остекленел, скользнул мимо, и он потерял ко мне всякий интерес.

У касс я без лишних слов взял билет на Кривой Рог. Отправление через десять минут — идеально. Я тут же спустился к платформам и занял место в полупустом «Богдане», приткнувшись у окна. Сумка с «уловом» стояла в ногах, а за окном продолжалась суета облавы, которая меня больше не касалась.

«Богдан» взревел мотором, съехал с эстакады и влился в городской поток. Километра через полтора, подальше от вокзальной суеты, водитель притормозил у обочины — там стояла группа мужчин. Самые прошаренные. Они не полезли в «зону риска» на вокзале, а прошли часть маршрута пешком, чтобы подсесть в бус уже на ходу.

Облавы облавами, а кушать хочется всем. Люди ехали на работу и с работы, пряча в карманах справки об отсрочках. Но кого волнует твоя бумажка, когда план мобилизации горит? Попадёшь под раздачу — подпись выбьют, и фамилии не спросят.

Мы петляли по городу минут сорок, пока наконец не вырвались на трассу. Но стоило показаться знаку поворота на Каменское, как впереди вырос стихийный блокпост. Салон тут же наполнился тревожным шёпотом.

— Вообще озверели, — буркнул кто-то сзади. — Никогда здесь не стояли.

— Ну всё, приплыли. Сейчас повяжут и не спросят.

— Да не подписывай ничего! — огрызнулся другой.

— Ага, посидим в подвале вместе, посмотрим, какой ты герой будешь...

Бус дёрнулся и замер. В дверях появилось сытое тело в «пикселе», лицо скрыто маской, взгляд тяжёлый, оценивающий. Мужики в салоне вжали головы в плечи.

Я лениво приоткрыл глаза и ударил «внушением», прошивая сознание служивого: «Чисто. Подходящих нет. Пустой рейс. Выпускай».

«Пиксельный» замер на секунду, моргнул и, не проронив ни слова, махнул водителю — проезжай. Бус тронулся. Повезло сегодня этим пассажирам. Они так и не поняли, что именно их спасло.

Через долгих три часа «Богдан» наконец вкатился в Кривой Рог. Прошаренные мужики, наученные горьким опытом, посыпались из салона ещё за пару километров до автовокзала — решили не искушать судьбу на финальном кордоне. Город встретил бесконечными тянучками. Кривой Рог вытянулся кишкой больше чем на сотню километров, и я сейчас замер в самом его начале, на пыльной окраине. Моя цель — 95-й квартал в противоположном конце. Местный «центр мира», элитный пятачок, до которого ещё пилить и пилить через бесконечные рабочие посёлки и промзоны. Я покинул автовокзал и дождался трамвая. Скрипучий вагон неохотно тронулся, лязгая на стыках. За окном поплыли однообразные серые фасады и терриконы, а в самом вагоне — усталые лица людей, живущих от смены до смены. Контраст между этой рабочей гарью и тем, что ждало меня на «квартале», ощущался почти физически.

Вечер подкрадывался незаметно, растягивая по асфальту длинные, изломанные тени. Я сошёл с трамвая километрах в пяти от блеска 95-го квартала и свернул в лабиринты обычных жилых дворов. Здесь время словно замерло: унылые хрущёвки, густые сплетения голых веток и грязные островки подтаявшего снега, притаившиеся с северной стороны зданий. Выбрав пустую лавочку под раскидистым деревом, я тяжело, по-стариковски опустился на доски. Достал бутерброды, заботливо собранные Балагуром. Запах копчёного сала мигом заполнил пятачок перед подъездом. Во дворе было тихо, лишь где-то в глубине глухо ударила автомобильная дверь. Я жевал, глядя на тёмные глазницы окон и облезлую краску на качелях. Идеальное место, чтобы затеряться перед финальным рывком в «элитку». Голоса прорезали тишину резко, как ржавая пила. Из-за угла дома донеслось злое, хриплое: — Нахер съебались, пидоры! Сюда вам ходу нет. Или с памятью проблемы, или «соседей» пригнали? Секеля свои подобрали — и нахер! Дверь машины хлопнула с металлическим лязгом, и звук мотора, мерно журча, начал удаляться в глубину квартала. Я продолжал методично жевать, не меняя позы, но внутри всё подобралось. Из-за угла показался рослый мужик с тяжёлым пакетом в руке. Перед собой он небрежно подталкивал щуплого пацана, который едва переставлял ноги от страха. — Дуй домой к себе и не вылазь в охотничью зону... — снова прохрипел мужик, отвешивая пацану лёгкий, но веский подзатыльник. — Не знаешь, где границы — спроси знающих, пока голову не откусили. Охотничья зона? Похоже, Кривой Рог жил по своим правилам. Пацан, не оглядываясь, рванул к ближайшему подъезду. Мужик же остановился, достал сигарету и, чиркнув зажигалкой, обернулся в мою сторону. Его взгляд, тяжёлый и привыкший к насилию, мазнул по скамье. Я сидел неподвижно, изображая типичного деда, который доедает свой нехитрый ужин и которому нет дела до чужих разборок.

Глава 13

— Да не сутулься ты, — бросил он, махнув мне рукой. — Взгляд тебя выдаёт. Такой только у тех, кто уже убивал. Если негде заночевать — пошли.

Звякнув стеклом в пакете, он направился к подъезду. Я поднялся с лавки и пошёл следом. Хозяин не оборачивался, словно заранее знал: я не отстану. Мы поднялись на второй этаж, и тяжёлый лязг закрывшейся двери отсёк шум улицы.

Внутри пахло старыми книгами, лекарствами и тем специфическим духом «советской эпохи», который не выветривается десятилетиями. Хрущёвка как хрущёвка: сервант с хрусталем, пожелтевшие обои, тяжёлые шторы. Мы молча скинули куртки и прошли на кухню.

Хозяин вывалил содержимое пакета на застеленный клеёнкой стол: две литрухи водки, кольцо колбасы, кусок сыра и пачку пельменей. Пока он, не снимая тяжёлого взгляда, методично кромсал закусь широким ножом, я по-хозяйски подошёл к плите. Набрал воды в эмалированную кастрюлю, чиркнул спичкой. Синее пламя лизнуло дно.

— Не сутулься, — негромко повторил он, не прерывая работы. — Взгляд тебя выдаёт. Такой прищур только у тех, кто уже убивал. И не один раз.

Я ничего не ответил, наблюдая, как в кастрюле начинают подниматься первые пузырьки. В этой тишине, под мерный стук ножа о доску, мы признали друг друга. Два хищника в старой норе, разделяющие трапезу перед тем, как ночь вступит в свои права.

Он разлил водку по тяжёлым гранёным рюмкам. Серебристая жидкость легла в стекло ровно, без пузырьков.

— Свежак, — коротко бросил он, кивнув на бутылку. — Пей. Здесь лишних вопросов не задают.

Я повернулся от плиты, вытирая руки о полотенце.

Мы опрокинули по первой. Я поднялся, выловил дымящиеся пельмени и разложил по тарелкам. Хозяин тут же плеснул по второй. Выпили, принялись за еду.

— Слушай внимательно и запоминай, — начал он. Ему было плевать, слушаю я или нет — он будто выговаривал это самому себе, в пустоту старой кухни. — Самое первое: если ты в СЗЧ — всегда оставляй на себе элемент формы. Футболку, шарф, штаны... Чтобы в глаза бросалось, но в меру. Чтобы эти гондоны на патруле видели, откуда ты. Что у тебя может быть «подарок» с фронта в кармане.

Он накатил ещё, его взгляд затуманился.

— Хотя им вроде как сверху шепнули — нас «не замечать». Если кого и гребут, то случайно, по дурости. Двигайся только дворами, они по главным улицам утюжат. Скупайся в мелких лавках, там все свои.

Я чувствовал, как берёт хмель, и незаметно применил «Исцеление». Голова мгновенно прояснилась, тяжесть ушла. Хозяин же продолжал, и язык его начал заплетаться:

— Карточки нам блочат, социалку, скорую... Ха! Будто у нас медицина бесплатная оставалась. Люди к родне уходят, к знакомым, а не как ты — в никуда. Работа только за нал. Тут недалеко наши шлакоблок лепят, целая группа. Ты хоть и выглядишь на полтинник, но крепкий. Если что — на агрегат поставим, таскать не заставим.

Он тяжело уронил кулак на стол, рюмки жалобно звякнули.

— Нас триста тысяч таких! Триста тысяч, понимаешь? А до суда дошли сраные сорок тысяч дел. Сроком закончились полторы тысячи, и те почти все — условкой. Нас не посадить, нас только назад, в мясорубку... А власти наглеют, уже в районы лезут, в дома. Не понимают, суки: если нас в угол загнать — рванёт так, что мало не покажется.

Он замолчал, уставившись в тарелку с остывшими пельменями.

— Триста тысяч мужиков, которые повоевали и вернулись. И что? Преступность выросла? Мы грабим, убиваем? Нет. Мы впахиваем, чтоб с голоду не подохнуть. Невидимки, бля...

— А помнишь, как после четырнадцатого года нацбаты чудили? — он криво усмехнулся, глядя сквозь меня. — Сколько их там было? Пшик. А отжимали, грабили... А нас триста тысяч! И все — обычные работяги, к такому не приученные. У каждого своя правда за пазухой. Я как в двадцать втором повестку получил — пошёл сразу. Добровольцем. Снайпер. Я тогда даже не бухал — так, пива по поводу и рюмашку на праздник.

Он плеснул себе ещё, рука заметно задрожала.

— Жинке тогда тридцать четыре было. Она дочку в охапку — и за бугор. Пока я там в прицел на мир смотрел, она вернулась... Тишком. Квартиру нашу продала. Это вот, — он обвёл тяжёлым жестом чужую обстановку, — знакомые пустили, пока сами в Европе сидят. На развод подала. Да ладно, хрен с ним, с разводом...

Хозяин вцепился в пустую рюмку, костяшки побелели.

— Говорим по видеосвязи, а она мне в лицо: «Мне жизнь налаживать надо, замуж выходить. А ты если и сдохнешь там — так я через дочку страховку получу. Я ещё молодая, чтобы ждать, пока состарюсь». Понимаешь? «Сделай доброе дело, — говорит, — сдохни. Дай дочке на страховку подняться». Пятнадцать лет брака... Пятнадцать лет — как один день. Как так-то, а? За что воюю, зачем? Вот и ушёл...

Он окончательно потерял нить разговора. Глаза остекленели, плечи рухнули. Сильный мужик, прошедший через ад, сломался не от пули, а от нескольких слов по ту сторону экрана. Его голова тяжело опустилась на сложенные на столе руки. Через минуту кухня наполнилась ровным, тяжёлым храпом — алкоголь и душевная пустота выключили его окончательно.

Я сидел в тишине, глядя на спящего снайпера. Я молчал, словно впитывая эту человеческую драму. Теперь в этой квартире я был единственным, кто бодрствовал.

Моральная, душевная пустота на кухне стала осязаемой. Только старый холодильник натужно гудел в углу, да храп снайпера отсчитывал секунды его тяжёлого забытья. Я смотрел на затылок этого мужика и понимал: его война не закончилась в окопах, она просто сменила форму, став личной и выжигающей всё внутри.

Я медленно поднялся, стараясь не скрипеть табуреткой. «Исцеление» окончательно вывело остатки хмеля, оставив в голове звенящую ясность. Пора было делом заняться.

Я молча встал из-за стола. Коснувшись плеча снайпера, чьё имя так и осталось непроизнесённым в хмельном угаре, я активировал сумку. Тело мужика мягко кануло в пространственное хранилище.

Вир проявился серой дымкой у старого платяного шкафа и выразительно указал на верхнюю полку, заваленную тряпьём. Я отодвинул в сторону засаленный ватник и нащупал холодный металл.

Это была не навороченная снайперка и не связка гранат. На свет божий извлекли классическую «мечту куркуля» — старый, грубо отпиленный обрез трёхлинейки Мосина. Рядом лежала потрёпанная картонная пачка патронов. Простое и злое оружие для тех, кому нечего терять.

— Пойдёт для ближнего боя, — прошептал я, отправляя «мосинку» вслед за хозяином в сумку.

Я вышел из квартиры, аккуратно прикрыв дверь. В подъезде пахло сыростью и безнадёгой. На улице ночь уже полностью вступила в свои права, превратив хрущёвки в чёрные монолиты. До 95-го квартала оставалось несколько километров, и теперь я шёл туда не просто как старик-путешественник, а как хищник, прикрытый тенями.

Город дышал тяжело, где-то вдалеке завывала сирена, но здесь, в глубине дворов, царила мёртвая тишина. Я двигался быстро, обходя освещённые участки дорог, направляясь к сияющему центру этого вытянутого индустриального гиганта.

— Может, просветишь, что задумал? — Вир материализовался рядом, когда я толкнул тяжёлую дверь на чердак выбранного здания.

— Сейчас опробуем боевую форму, — бросил я, выходя на холодный бетон крыши. — Конвертирую «Веру» в Прану, своей на активацию не хватит.

Я замер у парапета, глядя на панораму. В паре километров ярко горели огни отеля «Аврора» — гнезда иностранных топ-менеджеров. Чуть дальше — гостиница «Дружба», резиденция управленцев «АрселорМиттал». Бывшая «Криворожсталь», ставшая теперь кормушкой для новых хозяев.

— В общаги не полезу, там наши со «спецами» вперемешку, зацепим лишних, — продолжал я, чувствуя, как внутри начинает пульсировать энергия. — А вот эти два объекта — цель идеальная. Охрана стандартная: четвёрка на смену. Один на камерах, один на стойке, один у чёрного входа и подменный. Везде электроника, лифты по картам, коридоры под завязку в камерах. Берегут «новых господ».

— Тяжёлые объекты. Прямое проникновение — это гарантированная тревога и группа быстрого реагирования с комбината. С огнестрелом, — подал голос дух.

— Именно поэтому мы не будем заходить через дверь, — злобно лыблюсь я. — Персонал после десяти уходит, остаются только пешки на ресепшене и охрана. Хочется отбить охоту гнать сюда «русозаменителей» сотнями тысяч. Да и 95-й квартал... Место для нашего «главного зелёного гоблина» знаковое. Пора добавить в этот пейзаж немного сумрака.

Я подтвердил смену формы. Тело отозвалось резкой, сухой судорогой, а за спиной пространство начало сгущаться в два чернильных провала. «Крылья тьмы» требовали маны, но обещали то, чего не даст ни один электронный ключ — свободу высоты.

Активация «Прелата» отозвалась в теле сухим электрическим треском. Рывок! Меня подбросило в ночное небо, словно от взрыва реактивного ранца. Перегрузка на мгновение сдавила грудь, но на пике высоты крылья расправились чёрными лентами густого тумана. Они создали подобие аэрокрыла, и я перешёл в управляемое скольжение.

Город внизу превратился в схему из огней. Я бесшумно падал на «Аврору», гася скорость сменой угла призрачных крыльев. Мягкое касание бетона на крыше отеля — и я уже у самого парапета.

— Вир, проверь этаж ниже, — приказал я. — Нужен номер с жильцом. Спящим. Окно вскроешь сам.

Я двинулся вдоль края крыши, глядя, как дух серым дымом просачивается сквозь перекрытия. Через минуту пришёл ответ:

— Третье окно от угла. Спит крепко. Готовься.

Я встал на самый край парапета спиной к бездне. Когда Вир щелкнул замком изнутри, я просто сделал шаг назад, в пустоту. Вуаль крыльев расправилась, прижимая меня к самому фасаду здания и гася инерцию. Короткий манёвр — и я, словно тень, влетел в открытый проём.

В номере пахло дорогим парфюмом, кондиционированным воздухом и специфическими, едкими специями. Жилец даже не шелохнулся. Один быстрый подшаг к постели, точное движение — и «специалист» отправился в мир иной, так и не успев понять, что элитная охрана «Авроры» бессильна против новых правил.

В номере я нашёл тяжёлый махровый халат с капюшоном и мягкие тапочки. Сбросил свою одежду в сумку, накинул халат, поглубже натянув капюшон — лицо утонуло в густой тени. Прихватив магнитную карту покойника, я вышел в коридор.

Шаги в тапочках были абсолютно бесшумными. Лифт послушно пискнул, приняв карту, и повёз меня вниз.

— Вир, ищи мониторку, — приказал я мысленно.

— За ресепшеном, дверь справа, — тут же отозвался дух.

Я прошёл через холл. Девка за стойкой и охранник даже не подняли голов — короткий импульс «внушения» заставил их зрение игнорировать фигуру в халате. Свернув за угол, я замер у нужной двери.

— Выруби его и открой, — скомандовал я Виру.

Глухой удар о стену, щелчок замка. Я зашёл внутрь. Оператор ещё пытался вяло ворочаться на полу, хватая ртом воздух. Короткий жест — и «Паралич» пригвоздил его к бетону. Я быстро стянул с него форму. Великовата, но в полумраке сойдёт. Натянув на лицо маску, я продолжил маскарад.

Вернувшись к стойке, я уже не тратил силы на внушение. Двойной «Паралич» — и охранник с девицей застыли манекенами. Достав из кармана строительные хомуты, я методично стянул им руки и ноги за спиной, фиксируя максимально жёстко.

У служебного входа двое охранников травили анекдоты, не подозревая, что их смена закончена. Короткая вспышка магии — и через минуту они уже лежали на полу, спелёнутые пластиковыми стяжками.

Я быстрым шагом вернулся в комнату видеонаблюдения. Огромная стена из мониторов бесстрастно показывала пустые коридоры, спящие этажи и парковку. Отель «Аврора» был в моих руках.

Чтобы ускорить процесс, я применил «Исцеление» к лежащему на полу охраннику. Тело мужика дёрнулось, сознание вернулось мгновенно, но путы из хомутов не дали ему даже шелохнуться.

— Как держите связь с базой? — мой голос прозвучал из-под капюшона низко и угрожающе. — Время, коды. Говори!

Я надавил «внушением», выламывая волю охранника. Его зрачки расширились, губы задрожали, выдавая информацию под диктовку моего приказа:

— Каждый час... ровно в ноль-ноль минут... выход на связь по рации. Передаём код статуса из таблицы. Вон она, на столе, под журналом... — он судорожно сглотнул. — Сейчас 22:50, через десять минут я должен сказать: «Аврора-один, семь-тридцать-два, статус "зелёный"».

Я выхватил из-под журнала лист. Ровные колонки цифр и букв — пароли на каждый час. Схватив рацию, я тут же всадил охраннику повторный «Паралич» и сдёрнул с его пояса универсальную мастер-карту. Это был ключ от всех дверей.

— Вир, слушай сюда, — я уже на ходу вылетал из мониторки, направляясь к лифту. — Здесь сто пятьдесят номеров. Даже если тратить по две минуты на каждый — уйдёт пять часов. Время горит.

Я приложил карту к считывателю. Панель вспыхнула зелёным.

— Я иду по этажам в темпе «один номер — тридцать секунд», — инструктировал я духа. — Твоя задача: как только я вскрываю дверь, хватай всё, что блестит и пахнет инфой или бабками: ноутбуки, планшеты, смартфоны, папки, золото. Скидывай в сумку, не перебирая. Нам нужен хаос и тотальная зачистка.

Двери лифта открылись на верхнем жилом этаже. Я выдохнул, чувствуя, как адреналин пьянит. Шоу начиналось.

Мастер-карта в моих руках стала отмычкой от ада. Я двигался по коридору, чеканя шаг, как часовой на посту. Короткое касание карты к считывателю — зелёный огонёк — щелчок замка.

Дверь распахивалась, и я входил внутрь. Сонные «специалисты» успевали лишь приподнять голову, видя в проёме знакомую синюю форму охраны. Это секундное замешательство становилось для них фатальным. Быстрый, выверенный удар — и тело оседало обратно в подушки. Я не тратил лишних движений.

Следом за мной, словно яростный полтергейст, в номер влетал Вир. Воздух наполнялся свистом: ноутбуки, планшеты и кожаные папки с документами срывались со столов и исчезали в зеве моей сумки. Секунды — и я уже в коридоре, прикладываю карту к следующей двери.

В 23:00 я замер посреди коридора. Достал рацию, сверился с листом:

— Аврора-один, восемь-ноль-четыре, всё спокойно, — мой голос был ровным, без тени одышки.

— Принято, «Аврора», — отозвался динамик.

И снова — бешеный ритм. Вскрыть, удар, зачистка. В одном номере грузный иностранец успел сесть на кровати, протирая глаза — кинжал под ребро оборвал его удивлённый возглас. В другом — молодая женщина-консультант потянулась к смартфону, но Вир вырвал гаджет у неё из рук за мгновение до того, как я прервал её дыхание.

Спустя два часа сорок пять минут я стоял на крыше «Авроры». Ночной воздух обжигал лёгкие, сердце колотило в рёбра, как безумное. Я справился. Весь элитный улей был зачищен. Отель превратился в огромный склеп, набитый телами и лишённый малейших крупиц информации.

Я дождался конца часа, глядя на секундную стрелку.

— Аврора-один, девять-одиннадцать, статус «зелёный», — выдохнул я в рацию код.

Убрав станцию, я шагнул к краю парапета. «Крылья тьмы» распахнулись за спиной, соткавшись из холодного тумана. Резкий выброс маны — и меня снова швырнуло ввысь. Впереди, в паре километров, уже манила огнями гостиница «Дружба». Моя ночь ещё не закончилась.

Глава 14

Приземление на крышу «Дружбы» вышло жёстким — мана таяла, «крылья» вибрировали, теряя плотность. Я сразу метнулся к краю. Вир, уже вошедший в раж, вскрыл окно за секунду.

Сценарий повторился до мелочей. Снова верхний этаж, снова бесшумный взлом крайнего номера. Внутри спал какой-то клерк — топ-менеджер в очках, сползших на кончик носа. Он даже не проснулся. Я быстро переоделся: махровый халат с капюшоном, те же тапочки, в которых я бесшумно скользил по «Авроре». Спрятал заляпанную форму в сумку и прихватил его именную карту.

— Вир, мониторка здесь на цоколе, рядом с хозблоком. Лети вперёд, — скомандовал я, заходя в лифт.

Снова «внушение» на ресепшене — охранник у входа лишь лениво зевнул, когда мимо проплыла высокая тень в белом. Для него я был просто очередным постояльцем, решившим спуститься за минералкой.

В комнате охраны всё прошло по накатанной: удар Вира, мой «Паралич» и быстрое переодевание в местную форму — на этот раз не «пиксель», а чёрную. Только здесь дежурный оказался покрепче — успел дёрнуться к тревожной кнопке, прежде чем застыть изваянием.

— Слишком медленно, — прошипел я, стягивая его руки хомутами. — Вир, мастер-карта у меня. Начинаем второй раунд.

Жатва в «Дружбе» началась в 2:27 ночи. Я двигался как отлаженный механизм: шаг, карта, тихий хлопок двери. В одном номере заспанный менеджер успел только вытаращить глаза, прежде чем я прервал его удивление точным ударом. В другом — пара «консультантов» из Европы даже не проснулась, перейдя из сна в небытие под аккомпанемент шуршания Вира, который методично выгребал из их сумок жёсткие диски и документы.

В 3:00 я замер в коридоре. В одной руке — рация «Дружбы», в другой — станция «Авроры», прихваченная с собой.

— Аврора-один, десять-ноль-пять, всё спокойно.

— Дружба-два, четыре-двенадцать, статус «зелёный».

Ответы пришли мгновенно. Система верила, что её псы всё ещё на посту.

И снова — бесконечные двери, одинаковые интерьеры и тяжёлый запах крови, который Вир старательно разгонял сквозняком. Я работал на износ, выжимая из себя остатки сил на поддержание темпа.

В 6:00 утра я стоял на крыше «Дружбы», глядя, как над терриконами Кривого Рога начинает брезжить серый, холодный рассвет. Город просыпался, не зная, что в двух его крупнейших отелях больше некому пить утренний кофе.

— Аврора-один, двенадцать-тридцать, всё спокойно, — выдал я последний код в обе рации, зная, что следующая проверка вскроет бойню.

Прямо здесь, на крыше, я скинул форму и переоделся в поношенную гражданку. «Прелат» отозвался последним мощным толчком — я активировал крылья и бесшумным чёрным росчерком скользнул к жилому массиву за пару километров отсюда.

Приземлившись на техническом этаже высотки, я спокойно спустился по лестнице, превращаясь в обычного пенсионера. Через полчаса я уже сидел в трамвае, глядя на проплывающие мимо проходные заводов.

На автовокзале я не задерживался. Ближайший «Богдан», короткий расчёт с водителем — и я занял место в самом конце салона. Автобус дёрнулся и покатился прочь, унося меня в дорожную даль, пока за моей спиной Кривой Рог медленно осознавал масштаб ночного кошмара.

Я наконец заглянул в системные сообщения, до которых до этого момента не было дела.

[Шаг завершён! Шаг 13!]

[Дополнительно: Вам доступно 2 очка параметров (всего 2)]

[Шаг завершён! Шаг 14!]

...

[Шаг завершён! Шаг 18!]

[Шаг завершён! Шаг 20!] (ОС: 20/400)

[Дополнительно: Вам доступно 2 очка параметров (всего 16)]

В этот раз я не стал сбрасывать ОС в накопитель.

— Вкинь в боевую форму по пять в Силу и Ловкость, и шесть в Восприятие, — подал голос Вир.

— Почти двести пятьдесят трупов, а имбой так и не станешь, — скупо улыбнулся я.

Я выполнил указания и, откинувшись на спинку кресла, мгновенно заснул. Дорога предстояла длинная, а меня просто вырубало.

****

Сон оборвался резко. Час или полтора в пути — и внутренний колокольчик начал бить тревогу. Липкое беспокойство поползло по позвоночнику. Я приоткрыл глаза: салон «Богдана» жил своей жизнью — кто-то дремал, кто-то жевал пирожок, за окном мелькали серые лесополосы. Внешне всё было спокойно, но интуиция орала в голос.

Достав планшет, я зашёл на страницу чата. Свежий пост — обычная открытка с пожеланием доброго утра, яркая и нелепая. Но программа-дешифровщик, прогнав картинку через пиксельный фильтр, выдала сухую строку:

«Твой фоторобот в розыске по всем постам. Точно узнать не выйдет, но очень близко. Есть кадры с камер, размыты».

Холодок прошёл по коже. Пора меняться.

— Вир, что по смене внешности? — мысленно позвал я духа.

— Бери «Мимик» F-ранга, — тут же отозвался он. — Лимитированная штука, обычно выпадает из зверолюдей, они её используют для смены форм. Если потом поднимешь до Е — сможем полностью копировать облики других видов фракции, а на С — даже системные данные подменять. А пока — хотя бы морду перекроим.

Я незаметно активировал интерфейс алтаря, тратя крохи оставшихся ОС на изучение особенности.

Мимик (1/5, F-ранг)

Тип: Особенность

Описание: Позволяет корректировать внешность в диапазоне своего биологического вида.

Требование: Прана (изменение формы).

