Троицкая крепость.

Глава 1

Глава Ι: Накануне беды.

1744г. 19 мая, Троицкая крепость.

Сизое колечко дыма вырвалось из обветренных губ Головлева и, на мгновение застыв перед глазами, плавно полетело прочь все больше расплываясь и теряя форму. Василий проводил его безразличным взглядом и снова затянулся, придерживая трубку двумя пальцами. Выпускать дым при курении таким образом было делом непростым, но капитан Василий Головлев, командующий пехотным подразделением в Троицкой крепости, владел этим приемом в совершенстве и не упускал возможности пофрантить своим умением на публике. Частенько вечерами, сидя на лавочке, он выпускал дымчатые кольца, которые выглядели особенно красиво на фоне темнеющего неба. Такая незатейливая забава очень его увлекала, и он мог заниматься ею по несколько часов кряду. Погода стояла жаркая и на редкость безветренная. Солнце, с утра казавшееся ласковым и добрым другом, после полудня разошлось и начало жарить далеко не по-дружески. Но курение и погода для Головлева были сейчас делами совершенно неважными, вообще, в последнее время все дела и заботы, дотоле казавшиеся первостепенно необходимыми, теперь отошли на второй план. Голова прапорщика, как и головы прочих обитателей Троицкой крепости, была занята угрозой, дамокловым мечом нависшей над всеми окрестными землями.

Слухи о спасшемся царе Петре ΙΙΙ, поднявшем восстание против дворянства и весьма преуспевшем в этом деянии, уже давно ходили среди народа, смущая умы недовольных политикой императрицы и нагоняя страх в сердца состоящих на службе ее величества. Ранее это были известия пускай и из стороны недалекой, но, поначалу испугавшиеся новой угрозы жители, со временем привыкли к изменившемуся положению. Конечно, пламя крестьянской войны, охватывающее все новые и новые территории, не могло оставить равнодушными обитателей Троицкой. Меньше стало веселья, все реже встречались беззаботные улыбки на лицах жителей, строже стали порядки в крепости, но народ не поддавался унынию, продолжая свою неторопливую, провинциальную жизнь. Всю зиму мятежник провел в бесплодных попытках захвата Оренбурга и Яицкой крепости. Но, когда вместе с гонцами из соседних крепостей стали поступать вести о движении бунтовщиков к Троицкой, спокойствие оставило жителей, на замену ему пришло тяжелое, почти осязаемое предчувствие приближающейся беды.

Василий докурил, вытряхнул из трубки пепел и принялся ее чистить. В это самое время подошел Сергей Хмелин, солдат из роты Головлева и доложил, что «его высокоблагородие бригадир Де-Фрейервар собирает офицеров на военный совет у себя на квартире».

В просторном помещении собрались 11 человек, весь офицерский состав. На столе была расстелена подробная карта Оренбургской губернии. Комендант крепости бригадир Де-Фрейервар оглядел замерших в молчаливом ожидании офицеров внимательным взглядом и заговорил:

- Не буду ходить вокруг да около, ребятушки, Степная захвачена, следующая очередь наша. Вернувшиеся казачьи разъезды донесли, что войско мятежника сейчас находится в Санарском редуте. Полагаю, что надолго там они не задержаться и не позднее полудня завтрашнего дня окажутся под нашими стенами. – Комендант сделал паузу, немного нервно потер пальцами высокий лоб и тяжело вздохнув, продолжил - Как вы знаете, более двух недель назад я отправил рапорт губернатору Оренбурга Рейнсдорпу с просьбой выслать две полковые команды нам в подмогу, но вряд ли мы уже дождемся сикурса, придется обходиться своими силами.

- Ваше высокоблагородие, – к бригадиру обратился подпоручик Лисицын, высокий статный, с правильными чертами лица мужчина лет тридцати, сосланный из Оренбурга в Троицкую полгода назад, за оскорбление старшего по чину офицера. – У нас в гарнизоне чуть больше двух сотен солдат, вместе с офицерами. Мятежников, если верить донесениям, не мене десяти тысяч, на каждого нашего приходится по полсотни бунтовщиков, соотношение не воодушевляет… - подпоручик хотел сказать еще что то, но Де-Фрейервар грубо перебил его:

- Господин подпоручик, я искренне рад, что вы столь сведущи в арифметике – губы коменданта тронула едва заметная улыбка, не предвещающая Лисицыну ничего хорошего – поэтому мы с господами офицерами с радостью послушаем ваши соображения, касательно уменьшения количества неприятельского войска, дабы оное количество смогло воодушевить и вас и нас.