Лицо обдало жаром, словно я прислонился к горячей печи. Под кожей началось едва заметное шевеление — это хрящи и мягкие ткани послушно меняли конфигурацию. Я не стал молодиться, наоборот. Мои короткие волосы с проседью на глазах становились абсолютно белыми, как снег. Кожа на щеках и лбу поползла вниз, углубляя борозды морщин, в уголках глаз собрались «гусиные лапки», а на скулах проступили старческие пигментные пятна.

Через пять минут в окне автобуса отражался уже не крепкий пятидесятилетний мужик, а дряхлый, высушенный временем дед лет семидесяти пяти, которому до смерти осталось три понедельника.

— Теперь и родная мать не узнает, — прошелестел Вир.

Я снова прикрыл глаза, тяжело навалившись на спинку сиденья, и зашептал:

— Снимаю кожу, как старый холст,

Под ней лишь бездна и гнилой погост.

Я крал их мысли, я пил их крик,

Я — твой последний, предсмертный миг!

Губы сами собой растянулись в жуткой улыбке.

— Вир, а как эти лимитированные штуки, расовые по сути, дальше двигать? Где искать Е- и С-ранги? — спросил я, не открывая глаз и прислушиваясь к новым ощущениям в скулах.

— Если основу уже впитал, дальше алтарь вывезет, даст переход на более качественный уровень, — отозвался дух. — Главное — зацепиться за базу. Почему их нет в свободном доступе? Точно не скажу. Навыки — это чистые знания, можно сказать, софт, — он усмехнулся. — А особенности — это уже «железо», перестройка плоти на клеточном уровне. Видимо, Древу не слишком удобно создавать такое с нуля.

Через полчаса «Богдан» ощутимо притормозил. Впереди замаячили бетонные блоки знакомого поста. Воздух в салоне застыл.

В дверях появился человек в форме, но на этот раз он не просто скользил взглядом по рядам. В руках у него был планшет, с которым он сверялся каждые пару секунд, вглядываясь в лица пассажиров с пугающей дотошностью. Было видно: ищут не очередного призывника, ищут врага.

Когда очередь дошла до меня, я по-стариковски уставился в пустоту слезящимися глазами. Контролёр задержался, перевёл взгляд с экрана на моё изборождённое морщинами лицо, покрытое «гречкой» старческих пятен. Седые, как лунь, волосы выбивались из-под шапки.

Он не просто смотрел — он медленно обвёл весь салон камерой планшета, замирая на каждом. Видимо, нейросеть на той стороне в реальном времени пыталась сопоставить структуру лиц с кадрами из «Авроры», пускай я и мог там засветиться только нижней частью лица.

— Проезжайте, — буркнул он наконец, разочарованно сворачивая окно поиска.

Бус дёрнулся. Особенность прошла проверку на отлично. Если бы не остаток в десять ОС, я бы сразу её улучшил. Но у меня три тела в сумке ждут своего часа, да и охоту никто не отменял. Доведу «Мимик» до максимума и переведу в ранг Е, чтобы копировать чужие облики целиком.

— Ушли, — выдохнул Вир. — Но они теперь будут рыть землю. Ты им в самую печень ударил.

****

Одиннадцатый час утра. «Богдан» лениво полз по разбитому асфальту окраин Днепра. За окном мелькали облезлые двухэтажные бараки — унылое наследие прошлого, которое здесь, кажется, застыло навечно. Я вышел вместе с работягами за километр до вокзала, чтобы не светиться лишний раз на финальном кордоне, и неспешной, шаркающей походкой двинулся вдоль трамвайных путей. Путь лежал в сторону Нагорки. Город открывался мне своей изнанкой: мимо проплывали корпуса Мединститута с толпами иностранных студентов и Университет внутренних дел. Десять тысяч будущих «варягов», цепных псов системы. Я невольно облизнул пересохшие губы, глядя на их сытые, уверенные лица. Но настоящая цель маячила впереди. «Вишенка на торте». Колоссальный поминальный подсвечник, вбитый в тело этой земли — «Менора». Пять гектаров в самом центре: синагога «Золотая Роза», офисы, отели, конференц-залы и, самое главное, штаб-квартиры тех самых «представителей Европы», чьих коллег я только что оставил остывать в Кривом Роге. — Тридцать три тысячи на всю страну, — пробурчал я под нос, зло сплюнув на серый лёд. — Меньше десятой доли процента... А как глянешь наверх — сплошные «небожители». Зеленский, Ермак, Шмыгаль, Арахамия... Список можно продолжать до бесконечности. Только в высших эшелонах их под десять процентов — это только явных. А сколько скрытых под фамилиями на «-енко» или «-чук»? Я зло оскалился, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Порошенко, Тимошенко... Лица меняются, а суть остаётся прежней. — Их предки торговали нашими детьми на рынках, — прошипел я, поправляя сумку с трофеями, — а эти торгуют нами оптом, прямо из уютных кабинетов под прикрытием западных штыков. Я шёл мимо сияющих витрин — обычный дряхлый дед, которого никто не воспринимал всерьёз. Но в голове уже разворачивалась карта «Меноры». Этот «подсвечник» светил слишком ярко, и пришло время притушить этот свет.

Я шел мимо исполинских башен «Меноры», ощущая, как от этого места веет чужой, уверенной силой. — Вир, глянь, что там внутри, — бросил я через плечо. Дух-разведчик скользнул сквозь стекло и бетон, вернувшись через минуту с безрадостным докладом: — Охраны — как блох на дворняге. Все с огнестрелом, дисциплина железная. Периметр прошит датчиками. Цель нам пока не по зубам: слишком много стволов на один квадратный метр. Я не стал спорить. Развернулся и зашагал в сторону Монумента Славы, чеканя шаг по подмёрзшему асфальту. — Не сегодня и не завтра, — пробурчал я под нос, — но придет и ваше время. Вы же там не приклеенные сидите, всё равно на свет вылезете. Вот тогда и поохотимся. Достигнув Монумента, я замер у парапета. Отсюда, с высокого берега, Днепр открывался во всей своей суровой красе. Город на той стороне реки казался серым маревом. Я всматривался в знакомый силуэт: заброшенная громада гостиницы «Парус», так и не достроенная за десятилетия, скелет ресторана «Маяк»... Разрушения здесь были делом рук не снарядов, а безжалостного времени и человеческого забвения. — Гниет потихоньку, — констатировал я, поправляя лямку сумки. — Как и всё остальное. И только «элите» всё нипочем — даже не бахнет. Развернувшись спиной к реке, я свернул на юг. Ноги сами несли меня в сторону Нагорки — старого района с его институтами и студенческими общежитиями. Там, среди вечной суеты и тысяч лиц, затеряться было проще всего. К тому же «Мимик» требовал прогресса, а в студенческих кварталах всегда можно найти тех, кто не очень-то дорожит своим жизненным ресурсом.

Путь по проспекту Науки мимо торговых центров и Университета внутренних дел напоминал прогулку по лезвию. Толпы курсантов в форме, вооруженные патрули, а рядом — беззаботно смеющаяся молодежь, среди которой больше половины — девчонки. Новые лица системы, будущие «варяги», не знающие страха и не ведающие жалости, — все в родителей. Я миновал их спокойным, размеренным шагом, не поднимая глаз, и свернул на улицу Лазаряна. Здесь, в тишине жилых кварталов, напряжение города начало понемногу отпускать. — Вир, ищи «глухую» квартиру. Чтобы пыль на пороге и ни души за дверью, — бросил я, заходя в один из подъездов. Мы поднялись на третий этаж. Вир подал голос возле одной из дверей, а затем едва слышно щелкнул замком. Я зашел внутрь. Обстановка была добротной, даже современной, но запах пустоты и застоявшегося воздуха выдавал жилье с головой: здесь не жили месяцами, а то и годами. Видимо, хозяева тоже выбрали «европейский маршрут». Сил не осталось даже на то, чтобы осмотреться. Я, не раздеваясь, рухнул на диван в гостиной. Тело налилось свинцом. Сознание погасло мгновенно, едва голова коснулась подушки.

Тишина пустой квартиры взорвалась в 21:00. Я рывком сел на диване, чувствуя, как тело, изломанное дневными переходами, требует действия. Зашторив окна, я щелкнул выключателем — тусклый свет люстры выхватил из темноты пыльную мебель. Пора было избавляться от «балласта». Я выложил из сумки троих пленников из той самой электрички. Они рухнули на ковер серыми мешками, всё еще скованные параличом. В их глазах застыл немой крик, но времени на жалость не было. Я методично снял с них обмундирование и табельное оружие — два пистолета легли на стол холодным металлом. Три удара кинжалом. Голосовое уведомление зафиксировало приток ОС. Не раздумывая, я вбросил 20 единиц в «Мимик», закрепляя навык на новом уровне. Особенность: Мимик (F-ранг, 2/5) Состояние ОС: 28/400 Я подошел к зеркалу в прихожей, натягивая полицейскую форму. Пальцы привычно застегивали пуговицы, пока я наблюдал за метаморфозой в отражении. Это было завораживающее и жуткое зрелище: глубокие старческие морщины, которые я сам себе нарисовал утром, начали разглаживаться, словно под утюгом. Пигментные пятна исчезали, кожа подтягивалась, наливаясь упругостью. Седина уходила, возвращая волосам жесткий темный цвет. Через минуту на меня из зеркала смотрел двадцатилетний курсант — скуластый, с холодным, злым взглядом. Идеальное пополнение для «варягов». Я вышел из подъезда в 21:50. Ночной Днепр дышал холодом. Прямо через дорогу возвышалось здание общежития старшекурсников Университета внутренних дел. Если «зелень» с первых курсов мариновали в казармах, то здесь, за этими окнами, сейчас готовились ко сну пять сотен матерых «старшаков» — будущий костяк системы. Я заметил, как к центральному входу, торопливо поправляя фуражку, семенит фигура в такой же форме, но с другими лычками. Опоздавший. В 22:00 двери захлопнутся, отрезая их мир от внешнего. Я ускорил шаг, вливаясь в ритм ночного города. Моя цель была ясна: устроить «ночь открытых дверей» в этом гнезде будущих карателей.

Дверь общежития тяжело бухнула за спиной. Охрана на объекте была «непроходимой»: подслеповатая бабка в засаленном халате уже тащила связку ключей, чтобы отсечь здание от ночного мира. Я бросил короткое, ленивое «Внушение», просто смазывая свой силуэт в её сознании: «свой, зашел, успел». Она даже не подняла головы, бормоча что-то под нос про вечно бегающую молодежь. Планировка — классическая «гребенка». Центр, лестница и два длинных крыла. В каждом крыле по три блока, в каждом блоке по десять будущих опричников. Шестьдесят голов на этаж. Огромная кормовая база для того, кто умеет забирать. Я свернул направо. Коридор встретил запахом дешевого курева, потных носков и жареной картошки. Из-за дверей доносились выкрики, гогот и тяжелые биты музыки. — Пора, — выдохнул я, активируя «Прелат сумрака». Никаких черных крыльев, никакой пафосной тьмы. Только резкий, сухой хруст в суставах, когда сила влилась в мое тело изнутри. Мышцы налились стальной плотностью, зрение стало пугающе четким, а время вокруг будто загустело, превращаясь в кисель. Характеристики ловкости, силы и восприятия взлетели почти вдвое. «Паралич» я приберег для экстренных случаев — мана не бесконечна, а впереди сотни целей. Работать предстояло руками, тихо и методично.

Глава 15

Я замер перед дверью первого блока правого крыла. За ней — четыре комнаты и санузел. Десять целей, отрезанных от остального коридора одной перегородкой. Лучшего и желать нельзя.

Внешне ничего не изменилось, но мир вокруг замедлился. Кровь погнала адреналин, восприятие обострилось до предела — я слышал даже неровное дыхание за дверью и шорох страниц.

Я мягко толкнул дверь блока и скользнул внутрь, тут же провернув замок. Теперь они заперты со мной. В первой комнате трое парней резались в карты. Я прошел мимо них смазанной тенью.

Раз. Короткий удар кинжалом в основание черепа — первый обмяк на табурете.

Два и три. Двое других даже не успели поднять глаз от колоды, когда мой клинок нашел их уязвимые места. Спите вечно.

Вторая комната. Двое лежали с планшетами в руках, один сидел в наушниках спиной к двери. Его я снял первым, просто перебив шею одним коротким движением. Залипшие в гаджетах не вскрикнули — смерть пришла к ним быстро, тихая и неотвратимая.

Третья и четвертая комнаты — еще четверо. Один вышел из душа, вытирая голову полотенцем. Он увидел меня, открыл было рот, но «Паралич» сковал его на вдохе. Я не стал рисковать и просто завершил начатое ударом в печень.

Десять человек за полторы минуты. Блок зачищен.

— Вир, мети всё, — скомандовал я, вытирая руки о брошенное курсантом полотенце. — Смартфоны, планшеты, наличность.

Дух, словно голодный вихрь, пронесся по тумбочкам. Вещи исчезали в сумке одна за другой. Я же снова прислушался к коридору. Тихо. Ритмичный гогот из соседнего блока подтверждал: там еще не знают, что смерть уже зашла к ним на этаж.

Выйдя в коридор, я направился ко второму блоку.

Я покинул первый блок, бесшумно прикрыв за собой дверь. В правой руке тускло поблескивал артефактный кинжал — идеальный инструмент для такой работы. Каждое касание этого лезвия не просто обрывало жизнь, оно выкачивало саму суть, конвертируя её в чистые ОС.

— Все свободные ОС — в накопитель, — прокомментировал Вир. — Копим на рывок.

Второй блок. Дверь поддалась легко. Внутри пахло жареной колбасой и дешевым одеколоном. Четверо сидели в первой комнате, уткнувшись в один ноутбук. Я прошел за их спинами, как сквозняк. Четыре быстрых удара в основание черепа — кинжал жадно впитал их жизни, даже не дав телам сползти со стульев. Остальные шестеро в дальних комнатах так и не проснулись. Жатва шла по графику.

Третий блок. Здесь возникла заминка: двое курили в санузле, громко споря о зачете. Пришлось потратить ману на короткий «Паралич», чтобы они не подняли шум. Секунда — и кинжал закончил спор. Еще восемь целей в комнатах стали просто цифрами в моем накопителе.

Я двигался по правому крылу, превращаясь в живой метроном смерти. Три блока — тридцать целей. Мои движения под «Прелатом» стали пугающе точными: открыть дверь, зайти, удар-удар-удар, выйти.

Накопитель ОС медленно наполнялся драгоценными очками совершенствования. Вир тенью следовал за мной, выметая из тумбочек всё мало-мальски ценное: смартфоны, флешки. Коридор оставался девственно тихим, а за моей спиной правое крыло первого этажа превратилось в морг на шестьдесят коек.

Я замер на развилке у лестницы.

— Первый этаж, правое крыло — чисто, — доложил Вир, материализуясь у плеча.

Я замер на лестничном пролете, прислушиваясь к тишине первого этажа. Правое крыло превратилось в склеп на шестьдесят коек, а левое — с кабинетами комендантши и завхоза — встретило меня лишь запахом пыли и старых папок. Людей там не было. Тратить время на пустые столы я не стал.

— На второй, — коротко бросил я Виру.

По ступеням я поднимался как тень. Под «Прелатом» мои шаги были абсолютно бесшумными, а чувства обострились до предела. На втором этаже планировка повторяла первый, но затишье здесь было обманчивым. В коридоре тускло горела дежурная лампа, бросая длинные изломанные тени на линолеум. Здесь уже оба крыла были жилыми — по шесть блоков в каждом. Еще шестьдесят будущих «варягов». Шестьдесят порций ОС в мой накопитель.

Я свернул в правое крыло. Первый блок. Вир привычно вскрыл замок. Тихий щелчок, и я внутри. Здесь жизнь еще теплилась: в одной из комнат вполголоса работал телевизор, кто-то бубнил, увлекшись игрой. Я скользнул в первую дверь. Трое курсантов. Один сидел на кровати, завязывая шнурки — видимо, собрался в самоволку. Кинжал в моей руке мазнул по его горлу раньше, чем он успел поднять глаза. Двое других на соседних койках даже не шелохнулись, перейдя из сна в вечность под знакомый шепот Алисы: «Внимание! Вы получили ОС!».

Я двигался быстрее, чем раньше, экономя каждое мгновение. Второй блок, третий... В коридоре левого крыла пришлось замереть: один из студентов вышел на кухню. Я вжался в нишу за дверью, сливаясь с тенью «Прелата». Когда парень поравнялся со мной, я просто протянул руку. Один точный удар в основание черепа — и я подхватил обмякшее тело, не дав ему коснуться пола. В накопитель упала очередная порция.

— Сорок... пятьдесят... шестьдесят, — вел я внутренний счет, методично зачищая крыло за крылом.

Вир работал на пределе: его полупрозрачные руки летали над тумбочками, выгребая электронику и бумажники. Сумка на моем плече становилась всё тяжелее, а накопитель ОС гудел от избытка энергии.

Четыре часа утра. За моей спиной — восемь этажей безмолвия. Плотная, ватная тишина заполнила коридоры, где за дверями блоков остывали те, кто выбрал путь надзирателей. Те, чью форму проклинали в каждом дворе и чья «защита» оборачивалась для обычных людей кандалами.

Я стоял на лестничном пролете девятого этажа. Легкие горели: «Прелат» высасывал прану до капли, удерживая мое тело на пике возможностей. Перед глазами пульсировал интерфейс накопителя: 5000/5000. Полная чаша.

— Последние... — прошептал я, сжимая рукоять артефактного кинжала. — Финальный аккорд.

Девятый этаж встретил меня той же казенной пустотой. Я не стал тратить время на раздумья. Первый блок правого крыла — щелчок, вход. Здесь чувствовалось приближение рассвета — «собачий час», время самого крепкого сна. Никто не ворочался, хотя кто-то и оставил включенным ночник. Я двигался как механическая смерть. Раз-два-три. Кинжал забирал жизни, отправляя последние крохи энергии в мой резерв. Вир работал молча, его движения стали резкими, почти грубыми: он сметал всё в сумку, не заботясь о бесшумности. На этом этаже нас уже некому было услышать.

Второй блок. Третий. Я прошел сквозь них, как черное пламя сквозь сухую солому. На сорок восьмом курсанте рука на мгновение дрогнула от усталости, но адреналин подстегнул нервы коротким разрядом силы.

Последний блок левого крыла. Десять человек. Будущая «элита», надсмотрщики этой земли. Я зашел в последнюю комнату. Трое парней спали вповалку после ночной попойки. Кинжал пробил грудь последнего жильца.

Всё. Здание общаги превратилось в колоссальный склеп. Чуть более пяти сотен тех, кто завтра должен был выйти на улицы ломать чужие жизни, сегодня не проснутся никогда.

Я вышел на общую лестницу и прислонился к холодной стене. Руки мелко дрожали.

— Пятьсот... — Вир материализовался рядом, его глаза светились потусторонним азартом. — Пятьсот порций качественной ярости и амбиций. Накопитель забит под завязку, Тролль. Пора уходить, пока город спит.

[Шаг завершён! Шаг 21!] (ОС: 388/420)(Накопитель: 5000/5000)

[Дополнительно: Вам доступно 2 очка параметров (всего 2)]

Рывок вверх выжал из меня последние капли маны. Здание общаги осталось внизу, превратившись в надгробный камень для пяти сотен несостоявшихся палачей. Я расправил черные туманные крылья и лег на восточный курс, уходя прочь от Нагорки.

Воздух над ночным Днепром был ледяным и чистым. Я скользил в полной тишине, словно беззвучный разведывательный дрон. Внизу, на мостах, тускло горели огни блокпостов — комендантский час еще не окончен. Патрули вглядывались в пустые дороги, проверяя редкие машины с допуском. Для них небо было пустым и темным, а я — лишь далекой тенью среди теней, невидимой для глаз.

Перемахнув через широкое зеркало реки, я начал терять высоту. Крылья таяли, превращаясь в клочья серого дыма — лимит маны исчерпался. Я мягко, почти на излете, коснулся крыши типичной многоэтажки левобережья.

— Вир... — прохрипел я, чувствуя, как «Прелат» отключается, возвращая телу привычную свинцовую тяжесть. — Ищи пустую хату.

Дух метнулся вниз, прошивая этажи. Я спускался по лестничным пролетам, прислушиваясь к каждому шороху. На четвертом этаже Вир вынырнул из стены:

— Пустых нет. Везде жизнь, хоть и сонная.

Я не стал спорить. Выбрал дверь, за которой был лишь один жилец. Вир послушно щелкнул замком, и я ввалился внутрь. Типичная «двушка». Запах старых обоев и застоявшегося чая. В спальне кто-то мерно посапывал, не подозревая, что порог переступил незваный гость.

Я не стал «трогать» жильца — только парализовал, привязал стяжками и заткнул рот. Рухнул прямо в кресло и уснул, попросив Вира разбудить меня через пять часов.

****

Гулкий, надрывный звон телефона разрезал тишину квартиры. Я подорвался с кресла раньше, чем Вир успел подать знак. Тело ныло, но разум был чист.

Связанный хозяин — щуплый мужичок лет сорока — задергался на стуле, глядя на мобильник на тумбочке. Я подошел, аккуратно вынул кляп и приставил палец к губам.

— Скажи, что приболел. Придумай что угодно. Я посижу тихо, перед уходом развяжу и накину денег сверху за беспокойство, — шепнул я, глядя ему прямо в глаза.

Мужик сглотнул и часто закивал. Я нажал на «прием» и поднес трубку к его уху. Сначала он мямлил про температуру, но голос на том конце — встревоженный, срывающийся — перебил его на полуслове. Собеседник орал, чтобы тот даже не думал соваться через мост на правый берег: «Пробки мертвые, Гвардейка перекрыта, шмонают всех подряд! Слухи ползут один страшнее другого...»

И тут воздух снаружи качнулся. Оконные стекла жалобно звякнули.

Б-БА-АМ!

Глухой, утробный взрыв докатился с того берега. Я рванулся к окну, выходящему на Днепр. Там, над Нагоркой, на месте, где еще вчера высилась кирпичная громада общежития, в серое утреннее небо медленно поднимался колоссальный столб пыли и дыма.

В трубке знакомый хозяина замолчал на секунду, а потом выдал: «Слышал?! Грохнуло так, что у меня в офисе штукатурка посыпалась! Всё, сиди дома, сегодня точно никуда не рыпайся».

Я нажал отбой. Достал свой планшет, дожидаясь, пока сеть пробьется через помехи. Секунды тянулись как вечность. Наконец лента местного паблика обновилась. Заголовок кричал: «Прилет по правому берегу. Ракета попала в админздание. Данные о жертвах уточняются».

— Ловко, — прошипел я, глядя на оседающее облако пыли. — Замяли тему в один миг. Списать пять сотен трупов на ракету куда проще и выгоднее, чем признать, что кто-то вырезал всех под корень прямо под носом у патрулей. Не хотят показывать свою слабость...

Я обернулся к хозяину. Тот сидел бледный как полотно, переводя взгляд с меня на окно.

— Похоже, — сказал я, убирая планшет, — твой выходной затянется.

Жатва закончена, пришло время трансформации. Я действовал быстро, по-хозяйски распоряжаясь пространством чужой кухни. Запах закипающих пельменей и крепкого чая немного заземлял, вытесняя привкус досады после событий на правом берегу. Взял планшет и отправил запрос Чату: «Узнай, кто из власть имущих Днепра и где квартируется. Желательно с семьями». Я вернулся в комнату к хозяину. Мужик выглядел раздавленным: его взгляд метался от окна, где оседал дым над Нагоркой, к моим рукам. — Слушай меня, — я коротким движением разрезал хомут на его руке. — Ешь, пей, смотри телек. Нужда — в кувшин. Без глупостей, и доживешь до завтра. Я придвинул к нему блюдо с горой бутербродов и горячий чай. Оставив его переваривать новости, я заперся на кухне. Настало время усиливаться. Первым делом я вбросил накопленные за новый «шаг» очки параметров. Дух: 3/10. Мир на мгновение подернулся серой дымкой, в груди взорвалась холодная искра. Я вцепился в край стола, пережидая, пока новая мощь укладывается в духовные связи. Боль была острой, но короткой. Следом пошли ОС. Цифры в накопителе начали стремительно таять. Вкладываю 30 + 40 + 50 ОС... Мимик (F-ранг) — 5/5. Максимальный уровень достигнут. Я не остановился. Перед глазами развернулось призрачное сияние Алтаря. Оплата: 100 ОС. Усвоение нового ранга. Мимик (Е-ранг) — 1/5. Теперь это была не просто смена лица. Я чувствовал, как могу менять не только внешность, но и саму сигнатуру своего присутствия. Голос, запах, даже мелкие привычки тела стали подвластны мне. Нужно было лишь коснуться живого человека на время трансформации. Я перебросил остатки «Веры» в Ману, увеличивая резерв. — Исцеление, — прошептал я, накрывая себя ладонями. Теплая волна прошла от макушки до пят, вымывая молочную кислоту из мышц и затягивая микротрещины в сосудах. Напряжение безумной ночи уходило, оставляя после себя ледяное спокойствие хищника, который только что сменил шкуру. Я сидел на табурете, глядя на пустую тарелку из-под пельменей. В накопителе еще оставалось прилично ресурсов, а день только начинался.

Трансформация шла тяжело, словно я переписывал саму свою суть наживую. Каждое вложенное очко ОС отзывалось в теле глухими ударами молота. 300 + 400 ОС в «Среднее исцеление» Е-ранга... Среднее исцеление (Е-ранг) — 4/5. Почти предел. 200 + 300 + 400 ОС в «Мимик» Е-ранга... Мимик (Е-ранг) — 4/5 усвоено. Теперь я мог копировать все живые виды фракции «Доминион» практически без погрешностей. Лицо и тело занемели. Я чувствовал, как кости и кожа становятся пластичными, как добавляются мышечные волокна, не свойственные организму, как они крепятся и прорастают. Это был уже не просто маскарад — теперь я мог менять даже отпечатки пальцев и сетчатку глаз. Чтобы не сойти с ума от этой чесотки под кожей, я вгрызался в бутерброды, глотая их почти не жуя. Еда казалась безвкусной, но организму требовалось топливо для перестройки. Я плеснул в себя «Исцелением», выжигая ману под ноль, чтобы унять дрожь в руках. Короткая передышка, пара глотков остывающего чая — и новый рывок. 20 + 30 + 40 + 50 ОС в «Малый дар Духа»... Малый дар Духа (F-ранг) — 5/5. Максимальный уровень. Голова взорвалась болью. Казалось, черепную коробку изнутри распирает раскаленный шар. Зрение поплыло, звуки телевизора из комнаты стали невыносимо громкими, а мысли — пугающе быстрыми. Я едва не сполз с табурета, вцепившись пальцами в край стола так, что костяшки побелели. — Тише, деда, тише... — прошелестел Вир, поддерживая меня за плечи своей холодной субстанцией. — Дай дарам улечься. Ты сейчас как перегретый котел. Я заставил себя подняться. Шатаясь, нарезал еще гору бутербродов, заварил свежий чай. Каждое движение давалось с трудом, но дисциплина брала верх. Влил в себя последние капли восстановившейся маны через «Исцеление» и побрел в комнату к пленнику. Тот сидел тише воды, ниже травы, вперившись в экран, где по всем каналам крутили кадры пропаганды и «честные» новости. Я молча поставил перед ним новое блюдо и чай. — Ешь, — коротко бросил я. Голос прозвучал непривычно — более глубоко и властно. К этому еще стоило привыкнуть. Я опустился в кресло напротив. Тело гудело, мана медленно, по капле, возвращалась в истощенные резервы. Следующий час я просто сидел, глядя в телевизор бессмысленным взглядом, пока мой обновленный Дух переваривал полученную мощь, а клетки тела запоминали новые настройки. На экране как раз выступал какой-то чиновник в «пикселе», с пафосом рассказывая о «вероломном ударе по учебному заведению». Я смотрел на его лоснящееся лицо и чувствовал, как внутри, за слоями новых навыков, просыпается ледяная расчетливость.

Глава 16

Ухожу на кухню и вливаю остатки: 300 + 300 + 400 + 400 ОС.

Внушение (Е-ранг) — 4/5.

Паралич (Е-ранг) — 4/5.

Меня буквально подбросило на табурете. Это было уже не то мягкое тепло, к которому я привык, — в груди словно взорвался белый фосфор.

Я применил "исцеление" и жар потек по венам, выжигая усталость и принудительно сращивая микроразрывы в тканях, полученные от перенапряжения. Кожа на руках на мгновение покраснела, поры выбросили едкий пот — организм избавлялся от шлаков и последствий магического передоза. Я жадно припал к крану, вливая в себя холодную воду литрами.

— Ну ты и рисковый, Тролль, — Вир проявился у окна, его контуры мелко дрожали от наэлектризованного воздуха. — Еще немного, и у тебя бы просто предохранители выгорели. Но теперь... теперь ты сможешь собрать себя по кускам, даже если тебя переедет «Богдан».

Я вытер рот рукавом, тяжело дыша. Взгляд стал непривычно резким. Теперь «Исцеление» не просто латало дыры — оно работало на качественно ином уровне, восстанавливая ресурс невероятно быстро. Я сел, чувствуя, как пульсация в висках утихает, сменяясь ледяным спокойствием. Взглянул на остатки ресурсов.

Предел ОС: 0/420. Накопитель: 2028/5000.

Можно двигать дальше, но это убьет — стоит остановиться и отдохнуть. Выкупаться, в конце концов. Я пошел в ванную под холодный душ. Вода обожгла кожу, вымывая липкий пот и остатки магического перенапряжения. Я фыркал и отдувался, чувствуя, как с каждым всплеском тело наливается первобытной бодростью. Новая кожа, обновленная «Мимиком» и укрепленная «Исцелением», ощущалась плотной и чужой, как гидрокостюм.

Тщательно вытеревшись жестким полотенцем, я достал из сумки свежий комплект, прихваченный у кого-то из старшекурсников в общаге: джинсы, худи с неброским принтом и кроссовки. В зеркале отразился крепкий парень — один из тысяч тех, кто шляется по набережной Днепра. Никто и не заподозрит, что под этой молодежной оберткой скрывается шестидесятилетний хищник со злой душой и хорошей памятью.

Я вышел из ванной, чувствуя, как веки наливаются свинцом. Резкая прокачка параметров требовала глубокого сна, чтобы тело и способности окончательно «устаканились».

— Вир, — я тяжело опустился в кресло, чувствуя, как сознание начинает плыть. — Я в отруб. Пригляди за хозяином. Если дернется к двери или попробует шуметь — приложи его так, чтоб до утра не вскрикнул. Но без лишней мокрухи, он нам не враг.

— Спи, Тролль, — прошелестел дух, растворяясь в воздухе у дверного проема. — Я присмотрю. Мужик будет сидеть тише мыши, думая, что это его лучший выходной в жизни.

Я закрыл глаза. Последнее, что зафиксировало сознание, — это ровное тиканье часов и отступающее ощущение чужеродности собственного тела.

****

Вечерний Днепр за окном уже затянуло густыми сумерками. Я поднялся, чувствуя, как обновленное тело отзывается непривычной легкостью — последствия дневного перенапряжения наконец улеглись.

Первым делом зашел в комнату к хозяину. Мужик сидел в той же позе. Я молча разрезал хомуты на его руках.

— Давай в душ и приведи себя в порядок. Скоро ужинать будем, — бросил я ему.

Пока в ванной шумела вода, я вернулся на кухню. В голове гудело от избытка накопленной энергии, которая требовала выхода. Пора было окончательно закрепить усиление. Я вызвал проекцию на стену и начал планомерно вкладывать ОС в завершение шагов, форсируя этапы развития один за другим.

[Шаг завершён! Шаг 22!] (ОС: 0/440) (Накопитель: 1608/5000)

Дополнительно: Вам доступно 2 очка параметров (всего 2)

[Шаг завершён! Шаг 23!] (ОС: 0/460) (Накопитель: 1168/5000)

Дополнительно: Вам доступно 2 очка параметров (всего 4)

[Шаг завершён! Шаг 24!] (ОС: 0/480) (Накопитель: 708/5000)

Дополнительно: Вам доступно 2 очка параметров (всего 6)

[Шаг завершён! Шаг 25!] (ОС: 0/500) (Накопитель: 228/5000)

Дополнительно: Вам доступно 2 очка параметров (всего 8)

Пришло время распределять очки. Для боевой формы «Дух» был критически важен, и, чтобы поддерживать её постоянно, я начал вкладываться по максимуму.

Дух: 5/10... Применить на себе «Исцеление»... 7/10... «Исцеление»... 10/10!

Разум достиг предела. Теперь вместе с бонусными очками от «Малого дара разума» он составлял 15 единиц. Этого хватало впритык, чтобы удерживать боевую форму, и то лишь благодаря «Солярису» днем; ночью же придется следить за ресурсом и добавлять часть «Веры».

Когда последние очки распределились, меня буквально впечатало в табурет. Грудь не просто болела — она превратилась в сверхновую. Каждый вдох отдавался непривычной пульсацией праны.

— Да уж... — Вир проявился рядом, его контуры стали четкими, почти материальными. — От таких резких изменений любой бы загнулся. Ничего, через пару часов привыкнешь, а потом и замечать почти не будешь.

Я откашлялся: из-за запредельного напряжения изо рта брызнула кровь. Влив остатки маны в «Исцеление», я принялся разбивать яйца на сковороду. Ужин должен быть плотным.

— Ничего, — прошептал я, глядя на свои руки, которые теперь могли не только ломать кадыки, но и плести сложнейшие заклинания. — Пока ты спишь, враг качается.

Я заулыбался.

Ужин проходил в странном, густом молчании. Хозяин механически жевал яичницу, стараясь не смотреть на парня, который сидел напротив — дерзкого двадцатилетку со злобой, застывшей в глазах. Я же был полностью погружен в экран планшета.

Программа-дешифровщик глотала пиксели «открыток» от Чата, выплевывая на экран сухие факты о «Золотых Ключах»:

«Днепровская Конча-Заспа. Резиденция мэра Фильки. Мэр, жена и единственная дочь, вернувшаяся с "гастролей" по Азии и Европе. Въезд по пропускам. Автономные бункеры под VIP-объектами. Ночной офис города. Системы ПВО, военизированная охрана, максимум датчиков и камер».

Я зацепился взглядом за последнюю строчку: «В спецмастерской — бронированный автомобиль VIP-класса. Водитель забирает авто утром и движется в Ключи».

План сложился сам собой — холодный и логичный. Семья мэра уже на объекте, за тройным кольцом охраны и систем ПВО «Золотых Ключей». Лезть туда в лоб — самоубийство. Но бронированный лимузин, возвращающийся из мастерской, — это золотой билет.

— Вир, — я отставил пустую кружку, общаясь мысленно, — водитель забирает машину утром. Один. Он — слабое звено.

Случайно глянув в зеркало в прихожей, я внутренне вздрогнул: из отражения на меня смотрел чужой пацан. К изменчивости «Мимика» еще нужно было привыкнуть. Я достал из сумки пачку денег и, не считая, бросил на стол перед мужиком.

— Я у тебя еще покантуюсь до утра. Потом исчезну, — голос прозвучал буднично, с тихим шелестом, без эмоций. — Советую тебе «пострадать» потерей памяти. Забудь эти сутки, забудь моё лицо. Тебе же будет спокойнее.

Мужик только судорожно кивнул, быстро сгребая купюры. Сообразительный: понимает, что если бы я хотел его убить, сделал бы это сразу и без денег.

— Вир, — позвал я духа, когда хозяин скрылся в своей комнате. — Нам нужен этот броневик. Завтра утром мы не просто въедем в «Золотые Ключи» — мы заедем туда в лучших традициях нового времени.

Я постучал пальцами по столешнице.

— Ложись, — посоветовал Вир. — Восстанавливайся.

Я кивнул и растянулся в кресле. Завтра утром «ночной офис» города узнает, что у тишины тоже есть зубы.

****

Субботнее утро встретило город первой робкой оттепелью. Мороз отступил, и на улице установился слабый, но уверенный плюс. Воздух пах талым снегом и сыростью — идеальная погода, чтобы затеряться в тумане испарений.

К восьми утра у спецгаражей затормозила неприметная иномарка. Из неё вышел коренастый мужик, привычным движением отпер служебную дверь и скрылся внутри, захлопнув её за собой. Я выждал несколько секунд и подошел вплотную.

— Вир, — шепнул я.

Замок изнутри щелкнул, поддаваясь невидимым пальцам духа. Я скользнул в полумрак помещения, пропахшего дорогим маслом и разогретой резиной. Вир указал на дверь подсобки. Я толкнул её. Мужик уже успел скинуть куртку и натягивал рабочий комбинезон. Он вскинул голову, в глазах мелькнуло раздражение:

— Ты как здесь оказался? Я что, дверь не закрыл? Убирайся, сегодня не работаем, объект закрыт!

Я не стал тратить время на слова.

— Видеонаблюдение ведется? — мой голос прозвучал низко, с вибрирующей силой «Внушения».

— Да... — ответил он, глядя сквозь меня потерянным взглядом.

— Где камеры?

— Четыре внутри... по углам... и наружные над воротами.

— Пишет куда? Кто просматривает онлайн?

— Передает на сервер... Никто не смотрит, если нет ЧП. Программа стоит... на движение, пожар, обвалы. Выдаст сигнал, если что не так...

— Когда точно прибудут за машиной мэра?

— К девяти должен быть.

Я удовлетворенно кивнул. Теперь — главный тест новых возможностей. Вместо того чтобы подходить вплотную, я сконцентрировал ману на кончиках пальцев и послал дистанционный импульс «Паралича». Невидимый сгусток ударил мужика в грудь, мгновенно сковав мышцы. Работает. Дистанция — больше не помеха.

Я аккуратно уложил его на лежак лицом к стене и добавил сверху мощную установку: «Спи. Забудь всё. Ты просто пришел, прилег на минуту и уснул. Меня здесь не было».

Я затаился в подсобке, полностью уйдя в «слепую зону». Вир по моему сигналу неслышно откатил засов служебного входа. Без нескольких минут девять в дверь коротко и требовательно постучали.

— Открыто! — бросил я, мастерски имитируя хрипловатый бас механика.

На периферии сознания щелкнул тумблер: «Боевая форма» активирована. Тело налилось густой, тяжелой мощью, чувства обострились до предела. Дверь скрипнула, впуская утренний свет и запах талого снега.

— Михалыч, ты где застрял? — голос вошедшего был уверенным, властным.

— Здесь я, подходи, — отозвался я из глубины подсобки.

Стоило водителю-охраннику переступить порог, как дистанционный импульс «Паралича» свалил его. Я молча подошел к застывшему телу. Мужик был крупнее меня, шире в плечах — настоящий шкаф в дорогом тактическом костюме. Я быстро скинул свою одежду, иначе её просто разорвало бы, и прижал ладонь к его шее. «Мимик» Е-ранга отозвался по всему телу, запуская глубокую трансформацию. Кости удлинялись с сухим треском, мышечная масса перераспределялась, заполняя пустоты.

Через десять минут из зеркала в подсобке на меня смотрел идеальный двойник: суровое лицо, короткий ежик волос, шрам над левой бровью. Я облачился в его форму, проверил кобуру с «Глоком» и перебрал содержимое карманов. Магнитные карты, пропуски в «Золотые Ключи» с личным кодом, удостоверение — всё было при мне.

— В сумку его, — бросил я Виру.

Тело охранника исчезло в пространственном разрыве. Я вышел в бокс, активировал подъем ворот и выгнал бронированного монстра на свежий воздух. Вир тем временем методично запер все двери изнутри, обрывая хвосты. Я сел за руль, вдыхая запах дорогой кожи и ароматизаторов. Машина шла мягко, как сытый хищник. Дорога на «Золотые Ключи» была открыта.

Бронированный зверь мягко вкатился в распахнутые ворота поместья. Территория встретила меня тишиной.

— Вир, периметр, — шепнул я, не глуша мотор.

— Двое личников, — отозвался дух. — Один на крыльце, второй на кухне, пасет прислугу. Огнестрел при них.

Я вышел из машины, сохраняя походку и жесты водителя. Охранник у входа лишь мазнул по мне скучающим взглядом. Когда расстояние сократилось до трех метров, дистанционный импульс «Паралича» ударил его в грудь. Прежде чем тело коснулось ступеней, оно кануло в зев моей сумки. Чисто.

В доме пахло дорогим кофе и свежей выпечкой. Я проследовал на кухню. Повариха с помощницей суетились у плиты, а личник прислонился к косяку, лениво рассматривая что-то в телефоне. Три коротких магических разряда — и кухня опустела. В сумку отправились все: и охрана, и прислуга.

— Наверху шевеление, — доложил Вир. — Сонные, только глаза продирают.

Я поднялся на второй этаж. Хозяйская спальня встретила меня тяжелыми шторами и запахом дорогого парфюма. Мэр Филька — плотный, лоснящийся мужик, и его жена — многократно подтянутая брюнетка — даже не поняли, почему их сон прервался. Следом в сумку отправилась и дочь — темноволосая красавица «на любителя», только что вернувшаяся с заморских курортов. Семья воссоединилась в стазисе моего хранилища.

Теперь — жатва. Кабинет мэра был настоящей сокровищницей. Вир вскрывал сейфы, а я сметал в сумку пачки наличности, золотые слитки и россыпи флешек. Но настоящая страсть ждала меня в оружейной.

— Ого, — присвистнул я, осматривая стойки. — Тут не охотник, тут эстет-коллекционер.

Я начал методично перегружать арсенал в сумку:

Blaser R8 в эксклюзивном исполнении с золотой гравировкой — классика немецкой точности;

Holland & Holland Royal — двуствольный штуцер, стоимость которого равнялась квартире в Днепре;

Accuracy International AXMC — снайперская винтовка для тех, кто любит бить издалека и наверняка;

Три тактических карабина FN SCAR-H в полном обвесе;

Пистолетный ряд: пара кастомных Wilson Combat 1911, четыре Sig Sauer P320 и редкий Laugo Arms Alien с его футуристическим дизайном.

Сумка ощутимо потяжелела, впитывая трофеи и золото этого дома. Не спасало даже стократное уменьшение веса.

Спуск в бункер под домом отозвался глухим эхом от бетонных стен. Это было автономное убежище, построенное на случай, если город вспыхнет. Воздух здесь был стерильным, отфильтрованным дорогими системами.

Я быстро осмотрел малую оружейную. Здесь не было коллекционного лоска, только функционал: пара новеньких АК-74М в заводской смазке и пятерка рабочих «Глоков». Но моим главным уловом стали средства защиты.

— Десять кевларовых броников четвертого класса и столько же шлемов, — пробормотал я, закидывая снаряжение в сумку. — Балу и Доку это пригодится больше, чем этим жирным котам в подземелье.

Пришло время для «пресс-конференции». Я выложил на холодный пол всех пленников: мэра с семьей, троих охранников и прислугу. Стазис сумки отпустил их, и бункер наполнился судорожными вздохами. Не давая им опомниться, я методично стянул каждому руки и ноги пластиковыми хомутами.

— Вир, гаджеты, — скомандовал я.

Дух выложил передо мной веер смартфонов. Я подносил каждый к лицам владельцев — Face ID послушно щелкал замками, открывая доступ к их жизням. Настроил запись на всех устройствах одновременно, расставляя их по углам помещения так, чтобы каждый сантиметр бункера был под перекрестным обзором камер.

Мэр Филька, чье лоснящееся лицо теперь стало серым от ужаса, попытался что-то промычать через кляп. Его жена зажмурилась, а дочь смотрела на меня — точнее, на мое новое лицо их водителя-охранника — с нескрываемым диким непониманием.

Я взял веревки и молча растянул мэра за руки и ноги, закрепив его к несущим конструкциям и стационарному оборудованию. Переоделся в старые, уже заляпанные кровью шмотки. Не обращая внимания на сипение через кляпы, я достал обычный нож и мусат, начиная неспешную правку лезвия.

Вонь мочи и адреналинового пота смешивалась с тяжелым, сладковатым запахом вскрытой плоти. Мэр Филька, растянутый «звездой» между стальными стеллажами, походил на анатомическое пособие. Его глаза, выкатившиеся из орбит, метались между объективами камер и моим окровавленным ножом.

Я работал не спеша. Мусат пел о лезвие, пока я методично, слой за слоем, снимал кожу с его предплечья. Каждое движение сопровождалось цифрой, вбиваемой в сознание свидетелей, как гвоздь в гроб. Голос в стерильном бункере звучал сухо, как шелест наждака по кости:

— Девять миллионов триста тысяч мужчин на старте, — я полоснул по плечу, и кожа с влажным хрустом отделилась от мышц. — Минус два миллиона триста «беженцев». Минус полтора — на потерянных землях. Минус миллион в строю...

Я сделал паузу, чтобы коснуться его груди коротким «Исцелением». Сердце мэра, готовое разорваться от ужаса, послушно замедлило бег. Рано умирать. Шоу только началось.

— Еще миллион двести тысяч — это «Система», — я перешел на вторую руку, аккуратно обходя крупные сосуды. — Вы. ТЦК, судьи, менты. Те, кто «не Вася». Еще миллион — реальные инвалиды. Около миллиона — «Жизнь»: электрики, фермеры, водители, ВПК. По триста тысяч СЗЧ и тех, кто сидит или имеет судимость. Итого у нас осталось всего семьсот тысяч дееспособных мужиков, — я сорвал очередной лоскут, и бункер наполнился захлебывающимся мычанием. — Семьсот тысяч против того катка, что прет с востока! И это мы еще не посчитали убитых! — прорычал я.

Я швырнул кусок кожи под ноги его жене. Она зашлась в беззвучном рыдании, глядя на то, во что превращался её муж.

— Расход БК! — я перешел на крик, размахивая окровавленным ножом перед объективом смартфона. — Снаряды — один к четырем не в вашу пользу! Минометные мины — один к трем! КАБы — один к семидесяти! «Грады» — один к пяти! FPV — один к одному, и это ваша хваленая мощь! HIMARS и ATACMS — восемнадцать тысяч штук против тринадцати тысяч «Искандеров» и «Кинжалов»!

Я вцепился в волосы мэра, заставляя его смотреть прямо в камеру. Его лицо превратилось в маску из красных мышц и белых сухожилий.

— И вы, суки, врете про пятьдесят пять тысяч потерь подвластных вам людей против двухсот пятидесяти тысяч у противника?! — я сорвал кляп, и подвал взорвался нечеловеческим воплем. — Вы каждый месяц в топку кидаете по тридцать тысяч свежего мяса только для того, чтобы удержать линию, пока ваши дочки гуляют по Парижам на деньги от распилов! Вы проиграли всё обеспечение, но орете «до конца»! Чьего конца?! Вашего или нашего?!

Артефактный кинжал вошел в брюхо и распорол его, рассекая органы. Крик оборвался.

— Вы все, суки, предавшие людей ради личной наживы, сдохнете! Вы — наша законная добыча! Кровь за кровь, род за род.

Я повернулся к жене и дочери мэра. Они смотрели на меня как на демона, вышедшего из самой преисподней.

— Это статистика, детка, — я вытер руки о старую форму. — А статистика — это самая жестокая форма магии.

Бункер заполнился тяжелым, хриплым клокотанием. Я двигался размеренно, как жнец в поле, не обращая внимания на ледяной ужас в их глазах. Сначала — охрана. Короткий взмах, всплеск багрового на кафель, и в копилку ОС падают крохи их бесполезных жизней. Затем — прислуга. Те, кто молча подносил кофе палачам, закрывая глаза на всё остальное.

Я обернулся к жене и дочери, которые жались в углу, связанные и обезумевшие от вони свежей плоти.

— Вы думали, что за забором «Ключей» смерти нет?! — мой крик ударил в бетонные стены, отразившись эхом. — Что ваша жизнь стоит дороже тысяч тех, кого вы скормили чернозему?!

Я вцепился в волосы жены мэра, заставляя её смотреть на освежеванного мужа, который уже застыл.

— ВЫ ВСЕ, СУКИ, ПРЕДАВШИЕ ЛЮДЕЙ РАДИ НАЖИВЫ, СДОХНЕТЕ! — я полоснул по горлу, чувствуя, как горячая кровь заливает ладони. — ВЫ — НАША ЗАКОННАЯ ДОБЫЧА!

Дочь мэра попыталась отползти, мыча в кляп, но я перехватил её у самой стены.

— КРОВЬ ЗА КРОВЬ! РОД ЗА РОД! — лезвие мазнуло по её шее, завершая кровавый круг этой семьи.

Я спрятал кинжал и встал посреди бункера. Тишину нарушал только шелест кулеров в смартфонах, которые продолжали записывать эту бойню. Я подошел к освежеванному мэру:

— Твой род пресечён.

Я медленно повернулся, обводя взглядом пустой бункер:

— Не спрятаться вам ни в Лондоне, ни в Париже. Не защитят вас ни Штаты, ни Бог, ни Дьявол. Мы научимся у наших врагов: скажем «никогда более», как евреи, и отправим убийц по ваши души. Как Штаты, ударим по вашему дому вместе с роднёй; поступим не по чести, а как выгодно, — как бриты... Сдохнете вместе со своими выродками. Канете в Лету вслед за сотнями тысяч людей, загнанных в могилу вашей властью... Вы больше не власть. Вы — добыча.

Жатва была окончена. Тишина в бункере стала мертвой, нарушаемой лишь сухим шелестом гаджетов. Я методично собрал все смартфоны, продолжающие записывать ужас, в изящную дамскую сумочку дочери мэра. Эта безделушка за несколько тысяч долларов теперь была просто мусором.

Я вышел из подвала, не оборачиваясь на кровавое месиво за спиной. В доме царила жуткая, стерильная тишина. В душевой элитного особняка я смывал с себя чужую жизнь. Горячая вода смешивалась с багровыми струями, уходя в канализацию вместе с остатками моей ярости. Тщательно вытеревшись, я облачился в сохраненную форму водителя-охранника. Зеркало отразило суровое, дисциплинированное лицо профи.

Выход из дома был спокойным. Сев в бронированный авто, я уверенно вырулил к КПП. Охранники на выезде лишь козырнули «своему», не догадываясь, что в фундаменте их благополучия теперь зияет дыра размером в преисподнюю. Пропуск сработал идеально.

Оказавшись на трассе, я проехал несколько километров и притормозил на пустынной обочине. Пальцы быстро летали по экранам гаджетов.

Я запускал рассылку с аккаунтов каждого из них. Видео со страницы мэра, исповедь жены, крик дочери... Сеть забурлила. Даже если заблокируют — у меня есть копии. «Кровь за кровь. Род за род». Когда последний байт ушел в эфир, я швырнул сумку с «фонящим» железом в глубокую придорожную канаву.

Газ в пол. Броневик взревел, уходя на второстепенные дороги, подальше от камер и патрулей. В глухом пролеске, среди голых кустов, я бросил машину.

«Мимик» снова сработал безжалостно. Кости хрустнули, плечи сузились, лицо разгладилось до невинности девятнадцатилетнего юноши. Сменив тактическую форму на легкую ветровку и джинсы, я вышел на трассу обычным студентом, решившим вернуться домой на выходные. Я стоял у края дороги, глядя на приближающийся автобус с табличкой «Днепр — Запорожье».

— Ну что, Тролль, — шепнул Вир, проявляясь прозрачным маревом у плеча. — Нагулялся или еще хочется?

Я достал из пространственного кольца планшет, с которым совершил вояж, вынул сим-карту и выкинул её в кусты. Нечего тянуть лишнее домой. Пускай я и не активировал его на местах боен, но от номера, засветившегося на маршруте, лучше избавиться. Страница в соцсетях теперь тоже будет новая, на другой номер. Глупо пользоваться старыми паролями там, где не надо.

— Это только начало, Вир, — ответил я, заходя в салон и протягивая водителю мятую купюру. — Мы только начали чистить этот мир. Да здравствует маскарад!

Я не верю в свет! Я не верю в добро!

Я всажу вам Хаос прямо в ребро!

Жрите свой страх! Глотайте свой крик!

Ваш жалкий мирок исчезает за миг!

Темная сила, дикая власть!

Я разорву вашу гордую пасть!

Бойтесь меня! Уважайте меня!

Я — эпицентр черного дня!

****

Глава 17

****

Я шел прогулочным шагом от автовокзала к окраинам. Спустя пару кварталов прыгнул в троллейбус и встал у заднего окна, наблюдая, как город уплывает назад. На нужной остановке спрыгнул и пошел к дому Балагура.

На мой стук дверь открыл сам старик. Он осмотрел меня с подозрением и прищурился:

— Чего тебе, пацан? Заблудился или ищешь кого?

— Привет, Бал… — я невольно усмехнулся, глядя на его напряженную физиономию. — Да сделай ты «скан», и всё станет ясно.

Я выразительно постучал пальцем по виску.

— Тролль? — в его голосе прорезалось изумление. — Все никак не привыкну. Но что за вид? Откуда этот восемнадцатилетний юнец? Ты даже в свои лучшие годы выглядел иначе.

— Ты уверен, что улица — лучшее место для расспросов? — я продолжал улыбаться.

Мы прошли на кухню. Стандартный набор: чай и печенье. В воздухе начал обретать форму Вир — мой дух-разведчик. Едва материализовавшись, он тут же рванул в комнату к Чату, нашему хакеру.

— Док скоро будет, — подал голос Бал. — Отошел за своими реагентами.

Я запустил обратный процесс «Мимикрии». Тело на глазах начало стремительно стареть: кожа покрылась сетью морщин, а юношеская легкость сменилась тяжестью прожитых лет. Спустя несколько секунд в отражении возник мой истинный облик — шестидесятилетний старик.

Бал даже привстал, не отрывая взгляда от трансформации. Он изучал процесс с жадным профессиональным вниманием.

— Нда... — выдал он наконец, тяжело опускаясь обратно на стул. — Мир становится неузнаваемым. И ведь никто еще толком не понимает, насколько всё зашло далеко.

Скрипнула входная дверь. Судя по звукам, кто-то неспешно разувался и снимал пальто — вскоре к нам присоединился Док. Из комнаты тут же выскочил Чат и втиснулся за стол, а Вир молча прислонился к стене, превратившись в неподвижную тень.

— Я мониторил твои похождения, хоть их и чистили в инете знатно, — влез Чат, не дожидаясь приглашения. — Ну, какой улов?