После высказывания коменданта подпоручик опустил голову в знак смирения, дескать «был не прав, извините за несдержанность». Нелюбовь коменданта к Лисицыну ни для кого не была тайной. Подпоручик считался известным повесой, гулякой и дуэлянтом, в противовес ему Де-Фрейервар был потомственным дворянином, отличался степенностью и рассудительностью, и терпеть не мог кичливости, коей в Лисицыне было без меры.

- Вот и славно, кто еще хочет высказаться, милости прошу, только давайте по существу, господа, арифметических упражнений на сегодня достаточно.

Из толпы выступил великан-хорунжий, чернявый, кряжистый с пышными усами:

- Новые разъезды отправлены, как вы и велели двумя группами, остальные казаки к сече готовы. – Голос у него был низкий, хриплый и очень подходил к его медвежьей внешности.

- Артиллерия к бою готова, пушки на местах, пристреляны, почищены. Пороху и ядер в достатке, пущай приходит осударь Петр Федорович, самозванец проклятый, мы ужо его встретим как полагается! – пожилой штык-юнкер, худощавый, но жилистый ветеран со шрамом на морщинистом лице погрозил кулаком в сторону невидимого противника.

- Давай, Егорыч, на артиллерию у нас вся надежа, без артиллерии нам не сдюжить! И еще, Егорыч и все, кто еще не в курсе, самозванца зовут Пугачев Емельян Иванович, донской казак и раскольник, в прошлом участник семилетней войны. – Комендант важно кивнул пушкарю и перевел взгляд на Головлева.

- Караулы усиленны, тренировки с личным составом проводятся ежедневно, ревизия и ремонт укреплений закончены, есть предложение забаррикадировать ворота. – Капитан выпалил слова на одном дыхании, глядя прямо на коменданта.

Де-Фрейервар помолчал немного, прищурился, затем покачал головой:

- Идея хороша, но с другой стороны вдруг появится необходимость вылазку сделать, а ворота и не открыть?! Э нет, господин капитан, обойдемся как-нибудь, ворота у нас добрые, укрепим для надежности, но так, чтобы открыть можно было без осложнений. – Он прервался на мгновение, нахмурился, словно пытаясь вспомнить что то важное, качнул головой и подняв глаза на собравшихся заговорил с жаром: - Ребятки, я понимаю, что будет нелегко, но мы должны сдюжить, несмотря ни на что! Нельзя пустить врага в крепость, что бы ни случилось, нужно стоять до последнего! Не ради себя, а ради ребятишек, ради баб и стариков, ведь если вся эта сволочь ворвется сюда, они не пожалеют никого! Один выход у нас, встать на смерть, а что нам смерть – дело служивое! – породистое лицо коменданта раскраснелось, ноздри широко раздулись, пальцы правой руки сжались в кулак, которым он от души грохнул по столу. Офицеры одобрительно загалдели, воодушевленные его словами. Пару минут в комнате стоял гомон, потом голоса стихли и Де-Фрейервар продолжил, но уже спокойным, деловым тоном: - Теперь я хочу поговорить о деталях. Как упоминал глубокоуважаемый господин Лисицын, гарнизон наш непозволительно мал, в сравнении с силами неприятеля. Но со своей стороны хочу добавить, что в прочих крепостях Уйской укрепленной линии защитников было и того меньше, да и укрепления послабже, так что у нас шансов сдержать неприятеля поболе, чем у той же Карагайской или Степной. Слабость же в том что укрепления наши довольно обширные и силы придется распределять с умом, большую часть сосредоточив на слабоукрепленных участках. Намедни мы с вами подготовили план расстановки сил для обороны, я решил внести кой-какие изменения, прошу ознакомиться и сделать замечания …

Совет продолжался довольно долго и когда Головлев вышел из душного помещения, улица встретила его приятной ночной прохладой. Темное небо искрило россыпью звезд, а бледная половинка луны настороженно выглядывала из-за куцего облачка.