— Улов только материальный, — ответил я, поймав его разочарованный взгляд. — Всё ОС вкинул в собственное развитие.

Чат заметно сник, но Бал веско добавил:

— И правильно сделал. Сейчас ты единственный, кто на такое способен. Но что там в Днепре? Кроме твоих погромов, конечно.

— Кроме погромов — всё как в том старом анекдоте, над которым мы в молодости ржали, — я усмехнулся и начал:

— Двадцать второе июня сорок первого года. Берег Днепра, еврей и украинец удят рыбу. Вдруг из репродуктора: «Сегодня, в четыре часа утра, без объявления войны фашистская Германия напала на Советский Союз...»

Еврей хватается за голову:

— Боже мой, война! Сейчас начнутся эти проблемы, эти заботы... Это же надо как-то жену с семьей в Ташкент отправлять. Надо заказать вагон для мебели, для всего скарба. Потом самому как-то выбираться, искать там хоть какую-то овощную базу, устраиваться... Это же война, это же не шутки! Как же это всё пережить?!

Украинец вздыхает:

— Да, война — это такие проблемы...

Еврей его перебивает:

— Ой, да какие у вас проблемы? Взял винтовку — и на фронт!

Смех вышел натянутым — не веселым, а злободневным. Анекдот стал реальностью, горькой и с отчетливым привкусом крови.

— У меня в пространственной сумке еще с Кривого Рога «пьяное тело» болтается, — я ехидно усмехнулся. — Давайте его на диван пристроим, пускай проспится. Заодно и рекрутирую.

Я вышел в комнату. Прямо над диваном вспорол пространство, и из серого пролома на подушки вывалился пока еще безымянный мужик. Не теряя времени, я активировал навык.

[Применить навык «Посвящение» на объект?]

[Желаете посвятить в «Ратники» с присвоением имени «Сыч»?]

[Стоимость: 10 ОС + 150 маны. Подтвердить?]

— Да, — коротко бросил я.

Пока мана впитывалась в спящее тело, Чат, уткнувшись в планшет, вдруг выдал:

— Ого... «Сыч» — это же старославянское. Из-за ночного образа жизни и «нечеловеческих» криков он считался вестником иного мира, связанным с Навью. Его появление у дома трактовали как предупреждение от духов предков... — он поднял на меня взгляд, в котором читалась легкая обида. — А нас ты просто назвал: Док, Бал да Чат...

Я лишь незаметно улыбнулся. Оправдываться не стал, хотя в голове крутилось совсем другое: для меня это была ироничная отсылка к СЗЧ — «самовольному оставлению части». Я просто сменил одну букву, учитывая, как лихо я «дезертировал» этого бедолагу из Кривого Рога в свою сумку.

Я слегка встряхнул «новорожденного» фанатика с позывным Сыч и сунул ему в руку филактерию.

— Желай привязки, — коротко приказал я.

Сыч, едва соображая спросонья и спьяну, тупо уставился на артефакт. Но стоило его затуманенному разуму зацепиться за приказ, как тело выгнуло дугой. Судорога скрутила мужика так сильно, что суставы хрустнули, а на губах выступила пена. Когда приступ наконец отпустил и он обмяк на диване, я забрал филактерию. Камень внутри тускло пульсировал — привязка прошла успешно. Я накинул на наше «нежданное пополнение» плед, оставив его досматривать сны уже в новом статусе.

Не успел я коснуться стула, как перед глазами вспыхнуло системное уведомление:

[Внимание! Глобальное задание: «Завоевание Алтаря»!]

[До начала: 13 дней 23:59:58... 57...]

— Всем прилетело? — глухо спросил я, присаживаясь.

Мужики хмуро закивали. Тишину прервал грохот в соседней комнате: в дверях появилось наше «новорожденное дитятко» сорока лет от роду. Сыч, пошатываясь и дико вращая глазами, рухнул на свободный табурет, едва не перевернув стол.

— Всё, нахер... бросаю пить, — пророкотал новичок, хватаясь за голову. — Походу, «белку» поймал!

Я молча протянул руку и жахнул по нему «Исцелением», выжигая остатки алкоголя из крови.

— Раздупляйся давай, — бросил я.

Сыч встряхнул головой, его взгляд обрел пугающую ясность. Он обвел нас подозрительным прищуром и уставился на меня:

— Старик, то, что я тебя в хату пустил, еще не значит, что сюда можно кого попало тащить!

По кухне поползли смешки.

— А ты уверен, что хата — твоя? — с усмешкой вставил Бал.

Сыч начал озираться, и выражение его лица менялось с комической скоростью: от недоумения до холодного прищура.

— Слышь, старый... а куда мы приперлись по пьяни? — прохрипел он. — Я после того, как мы «беленькую» приговорили, вообще ничего не помню.

— Мы в Запорожье, — я расплылся в ехидной улыбке. — И теперь ты призван на новую воинскую службу.

— Это что, новая фишка у ТЦК? Напоить в хлам и «обрадовать»?

— Не-а. Теперь ты принадлежишь мне и Культу. По крайней мере, твоя душа — точно.

У мужика глаза полезли на лоб, он уставился на меня как на умалишенного.

— Ты что, забыл свою «белочку»? — я протянул ему тетрадь. — На, просвещайся. Тут всё, что мы успели выцарапать о Сопряжении. Правила новой жизни, от которых теперь зависит, доживешь ли ты до... — я замялся, — до... короче. Каждый из нас записывает туда свои «находки», так что это наш коллективный учебник по выживанию. Пока в зачаточном состоянии, но база там есть.

Сыч с подозрением взял записи, словно те могли его укусить.

— Подписывать ничего не буду! — буркнул он снова, пряча нервозность и потерянность за напускной грубостью.

— А уже и не надо... — фыркнул я. — Свою «подпись» душой ты уже поставил. Читай давай.

Пока Сыч сражался с текстом, я углубился в новые заметки, оставленные ребятами в моё отсутствие. Под едва слышное хмыканье и шум за столом я начал набрасывать краткий отчет о своих последних похождениях.

Периодически я отвлекался на новобранца. Выглядело это со стороны забавно: мужик замер, уставившись в пустую стену остекленевшим взглядом. Его зрачки бешено бегали — Сыч явно пытался сфокусироваться на системной проекции, доступной только ему. Время от времени он дергался всем телом: это прилетали оповещения о получении единиц «Веры» за осознание основ нового миропорядка. На его лице сменялась целая гамма эмоций — от дикого удивления до полного отрицания реальности. Но информация из тетради впитывалась, а вместе с ней менялось и само понимание мира.

Я протянул артефактную сумку Балу:

— Разбери содержимое, но гаджеты пока не вынимай. Не хватало еще точку засветить, если «соты» поймают сигнал. Вещи с «кровавых мест», их наверняка уже пытаются отследить. Позже выедем подальше от вышек, и тогда Чат ими займется.

Бал кивнул и принял сумку. Он начал методично выкладывать стволы один за другим, проверяя механизмы и приводя оружие в порядок. Прочий трофейный хлам он сортировал отдельно, демонстративно не касаясь электроники.

Док в это время самозабвенно что-то чертил в нашей общей тетради. Внезапно он сорвался с места, убежал в дальнюю комнату, где обустроил свою «дикую» лабораторию, и через минуту вернулся, на ходу продолжая делать записи. Судя по блеску в глазах, у него наклёвывался новый рецепт или прорыв в исследованиях.

Сыч вскинул голову, его взгляд полыхнул злобой.

— А я просил об этом?! — выплюнул он. — Моё мнение вообще кого-то колышет? Может, я в гробу видел ваше «посвящение» и этот ваш Культ!

Я не спеша отложил исписанные листы, вставил их в папку и затянул шнуровку, добавляя новые страницы к нашему «Гайду». В кухне повисла тяжелая тишина.

— А давай сыграем в игру, — я медленно поднял глаза. Голос звучал спокойно, но в нем прорезался металл. — В «Игру Разума». Это всех касается.

Бал продолжил протирать ствол, только слегка наклонил голову, ловя меня периферийным зрением. Док замер с занесенным над тетрадью пером. Чат со вздохом отложил планшет. Даже Вир у стены, казалось, подобрался. Все внимание теперь было приковано к нам с Сычем.

— Откинем войны богов, откинем завоевание мира, — начал я, понизив голос. — Оставим в основе лишь одно: люди узнали, что можно стать сильнее и жить долго. Очень долго. А при определенных навыках и особенностях — десятки тысяч лет.

Я медленно обвел всех взглядом, задерживаясь на побледневшем Сыче.

— А теперь — голая математика. Чтобы стать самым слабым воином, прошедшим эволюцию по двадцать пятому шагу, нужно около пятидесяти тысяч ОС. Грубо говоря — пять тысяч жизней, пущенных под нож. А на максимальную мощь — уже миллион ОС. Сто тысяч человек на заклание ради одного «абсолюта».

Я хмыкнул, глядя на свои руки.

— То, что систему контроля можно обойти, не «покраситься» в ПК-шера и избежать преследования — доказано. Достаточно было просто пораскинуть мозгами, — я выразительно ткнул пальцем себе в лоб. — Считайте, вопрос обхода решен. И как только народ до этого додумается, начнется самое интересное.

Я сделал паузу, давая цифрам осесть в их головах.

— Вопрос следующего порядка: какова вероятность, что миллиардеры не станут скупать ОС? Что не возникнут «черные жнецы»? Какова будет цена одной единицы Очков Совершенствования? Десять тысяч «бакинских»? Даже при такой цене — что такое миллиард для тех, кто ворочает судьбами стран? Кто будет решать, кому жить, а кому ложиться под нож, когда всё население планеты способно сгенерировать максимум восемьдесят тысяч «абсолютов»?

Я натужно прокашлялся, чувствуя, как в горле пересохло.

— Сколько они готовы будут выложить за одно только «Посвящение»? За титул Ратника? И на что пойдет обыватель ради призрачной гарантии выживания под защитой сильных?

— Кто из вас верит, что всё это возьмут под контроль? — я обвел их тяжелым взглядом. — Что будут соблюдаться какие-то правила или конвенции? Мы и так прекрасно знаем: закон и договор работают лишь до тех пор, пока они выгодны сильному. Или пока ты сам достаточно силен, чтобы их не посмели нарушить. Сила! Она была, есть и будет основой всего.

Я медленно повернулся к Сычу, который уже не выглядел таким дерзким:

— Как только станет известно о Сопряжении, мне достаточно будет выставить на аукцион «Посвящение». Статус Ратника дает весь функционал Фанатика, но избавляет от принудительных миссий Системы. Десять миллионов долларов? Да за это дадут и больше, гарантирую.

Я прищурился, глядя в пустоту, словно уже видел эти бесконечные толпы.

— А стоит бросить клич, что нам нужны бойцы — и тысячи здоровых мужиков, которым нечего терять, выстроятся в очереди. А если добавить, что мы восстанавливаем тела? — я сделал паузу, чтобы смысл дошел до каждого. — Сколько сейчас в мире калек, безруких и безногих? Что они готовы будут сделать за шанс снова стать целыми? На что они пойдут ради права жить под защитой сильных и получить гарантию выживания?

— Я не добрый самаритянин, — отрезал я. — Считай, я вложился в тебя и теперь сам буду решать, как ты станешь развиваться. Но можешь отказаться прямо сейчас. Я замолчал, глядя ему в глаза и давая осознать: сейчас решается вопрос его жизни. Сыч долго переваривал услышанное, а потом медленно покачал головой. — Вот и правильно. И запомните: мне не нужны богатые мажоры. Наши ресурсы и лимиты навыков ограничены. Пока у нас нет межмировой сокровищницы, новых членов будем подбирать по способностям, а не по толщине кошелька. Так будет и впредь. Я обвел взглядом присутствующих, намечая план: — Нам нужен инженер. Для проектирования доспехов и стрелкового оружия: современных луков и арбалетов, подогнанных под новые физические показатели тел. Это должен быть человек, годами доказавший свою состоятельность делом, а не тот, кому мы всунем навык, на который у него не хватит фантазии. Нужен химик... Я перевел взгляд на Дока: — Нет, ты у нас самоучка, твоя роль — полевой лекарь. Нам нужны артефакторы и алхимики из тех людей, кто и сейчас с этим успешно справляется. Так что Фанатики и Ратники в ближайшее время — товар штучный. Снова повернулся к Сычу. Его лицо осунулось. — А ты, Сыч, смотри на это так: твоя жена в Европе чужую постель греет, дочь — там же и тем же занята. Считай, родных у тебя нет. Государству ты — враг или ненужный балласт. А здесь у тебя новая семья... и свой Бог. Так что перестраивайся. Начинай думать, как у трудяг принято: что можно добыть и притащить в дом. Сыч снова погрузился в записи отрешенным взглядом — ему нужно было время. Но я нутром чуял: он нам подходит. Еще в Кривом Роге это понял.

— При этом не думайте, что как только станет известно о Сопряжении, мы станем героями, которым кричат здравницы и машут платочками. Не станем мы ни властью, ни «нужными людьми». Через первые миссии прошло семь тысяч человек, а если вернулась хотя бы тысяча — уже хорошо. И сколько в наш мир попало артефактного оружия? Пшик. Нас будут пытаться убить все, кто только сможет, ради этого самого оружия. Оно — инструмент для получения ОС. Те дураки, что откроются и не скроют свое местоположение, будут отравлены, расстреляны или зарезаны только ради добычи. А власти и корпорации начнут подминать выживших под себя с простым правилом: если не к нам, то под ликвидацию. Я активировал интерфейс Алтаря, нашел в списке членов культа Вия и отправил уведомление о сборе. — Что нового из того, что не попало в дневники? — спросил я. Отвечать стал Балагур, не прерывая чистки трофеев: — Проверил те луки, что ты притащил из мира гоблинов. Слабоваты. Навесом бьют метров на сто тридцать, не больше. Гуртом пострелять еще можно, но доспех, даже паршивый, они почти не берут. Тут ты прав: нужны наши сплавы, нормальная разработка. Те кевларовые комплекты, что мы собрали, против таких стрел сделают нас почти неуязвимыми. Разве что в лицо прилетит, так что я и маски защитные заказал. Огнестрел в Системе вроде и появился, но... боеприпасов там всего на одну короткую заварушку. Я повернулся к духу: — Кстати, Вир, я всё хотел спросить: почему такая проблема с дистанционным оружием и броней? Луки, арбалеты, доспехи — где это всё в Системе? Вир подобрался, его голос зазвучал суше: — Смотри сам. Кто такой артефактор? Это навык D-ранга. Значит, доступен он только тем, кто сам поднялся до этого уровня, а таких народов немного. Вы пока — E-ранг. Чтобы выучить такое, нужно прорву ОС влить в одни только базовые умения. Далее — материалы. Нужны манонасыщенные руды и древесина, а они есть лишь в мирах, которые выживают тысячи лет. Там жуткое перенаселение. Великое Древо скупает артефакты за полцены: за F-ранг дает всего пять ОС при рыночной цене в десять. За броню дает двенадцать вместо двадцати пяти.

Глава 18

Вир сделал паузу, словно считая в уме.

— А теперь вдумайся в логику мастерской. Что проще сделать: кинжал, меч или копье? Один кусок металла и мана. А арбалет или лук — это сложное устройство: плечи, ложе, механизм, плюс колчан со стрелами или болтами. Затрат времени и маны в разы больше, а закупочная цена у Древа — такая же. Артефактор тратит ману и ОС на само изделие, а потом еще единицу ОС на пустую карту, чтобы его туда запечатать.

С мечом расчет простой: единица ОС на оружие плюс единица на карту — итого три ОС чистой прибыли. С луком сложнее: один на лук, один на колчан, один на карту — в сухом остатке всего два ОС навара. С сулицами еще хуже: их должно быть три штуки в комплекте плюс карта, там вообще одно очко прибыли остается. С броней — полная беда. Там же десяток элементов: поножи, наплечники, наручи, шлем... На круг выходит одиннадцать ОС затрат, а прибыли — всего единица. И щиты туда же: ломаются постоянно, а потом десятилетиями в картах восстанавливаются. Короче, всё, что ты видишь в свободном доступе — это излишки, которые никому не нужны. Остальное уходит «своим» или стоит конских денег в обход Древа.

— Но не думай, что Древо будет грести твои кинжалы лопатой, сколько ни принеси, — Вир ехидно прищурился. — Нет там такой лафы. На всё установлены жесткие лимиты. Освободилось «окно» — Древо докупит. Вот только оно закрывается быстрее, чем ты успеешь моргнуть. Те, кто на этом собаку съел, караулят квоты сутками. Только лимит открылся — они его тут же забивают своим ширпотребом.

Вир коротко рассмеялся, глядя на наши озадаченные лица.

— Так что расклад простой: либо учитесь крафтить всё сами с нуля, либо ищите выход на черных торговцев в обход Древа. Третьего не дано.

Пока все призадумались, я перешел к следующему вопросу.

— Чат, ты готов отвечать по заданию или мне розги доставать? — я лениво прищурился.

Пацан дернулся и засуетился, едва не выронив планшет из рук. Бал, ухмыляясь, отложил очередной ствол и в пару шагов оказался у бытовки. Пошарив там, он вытащил большой лист белого пластика, похожий на школьную доску, и набор маркеров.

— Да, покупал ему, когда тот еще мелкий был, — пробасил Бал, выставляя доску на видное место. — Ну, давай, герой. Делай доклад!

Команда прозвучала веско. Бал вернулся к своим трофеям, оставив Чата один на один с импровизированной трибуной.

Чат замер у доски. Сверяясь с планшетом, он начал быстро набрасывать схему зон влияния. Размашисто закрасил регион Индийского океана и джунглей Юго-Восточной Азии ядовито-яркими цветами.

— Давайте зафиксируем параметры самого массового блока планеты, — пацан обернулся, его голос слегка подрагивал от масштаба цифр. — Записываю: «Сфера Шивы: Демографический Левиафан».

Он быстро набросал перечень земель:

Индоарийское ядро: Индия (~1,45 млрд), Пакистан (240 млн), Бангладеш (173 млн), Непал, Шри-Ланка.

Австронезийский пояс: Индонезия (280 млн), Малайзия (34 млн).

Золотой берег (Буддийский пояс): Таиланд (71 млн), Мьянма (54 млн), Камбоджа, Лаос.

Итоговое население: ~2,40 миллиарда человек.

— Чего можно ожидать от этого блока под властью Шивы? — Чат выделил маркером три фундаментальные опоры:

Религия как биология (Мистический фундамент). Индуизм, буддизм и даже островной ислам имеют здесь общую «подложку» — глубокое принятие хаоса и цикличности. Смерть здесь — не конец, а лишь смена формы.

Муссонный генетический код (Адаптация). Эти народы физиологически приспособлены к сверхплотному проживанию. Пока северные блоки — Мара и Один — тратят колоссальную энергию Системы на обогрев и борьбу с холодом, Сфера Шивы направляет её на воспроизводство. Этот блок берет мир измором через рождаемость.

Ментальное поле Кармы и Дхармы. Разные языки, но единые базовые понятия: Долг, Действие, Покой. Это создает монолитное поле для магического внушения.

Чат сглотнул и потер испачканные маркером ладони.

— Я анализировал по твоей методике, Тролль: раса, вера, культура... Но для меня стало открытием, что в Индии хинди владеет всего треть населения. И государство как будто специально не спешит это менять. Почему так?

— Чтобы было четкое деление на первый, второй и третий сорт, — вставил я, не отрываясь от записей. — Рабство никто не отменял, его просто переименовали. Старым кастам выдали новые социальные рычаги.

Старики за столом злободневно ухмыльнулись. В новом мире древние язвы общества действительно обрели свежее обоснование.

Чат сменил маркер и быстро набросал новые границы на доске.

— Сфера влияния следующего игрока — бог Гуань-ди, — пацан чеканил слова, явно подражая моим интонациям. — Перечень земель и демография:

Ядро: КНР, Тайвань, Гонконг.

Восточный фланг: Япония, КНДР, Республика Корея.

Южный фланг: Вьетнам, Монголия.

Итоговое население: около одного миллиарда семисот миллионов человек.

Чат перевел дух и трижды подчеркнул слово «Фундамент»:

— Здесь мы видим уникальный феномен — «конфуцианскую прошивку». Несмотря на разные политические строи, от жесткого коммунизма до конституционной монархии, во всех этих странах доминирует единая этика. Это культ сыновней почтительности, строжайшей иерархии и беспрекословного уважения к старшим.

Он постучал маркером по карте:

— И главное — это единственный блок, объединенный иероглифическим мышлением. Даже если японец и китаец не поймут речь друг друга, они прочитают один и тот же иероглиф. В отличие от пестрого «плавильного котла» Шивы, сфера Гуань-ди — самая генетически закрытая и однородная зона планеты. Здесь практически нет миграции извне, а дисциплина вшита в ДНК.

— Огромные риски фашистских и расистских течений, — добавил я, не поднимая головы от записей. — Они уже есть там в скрытой форме. Война под этим знаменем может вылиться в полное уничтожение в самой кровавой форме.

Чат сменил маркер на ярко-синий и размашисто вывел заголовок. Его голос окреп, в нем прорезались нотки фанатичного исследователя.

— Переходим к самому агрессивному и технологичному игроку. — Он записал: «Сфера Одина: Глобальная Сетевая Империя».

Он быстро набросал структуру:

Англосаксонское ядро: США, Великобритания, Канада, Австралия, Новая Зеландия.

Германский пояс: Германия, Австрия, Нидерланды, Скандинавия (Швеция, Норвегия, Дания).

Англосфера (Колониальное наследство): Нигерия, Филиппины, ЮАР, Кения, Израиль.

Итоговое население: ~1,65 миллиарда человек.

Пацан обернулся к нам, обводя аудиторию взглядом:

— Чем примечательна зона Одина? Почему этот древний бог ярости и мудрости объединяет столь разные народы? Разберем факты.

Он подчеркнул первое слово:

Язык. Это блок «современной латыни». Английский упрощен, логичен и идеально подходит для передачи команд и кода. Все полтора миллиарда в этой сфере либо говорят на нем с рождения, либо используют как рабочий инструмент. Это сфера тотального информационного доминирования. Один — бог слова и рун, он правит там, где правит информация.

Этика. Здесь мы видим торжество «протестантской прошивки». Успех и богатство — главные признаки божественного расположения. Холодный расчет, индивидуализм и бизнес — превыше всего. Даже в католических Филиппинах или Нигерии эта модель управления стала доминирующей. Это мир, где Один пожертвовал глазом ради знаний, а его последователи жертвуют традициями ради прибыли.

Он постучал маркером по карте, выделяя океаны:

— Нигерия и Филиппины здесь не по крови — они не самостоятельны. Один — это Сеть, наброшенная на планету. Блок авианосцев, спутников и интернета. Они контролируют не землю, а потоки: финансовые, цифровые и логистические.

— Недоговороспособен, — добавил я, и мужики согласно загудели. — Точнее, беда тому, кто поверит туалетной бумаге с их подписью. Они предадут «союзника» ради выгоды всегда и везде. Если нужно будет пустить вас под нож ради ОС, когда вы ослабнете — они это сделают, не моргнув глазом. Огромный кусок влияния они получают через колониальность, вот это «пушечное мясо» они первыми и погонят в бой.

Чат вытер вспотевший лоб и размашисто начертил на доске ломаную линию, охватывающую пески и степи.

— И наконец, зона экстремальных энергий. — Он записал: «Сфера Сета: Энергетический Пояс Хаоса и Порядка».

Он быстро набросал состав:

Тюркское ядро: Турция, Азербайджан, Казахстан, Узбекистан, Туркменистан, Киргизия.

Исламское сердце: Иран, Саудовская Аравия, Ирак, Иордания.

Афразийский фланг: Египет, Алжир, Марокко, Ливия, Судан.

Суровый край: Афганистан.

Итоговое население: ~0,85 миллиарда человек.

— Почему именно Сет? — Чат обернулся, его глаза лихорадочно блестели. — Древний бог пустыни, яростной грозы и чужеземцев. Почему он возглавит этот блок? Я выделил четыре фактора.

Он начал загибать пальцы:

Религиозный Монолит. Здесь религия — это не просто вера, а Закон и образ жизни. Это блок, в корне отвергший либерализм Одина. Даже в светских Турции или Казахстане исламская идентичность — это «базовая прошивка», определяющая мораль и отношение к власти.

Власть Пустыни. Обратите внимание на ландшафт: мир бесконечных степей и раскаленных песков. Сет — бог выживания в невозможных условиях. Он правит там, где другие умирают от жажды.

Контроль «Вен Планеты». Это блок Энергии. Саудовская Аравия, Иран, Ирак, Казахстан — здесь сосредоточено более половины мировых запасов углеводородов и урана. Они не штампуют товары, как Гуань-ди, они владеют ресурсом, без которого заводы Китая встанут, а в Европе погаснет свет. Это сфера «Энергетических Королей».

Культ Имперской Силы. Турция (наследница Османов), Иран (наследник Персии), Казахстан (наследник Золотой Орды). Идея Великого Турана и исламской солидарности делает этот блок самым непредсказуемым и взрывоопасным игроком на карте.

— Вечные работорговцы и любители гаремов, — добавил Балагур, и остальные согласно кинули. — Благодаря многоженству они смогут до семидесяти пяти процентов молодых парней отправлять в бой, не теряя ни в производстве, ни в демографии. Наоборот, рождаемость там такая, что скоро начнут бороться за мировое первенство. И будь ты им хоть трижды другом, при первой возможности потащат наших девок в гаремы, а пацанов — в евнухи. Легко поддаются на подкуп и лесть европейских блоков. Мы с ними воевали веками; они понимают только силу, говорить логикой бесполезно — посчитают за слабость.

Чат аккуратно вывел заголовок, словно боясь спугнуть момент.

— Перед нами самый противоречивый блок. — Он записал: «Сфера Геры: Романско-Африканский Синтез».

Он быстро набросал список территорий:

Европейское ядро (Романская группа): Франция, Италия, Испания, Португалия, Румыния, Бельгия.

Африканский корпус (Франкофония и Эфиопия): ДР Конго, Сенегал, Камерун, Габон, Эфиопия, Эритрея.

Кавказский форпост: Грузия, Армения.

Итоговое население: ~0,95 миллиарда человек.

— Почему Гера? — Чат обернулся к нам. — Почему властная царица Олимпа объединяет европейских эстетов и африканских гигантов? Здесь работает логика Pax Romana.

Пацан начал перечислять факторы:

Наследники Рима. Франция, Италия и Испания — прямые потомки Империи. Их законы и понимание государственности вышли из одной колыбели. Гера здесь — символ не только брака, но и железной иерархии, протокола и «старых денег».

Лингвистический шарм. Латынь не умерла — она трансформировалась во французский и испанский. Это языки дипломатии и моды. В Африке французский стал лингва франка, намертво привязав сотни племен к культурному полю Парижа и Рима.

Брак по расчету. Гера хитра. Она соединяет стареющую богатую Европу с взрывной демографией Конго и Эфиопии. Европа дает технологии, Африка — золото, медь и кобальт.

Древняя вера. Грузия, Армения и Эфиопия здесь потому, что это старейшие христианские цивилизации, исторически тяготеющие к европейскому порядку.

Чат отложил маркер. Его пальцы дрожали от напряжения.

— Итого — пять гигантов. Шива, Гуань-ди, Один, Сет и Гера. Почти семь миллиардов душ распределены.

— Если бы только европейское ядро, а так еще и Африка... — протянул я, и мы обменялись понимающими взглядами. — Это вассал блока Одина, по-любому так будет. Всегда ждите: где Один, там и Гера рядом, даже если они будут делать вид, что в ссоре.

Чат провел мощную вертикаль через Атлантику — от амазонских джунглей до берегов Южной Африки.

— Перед нами блок, который мы называем «Биосферой планеты». — Он записал: «Сфера Инти: Солнечный Альянс Южного Полушария».

Он быстро набросал состав территорий:

Латиноамериканское ядро (Лузо-испанский пояс): Бразилия, Аргентина, Колумбия, Перу, Чили, Боливия, Эквадор.

Лузофонный африканский мост: Ангола, Мозамбик.

Итоговое население: ~0,62 миллиарда человек.

— Почему Инти? — Чат постучал маркером по изображению солнца. — Почему бог Солнца древних инков станет покровителем не только Перу, но и португалоязычной Бразилии с Анголой?

Он выделил три ключевых аргумента:

Кровь Земли (Антропологический фундамент). В основе этого блока — «метисная цивилизация». Уникальный сплав, где кровь коренных индейцев (кечуа, гуарани) неразрывно смешалась с кровью африканцев и европейцев. Это самый генетически гибкий блок.

Иберийское наследство. Это мир португальского и испанского языков, но с жгучим южным акцентом. Ангола и Мозамбик здесь потому, что их историческая связь с Бразилией через океан оказалась сильнее, чем с сухопутными соседями по Африке.

Тропический капитализм. Инти контролирует «легкие планеты» и её кладовую. Это блок агропромышленного доминирования, пресной воды и биоресурсов. Если Один — это цифра, то Инти — это Жизнь в её самом диком и необузданном проявлении.

Чат отложил маркер, его рука заметно дрожала. На доске остался лишь один крупный кусок суши, не закрашенный ни одним из цветов, и небольшое пятно в Северной Америке (Мексика и южные штаты).

— Там сильное влияние США, — подал голос Балагур, — больше не знаю, чего ждать.

Остальные хмуро закивали. Влияние Одина там действительно глубоко пустило корни, и как Инти будет выкорчевывать эти «сорняки» — вопрос времени и большой крови.

Чат обвел плотным кольцом регион между двумя океанами. Его голос стал вкрадчивым, почти шепотом.

— Теперь обратим взор на регион, который можно было бы отнести к Инти, но... — Он записал: «Сфера Кетцалькоатля: Мезоамериканский Генезис».

Он быстро набросал перечень:

Ядро: Мексика.

Карибский бастион: Куба.

Центральноамериканский перешеек: Гватемала, Гондурас, Сальвадор, Никарагуа, Коста-Рика, Панама.

Итоговое население: ~0,19 миллиарда человек.

— Почему Кетцалькоатль? — Чат нарисовал символ змеи. — Почему Пернатый Змей вернулся забрать эти земли у колониальных призраков?

Он выделил два фундаментальных фактора:

Индейский субстрат (Генетическая память). В отличие от Сферы Инти, где доминирует смешение, здесь — земля, где кровь майя и ацтеков пропитала саму почву. Мексика и Гватемала — это цивилизации, которые на клеточном уровне помнят постройку пирамид. Кетцалькоатль пробудит древние коды, дремавшие пятьсот лет.

Мистический синкретизм (Культ Смерти). Феномен Санта-Муэрте и «День мертвых». Католицизм здесь давно превратился в яркий мистический ритуал, где древние жертвоприношения важнее догм Ватикана. Это сфера Ритуальной Силы. Здесь магия крови и связь с миром мертвых — естественная часть жизни.

— Даже Куба с её сантерией вписалась сюда идеально, — добавил Чат, — превратив Карибы в неприступный магический форпост.

— Ощущение искусственности, — тихо вставил я. — Слишком мало как населения, так и иных мощностей и ресурсов. Будет местной марионеткой.

— И вот теперь... — пацан сглотнул, глядя на пустующее пространство Евразии. — Самое интересное. Славянский узел.

Чат медленно снял очки и вытер их краем футболки. В наступившей тишине было слышно только, как Бал чистит затвор автомата. На доске остались последние штрихи: бескрайние равнины, прорезанные великими реками, и в самом центре — мощный черный дуб, чьи корни уходили глубоко в мерзлую землю.

— Мы подошли к самому суровому и загадочному блоку, — голос Чата прозвучал глухо. — Он записал: «Сфера Мары: Евразийская Крепость и Вечное Возрождение».

Он нанес финальные границы:

Славянское ядро: Россия, Украина, Беларусь.

Западный славянский пояс: Польша, Чехия, Словакия.

Балканский узел: Сербия, Болгария, Хорватия, Словения, Черногория, Македония, Босния.

Итоговое население: ~0,30 миллиарда человек.

— Почему Мара? — Чат поднял взгляд на нас. — Богиня Зимы и Жатвы, которую по ошибке считают лишь вестницей смерти. Я выделил четыре столпа её власти.

Он начал чеканить пункты:

Географическая Ось Истории (Хартленд). Мара контролирует самую огромную и неприступную территорию на планете. Это земли, которые невозможно завоевать из-за пространства и климата. Обладая самым малым населением среди гигантов, этот блок держит военный паритет. Мара — богиня, которая «подводит черту». Она гарантирует: если мир решит погибнуть, он погибнет целиком. Это сфера Ультимативной Безопасности.

Код Выживания (Славянское Вече). Триста миллионов человек объединены языковой близостью, которую не разрушили века войн. Славянская душа расцветает в испытаниях — это блок «людей-фениксов», привыкших умирать как государство и возрождаться в еще более мощной форме.

Глубинная Память (Связь с Навью). Обратите внимание на символ — Дуб. Это связь с предками. Здесь культ истории и корней сильнее жажды наживы. Пока боги Запада меняют ценности как перчатки, Мара хранит то, что вечно.

Ресурсный Фатализм (Хозяйка Зимы). Мара владеет всем, что скрыто под снегом: газом, металлами, лесами и пресной водой. Она не спешит их тратить. Это сфера влияния «Великого Ожидания». Пока остальные боги сжигают себя в гонке потребления, Мара просто ждет своей Зимы — момента, когда все придут к её порогу просить тепла и хлеба.

Чат отложил маркер и обессиленно опустился на табурет. Карта мира была завершена. Восемь великих игроков. Восемь божественных планов.

— Ну что, — я нарушил тишину, — теперь мы знаем, в чьей песочнице нам предстоит выживать.

Глава 19

Я откинулся на спинку стула и тонко улыбнулся.

— Ну, в основном согласен. Именно так «элита» и планирует нарезать сферы влияния. Но, друзья мои, не забываем главного: они свято уверены, что Мара мертва. Что им удалось добить её окончательно.

В кухне повисла звенящая тишина. Даже Чат замер с маркером в руке.

— И я сильно подозреваю, — продолжил я после паузы, — что участь Мары разделил и Бог Черной Африки. Сферы Геры и остальных — это просто результат дележки «трупа» африканского континента, где Один и Гера — самые большие выгодополучатели. Кетцалькоатлю выделили кусок от Инти, дав тому взамен африканские владения и роль марионетки. Если правильно читать код Великого Древа, основной параметр для пробуждения Бога — это критическая масса населения.

Я выразительно посмотрел на доску.

— Правило «Сакральной семерки» непреклонно. У Геры и Кетцалькоатля банально не хватило бы людского ресурса, если бы Один и остальные не поделились с ними кусками пирога. Правда, у Геры этот пирог оказался заоблачным, но, думаю, причиной тому Один. Теперь они вовсю делят африканское наследство и вожделенно облизываются на наши земли.

Я не выдержал и коротко хихикнул.

— Представляю, какой сюрприз их ждет, когда Мара объявится после возрождения. Вместо легкой прогулки по «бесхозным» землям они встретят Хозяйку Хартленда.

— И еще одно, — я обвел взглядом притихшую команду. — Наши земли сейчас разорваны в клочья и находятся под пятой враждебных сил. Это величайшая трагедия разделенного народа. Нам предстоит объединить эти триста миллионов. Вдумайтесь: всего триста миллионов... на всю планету.

Я сделал паузу, давая весу слов осесть в их головах.

— Объединение неизбежно. Но помните: «Фанатики» — это не просто клуб по интересам. Это армия Бога. Мы должны быть готовы к ликвидации любых «глав» и марионеток, которые откажутся принять протекторат Мары и продолжат стравливать славян со славянами. То, что мы сейчас и наблюдаем.

Я зло улыбнулся, и в тусклом свете кухни мои зубы блеснули, как у хищника.

— Особенно проблемными будут Польша и Украина, да и прочие из европейской части, уже «прошитые» чужими кодами. Но... нам ведь нужны ОС для развития, верно? Так что еще попляшем на их костях. Мы ведь возьмем лучшие методики у наших «заклятых друзей».

Бал молча кивнул, а Сыч заерзал на табурете, окончательно осознав, в какую «семью» он попал.

— Так что от нас сейчас требуется? — подал голос Сыч. Непонимание в его тоне сменялось деловой собранностью.

— Боеприпасы. И побольше, — отозвался Бал, не поднимая глаз от затвора. — У нас их в обрез для следующей миссии.

— И ОС, — коротко вставил я, поправляя кобуру. — Без развития и навыков мы просто мясо с пушками.

Я глянул в окно: солнце уже перевалило за полдень.

— Вечером выезжаем на поселок. Пожарим шашлыка, пока Чат в тишине с трофейными гаджетами разберется. А я за «Нивой» наведаюсь — хватит ей по чужим дворам пылиться, пора в дело возвращать.

Я поднялся из-за стола, давая понять, что совещание окончено.

— Собирайтесь.

****

Я шел дворами к своей «Ниве», стараясь держаться в тени.

— Вир, нам предстоит турне по Европе, — негромко произнес я, обращаясь к пустоте рядом. — А там шестьдесят языков, из которых два десятка — официальные государственные. Ты говорил, что тратить ОС на «Карты языков» — глупо и расточительно для вместилища души... Но какая альтернатива?

Я подошел к машине и вставил ключ в замок. Дверь поддалась с привычным скрипом.

— «Космолингвистика», ранг Е1/1, — отозвался дух, материализуясь на пассажирском сиденье. — Это пассивная особенность. На тонком уровне она подстраивает твое восприятие под инфополе носителей. Один день в среде — и начнешь понимать смысл. Два-три дня — и сможешь сносно изъясняться на бытовом уровне.

Я сел за руль, но заводить мотор не спешил. Достал из запасов тусклую, с металлическим отливом «карту выбора», в которой застыли возможности развития. Сосредоточился, вызывая описание.

[Изучено: «Космолингвистика»]

[Ранг: Е1/1]

[Тип: Особенность]

[Описание: Адаптивная лингвистическая матрица]

Пальцы привычно скользнули по грани артефакта. Это было вложение в будущее — в мир, где границы стерты, а языковой барьер может стоить жизни.

Тело отозвалось на активацию резкой, тянущей болью в висках и у основания черепа — изменения вгрызались в нейронные связи, адаптируя мозг под лингвистическую матрицу. Я замер на водительском сиденье, вцепившись в руль и пережидая, пока перед глазами перестанут плясать кровавые искры.

— Отличное решение, — пробурчал Вир с пассажирского кресла, наблюдая за моими мучениями с долей сочувствия. — Эта штука тебе на всю жизнь пригодится. Миров миллионы, в каждом — тысячи наречий. Глупо жечь ОС на конкретный язык, которым попользуешься от силы неделю.

Он дождался, пока моё дыхание выровняется, и добавил:

— Лучше один раз научить разум адаптироваться. Когда знания станут не нужны, память сама их заархивирует или сотрет как мусор. Чистота «вместилища души» важнее временного багажа. Запомни: знания, записанные навыками из карт, уже никогда не сотрутся и не удалятся, даже если носителей тех языков не останется и ты перестанешь ими пользоваться. Так что всегда сперва думай, нужно ли это тебе навечно.

Я смахнул холодный пот со лба. Боль утихала, сменяясь странным ощущением легкости в ушах, будто я начал слышать само пространство как-то иначе. Повернул ключ в замке зажигания — старая «Нива» привычно зарычала, готовая везти нас в старый добрый дом.

Пока «Нива» натужно прогревалась, на заднем сиденье начал сгущаться серый туман. Спустя пару секунд из него проступил Вий — мой верный Ратник, призрак F-ранга, которому я отправил вызов через Алтарь.

— О великий Биг Босс! Хозяин! Мой молодой господин! Свет очей наших... приветствует тебя твой нижайший слуга! — расплывшись в циничной улыбке, начал покойник с хитринкой в глазах.

— Так, а ну стоп! — я нахмурился, глядя на него в зеркало заднего вида. — Ты чего, манхв перечитал или турецких сериалов обсмотрелся? Откуда этот дешевый пафос и бесята в глазах?

— Ну, хозяин... — Вий сразу сник, но ехидный блеск не спрятал.

— Мы вообще-то славяне, — отрезал я. — Мы всё это лицемерие на дух не переносим, оно нам чуждо по определению. Говори нормально.

— Ладно, ладно, не ворчи, — призрак развел прозрачными руками. — Я вообще-то молодым «того», коньки отбросил. Почитать и посмотреть любил разное, вот и прицепилось. Больше не буду.

Я молча активировал «Скан», проверяя его текущее состояние.

Объект: Вий

Класс: Ратник (призрак)

Ранг: F (Этап I: 4-й шаг)

Статус: Нежить

— Четвертый шаг... — хмыкнул я, включая передачу. — Негусто, но для начала сойдет. Поехали, «свет очей наших», просвещу, что я задумал.

— Итак, слушай внимательно, — я перехватил руль, глядя на дорогу через мутное стекло. — Через пару недель выдвигаемся на задание. Но ты... ты остаешься.

Вий заметно сник, но я продолжил:

— Не совсем здесь. Не знаю, каким чудом ты получил статус «Проводника», как у меня, но это нам в плюс. Задание такое: не рассиживаться на месте, а в темпе чесать по славянским землям. Россия, Украина, Беларусь и далее по списку. Твоя цель — собирать неупокоенные души, тех, кто готов на перерождение под нашим знаменем. Это критически важно. Понятно?

Призрак озадаченно кивнул, почесав прозрачный затылок.

— Понятно-то понятно... Мне тогда как раз статус высветило: [Последователь Проводника]. Видать, из-за того, что я к твоей душе намертво привязан, вот и пользую крохи твоих полномочий. Но, босс, как я так быстро перемещаться буду? Сил-то у меня пока — кот наплакал, на долгую активность не хватит.

Я хмыкнул, притормаживая перед поворотом, и протянул назад, не оборачиваясь, мерцающий куб-накопитель.

— Держи. Там триста шестнадцать ОС. Забирай ровно три сотни, остаток не трожь.

Вий жадно уставился на артефакт, его полупрозрачные пальцы задрожали.

— Ты — F-ранг, к тому же тип «Призванный», — пояснил я, глядя в зеркало заднего вида. — А значит, затраты на шаг для тебя вдвое меньше, чем для живых. Плюс у вашей братии этапы идут по десять шагов, а не по двадцать пять. То есть на шестидесятом — максимум, смена ранга. До него и качайся, понял?

Призрак вцепился в накопитель. Воздух в салоне «Нивы» похолодел, когда он начал поглощать энергию. Его туманное тело уплотнилось, черты лица стали четче, а в глазах вспыхнул опасный огонек.

[Объект: Вий. Поглощение ОС завершено]

[Текущий статус: Этап II, 2-й шаг (суммарно 12-й)]

— Ну вот, теперь и полетаешь, — хмыкнул я, чувствуя, как машина пошла увереннее. — По пути встретишь кого послабее — из просыпающихся духов животных или прочей нечисти, — харчи их без зазрения совести. Нам нужен сильный жнец, а не бледная тень. Свободен.

Вий растворился, оставив после себя след инея на сиденье.

****

Докатив до своего частного дома в поселке, я загнал «Ниву» во двор и лично запер ворота на засов. Едва зашли внутрь, я «распаковал» пространственную сумку, освобождая остальных. — План такой, — я обвел их коротким взглядом. — Хватаем мангал, шампуры, мясо — и пешкодралом в соседнюю балку. Там сигнала от вышек отродясь не было, «мертвая зона». Пошашлычим по-человечески, пока Чат будет потрошить электронику. Я повернулся к пацану, чеканя каждое слово: — Чат, работаешь строго в глиняной выработке. Ноут, павербанки — всё там. Вход завесим маскировкой, чтоб ни единого блика. Остальным: никакой стрелковки на виду и никакого «пикселя» в одежде. Здесь это дурная примета — примут за ДРГ или операторов дронов, и тогда всё, кабздец. Прилетит быстрее, чем успеете «мама» сказать. Я горько усмехнулся: — А так... компания стариков на отдыхе под назойливое жужжание «птичек» — картина привычная. Внимание привлечь может, но не критично. Мужики натянуто улыбнулись, понимая, что это лишь наполовину шутка. Мы быстро похватали вещи и двинулись в сторону глубокой балки, стараясь не выделяться на фоне выгоревшей травы и кустарника. Чат молча скрылся в глиняной выработке. Его задача была ясна: вскрыть трофеи — ноутбуки, планшеты и мобилы, — предварительно вырвав им «жала» внешних сигналов. Глубокий взлом пока не требовался; главное — чтобы ни одна железка не вздумала «стукнуть» в сеть, выдав наши координаты. Мы же занялись поляной. Место было знакомым: пара старых, почерневших от дождей бревен и выложенный камнями очаг. Когда-то здесь наверняка собирались компаниями, обустраивали уют, но сейчас стояла мертвая тишина. По заросшим травой тропинкам было видно — отдыхать на природе в последнее время решались немногие. Слишком близко дыхание фронта. Пока Бал разводил огонь, я присел на бревно, прислушиваясь к высокому, едва уловимому жужжанию в небе. — Ну что, мужики, — негромко сказал я, поглядывая на вход в выработку. — Пока мясо шкварчит, обсудим, что делать до отправки на миссию.

Я обвел взглядом притихших соратников. Отблески костра плясали на их лицах, делая тени глубже. — Слушайте задачу. Нам предстоит большой «евротур». Пройдемся по местам, где охраны поменьше, чем на предыдущих объектах, но профита больше. Цель — рост команды. Нам нужны прокачанные навыки и полные резервы: мана, прана, пси. А для этого, — я сделал паузу, чтобы цифра впечаталась в их сознание, — в ближайшие дни нам нужно отправить на тот свет около пяти тысяч человек. Бал даже не вздрогнул, лишь крепче сжал шампур. — Все лишнее барахло скидываем в «сумку новичка» и прикапываем здесь. Берем только то, что реально работает на миссии. Обдумывайте список. Балагур ответил сразу, будто заранее держал этот перечень в голове: — Список готов. Генератор, полтонны горючки, надувная десантная лодка с мотором. Эхолот, электроудочка — это по части ресурсов. Дальше: сухпайки, боекомплект. По патронам дефицит, так что берем по одному основному стволу на каждый калибр, лишнее железо не потащим. Меднабор от Дока, кевларовые комплекты на всех. Дроны-разведчики и обвес для видеофиксации — Чат готов монетизировать записи через соцсети или слить инфу нужным людям. Плюс химикаты. Итого — более трех тонн веса на данный момент. Он сплюнул в костер. — Не помешало бы еще БК поднабить. Огнестрел, светошумовые, гранаты... Лишним не будет.

Я удивленно приподнял бровь: — Лодка с мотором, эхолот и электроудочка? Зачем это всё? И когда ты успел их раздобыть? — Да... понимаешь, — Бал замялся, подбирая слова, — я тут с Виром советовался. От бывшей столицы на запад есть портовый город, там река километров пятьдесят-семьдесят и выход в океан. А на мелководье — поселения аквалонян. Он ткнул прутиком в сторону воображаемой карты: — Они селятся на глубине до двадцати метров, создают дома с воздушными пузырями. Сами пляжи — это вечное пограничье между гоблинами и аквалонянами. Зачем нам переть в лоб на укрепления? Обойдем по воде. Пока основные силы гоблинов будут стягиваться к столице, мы ударим по их тылам и по этим подводным «пузырям». Бал хищно прищурился: — Тем более аквалоняне — прирожденные псионики. Вырвать их врожденные параметры и особенности для нашей команды точно лишним не будет. А электроудочка с эхолотом в этой «рыбалке» — инструменты первой необходимости. Я оценил масштаб задумки. Ударить по пси-сущностям их же слабостью к электричеству в воде — это было в нашем стиле.

Я задумчиво кивнул, прикидывая маршрут. — Добавь тогда и альпинистское снаряжение. Чтобы не соваться через проломы, кишащие гоблоидами, а перемахнуть через стены в «мертвых зонах». — Да есть оно, всё продумано, просто в общий список не вносил, — отмахнулся Бал, переворачивая мясо. — И еще... Нам удалось связаться с Айли. Помнишь те данные на дощечке, что ты приволок? Сработало. — Он на мгновение замер, глядя на огонь. — Но есть вопрос: как её предупредить о точке сбора и как состыковаться? И да, важный момент — свою филактерию она богам не посвящала. Чистая. — Передайте ей, пусть смещается на западное направление, — я на секунду прикрыл глаза, выстраивая логистику в уме. — А чтобы состыковаться в нужный момент... нужна ракетница. Старый добрый визуальный сигнал в условленное время. — Сделаю, — коротко кивнул Бал. — Найду надежную, с набором цветных ракет. — Мы так просто говорим о смертях стольких людей... — пришибленно подал голос Сыч. Он сидел, уставившись в костер, его руки были сжаты в кулаки. — Но мы же верующие люди, православные! А как же Божья кара? Как жить с таким грехом? Это же... это же не по-божьему всё! В воздухе повисла тяжелая пауза. Бал перестал возиться с шампурами, а я медленно повернул голову к новичку. — А ты действительно верующий? Уверен в этом? — я в упор уставился на Сыча, не давая ему отвести взгляд. В разговор вступил Док. Он отложил свой блокнот и завернул его в чехол. Голос его звучал глухо, как эхо из далекого прошлого. — Давно это было, да, Тролль? Тогда я еще зеленым практикантом бегал, а ты санитаром на «скорой» вкалывал. Везли мы мужика — не жилец, это сразу было ясно. А он в сознании, и сын его взрослый рядом на лавке сидит, за руку держит. Док на мгновение замолчал, словно прислушиваясь к звуку той сирены. — И вот этот умирающий, глядя сыну прямо в глаза, выдает: «Как я жизнь прожил? На работу, с работы... Всё ради семьи, всё ради копейки этой проклятой. А что я видел? Ничего. Даже денег тех толком не потрогал». Глаза его начали туманиться, затягиваться пеленой, но он из последних сил выдохнул: «Сын, не зови священника. И крест мне на могилу не ставь. Не хочу лежать под символом того, что прощает убийцу и бандита за одно покаяние перед концом. Не хочу такой справедливости». Док тяжело вздохнул и посмотрел на притихшего Сыча. — В голосе у него такая обида была... На всю эту жизнь. Он из последних сил сына за ворот притянул и прохрипел: «Живи без оглядки. Бога нет. А если и есть, то схема простая: нагрешил — покайся, и делов-то. Так что живи на полную. Делай то, чего я побоялся. Гуляй, убивай, бери своё... Не будь как я». Док замолчал. В балке стало совсем темно, только угли костра подмигивали алым, как глаза того самого покойника.

Глава 20

— Для нас тогда каждая потеря была ударом. Молодые еще были, зеленые, — Док качнул головой, вспоминая. — Помню, вечером после той смены так наклюкаться тянуло, аж до тошноты. Но мы с Троллем тогда решили иначе. Мы решили... Библию прочесть.

Он замолчал, глядя в самое сердце углей.

— Вот кого ни встретишь сейчас — каждый второй в грудь себя бьет, мол, верующий. А сколько из них хоть раз открывали Книгу? Сколько вдумалось в то, что там написано? — Док горько усмехнулся. — Нихера они не читали. Ни Символа Веры не знают, ни текстов, ни сути.

Он поднял палец, акцентируя внимание Сыча:

— Ведь если бы читали и вникали, то знали бы: там не только про «подставь щеку». Там скрыты отголоски древнего и честного закона: око за око, зуб за зуб. О том, что вор должен возмещать украденное многократно. Что лжесвидетель обязан понести ту самую кару, на которую он обрекал другого своей ложью. Это то, чего нам всем всегда хотелось — настоящей, симметричной ответственности.

— Спроси любого «верующего» про десять заповедей, — я криво усмехнулся, подбрасывая ветку в костер. — Дай бог, если он семь назовет или пять. Почти никто не читал Библию вдумчиво. А уж что они значат на самом деле...

Я подался вперед, и тени от пламени сделали моё лицо похожим на маску древнего идола.

— Те самые десять заповедей из книги Исход — это не благостные пожелания. Это эхо более ранней Книги Мёртвых и иных учений, не думай, что они уникальны. Это фундамент жесткой селекции человека и кровавого социального контракта. Хочешь вспомнить, Сыч, как это работало в оригинале, до того как всё залили розовыми соплями «прощения»?

Я начал загибать пальцы, чеканя пункты:

О Боге и идолах. В Ветхом Завете за отступничество полагалась смерть. Чистка рядов была физической и беспощадной.

Суббота и Труд. Жесткий регламент отдыха. Работал в субботу? Казнь. Система требовала абсолютной дисциплины.

Почитание родителей. Ударил отца или проклял мать? Смерть. Так ковался незыблемый культ рода и преемственности.

Не убий. «Око за око» в чистом виде. Кровная месть и право на самооборону были законом, а не преступлением.

Не прелюбодействуй. Смерть обоим. Это была физическая защита чистоты крови, семьи и её ресурсов.

Не укради. Украл — возмести в пять раз или отправляйся в рабство отрабатывать долг. Имущество было священно.

Не лги. Принцип талиона: какое наказание ты желал другому своим враньем, такое получишь сам. Без вариантов.

Я коротко рассмеялся, и этот смех сухим треском отразился от склонов балки.

— Но это — настоящий Ветхий Завет. Из него в современном мире оставили только обязанности, но напрочь вытравили права и справедливую кару. Нам внушили, что нужно придерживаться закона, но при этом можно грешить и каяться бесконечно.

— А ты задумывался, почему «земное» наказание вдруг стало «греховным»? — я прищурился, глядя на Сыча сквозь языки пламени. — Почему теперь грех поступить так, как в Ветхом Завете написано черным по белому?

Я дождался, пока он мотнет головой, и продолжил:

— Согласно догмату, Иисус искупил всё: прошлое, настоящее и даже то, что ты еще не успел совершить. Ввел «непротивление злу» и «подставь вторую щеку». Итог? Жертва несет реальные, физические убытки здесь и сейчас — теряет имущество, здоровье, жизнь. А преступник? Он получает лишь призрачный «риск» метафизического наказания когда-то там, за порогом. Которое к тому же легко смывается покаянием.

Я сорвался на злой смех.

— Ха! А знаешь, в чем главный подвох? Единственное исключение, которое не прощается ни в этом веке, ни в будущем — это «хула на Духа Святого». И знаешь, как это трактуют богословы? Это не убийство, не изнасилование и не предательство. Это просто сознательное отвержение Системы.

Я ткнул пальцем в сторону Сыча:

— Для такого человека труда, как ты, это паршивая новость. Это значит, что если бандит признает Бога, но продолжит резать людей — его грехи «смываемы». А если ты, честный труженик, доведенный до отчаяния несправедливостью этого мира, проклянешь такую «милосердную» систему — ты станешь хулителем, которому нет прощения. Навечно.

Я сделал паузу, давая Сычу прочувствовать абсурд этой ловушки.

— Ирония в том, что сражаться с этим учением — значит сражаться с честными людьми, которыми прикрылись подонки. Идеальный щит. А Конец Света... какой из них ты ждешь? Тот, что обещают с новым пришествием и судом? Или тот, что в Ветхом Завете записан? Что когда народ в своем непротивлении злу дойдет до грани, то Бог снова повторит науку для неразумных — как с Потопом, Содомом и Гоморрой?

— Ты, я, Бал — мы все, кто призывает к закону «око за око», по мнению этой системы, возводим хулу! — я почти выплюнул эти слова в лицо Сычу. — Понимаешь? Стоит тебе возмутиться безнаказанным разрушением семьи или потребовать кары для ублюдка, вора или убийцы по ветхозаветным лекалам — и всё, ха-ха! Содом и Гоморра горели за это же, а ныне призывать к каре божьей — табу. Нет тебе прощения, ведь ты усомнился, что грех уже искуплен распятием.

Я подался вперед, так что отблески углей заиграли в моих зрачках.

— Это бог покаяний и прощений, искуплений и подаяний. Потому что один вовремя покаявшийся подонок им дороже сотни праведников, которые всю жизнь хребет гнули. Логика проста: режь, грабь, насилуй, а в последний миг пусти слезу — и вуаля, тебе даровано Царствие Небесное. Народное творчество не зря породило: «не согрешишь — не покаешься, а не покаешься — не спасешься». Главное — каждый раз неси подаяние в храм за «прощение».

Я сорвался на хриплый лай, похожий на смех:

— А если ты живешь по правде, не делая зла, но... сука, посмел вякнуть, что неплохо бы тебя и защитить? Если призываешь кару на голову грешника? Всё! Ты усомнился в том, что грех уже «искуплен». Ты возвел хулу на их «милосердный» порядок, и нет тебе, блядь, прощения. Ни здесь, ни там.

В балку снова вернулась тишина, нарушаемая только треском остывающего костра.

— Вот так мы и поняли, почему того работягу в «скорой» так пробило, — тихо вставил Док, глядя в пустоту. — Он не просто обижен был. Он тексты читал вдумчиво. И понял, что в той игре карты крапленые. Поэтому и просил: «Не ставьте крест». Не хотел играть по их правилам даже после смерти.

Я посмотрел на Сыча. Тот сидел белый как мел, раздавленный этой логикой.

— Теперь ты понимаешь, почему Мара — это наш единственный шанс на честную сделку? — спросил я. — У неё не будет «прощения» по акции. У неё есть только сухой остаток твоих дел.

— Мы будем убивать сейчас столько, сколько потребуется, — я холодно хмыкнул, глядя на Сыча. — А если вдруг прижмет совесть, захочешь «очиститься» — возьмешь бабки, сходишь на исповедь и покаешься. В чем проблема? Дело-то житейское.

Я подался вперед, и голос мой стал вкрадчивым:

— Но уясни главное: как только новые Боги объявят протекторат и утвердят свои заповеди, правила игры изменятся навсегда. Система начнет работать через тех, кто придет к Алтарю и станет «донатом». Больше не будет безнаказанных убийств и грабежей. Заповеди выступят в роли разумных артефактов.

Я сделал паузу, чеканя слова:

— Если Боги введут запрет, Система мгновенно «покрасит» нарушителя в красный. А мы, как Фанатики своего Бога, получим прямое задание на его ликвидацию. Понимаешь? Даже если ты прирежешь кого-то ржавым кухонным ножом в темном подвале — Система узнает. И мы придем. Мы будем палачами. Если, конечно, закон будет ветхозаветным или похожим на него. Именно тогда и закончится резня, которая неминуемо начнется в ближайшее время.

Я криво усмехнулся, глядя на догорающий костер:

— Нынешняя лафа, когда можно валить кого хочешь, закончится в тот миг, когда Боги-протекторы заберут свою часть власти. Так что наслаждайся свободой, пока она есть. Скоро за каждый вздох придется платить по прайсу.

— Но как это возможно? — Сыч растерянно развел руками. — Как они узнают об убийстве, если я пущу в ход обычный нож, а не магию?

— Да очень просто, — я усмехнулся, глядя на него как на ребенка. — Каждый «донат» получает «проекцию», которой он не управляет. А на черта она ему, по-твоему, дана? Вот она и будет фиксировать всё: каждый вздох, каждый удар. Как встроенный ИИ, работающий на разуме носителя. Вир предупреждал, что я могу доиграться, даже если убиваю «чисто» и не окрашиваюсь в статус ПК. Пока лафа только в том, что Великое Древо не объявило жестких заповедей, ограничившись мелкими штрафами за убийство союзников. И в том, что я валю тех, кого реально считаю врагами. Вот и ты начинай считать их врагами, иначе будет «бо-бо».

Я повернулся к тени у края костра:

— Вир, а ты что скажешь?

— Скажу, что как только на земле начнут возводить храмы, — глухо отозвался дух, — на землях под протекторатом вступят в силу Божьи Законы. И да, «Фанатики» — это карающий меч. Сопряжение не требует доказательств, оно их видит само.

— Вот так-то, — я снова перевел взгляд на Сыча. — А теперь представь: прилетает задание ликвидировать губернатора, мэра или какую еще крупную шишку за то, что тот втихую казенные бабки или ресурсы грабанул. Мы станем теми, от кого не откупиться и не спрятаться за охраной. Так что, пока есть время и возможность — качайся. Скоро работа будет очень пыльной и очень опасной.

— У меня брат есть, двоюродный... — Сыч заговорил тихо, глядя в догорающие угли. — У него ни руки нет, ни ног. Может... его того? Посвятим?

— Не сейчас, — я оборвал его на полуслове, даже не повернув головы. — Мы сами еще толком не восстановились, а его латать — дело долгое и нудное. Тратить на него ресурсы сейчас — непозволительная роскошь.

Я посмотрел на Сыча в упор, и в моем взгляде не было ни капли сочувствия:

— К тому же ты для нас всё еще «темная лошадка». Сидишь тут, крестами машешь, того и гляди — взбрыкнешь в самый неподходящий момент. Посмотрим, как ты себя в деле покажешь, как в миссии отработаешь. А там видно будет.

Я поднялся, стряхивая пепел с колен:

— Разговор окончен. Иди проверь, как там Чат. Пора сворачиваться.

Мы двинулись обратно к дому в густых сумерках. Едва зашли, Чат начал краткий отчет:

— Кое-что подготовил, но детально вскрывать буду уже в тепле и сухости. Из того, что успел ломануть: одна студентка в переписке с подругой хвасталась. Работает в столовой тренировочного лагеря «иностранных легионеров» под Одессой. Пишет, что там полно румын и французов.

Я мгновенно сделал стойку:

— Так, с этого места подробнее. Кто она, где живет? Как добирается до работы, какой график? Кем конкретно там числится?

Док, услышав про Одессу и наемников, тревожно вмешался:

— Тролль, может, не стоит сразу к воякам лезть? Это тебе не гоблины в подворотне. Там охрана, периметр...

— Док, — я перебил его, глядя в упор, — у тебя в закромах есть препараты для «психов»? Транквилизаторы, которые соображалку отключают и делают людей заторможенными? Ну и снотворное убойное в придачу.

Док озадаченно почесал подбородок, в его глазах промелькнула догадка:

— Ну... есть кое-что. Но ты что задумал?

— Узнаете, когда время придет, — отрезал я. — Чат, выуди всю подноготную по этой девке-поварихе. Соцсети, геолокация, связи. Уж больно руки чешутся этот «французский легион» навестить.

****

Утро началось с привычной рутины. Я методично упаковал в артефактную сумку всё снаряжение и саму команду — в таком виде группа была максимально мобильна и невидима для зевак или дотошных патрулей. Напоследок закинул еще несколько десятков книг из домашней библиотеки.

Выйдя со двора, я направился к трассе. Машину решил не брать: лишний раз светить номера на блокпостах — неоправданный риск. До Одессы планировал добраться на попутке или проходящем автобусе. Пока шел, решил вплотную заняться собой. Свободной маны был избыток, тратить её на боевые навыки сейчас смысла не было, поэтому я запустил непрерывный цикл «Исцеления» на собственный организм. Тело отозвалось привычным зудом и жаром: магия латала микротравмы и укрепляла ткани. Наконец всплыло долгожданное системное сообщение:

[Внимание! Параметр «Живучесть» повышен: 7/10]

Приятное тепло разлилось по конечностям. Семерка — это серьезно. Теперь даже шальная пуля или осколок не станут фатальными, а выносливость позволит пахать в разы больше.

Работяга на фуре подбросил меня до развязки, а спустя час ожидания на солнцепеке припылил разбитый желтый «Богдан». Я пристроился у окна, разглядывая проплывающие мимо поля. В салоне стоял низкий гул, пока чья-то реплика не прорезала тишину:

— Сегодня ночью менты с ТЦК снова нарвались, слышали? — мужик напротив качнул головой. — Попробовали парня паковать прямо из машины, так он не растерялся — достал автомат и шмальнул в упор. Жаль только, что «тяжелыми» оставил, а не наповал... Не добил, — он тяжело вздохнул, и в этом вздохе было больше злобы, чем сочувствия.

— Да, — отозвался второй, не поднимая глаз от экрана. — Выследили его потом. Спецназом накрыли, живым брать не стали. Официально, конечно, поют, что «напал при проверке документов», но видео с бодикамер хрен кто покажет. Чистят, суки.

Я слушал этот диалог, и внутри шевельнулось холодное понимание: старая система уже начала пожирать своих. Конфликт накалялся добела, и наш «евротур» на этом фоне выглядел лишь логичным финалом этой агонии.

«Богдан» только въехал в черту города, как его жестко прижали к обочине. Патрульная машина с мигалками перегородила путь. Водитель — жилистый старик лет шестидесяти пяти на вид — дверь открывать не спешил, лишь едва приоткрыл боковую форточку.

— Чего вам? — хмуро бросил он.

— Открывай для проверки! — донеслось снаружи.

— А ты кто такой? Полицейский? — старик начал закипать, переходя на тяжелый, просоленный суржик. — Ты мне докажи сначала, что ты при исполнении, а не ряженый!

Полицейский, судя по голосу, уже терял терпение:

— Я вам удостоверение показал! Уберите телефон, не на камеру!

— Ты мне «для полного» и на камеру показывай, а не маши там корочкой перед носом! — рявкнул водитель.

— Да ты мне еще будешь условия ставить?! — мент сорвался на крик.

В салоне поднялся ропот. Кто-то из пассажиров выкрикнул:

— Не доводите человека, ироды! У него сердце слабое, не дай бог кондрашка хватит!

Но ментов это не остановило. Один из них, пользуясь тем, что форточка приоткрыта, резко просунул руку внутрь, нащупал запор и с лязгом сорвал его. Дверь распахнулась. Полицейский попытался ввалиться в салон, но старик-водитель, несмотря на возраст, мгновенно поднялся со своего места и живым щитом перекрыл проход.

Я сидел у окна, наблюдая за этим «спектаклем». Внутри зашевелилась холодная ярость.

— Ты что, дурак совсем? Э, лейтенант! Старлей, ты дурбецало чи шо? Скажи мени, пожалуйста, — водитель сорвался на хриплый, злой крик. — Ты мне только что «вменил»? Слышь, ты, бородатый, ты дурак или нет? Нет? Та ты дурак!

Лейтенант, задетый за живое, попытался вернуть себе инициативу, хотя голос его заметно дрогнул:

— Мне нужно проверить граждан на учет... А вы, походу, пьяны! — безапелляционно заявил он.

— Ох ты ж дурбецало! Пацаны желторотые... — старик аж задохнулся от возмущения.

— Не пацаны, перед вами полицейские! — попытался вклиниться второй мент.

— Кто?! — водитель шагнул вперед, перекрывая проход. — Покажи, что ты полицейский! Документ свой и приказ на право вести проверки! Без посвідчення ты не полицейский, а мусор поганый! Ты поняв?!

Руки старика мелко дрожали от ярости, в глазах плескалась такая густая злоба, что лейтенант невольно отшатнулся на шаг назад. Атмосфера в «Богданчике» накалилась добела. Пассажиры затаили дыхание, телефоны в руках снимали каждое движение. Еще секунда — и этот конфликт перейдет в физическую фазу. Старик явно не собирался отступать, а «желторотые» уже закусили удила.

— Сколько вам лет? На учете в ТЦК стоите или нет? — лейтенант попытался вернуть разговор в формальное русло, но голос его звучал жалко на фоне ярости водителя.

— Да какая тебе разница?! — старик едва не сплюнул ему под ноги. — Стою я! На пенсионном учете и на рабочем! Я людей вожу, делом занят! А вы, трутни, нелюди, меня тормозите и людей тормозите! И тормозите, и тормозите! Без конца и края!

Лейтенант что-то вяло возразил про закон и порядок, но старик перекрыл его криком:

— А ты что, не трутень?! Покажи посвідчення и дозвіл на проверку! Что ты мне совал? То не документ, то «додаток» какой-то левый! А дозвіл твой — ксерокопия вшивая!

Водитель, уже не контролируя себя от обиды и гнева, выскочил из автобуса. Он быстрым, решительным шагом направился к патрульной машине, припаркованной сзади. На глазах у опешивших ментов он нагнулся и снял на камеру их номерной знак. Развернулся и пошел обратно к двери «Богдана».

Но лейтенант уже успел перекрыть узкий проход между бортом автобуса и оградой тротуара. Он встал монолитом, демонстративно положив руку на ограду. Пройти мимо, не толкнув его плечом, было физически невозможно. Пассажиры в салоне прилипли к окнам. В воздухе запахло порохом.

Я почувствовал, как Вир за спиной завелся, готовый рвать это пространство в клочья.

Водитель не стал бодаться с лейтенантом в узком проходе. Вместо этого он с неожиданной для своего возраста ловкостью ухватился за металлическую ограду, перемахнул через неё и обошел замершего мента по тротуару.

— Что ты меня задерживаешь, а? — прорычал он, возвращаясь на подножку «Богдана». — Провокация тебе нужна, падла? Спектакль хочешь устроить?

Он снова встал в дверях, загораживая вход в салон, и продолжил поливать патруль отборным суржиком.

— Чего вы плюётесь? — попытался вставить лейтенант, брезгливо морщась.

— Плююсь?! — старик аж задохнулся. — Доживешь до моих год — и сцать, и срать под себя на ходу будешь! Эмоции у него... Того, что вы вывели меня, ироды!

— Не «выводитесь», вы же взрослый мальчик, — скривился мент, пытаясь сохранить лицо перед десятком камер.

— Так вас тут четыре дятла! — водитель ткнул пальцем в сторону патрульной машины. — Четыре дятла на одного старика, и вы мне мозг ебёте средь бела дня...

Скандал кипел еще несколько минут. Наконец один из младших полицейских, оценив количество смартфонов в окнах автобуса, шепнул старшему, что ловить здесь некого — одни бабы да деды. Лейтенант нехотя махнул рукой:

— Едьте уже...

Злой как черт, водитель с грохотом захлопнул дверь, рванул с места и продолжил путь, не переставая бурчать проклятия. В салоне повисла тяжелая тишина, прерываемая лишь всхлипами какой-то старушки на заднем сиденье.

Я сидел неподвижно, чувствуя, как Вир за спиной медленно остывает, убирая свои призрачные когти от горла лейтенанта.

****

Глава 21

Одесса встретила меня странным, липким безмолвием. Я шел по центральным улицам прогулочным шагом, притворяясь обычным пенсионером. Бульвары, когда-то гудящие от толп туристов, теперь казались вымершими.

Пешеходов было мало: в основном женщины с тяжелыми сумками и старики, доживающие свой век в тени каштанов. От тех немногих мужчин, что попадались навстречу, исходила почти осязаемая аура подавленной ярости и глухой, беспросветной злобы. Город не жил — он терпел.

Я зашел в небольшое уютное кафе, где пахло корицей и старой мебелью.

— Кофе и что-нибудь перекусить, — негромко попросил я.

Молоденькая официантка бегло скользнула взглядом по моему «стариковскому» облику: седина, морщины, поношенная куртка. Не найдя во мне ничего интересного, она ушла к стойке. На кухне показался парень лет двадцати двух, по-хозяйски поправил фартук и принялся за мой заказ.

Тишину прервал резкий звон колокольчика. В помещение ввалился мужчина в неприметной «гражданке», но со специфическим взглядом охотника на людей. Он даже не посмотрел на меня, сразу ломанувшись в сторону кухни. Но не успел он сделать и трех шагов, как из подсобки вылетела плотная женщина — хозяйка заведения. В руках она сжимала кухонную тряпку, которой тут же принялась хлестать незваного гостя по лицу и плечам.

— Нахер пошел! Слышишь?! — сорвалась она на крик. — Ему всего двадцать три! Покинь кафе, и чтоб я вас, собак, и близко тут не видела! Пошел вон!

Мужчина, не ожидавший такого яростного отпора, ретировался, прикрывая лицо руками. Дверь захлопнулась. Из кухни вышел парень-повар, растерянно потирая щеку. Хозяйка повернулась к нему, её голос дрожал:

— Если это не закончится к твоим двадцати пяти, будешь валить отсюда за любые бабки. Ты понял меня, племяш? Из этой клоаки — куда угодно! — Она тяжело оперлась о стойку. — И ведь не посмотрят, что отец твой уже в земле лежит... Всё равно утянут, ироды.

Расстроенная и разом постаревшая, она ушла к баристе, оставив в зале тяжелый запах человеческого горя. Я допил кофе, чувствуя холодное спокойствие. Одесса была готова к переменам. Она уже бурлила, жгла и мстила — иногда громко, иногда втихую. Осталось только поднести спичку.

Одесса, которую я знал, окончательно стерлась, уступив место какому-то тревожному зазеркалью. Раньше как было? Работа, редкая рыбалка, вылазки за грибами — каждая минута на счету. А сейчас я шел по Дерибасовской и прилегающим кварталам «пенсионерским» шагом, и у меня в запасе была целая вечность. Бесцельность этого гуляния давила на плечи сильнее, чем артефактная сумка.

Следующей точкой стал огромный торгово-развлекательный центр. Стеклянный монстр встретил меня прохладой кондиционеров и гулкой пустотой. Куча ярких витрин, горы шмоток и гаджетов, а покупателей — раз-два и обчелся. Странно, как они еще не прогорели с такой «торговлей».

Впрочем, ответ нашелся быстро. Мимо меня, громко гогоча, пронеслась стайка молодых парней и девок — дерзкие, наглые, в брендовом шмоте. Они сорили деньгами, не глядя на ценники. Но больше всего меня зацепило другое: соглядатаи в штатском демонстративно отворачивались, когда эта компания проходила мимо. Словно этих мажоров вообще не существовало в природе. «Невидимые» для системы. Избранные.

Я двинулся дальше по галерее и наткнулся на целый ряд новых точек. Вместо бутиков с платьями здесь теперь на каждом шагу торговали броней, плитоносками и «тактикой». Прямо передо мной из такого магазина вышел сухой старик. Он бережно, как величайшую ценность, прижимал к груди новенький, запакованный в полиэтилен бронежилет. Не оглядываясь, он почти бегом направился к ближайшему отделению «Новой почты». Видать, собрали семьей последнее, купили что получше и отправляют «туда» — сыну или внуку.

Я проводил его взглядом. Ни радости на лицах, ни знаменитого одесского юмора, ни звонкого смеха. Город превратился в один большой зал ожидания, где каждый ждет либо беды, либо чуда.

Спустя час блужданий по переулкам я наткнулся на крупный автосервис. Остановился рядом, с любопытством разглядывая ряды разобранных машин.

— Да хоть золотом обсыпь! Я же говорю: очередь на два месяца вперед расписана! — донесся из бокса резкий голос. — Прайс и так задрали выше крыши, никого двигать не буду. Ищи в других местах, паря.

Из ворот вышел крепкий мужик в замасленной синей спецовке. Он яростно вытирал черные от мазута руки ветошью и закурил. Заметив мой «пенсионерский» силуэт, он на секунду замер, прищурился, а потом неожиданно спросил:

— Слышь, отец... Ты работу случаем не ищешь? Тебе ж за шестьдесят уже?

Я качнул головой, слегка удивленный такой прямой подаче.

— Если да — зарплатой не обижу, — продолжил он, не дожидаясь ответа. — Мужики рукастые сейчас в дефиците, одни пацаны желторотые остались, да и тех дергают постоянно.

— Не, не ищу, — мягко ответил я. — Да и не автомеханик я, честно говоря.

— Жаль... — мужик тяжело вздохнул, и в этом вздохе чувствовалась запредельная усталость. — Если надумаешь — подходи. И зарплата будет нормальная, и жилье выделим, если надо. Хоть подсобником: принеси, подай, ключ подержи. Главное, чтоб человек был свой, надежный.

Он безнадежно махнул рукой и скрылся в недрах бокса, где в темноте глухо лязгал металл. Я пошел дальше. Город буквально кричал о кадровом голоде: те, кто умел созидать, либо прятались, либо работали на износ, заменяя ушедших.

Наконец ноги вывели меня по нужному адресу. Типичная одесская пятиэтажка, сонный двор. Вир, невидимой тенью скользнув вперед, коснулся контактов магнитного замка — дверь в подъезд открылась с тихим щелчком.

Мы поднялись на третий этаж. Вир коротко доложил: «Пусто», и замки на входной двери послушно провернулись под его воздействием. Я зашел внутрь, заперся и «распаковал» сумку.

— Не шуметь, — бросил я короткую команду.

Группа мгновенно распределилась по квартире. Бал и Док ушли на кухню: сухой паек сухим пайком, а горячий ужин перед делом не помешает. Чат заперся в ванной с планшетом, выуживая последние крохи цифрового следа нашей цели.

Время тянулось медленно, наступила густая полночь. Лишь к двенадцати под окнами зашуршал гравием «Дастер». Хлопнула дверь, машина уехала, а спустя пять минут в коридоре заворочался ключ. В квартиру ввалилась подвыпившая девчонка — та самая повариха. Она не успела даже свет зажечь: короткий импульс паралича, и она мешком осела мне на руки.

Я перенес её в комнату. Методично, без лишних эмоций, раздел догола, стянул руки и ноги пластиковыми хомутами и вставил кляп.

— Да ты прямо эстет, — подал голос Сыч, наблюдая из дверного проема за тем, как я пеленаю пленницу. — Зачем совсем-то наголо?

Я выпрямился и посмотрел на него как на идиота:

— А ты думаешь, я в их модах и шмотках разбираюсь? Если я приму её облик, мне нужно надеть её же вещи. Что выглядит естественнее: вчерашняя одежда со всеми её складками и запахами или если я попробую сам подобрать шмотки, в которых ни черта не смыслю? Ненакрашенная девка в том, в чем пришла, — это норма. А вот «кукла» в случайном прикиде — это провал.

Я аккуратно уложил «оригинал» на диван и повернулся к Чату:

— Давай, выкладывай, что узнал про её маршрут. Пора мне входить в роль.

Перед самым рассветом я «убрал» всю команду в сумку. Лишние свидетели моему преображению не нужны. Одно дело — превращаться в мужика или старика, и совсем другое — в девчонку, которая на треть легче и почти вдвое меньше меня.

Я положил руки на дергающуюся, скованную жертву и активировал «Мимикрию».

В этот раз преобразование не поскупилось на спецэффекты. Боль была острой, выламывающей суставы. Я чувствовал, как кости укорачиваются, мышцы перекручиваются, а внутренние органы сдвигаются, ища себе новое место в уменьшающемся объеме. Трансформация таза и втягивание гениталий — отдельный вид пытки. Хорошо, что я был один: парни бы точно не удержались от комментариев, а я под этой болью ответил бы так, что мало не показалось бы никому.

Когда агония тела стихла, я открыл глаза. С пола на меня смотрела точная копия «оригинала». Короткое, расчетливое движение — и живой свидетель перестал существовать. Риски мне ни к чему.

Я отправился в душ, смывая остатки чужого страха. Вытираясь и облачаясь в одежду поварихи, я поймал себя на том, что мурлычу под нос какой-то привязчивый, дурацкий мотивчик из её же плейлиста. Глядя в зеркало на симпатичное девичье лицо, я затянул чуть громче:

В речки девица купалась, разноцветный слайм нашла

Целый день с ним упражнялась даже в церковь не пошла

Прибежали к ней подруги расскажи нам что да как?

Девка юбку задирает и устроила бардак

Я как мишка харибо, вкусная как лайм

Все кто пробовал меня все кричали СЛАЙМ!

Сяду прямо на лицо, как ты и просил

Задыхаешься ты мной, я почти без сил

Я поправил юбку и усмехнулся чужими губами. Идеально. Теперь я — просто ненакрашенная девчонка, идущая на смену в столовую.

В тишине ванной внезапно раздался отчетливый девичий смешок прямо в голове — звонкий, почти подростковый. Затем фырканье и снова тихие смешки. Я резко замер у зеркала, вглядываясь в чужое лицо, затем медленно обернулся к бездыханному телу на полу.

— Да нет... — буркнул я сам себе, стараясь унять настороженность и выброс адреналина. — Её душа еще девять дней от тела не отвяжется, прицепиться ко мне она никак не могла. Рано ещё.

Вир не показывался. Он, будучи частью моей сущности, кожей чувствовал мой гнев и боль, а потому благоразумно не лез под горячую руку. Я внимательно осмотрел каждый угол, прислушиваясь к пустоте. Смешки утихли так же внезапно, как и начались.

— Галлюцинации? — прошептал я уже девичьим голосом, и от этого звука по коже поползли мурашки. — Побочка от смены веса?

Больше ничего не повторялось. Списав всё на стресс от трансформации, я собрал вещи: документы поварихи, её гаджет и свою артефактную сумку. Вышел из квартиры, аккуратно прикрыв дверь, и направился к остановке, где дежурный микроавтобус собирал персонал для лагеря.

Боль не отпускала. Я чувствовал, как прана утекает из резерва гораздо быстрее, чем раньше. Удерживать тело в «сжатом», неестественно малом объеме оказалось той еще задачей. Трансформация буквально выжимала из меня силы, напоминая, что за право быть кем-то разительно другим нужно платить дополнительную цену.

Микроавтобус притормозил у остановки, обдав меня облаком дизельной гари. Я запрыгнула внутрь под многоголосый гул женских голосов. Едва дверь захлопнулась, на меня уставились две дородные тетки в кофтах — «гвардия» пищеблока.

— Матерь божья, Лариска! — громогласно выдохнула одна, Степановна, оглядывая мой помятый вид. — Ты че, вообще сегодня зеркало дома забыла? Ни помады, ни пудры… Рожа серая, будто тебя всю ночь в три смены на плацу гоняли!

— Да ладно тебе, Степановна, — подхватила вторая, хитро прищурившись и толкнув соседку локтем. — Видать, «ебли» до утра устраивала такие, что не до марафета было. Ха-ха! Гляди, как у девки ноги подкашиваются — видать, француз какой-то попался из молодых, а то и не один! Горячие они, коренастые, как бочонки с порохом... Не то что наши...

— Ой, да какой там француз! — загоготала первая. — Наши-то хлопцы, может, и без круассанов, зато кочерга у них исправно работает. Не гони на наших, любительница импорта. Лариска, признавайся: кто это тебя так отшлифовал, что ты даже накраситься не успела? Или ты теперь у нас «натуралку» изображаешь для легионеров? Мол, «любите меня такую, в соку и в мыле»?

— Ты погляди на неё, — Степановна перешла на доверительный шепот, который слышал весь салон. — Сидит, глазки в пол, молчит… Видать, совсем бедолагу уходили. Ты хоть завтраком его накормила, или он тебя вместо завтрака употребил? Смотри, девка, допрыгаешься — высосут из тебя все соки эти наемники, одни кости для кастрюли останутся.

Я забился в угол на заднем сиденье, стараясь не смотреть им в глаза. В голове снова промелькнул тот самый девичий смешок, смешиваясь с гоготом поварих.

— Голова раскалывается, — буркнул я, стараясь попасть в тональность Ларисы. — Хватит трындеть, дайте хоть доехать спокойно…

— О-о-о, — затянули бабы хором. — Знаем мы, от чего она у молодых болит после таких ночек! Ладно, спи, «героиня тылового фронта», в лагере рассольчику организуем, если попросишь хорошо.

Автобус подпрыгивал на ухабах, а я сидел, сжимая в кулаке артефактную сумку. Прана утекала, тело ныло, а впереди был не один час в этой адовой кухне среди сотни вооруженных врагов и десятка длинных языков.

Ситуация накалялась. Я кожей чувствовал, как маскировка трещит по швам: тяжелый шаг, слишком резкие развороты плеч, мужская привычка ставить ноги широко — всё это выдавало во мне чужака. В новом мире такая лажа с «мимикрией» могла стоить головы, но здесь меня спасала только гнилая репутация самой Лариски.

Я уже начал проклинать тот миг, когда решил лично «укоротить» этих заморских гостей, приехавших поохотиться на славян как на сафари. Ситуацию спасало только одно: судя по всему, настоящая Лариска была той еще оторвой, и её помятый вид никого не удивлял. Но вот движения... Я облажался. Моя походка оставалась мужской, жесты — рублеными, тяжелыми. Я понятия не имел, как по-девичьи ставить ноги или поправлять волосы, чтобы это не выглядело как подготовка к рукопашной. Спасали только предрассветные сумерки и слава «местной прошмандовки», от которой никто не ждал грации балерины.

А тут еще эти смешки в голове... Стоило «бабской гвардии» отпустить очередную сальную шуточку в мой адрес, как внутри меня кто-то заливался тонким, издевательским хохотом.

Вскоре микроавтобус затормозил у КПП. Проверка прошла на удивление вяло — сонные часовые даже документы не глянули, ограничившись дежурными скабрезностями в сторону поварих. Мы всей толпой ввалились в пищеблок. До завтрака оставалось меньше двух часов, а накормить предстояло почти сотню наемников и инструкторов.

Бабы, видя мое «плачевное» состояние, сжалились и отправили на самую черную работу: чистить овощи и «принеси-подай». В этой кухонной суматохе, среди пара и грохота кастрюль, я выждал момент. Секунда, когда дежурный повар отвернулся к плите, — и «коктейль» Дока бесшумно ушел в огромный чан с узваром и в цистерну для питьевой воды, из которой легионеры наполняли свои фляги.

Дело было сделано. Оставалось только дождаться, когда химия Дока начнет выжигать им «соображалку» и превращать элитных бойцов в послушное стадо.

К восьми утра столовая превратилась в гудящий улей. Отделения наемников повалили на завтрак плотным потоком. Ритм был армейский: споро, четко, за тридцать минут всё закончилось.

Я старался лишний раз не соваться в зал, ошиваясь в глубине кухни. Но даже в те редкие моменты, когда я мелькал в окне раздачи или у мойки, в мою сторону летели скабрезные шутки и выкрики на иностранных языках. Откуда я знал, что они скабрезные, если не понимал слов? Да шкурой чувствовал. По интонациям, по сальным взглядам и тому, как уверенно они орали — было ясно, что с хозяйкой этого облика они знакомы далеко не заочно.

Теперь оставалось выждать критические двадцать-тридцать минут. Коктейль Дока был рассчитан ювелирно: сначала мощный транквилизатор должен был подавить чувство тревоги. Наемники станут флегматичными, расслабленными; они будут смотреть на любые странности в поведении товарищей с тупым безразличием. А следом за «пофигизмом» должно прийти тяжелое, неодолимое снотворное.

Я прислонился к холодной стене моечного отделения, чувствуя, как внутри ворочается прана, готовая к рывку. В голове снова кто-то ехидно хихикнул, но я лишь стиснул зубы.

Глава 22

Я вышел на улицу, стараясь держаться поближе к казармам и КПП. Вир невидимой тенью скользил впереди, транслируя ментальные отчеты:

— Объект в первом помещении — готов, уснул лицом на столе. Двое в курилке — вялые, реакция нулевая. У входа в штаб двое присели на ступеньки, соображалка отключилась...

Самым сложным участком оставалось КПП. Когда Вир доложил, что там остались лишь двое бодрствующих, и те едва держат глаза открытыми, я вошел внутрь. Короткий импульс паралича — и «легионеры» осели.

Затащив их в хозпомещение, я наконец «распаковал» сумку. Мои вышли молча, в старом трофейном «мультикаме» и масках. Я же, не теряя ни секунды, начал сдирать с себя девичьи шмотки. Тело затрещало, запуская обратную «Мимикрию». Кости удлинялись с противным хрустом, мышцы вздувались, возвращая прежнюю массу. Боль была адской, и когда я увидел вытаращенные глаза и ехидство во взглядах старых друзей, я не выдержал:

— Хоть слово пизданете, — прорычал я, корчась от судороги, — и я лично раскошелюсь на «Мимикрию» для каждого. А потом через «Внушение» заставлю принять форму какой-нибудь портовой девки и отомщу в самой извращенной форме! Поняли?!

Парни мгновенно умолкли. Сжав губы, они рассыпались по лагерю, начиная кровавую жатву.

Сыч закрепился на КПП с «калашом», контролируя дорогу.

Чат рванул к узлу связи, вскрывая серверную и приступая к взлому.

Док и Бал зашли в первую казарму. В их руках блеснула сталь — огнестрел сейчас был ни к чему.

Началось тихое, конвейерное истребление, перемежающееся быстрым сбором наиболее ценного скарба.

****

Группа молча стягивалась к КПП. Позади остался лагерь, превратившийся в огромный морг: застывшие в неестественных позах тела, залитые кровью койки и тяжелый, сладковатый запах бойни. План сработал идеально — «легионеры» ушли в Навь, так и не открыв глаз.

Бал и Док вывалили у моих ног основные трофеи. Улов был качественным:

Стрелковка: десяток привычных «калашей» и два десятка новеньких французских FAMAS (те самые «фузиль» с характерной рукояткой сверху). К ним — ящики натовских патронов калибра 5.56.

Оптика и спецсредства: двенадцать ПНВ третьего поколения, современные тепловизоры Thales, лазерные целеуказатели и тактические гарнитуры.

Снаряжение: натовские аптечки, разгрузки и несколько защищенных систем связи.

Чат захлопнул ноутбук, его лицо в свете экрана было мертвенно-бледным:

— Всё, старшой. Видео с камер скачано, серверы в штабе почищены и «замусорены». Жёсткие диски повреждены физически. — Он сглотнул, глядя на часы. — Плохие новости: к обеду сюда должно прибыть пополнение — ещё тридцать человек. Плюс они должны забрать тех, кто «закончил притирку». Если мы сейчас не свалим, столкнемся с ними лоб в лоб прямо на въезде.

— По коням, — скомандовал я.

Вся команда мгновенно «упаковалась» в артефактную сумку. Я запрыгнул в тот самый «Дастер», что ночью привез несчастную Лариску. Мотор рыкнул, и я рванул в сторону границы, подальше от Одессы. Машина шла уверенно, а в зеркале заднего вида таял лагерь наёмников. Мы получили свои ОС, мы получили снаряжение. Евротур официально начался.

«Дастер» летел по трассе в сторону границы и Тисы, разрезая густой полуденный воздух. Я вцепился в руль, прокручивая в голове события утра.

Бал и Док отработали как мясники — буднично, страшно, по локоть в крови. Чата я от этого зрелища берег: пацану еще рано ломать психику об «своих». Пусть сначала на гоблинах и аквалонянах руку набьет — там ксенофобия сработает как предохранитель, убивать чужих биологически проще.

А вот Сыч... Сыч — главная проблема. Его «прошивка» всё еще твердила: «европейцы — друзья, а русы — враги». Культурный код, вбитый учителями и телевизором, так просто не вытравишь. Понадобится время, чтобы он понял: в этой игре нет «союзников», есть только те, кто хочет тебя сожрать, и те, кто стоит с тобой спина к спине.

А за моей спиной, в зеркале заднего вида, лагерь медленно превращался в ад.

К воротам КПП, поскрипывая тормозами, подкатили три набитых микроавтобуса. Из головной машины вышли кураторы — холеные офицеры в новеньком камуфляже. Один из них, француз с тонкими усиками, недовольно глянул на пустое помещение КПП.

— Почему не встречают? — бросил он на английском. — Где лейтенант Дюбуа?

Он толкнул дверь. Тишина. Первое, что он почувствовал — густой, железный запах крови, перемешанный со стойким ароматом армейского гуляша. Его взгляд упал на дежурного, застывшего в кресле с неестественно вывернутой шеей. Офицера вывернуло прямо на порог.

— Alert! Contact! — заорал второй куратор, выхватывая пистолет.

Но было поздно. Новобранцы, которым надоело сидеть в душных бусах, уже начали высыпать наружу. Они приехали за легкой победой, за деньгами и пафосными фото в соцсетях. Они приехали убивать «диких варваров», а не смотреть на то, как эти «варвары» вырезали их элиту в собственных койках.

Один из молодых поляков заглянул в окно первой казармы и тут же отпрянул, спотыкаясь и падая на спину.

— Там... там все мертвые! Matka Boska, они все разрезаны! — закричал он, срываясь на визг.

Паника полыхнула, как сухой порох.

— Какое «вперед»?! Вы видели это?! — орал коренастый немец, хватая куратора за грудки. — Нас не предупреждали, что здесь работают призраки! Я не подписывался на бойню во сне!

— Тишина! Всем вернуться в машины! — пытался перекричать гам офицер, но его никто не слушал.

— Нахер твой контракт! Рви его! — кричал кто-то из глубины толпы. — Вези нас обратно к границе! Это проклятое место!

Люди, которые еще час назад чувствовали себя хозяевами жизни, теперь дрожали от страха. Они поняли: те, кого они считали добычей, сами вышли на охоту. И правила этой охоты им очень не понравились.

Стрим с камер лагеря, запущенный Чатом, уходил в сеть. «Дастер» уходил в точку, а в лагере под Одессой время будто застыло в ледяном ужасе. Офицеры-кураторы замерли, не в силах пошевелить и пальцем. Это не было похоже на обычный налет — это была ритуальная бойня.

Ужас в лагере:

Стены КПП и казарм теперь были покрыты багровой вязью. Кровью, еще не успевшей высохнуть, были выведены старославянские руны и знаки старых богов. Между ними тянулись строки древних проклятий, от которых у видевших их волосы вставали дыбом.

В центре обеденного зала наемников ждала самая жуткая инсталляция:

На длинных столах были аккуратно разложены отделенные головы офицеров-инструкторов.

Их стеклянные глаза смотрели в пустоту, а рты были набиты сорванными шевронами их собственных подразделений.

Части тел, уложенные рядами, образовывали причудливую спираль — символ подношения Богине Смерти.

Когда первые «легионеры» из пополнения, проигнорировав приказы, ворвались внутрь, лагерь огласил истошный вопль.

— Это не война! Это дьявольщина! — орал молодой француз, вылетая из казармы. — Смотрите на стены! Они вызвали демонов!

Новобранцы, еще вчера считавшие себя «цивилизаторами», столкнулись с первобытным гневом. Паника переросла в истерику:

— Рви контракты! Мы не пушечное мясо для их колдунов! Домой! В Польшу! В Германию! Пусть сами разгребают это дерьмо!

В это время я, не отрывая взгляда от дороги, следил за планшетом на пассажирском сиденье. Полоса загрузки замерла на 100%.

— Есть! — выдохнул я. — Видео зачистки, все эти «алтари»... Всё ушло в сеть через цепочку анонимных прокси. Через час это будет во всех пабликах — от Даркнета до ТикТока. Мир увидит, что бывает с теми, кто приходит на наши земли за «сафари».

Как только индикатор подтвердил отправку, я подхватил планшет. Окно «Дастера» опустилось, и устройство, кувыркаясь, вылетело на обочину, разбиваясь вдребезги. Концы в воду. Цифровой след обрублен, а реальный ужас уже начал свою работу в умах миллионов.

****

КТО ТЕПЕРЬ СИЛА? КТО ТЕПЕРЬ ВЛАСТЬ?!

Вы ползаете в грязи, целуете пол. Вот он — ваш истинный, жалкий престол. В ваших глазах я вижу животный ужас. Ваша спесь испарилась, как грязная лужа. Никто не смеется. Тишина гробовая. Я иду по головам, никого не жалея. Хаос во мне, он голоден и зол. Я забил в ваш гроб последний кол!

Я не верю в свет! Я не верю в добро! Я всажу вам Хаос прямо в ребро! Жрите свой страх! Глотайте свой крик! Ваш жалкий мирок исчезнет за миг! Темная сила, дикая власть! Я разорву вашу гордую пасть! Бойтесь меня! Уважайте меня! Я — эпицентр черного огня!

Я сидел на краю обветренной скалы, свесив ноги в бездну. Внизу, зажатый между суровыми пиками гор Пинд, спал поселок Аграфа. Это место в греческой Эвритании не зря называли «неписаным» — в древности горы были настолько неприступны, что налоги отсюда просто не доходили до столиц, и жителей вычеркивали из списков. Сейчас это выглядело как ожившая открытка: каменные домики с черепичными крышами, жмущиеся друг к другу на крутых склонах, узкие серпантины улиц и запах горного чая. Но тишина, висевшая над долиной, была мертвой. Ни одного огонька, ни звука мотора. Лишь холодный ветер гулял между ставнями. Я вспомнил, как на закате мы достигли Тисы. В истинном боевом обличье, переполненный маной, я просто перелетел реку, оставив пограничников протирать глаза от «глюков». К утру мы уже были здесь — в этой естественной крепости, лишенной сотовой связи и связи с внешним миром. — В чем они виноваты-то? — Сыч подал голос, сидя чуть поодаль. Его лицо осунулось, взгляд был прикован к темным окнам внизу. — Обычный поселок... триста человек под нож ради прогресса группы. Как-то это... Я медленно повернул голову к нему. — Демократия, Сыч. Слышал такое слово? — я криво усмехнулся. — У них же «власть народа». Значит, всё, что делает их государство — поставки оружия, наемники, санкции — это их коллективное желание. Была бы диктатура, я бы еще подумал: мол, заставили бедолаг. Но раз у них свобода выбора, значит, они сами выбрали лезть в наши дела. Я сплюнул вниз, в сторону Аграфы. — Мы перебили кабели, вырубили связь. И устроили им их собственную «демократию». Пусть на своей шкуре почувствуют, каково это — послужить ресурсом для возвышения других. Они платили налоги, на которые покупались пули для тех французов под Одессой. Теперь они заплатили самими собой. Это честный расчет, Сыч. Пятая заповедь нашего нового мира: ответственность.

Мой путь на запад превратился в танец теней над заснеженными пиками Альп. В боевой форме я не стеснялся расходовать ману: совершал мощные прыжки-перелеты от одной вершины к другой, разрезая ледяной воздух. Прямая линия — кратчайшее расстояние до цели. Пока внизу серпантины петляли километрами, я просто перемахивал через хребты, экономя время и силы группы. Штайнберг-ам-Рофан (Тироль). Эта лесная котловина на высоте тысячи метров казалась идеальным убежищем. Деревня была спрятана в чаше гор, словно жемчужина в окружении вековых елей. Ухоженные тирольские дома с резными балконами, маленькая начальная школа — символ стабильного будущего. Оптоволокно, заведенное в каждый дом, шептало о связи с миром, которую я оборвал первым же ударом по распределительному щиту. Жатва прошла методично. Двести пятьдесят человек стали топливом для нашего возвышения. Здесь, в тишине лесов, крики не разлетались далеко. Чисто, профессионально, без свидетелей. Кровь на альпийском снегу смотрелась неестественно ярко. Лишь дети остались в живых — я запер их в подвале школы с запасами воды и еды. Еще не выросли, а значит — бесполезны для ОС. Грамайс (Тироль). Самая маленькая община Австрии встретила меня суровостью узкого ущелья. Здесь горы смыкались так плотно, что солнце заглядывало в окна лишь на пару часов. Всего пара десятков домов, зажатых между скал и бурным ледяным потоком. Минимум инфраструктуры, пара гостевых дворов для залетных туристов — тишина и покой, ставшие могильными. Сорок пять душ. Почти всё население крошечной общины ушло в копилку за считанные минуты. Они даже не поняли, что смерть пришла не с горным обвалом, а спикировала с неба в моем лице.

Мой полет на северо-запад продолжался. Альпы остались позади, сменившись лесистыми холмами массива Айфель. Перелетая от хребта к хребту в боевой форме, я чувствовал, как «Живучесть 7» делает приземления мягкими, а мышцы — неутомимыми. Следующая цель была уникальной. Эффельсберг (Германия). Этот поселок — аномалия в центре высокотехнологичной Европы. Здесь расположен один из крупнейших в мире радиотелескопов, и вокруг него установлена строгая «зона радиотишины». Никаких мобильных телефонов, никакого Wi-Fi, чтобы не сбить настройки гигантской «тарелки». Идеальное место для Жнеца Мары. Тишина здесь была не просто отсутствием звука, а законом. Поселок на 150 человек притаился в глубокой долине, окруженный густыми лесами. Каменные дома с фахверковыми фасадами выглядели подчеркнуто мирно. Мы вошли в него, как тени. Мобильники местных и так лежали мертвым грузом, так что даже резать кабели почти не пришлось. Мы работали быстро. Отсутствие связи сыграло с немцами злую шутку: соседи не могли позвать на помощь, а гул работающего в отдалении телескопа поглощал редкие крики. Итог: еще 150 душ ушли в копилку. Общая сумма за «Евротур» перевалила за 700 единиц. На белой стене здания, смотрящего прямо на зеркало телескопа, я оставил кровавое клеймо косого креста. Пусть ученые, когда придут сюда, гадают, из каких глубин космоса пришел этот «сигнал». Я стоял на холме, глядя на колоссальную конструкцию телескопа, замершую в ночном небе. — Красиво, — подал голос Чат, вытирая испачканный в крови планшет. Я кивнул, сворачивая боевую форму. Тело ныло, требуя отдыха, но азарт охотника гнал вперед. — Собираемся. Эффельсберг замолчал навсегда. На очереди — новые точки.

Перелет в сторону Бернских Альп дался тяжелее — гранитные пики Швейцарии стояли как неприступные бастионы. Я шел на пределе выносливости и резервов, перемахивая через ледяные расщелины и вгрызаясь пальцами в отвесные скалы. Воздух здесь был разреженным и колючим, но мана, подпитываемая азартом охоты, гнала вперед. Киенталь (Швейцария). Этот поселок — настоящий природный бункер. Зажатый в узкой долине, он со всех сторон заэкранирован колоссальными гранитными стенами. Здесь даже спутниковый сигнал вязнет в камне, а эхо отражается от скал, создавая акустические ловушки. Киенталь выглядел как воплощение швейцарской стабильности: добротные шале из темного дерева, идеально выкошенные склоны и замолчавшие колокольчики коров, которые еще не знали, что их хозяева больше не выйдут на дойку. Тишина здесь была тяжелой, гранитной. Жатва в «гранитном мешке»: мы вошли в поселок в сумерках, когда туман сползал с ледников, накрывая крыши влажным саваном. Экранирование горами сыграло нам на руку — ни один радиовсплеск не покинул пределы долины. Мы работали быстро и бесшумно. Стены впитывали крики, превращая их в едва слышный шелест ветра. Еще ~180 душ ушли в копилку. Суммарная жатва «Евротура» перевалила за 900 единиц. На центральной площади, у фонтана с ледяной водой, я вывел кровью на гранитном валуне: «Зима пришла в ваш дом раньше срока». Когда всё закончилось, я присел на край колодца, чувствуя, как прана восстанавливается рывками. — Старшой, — подал голос Чат, выходя из тени ратуши, — здесь в подвале шале я нашел частный сервер. Местный банкир хранил там ключи к «холодным» кошелькам. Похоже, у нас теперь не только ОС, но и солидный запас крипты на черные времена. Я кивнул, не открывая глаз: — В мешок его. Нам всё пригодится. Собираемся, пока швейцарские власти не заметили отсутствие сигнала из этой дыры.

Мой полет на юго-запад стал еще стремительнее. Массив Монблан возвышался впереди ледяным исполином, чья тень накрывала долины, как саван. Я использовал скальные выступы как трамплины, перемахивая через ледники в боевой форме. Мана вибрировала в такт моим прыжкам, а разреженный воздух обжигал легкие. Пре-Сен-Дидье (Италия). Мы зашли со стороны склонов, минуя основные туристические маршруты. Окраины этого альпийского городка — россыпь богатых шале и уединенных вилл, спрятанных в глубоких складках рельефа. Монблан здесь работает как природный глушитель: его колоссальная масса создает «мертвые зоны», где сигнал сотовых вышек вязнет, а радары бьются о гранит, не видя происходящего у подножия. Пре-Сен-Дидье — это «старые деньги» Европы. Каменные фундаменты, отделка из лиственницы, термальные источники, бьющие прямо из скал. Здесь люди привыкли к приватности, и именно эта приватность стала их приговором. Жатва в тени Монблана: мы рассредоточились по склону. Я шел первым, с помощью Вира вырубая системы безопасности еще до того, как они успевали зафиксировать движение. Тени скользили по освещенным окнам вилл. Док работал с хирургической сноровкой, а Бал методично зачищал комнаты на предмет полезного хабара. Окраины дали нам ~400 душ. Это была самая крупная и качественная добыча за весь «Евротур». В этих домах жили не просто обыватели, а те, кто принимал решения. Их ОС были «гуще» и тяжелее — статус в земном мире конвертировался в весомый системный ресурс и земные "блага". У входа в одну из самых роскошных вилл, прямо на мраморных ступенях, я оставил грубое изображение фаллоса. Символ того, что никакие горы не спрячут их от расплаты. Я стоял на террасе, глядя, как пар от термального бассейна смешивается с холодным ночным туманом. — Командир, — подал голос Сыч. Его тон больше не дрожал, в нем появилась профессиональная хрипотца. — Здесь в гаражах автопарк на миллионы. И в сейфах налички столько, что сумку порвет. — Наличку бери, — отозвался я, не оборачиваясь. — Золото, камни — всё, что имеет цену и малый вес. Машины к хренам, на черта они нам сдались? Мы перевалили за первую тысячу. Группа выросла качественно. Я чувствую, как Сыч окончательно притерся к крови — теперь он не свидетель, он часть механизма.

Глава 23

Группа движется как слаженный механизм смерти. Каждая поглощенная душа — это кирпич в фундаменте нашей силы. Я вижу, как растут навыки парней: Бал восстанавливает былую мощь, его движения обрели пугающую точность. Док теперь манипулирует инструментами с быстротой фокусника — от былого тремора не осталось и следа. Даже Чат начал «видеть» цифровые потоки напрямую, без костылей интерфейса.

Я снова в воздухе. Перелет через границу Франции на экстремальной высоте, где облака цепляются за скалы, а мороз выжигает остатки человеческой слабости.

Сен-Веран (Кейрас). Высота 2042 метра. Самая высокогорная коммуна Европы. Здесь небо кажется настолько близким, что его можно коснуться рукой. Деревня зажата в суровом рельефе Альп, окруженная голыми скалами и ледниками. Старинные деревянные фонтаны, солнечные часы на стенах из грубого камня — здесь время замерло задолго до прихода Системы.

Рельеф Кейраса стал для них ловушкой. Узкие тропы и отвесные обрывы не оставляли шанса на бегство. Мы зашли сверху, со стороны пиков, как лавина. Воздух был настолько разрежен, что крики жертв гасли, не успев родиться.

Итог: ~190 душ. Чистая высокогорная жатва. ОС ушли в развитие, укрепляя магические каналы и кристаллизуя силу Фанатиков.

Гранд-Ривьер (Юра). С гор мы спустились на лесистое плато. Здесь нас ждала «Белая зона» (Zone Blanche) — официально признанная территория, где отсутствуют сотовая связь и интернет. Место для тех, кто хотел сбежать от цивилизации, стало идеальным местом для их конца.

Здесь не было высоких гор, но были бескрайние глухие леса и туманы. Мы работали в «зеленке». Поселок на 80 человек исчез с карты за час. Никаких звонков, никакой паники в сети. Только тихий хруст веток под ногами и шелест стали.

Мы перешагнули порог в полторы тысячи. Я чувствую, как Сыч окончательно перестал оглядываться на «божью кару». Теперь он сам — кара.

— Братка, — подал голос Бал, вытирая клинок о французский триколор, сорванный с мэрии Гранд-Ривьер. — Мы обрастаем силой. Но Франция — это улей. Рано или поздно они заметят, что их «белые зоны» начали чернеть от крови.

Я посмотрел на карту. Мы зашли глубоко в тыл Геры.

Последний рывок по Франции и вход в выжженные солнцем земли Испании. Я чувствую, как Сыч уже не просто идет следом, а начинает предугадывать движения Бала и Дока. Мы стали стаей. Групповой интерфейс мигает уведомлениями о готовности к переходу на новый качественный этап.

Мой полет на запад стал ниже, злее. Я шел над самыми верхушками деревьев, используя складки местности, чтобы не ловить случайных свидетелей.

Ле-Тампль-сюр-Лот (Аквитания). Низины Юго-Запада. Это была наша финальная точка во Франции. Глухие сельскохозяйственные угодья, где между бескрайними полями и теплицами разбросаны фермерские общины. Здесь не было гор-защитников — только плотный туман и бесконечные ряды фруктовых деревьев.

Мы зашли со стороны реки Лот. Кабельный интернет — единственная нить, связывавшая эти пятьсот душ с цивилизацией, — был перерублен в трех узловых точках одновременно. Жатва в низинах оказалась масштабной и кровавой. Пятьсот человек, привыкших к мирному труду, стали нашей самой крупной разовой добычей.

Французский этап завершен жирным багровым росчерком.

Ансо (Арагонские Пиренеи, Испания). Переход через Пиренеи был стремительным. Мы сменили мягкий климат Франции на суровый камень Испании. Ансо встретил нас узкими средневековыми улочками, где дома прижимались друг к другу, словно ища защиты. Оптоволокно, заведенное в эти древние стены, казалось инородным телом. Мы вырезали поселок дом за домом, двигаясь по лабиринту камня. Горы вокруг сработали как естественный акустический купол — звуки бойни не покинули пределы долины. Пиренейский рубеж взят.

Вильярройя (Ла-Риоха, Испания). Мы углубились в «пустую Испанию» — регион, который сама природа и демография приговорили к забвению. Вильярройя — крошечный поселок в демографической пустыне, где время начало пятиться назад. Здесь не было нужды в хитрости. Всего пятьдесят человек, доживающих свой век в тишине Ла-Риохи. Мы прошли сквозь них, как степной пожар: быстро, безмолвно, окончательно.

Итог зачистки: ~50 душ. Финальный аккорд перед сменой тактики.

Общий итог «Евротура»: 2495 душ.

Мы взяли планку в 2500 жертв — ровно половину от нашего плана в пять тысяч. Я стою на холме над пустой Вильярройей. Ветер доносит запах сухой травы и старого камня. Группа ждет моего слова. Мы накопили достаточно, чтобы не быть «слабосилками», но этого по-прежнему мало для истинного могущества.

Мы стоим на краю выжженного плато в Ла-Риохе, провожая взглядом кроваво-красный закат. Тишина «пустой Испании» давит на уши, но в этой тишине — наше превосходство.

— Ну что, мужики, — я затушил окурок о подошву. — Глушь закончилась. Дальше — зоны прямого контроля государств. Там камеры на каждом столбе, там стволы у каждого второго, и напряжение фонит, как в Чернобыле.

Бал поправил лямку рюкзака. Его лицо скрыто маской, но по глазам видно — он ждал этого момента.

— К черту прятки в лесах, — пробасил он. — Пора посмотреть, чем дышит их «цивилизация».

— Как говорится, увидеть Париж и умереть, — усмехнулся я. — Только мы умирать не собираемся. Мы едем в самое сердце Сферы Геры, в город огней, который скоро познает настоящий хаос. Едем растормошить улей и проверить их хваленую безопасность на прочность.

****

Путь от выжженных солнцем плато Ла-Риохи до сердца Франции пролетел как один затяжной, пропитанный адреналином кадр. Чтобы не светить лицом на крупных магистралях, я провернул классический маневр: в одном из приграничных испанских городков мы нашли подходящего «донора» — зажиточного коммерсанта на свежем Audi Q7.

Сухой удар «Паралича», короткая вспышка боли при трансформации — и вот уже на водительском сиденье сидит респектабельный европеец с безупречными документами. Остальная группа привычно свернута в артефактную сумку, не привлекая лишнего внимания.

Благодаря Шенгену границ в старом понимании не существовало, но реальность наложила свои особенности. Мы миновали кордон через перевал Сомпор. Вместо колючей проволоки — сенсоры на арках оплаты дорог. Я чувствовал, как невидимые лучи сканеров ощупывают машину, считывая биометрию и фон. Но моя «Мимикрия» и отсутствие в салоне других Ратников делали нас слепым пятном. Для системы я оставался просто бизнесменом, возвращающимся из командировки.

Пейзаж за окном менялся стремительно. Сухие камни Испании уступили место сочным виноградникам и ухоженным фермам Франции. Впрочем, здесь не было того лоска, который привыкли показывать в кино. В мелких поселках царило запустение, а в крупных наблюдался явный переизбыток «новых коренных французов».

Машина неслась на север. Я включил местное радио — «Космолингвистику» нужно было подкармливать языковым потоком. Дикторы обсуждали квоты на энергию для домохозяйств и предстоящий визит очередного эмиссара властей в Париж. Ни слова о пропавших поселках в горах. Европа умела хранить молчание, чтобы не пугать свое «стадо».

Чем ближе мы подбирались к столице, тем плотнее становился трафик и тем разительнее была разница с провинцией.

— Почти на месте, — буркнул я, когда в мареве заката показались очертания небоскребов Дефанс.

Париж встретил нас огнями Иль-де-Франс. Главная витрина Европы. Здесь, среди старой архитектуры и новых шпилей, нам предстояло затеряться. Я свернул на кольцевую дорогу Périphérique. Навигатор четко вел в безопасную «нору» в районе Монмартра — туда, где старые камни и узкие улочки всё еще могут скрыть тех, кто не желает светиться перед инфосетью и властями.

Я бросил Audi Q7 на одной из замусоренных парковок за пару кварталов до Гриньи, оставив ключи в зажигании и не запирая двери — город сам «утилизирует» её в ближайшее время. Дальше — пешком. Моя нынешняя внешность «местного коммерсанта» здесь была как красная тряпка, поэтому, едва завернув за угол первого бетонного монолита, я скользнул в тень и активировал «Мимикрию».

Через несколько минут из подворотни вышел типичный обитатель Гриньи: парень в затасканном спортивном костюме с капюшоном, надвинутым на глаза. Походка стала расхлябанной, взгляд — колючим и недоверчивым.

В Ла-Гранд-Борн не ищут жилье через Airbnb. Здесь всё решается кэшем и отсутствием лишних вопросов. Мы с Виром быстро нашли подходящий вариант — захламленную комнату в «сотах» бетонного блока, которую сдавал старый алжирец, давно потерявший счет жильцам.

— Деньги вперед, документов не надо, в дверь не стучать, — прошамкал он, забирая пачку евро.

Я зашел внутрь, запер дверь на три замка и «распаковал» сумку.

— Добро пожаловать в парижское гетто, — буркнул я, когда Бал и Док оглядели обшарпанные стены. — Здесь нас не найдет никто, даже полиция сюда не суется. Для них мы — просто статистическая погрешность в этом муравейнике.

Чат тут же «присосался» к местному Wi-Fi, который ловился из соседней точки наркоторговцев.

— Информации пшик, стараются обходиться без электронных следов, закладчики работают по полной — просто помойка, — доложил он через десять минут. — Но это нам на руку. Цифрового шума столько, что мои запросы по Инженеру утонут в общем потоке зашифрованных сделок.

— Отдыхайте, — скомандовал я. — Бал, проверь выходы на крышу. Сыч, не высовывайся, твой славянский профиль здесь даже под капюшоном выкупят за секунду.

Я подошел к окну, глядя на хитросплетения бетонных переходов Гриньи. Отличная лежка. Но надо прогуляться.

Выбор Корбей-Эссонна, а именно квартала Ле-Тартере, — это прыжок из одной огненной ямы в другую. Если Гриньи — лабиринт, то Тартере — крепость с историей уличных войн. Расстояние в шесть километров я преодолевал пешком, впитывая атмосферу этих «забытых» земель.

Дорога напоминала марш по территории после техногенной катастрофы: грязь, исписанные агрессивными граффити бетонные заборы и горы мусора, хрустевшие под ногами, как ковер. Это один в один старые кварталы Стамбула: та же привычка бросать всё под ноги, то же ощущение человеческого муравейника, где закон писан не в кодексах, а на кулаках.

Мой нынешний облик — крепкий парень «в теле», загорелый, с тяжелым взглядом. Я не походил на сухощавых местных подростков — выглядел как наемник или полукровка. Любопытные взгляды «дозорных» на углах гасли, едва коснувшись меня: «Внушение» работало мягко, заставляя их верить, что я здесь свой.

Зайдя в Корбей, я сразу почувствовал разницу. Здесь воздух пропитан старой враждой. Каждая подворотня — пост, каждый подъезд — ДОТ. Как же я был прав, не выучив «стерильный» французский! Моя «Космолингвистика» выдавала сочный, грубый говор с акцентом, который идеально ложился на этот людской базар. В этом плавильном котле это лучшая визитка.

Вокруг кипела жизнь, которую не показывают в новостях: торговля краденым, разборки за углом, запах дешевого фастфуда и гашиша. Но за этим хаосом я искал не наркотики. Я зашел в местную забегаловку, у входа в которую курили двое парней в тяжелых куртках.

— Слышь, — бросил я на ломаном французском, проходя мимо, — ищу того, кто в железе соображает. Моя «птичка» заглохла, а запчасти редкие. — Я выразительно показал пальцем, как спускаю курок.

Один из них сплюнул на мусорный «ковер» и кивнул в сторону гаражного кооператива в глубине квартала.

— Иди к «Старьевщику». Если он не починит, то не знаю кто. Но он не любит чужих, — парень усмехнулся, обнажив щербатый рот. — Так что давай без хвостов и легавых, хотя от тебя ими и не несет.

Я двинулся в сторону гаражей. Солнце еще высоко, и у меня есть время прощупать этого мастера до того, как в Корбее зажгутся первые костры в бочках.

Картина Корбея вырисовывалась мрачная и честная. Это был не город, а ощетинившийся стволами арсенал, прикрытый декорациями из мусора и граффити.

Я шел вдоль стен, стараясь не выходить на открытые пространства. Вир невидимым саваном скользил по этажам, заглядывая в окна. Его доклады в голове звучали как сводки с линии фронта:

— Стволы считай у каждого второго, — бубнил дух, и в его голосе слышалось искреннее недоумение. — И что за мания у них — разрисовывать себя, шрамировать... Словно чешую наращивают. Вон в том доме, на третьем — старушка, божий одуванчик, а в шкафу арсенал на целое отделение. В прихожей пацан сидит, «смотрящий», глазами так и шарит. И в следующем доме... Да сколько же здесь железа?! Не там ты, Тролль, раньше БК искал, ох не там! Ха-ха!

Я лишь криво усмехнулся. Вир был прав: гетто Парижа жило по своим законам, и оружия здесь было больше, чем в некоторых воинских частях.

В этот момент в квартал неспешно заехал приличный автомобиль. Белый «европеец» за рулем выглядел здесь инородным телом, но его никто не трогал. Таксистам тут могли перерезать глотку за мелочь, но этот был «клиентом». А клиент — это священная корова, источник дохода.

Я остановился в тени арки, наблюдая, как белый купил дозу у местного дилера и тут же, не отходя от кассы, снял девчонку — совсем молодую, почти ребенка на вид. Прямо там, у капота, он закинулся дурью, пока девка отрабатывала его деньги. Грязь, похоть и полное безразличие окружающих.

Я проводил машину взглядом. Впереди показались ворота гаражного кооператива. Пришло время познакомиться со Старьевщиком.

Этот сюрреалистичный контраст между «цивилизованной» Европой и грязью её задворок вызывал у меня только глухую ярость. Лицемеры. Они вылизывают фасады в центре Парижа, а здесь, в получасе езды, позволяют процветать самому черному рабству, прикрываясь «свободой выбора».

— И эти люди, которые не могут вымести мусор из собственного коридора, лезут к нам с поучениями? — проворчал я, обходя очередную кучу хлама. — Учат нас «правильному» порядку, пока их собственные города гниют заживо.

Я вспомнил их нелепые законы: ловить «лопухов» на подставных девиц-полицейских, штрафовать клиентов... Но здесь, в гетто, куда жандармы боятся нос засунуть, процветает настоящий конвейер. Я присмотрелся: смотрящие — сплошь арабы в дорогих спортивках, а живой товар — на любой вкус: чернокожие, мулатки и совсем бледные француженки, окончательно потерявшие свое наследие.

Из подворотни вынырнула девица в короткой юбке и гольфах — школьная форма, будь она неладна. На вид лет семнадцать: формы сочные, взгляд опытный, прожженный.

— Эй, красавчик, — она преградила мне путь, обдав запахом дешевых духов и жвачки. — Пятнадцать евро — и отсосу. За двадцать пять в презервативе отымею как хочешь. А за сорок — и в жопу дам, — она игриво подмигнула.

Мое восстановленное тело, полное сил, отозвалось мгновенно. Кровь прилила куда не надо, инстинкт зашевелился. Но тут же в голове снова раздался этот противный, издевательский девичий смешок. Звонкий и холодный, он будто ледяной водой окатил. Аж зубы свело от злости на самого себя и на этот смех.

Я отмахнулся от девки и прошел мимо, на ходу бросив через плечо «Скан». Система выдала пустоту. Чистый лист.

— Суки... — прошипел я под нос.

Отсутствие данных в скане означало только одно: девчонке нет и четырнадцати. Сопряжение еще не начало учитывать её как полноценного члена общества. Взрослое на вид тело — и пустая оболочка ребенка внутри.

— Учат они нас... Порядок несут, — я сплюнул на мусорный «ковер». — Да за один этот квартал их науку надо за волосы по асфальту протащить.

Я ускорил шаг, приближаясь к гаражам. Гнев — плохой советчик, но отличный источник энергии. Вир уже просочился сквозь ржавые ворота, указывая на массивную стальную дверь, за которой гудела мощная аппаратура.

Глава 24

Подворотни встретили удушливым запахом гниющего пластика и кислых отходов — стены из мусорных пакетов выросли в настоящий лабиринт, через который пришлось лавировать до самых гаражей.

В потрепанной мастерской тяжело пахло машинным маслом и старым железом. Дверь за спиной скрипнула так, будто просила ее больше не беспокоить. Я не стал тратить слова — просто показал характерный жест: палец на невидимом спуске.

Мои представления о черном рынке явно устарели, и это раздражало. Я ждал тяжести вороненой стали на столе, а получил стопку дешевых распечаток. Пришлось выбирать по картинкам, шурша серой бумагой в гробовой тишине. Ткнул пальцем в два пистолета, ПП и солидный запас патронов. Старик за стойкой, не меняя выражения лица, глухо застучал кнопками, набирая код в СМС. Пакет принесли через десять минут. Его неожиданная тяжесть приятно оттянула руку — единственный честный момент во всей этой сделке. Короткий расчет, и я отправился обратно на квартиру.

На базе я вкратце обрисовал расклад по кварталу. Париж встретил нас изнанкой: вонь, горы мусора, дешевая наркота и стволы на каждом углу. Проституция и грабежи здесь — обязательный фон. Балагур с Сычом переглянулись — в глазах азарт, уже напрашиваются на «разведку». Док только молча мазнул рукой в воздухе и снова зарылся в свои записи.

— Сами идите, — я кивнул парням.

На вопрос Балагура, не хочу ли я составить компанию, пришлось лишь тяжело вздохнуть. Не объяснять же им, что в такие моменты в голове начинает зудеть чужое хихиканье. Галлюцинации это или предчувствие — неважно, но выпускать пар мне сейчас было противопоказано. Слишком уж напрягала эта девка в голове.

****

Сыч с Балагуром испарились в мгновение ока — город манил их своей грязью. Я опустился в кресло, которое жалобно скрипнуло под моим весом, рассыпаясь в труху. В голове снова ворочались мысли: тяжелые и липкие.

Из тени вынырнул Чат. Наш хакер, совсем еще пацан, но в деле знал толк.

— Какие планы? — спросил он, прищурившись. — Свободная охота или есть конкретика?

— Пробил инфу по Free Party, которую я заказывал? — вместо ответа бросил я.

— Вот. Списки, точки, каналы связи… — он протянул мне планшет. Экран полоснул по глазам холодным светом.

— Отслеживай. Как только наметится движ — сразу маякуй. И возьми в найм два малых грузовичка. Чтобы внутри — всё оборудование и полные кеги с пивом. Усёк?

Чат молча кивнул и растворился за спиной. Машина завертелась.

Через час в квартиру ввалились наши «гуляки». Довольные рожи, пустые яйца и гора пакетов с едой, которая теперь считалась в Париже местной кухней. От свертков разило чесночным соусом, жареным на вертеле мясом и дешевым тестом. Кебабы, шаурма и еще черт знает что из восточного меню — старая добрая Европа окончательно растворилась в запахах специй.

Пакеты с грохотом приземлились на стол, едва не придавив планшет Чата.

— Праздник живота, братка! — Балагур вытер замасленные пальцы о джинсы. — Там на улицах теперь только так и кормят. Зато сытно и почти без палева.

К столу, отодвинув вонючие свертки с едой, протиснулся Чат.

— Есть движение. Район Сен-Дени, начало через два часа. Техно-рейв, какая-то банда под вывеской «Possession».

Он вывел на экран карту, подсвеченную красным.

— Криминогенная обстановка — запредельная. Организаторы отвечают только за пятачок внутри заброшенных ангаров промзоны, снаружи — «дикие земли». Контроля за выпивкой ноль, каждый тащит что хочет.

Чат приподнял бровь, глядя на меня в упор:

— Грузовики с пивом?

— Уже? — коротко бросил я в ответ, не отрываясь от экрана.

— Арендованы, загружены и ждут на платной стоянке. Но я в упор не вижу логики. В чем план, деда... кхм... — он запнулся, глядя на мою новую внешность пацана из гетто. — Пу-пу... даже не знаю, как тебя теперь называть вместо привычного «деда». Зачем нам этот передвижной бар посреди бойни?

Я медленно поднял взгляд от планшета. В глазах отразился холодный цифровой свет.

— Логика проста, малый. Пиво — это универсальный пропуск. В Сен-Дени грузовик с пойлом — только радостные вопли. Мы заедем туда как «свои» поставщики, а выедем... когда счетчик ОС пробьет потолок.

В разговор влез Балагур, ухмыляясь в жирные от кебаба усы:

— Наш Тролль — знатный затейник... Кажется, я начинаю догадываться, к чему эти грузовики.

Я посмотрел на него в упор.

— Правильно догадываешься. Княгиня Ольга, святая наша, древлянам знатную тризну устроила — споила медами отравленными, а потом пустила в расход. Надо учиться у «святых».

В комнате повисла тяжелая пауза. Смешки в голове на мгновение затихли, предвкушая финал.

— Наша задача — жатва. Зачем гоняться по Парижу за единицами, когда тысячи молодых французиков сами сбегутся на «водопой»? — я перевел взгляд на медика. — Док, твой коктейль готов?

Тот молча кивнул. Глаза его, устремленные в записи, оставались холодными.

— Значит, быстро едим и выдвигаемся. Пора устроить им здесь свой поселок «Могильный». Пора за работу.

До парковки добрались за считаные минуты, срезая путь через темные проулки. Город вокруг затихал, но это была ложная тишина — Сен-Дени просто копил силы перед взрывом.

Чат, не замедляя шага, вбил коды на терминале. Массивные ворота неохотно отползли в сторону, открывая доступ к бетонному мешку стоянки. Наши грузовики замерли в углу, как два серых хищника в засаде.

Док сразу исчез в недрах кузовов. Оттуда доносилось лишь негромкое звяканье стекла и резкий, щиплющий ноздри запах спирта. Мы остались снаружи. Балагур привалился к борту, лениво перекатывая во рту зубочистку, но я видел, как его пальцы машинально проверяют нож за пазухой.

Время тянулось густой патокой. Над головой гудели высоковольтные провода, а я подавил тихий, едва различимый смешок, предвкушающий кровавую тризну. Наконец из фургона вынырнул Док. На лбу выступила испарина, но взгляд был расчетлив. Короткий кивок — «готово».

— По машинам, — бросил я.

Двигатели отозвались низким рыком. Мы прыгнули в кабины. Пора было превратить этот вечер в «Могильный».

Низкие частоты техно вколачивали ритм прямо в ребра, создавая идеальный шумовой заслон. «Внушение» сработало безупречно: охрана на въезде в ангары стеклянными глазами проводила наши фургоны, послушно раздвигая заграждения. Мы вошли в самый центр этого бетонного улья, как вирус в живую клетку.

Клич о «промоакции» и бесплатном пиве сработал на инстинктах. Толпа в четыре тысячи глоток взревела, почуяв дармовщину. Через пять минут кеги уже растаскивали по углам промзоны. Жажда халявы оказалась сильнее остатков здравого смысла — рейверы буквально присосались к кранам, вливая в себя литры «коктейля» от Дока.

Мы стояли в глубокой тени фургона, наблюдая за этим копошащимся человеческим морем. Я повернулся к Чату. Пацан завороженно смотрел на толпу, еще не до конца осознавая, что собственноручно запустил механизм массовой бойни.

— Ну что, Чат, какая тебе здесь наука? — мой голос прозвучал тише музыки, но пацан вздрогнул, как от удара током.

— А?.. Что? — он растерянно захлопал глазами, вырываясь из оцепенения.

— Вывод какой из увиденного? — повторил я, кивнув на первого рейвера, который начал заходиться в сухом, лающем кашле у штабеля поддонов.

— Вывод… что нефиг брать жратву и пойло из чужих рук. Чревато… — промямлил он, бледнея на глазах.

— Правильно. Доказано историей. Нашей кровью доказано. Халява редко идет во благо.

В голове снова зазвучал отчетливый, звонкий девичий смех. В этот раз он не пугал — он резонировал с нарастающим гулом в ангаре. Жатва началась.

Первые тела начали оседать на бетон, теряясь в ритме техно. Я увидел, как зрачки рейверов закатываются, а движения становятся рваными — коктейль Дока пошел в работу.

— Начали! — скомандовал я, перекрывая гул басов. — Охрану на проходной режем сразу. Потом — тех, кто еще дергается. Остальных — в последнюю очередь.

Я вытащил из сумки «маски убийц» и раздал парням. Безликие, застывшие в вечном оскале рожи скрыли их человечность. Сыч и Балагур деловито проверили затворы и приготовили копье — им предстояло работать в паре. Док просто перехватил меч.

— С накопителем некогда капризничать, придется «извращаться» на ходу, так что работайте напрямую. Чат — в грузовик! Твоя задача: связь и хаос. Вбрось инфу о крупных авариях, о бандитских терках в других округах. Раздергай ментов так, чтобы крики отсюда утонули в общем шуме.

Чат, бледный как полотно, юркнул в кабину. Я достал кинжал. Лезвие хищно блеснуло в свете стробоскопов.

— Погнали. Во славу Мары! Фанатики, вперед!

В голове снова послышалось отчетливое, довольное хмыканье. Мы шагнули в толпу.

Промзона превратилась в огромную скотобойню, где музыка служила лишь фоном для предсмертных хрипов. Четыре человека против четырех тысяч — безумная математика, если не знать своего дела. У нас был час. Час на жатву.

Сыч и Балагур работали в паре, как два поршня в дизельном движке. Балагур перехватил артефактное копье — древко из темного дерева гудело от переполняющей его силы. Короткий, экономный выпад — и острие прошивало упавшее тело, выпивая искру жизни. В это время Сыч, не сводя глаз с периметра, прикрывал его спину с автоматом наготове. Любая попытка упущенной охраны или выжившего дернуться пресекалась мгновенно. Затем они менялись: Балагур уходил в прикрытие, а Сыч принимал копье, продолжая кровавый ритм. Ни одного лишнего движения. Холодный расчет и подстраховка.

Я двигался в ином темпе. Не разгибаясь, буквально скользил в тумане из тяжелых басов и запаха крови. Мой силуэт размывался между телами. Кинжал стал продолжением нервной системы.

Удар в основание черепа, рывок к следующему, лезвие под левую лопатку — точно в сердце. Я не смотрел им в лица, для меня это были лишь точки приложения силы. Со стороны это выглядело как танец тени: быстрый наклон, стальной блеск, переход. Смешки в голове сменились ровным, гулким пульсом. Накопитель на поясе ощутимо вибрировал, впитывая энергию тысяч душ.

Мы работали молча. Только тяжелое дыхание и глухие удары тел о бетон. Часы неумолимо отсчитывали минуты этой бесконечной тризны.

Час истек. Гул техно давно сменился хриплым шипением колонок, а море тел на бетоне застыло окончательно. Живых здесь больше не было — только пустые оболочки, из которых мы выжали всё до последней капли.

— Хватит, — мой голос прозвучал наждаком в наступившей тишине. — Уходим.

Мы работали быстро, по оговоренной схеме. Балагур с Сычом вытащили из грузовиков заготовленные канистры. Глухое бульканье перекрыло запах крови. Струи топлива змеились по полу, впитываясь в одежду мертвецов и разливаясь радужными лужами между бочонками из-под «халявного» пива.

Док уже ждал у выхода, протирая меч спиртовой салфеткой — интеллигент, мать его. Его лицо в свете аварийных ламп казалось гипсовой маской.

Я бросил последний взгляд на ангар. Накопитель на поясе пульсировал тяжелым, сытым теплом.

Чиркнула спичка. Крохотный огонек на мгновение замер в воздухе, а затем полетел в бензиновую реку. Пламя взметнулось мгновенно, с голодным ревом слизывая кислород. Огонь должен был завершить тризну, стереть наши следы и превратить Сен-Дени в погребальный костер.

Мы вышли из промзоны и ушли во тьму, не оборачиваясь. В витринах встречных кафе и магазинов отражалось лишь растущее багровое зарево.

****

На съемной квартире пахло гарью и дешевым антисептиком. Мы затаились, задернув шторы и мониторя улицу. Город за окном почти не отреагировал на произошедшее — даже с учетом того, что это был другой его конец. Но здесь, в полумраке, шла иная работа — тихая и необратимая.

Накопитель на моем поясе опустел, отдав всё собранное тепло. Я почувствовал, как внутри разворачивается тугая пружина силы. Тридцатый шаг. Десять очков ушли в «Дух» на боевой форме — сознание очистилось, теперь её можно поддерживать постоянно. Еще одно очко я влил в «Ауру», ощутив, как пространство вокруг уплотняется, а движения становятся легче.

Остальные тоже не теряли времени. Парни замерли в разных углах комнаты, погруженные в транс. Двадцать пятый шаг дался им нелегко, но теперь их навыки отточились, а параметры влились в мистические силы.

— Готово, — хрипло выдохнул Балагур, открывая глаза. В его зрачках еще догорали отблески боли.

Мы сидели в тишине до самого полудня, слушая через сети, как Париж пытается переварить ночной кошмар в Сен-Дени. Теперь мы были другими. Быстрее, злее и намного опаснее.

Рисковать в последние дни перед большой игрой было глупо. Париж гудел от облав, поэтому мы сменили локацию. Чат нашел через свои каналы старый спортивный зал на окраине — пыльное, глухое место, где звуки ударов тонули в бетонных стенах. Последние крохи ОС из накопителя ушли на форсаж боевых навыков. Мы тренировались до кровавого пота, вкачивая остатки ресурса в рефлексы. Тела слушались всё лучше, движения становились пугающе точными, почти механическими. [Одноручный меч (F-ранг 5/5)] Параллельно Чат провернул еще одну сделку в даркнете. В зачуханном гараже, арендованном на подставное имя, нас ждал «подарок» — тонна боеприпасов. Я зашел туда один, кожей чувствуя запах пороха и свинца. Собрать всё это в сумку было делом пары минут. Теперь наши стволы были накормлены досыта. Мы заперлись в зале, отрезав себя от внешнего мира. Оставалось только ждать сигнала. Оружие смазано, навыки вбиты в подкорку, патронов — на небольшую войну. Поднялись на крышу. — Все готовы? — я обвел взглядом своих «Фанатиков». Ответом мне была тяжелая, уверенная тишина. Я пригласил всех в сумку перед окончанием таймера. На крыше зала, арендованного на полгода вперед, стало переливаться марево стихийного портала...

***