Невнятно скрипнула открываемая дверь. Капитан, хотя нет, уже не капитан, а любящий муж и будущий отец, прошел в комнату и обнял шагнувшую ему навстречу жену.

С Василиной они познакомились случайно, то есть почти случайно. Служебные дела занесли тогда Головлева в Шадринск, где он встретил своего давнего приятеля ротмистра Александра Морозова, офицеры были очень рады нежданной встрече. После обычного в такой ситуации диалога старых друзей, Александр сказал, что должен отправиться на званый обед к отставному полковнику Михаилу Ильину и предложил Василию составить ему компанию. Головлев хотел отказаться, у него не было желания появляться в незнакомом обществе без приглашения, но Морозов уговорил его. Всю дорогу Александр говорил, что полковник Ильин – человек выдающийся, и Василий непременно должен познакомиться с пожилым офицером.

Знакомство действительно вышло приятным, Михаил Ильин оказался человеком душевным и простым, без той надменности и высокомерия, коими зачастую отличаются потомственные дворяне. Головлев ценил людей подобного характера, потому как сам не любил «излишних реверансов», был человеком прямым и честным. Но знакомство с полковником оказалось для Василия далеко не главным событием этого дня. Во время обеда, проходившего в веселой, непринужденной обстановке, Головлев чувствовал себя немного неуютно, собравшиеся явно знали друг друга не первый год, а он был не из тех, кто в первые минуты общения может беседовать с незнакомыми, будто со старыми приятелями.

В следующее мгновение он забыл о неловкости, да и вообще перестал думать о чем-либо, среди гостей Головлев увидел красивую светловолосую девушку, с ясными голубыми глазами. И на краткий миг ему показалось, что вокруг нет никого и ничего, лишь два бездонных озера, манящие своей синевой. Василию показалось, что если немедленно не отвернуться, то неизбежно утонешь в этих ласковых омутах. Он успел, отвернулся… и утонул.

Если поначалу Головлев старался быть тактичным и время от времени поддерживал беседу, которую вели за столом собравшиеся, то теперь реплики из его уст становились все короче, а все внимание было приковано к юной красавице. Конечно, он старался наблюдать за девушкой с осторожностью, так, чтобы этого не заметили окружающие, но от взгляда его друга не укрылось странное поведение капитана. После обеда Морозов подошел к Головлеву и, отойдя с ним в уголок, чтобы разговора не услышали посторонние, спросил, загадочно улыбаясь:

- Василий Федорович, не желаете ли посвататься к дочери Михаила Прохоровича?

Огорошенный внезапным вопросом, он не сразу понял, к чему Морозов клонит и поначалу ответил глупой фразой:

- К какой именно?

Ротмистр начал смеяться и остановился, только увидев, что удивленное выражение на лице приятеля сменяется на откровенно хмурое:

- Ну не сердись, голубчик, я же не со зла, просто очень уж изобретательным твой ответ оказался. – Он похлопал Головлева по плечу, еще раз улыбнулся и продолжил. – Я, капитан, имел в виду ту, на которую ты глаз положил и никоим образом не мог поднять его обратно до самого окончания обеда. Ну что смущаться, полноте, капитан, взрослый мужчина, а ведешь себя словно юнец безусый! Еще и девушку своими взглядами в краску вогнал, никогда с ней такого не бывало! Видно, глянулся ты ей, дядечка!

Вот тебе и осторожность, Головлеву казалось, что никто не замечает, как он поглядывает на дочь полковника, а на самом деле это видели Морозов, сама Василина и, возможно, кто-то из гостей, то есть почти все, да уж, хорош конспиратор.

- Ты Василий Федорович, не робей, не ты первый, кто красотой Василины Михайловны очарован! - Морозов снова хохотнул, глядя на смущенного друга. – Пару раз уже всерьез сватались к ней, один коллежский советник, а второй купец, или тоже из чиновников кто-то. В общем, отказал им Михаил Прохорович. Только, говорит, за настоящего мужчину выдам, за военного! Ну и меня попросил посодействовать, подобрать бравого офицера. Я собирался, поначалу, поручика знакомого порекомендовать, но тот в Оренбурге сейчас и вернется нескоро. Да и ветреный он, погулять любит! Жалко такое сокровище отдавать легкомысленному человеку, так что вовремя ты приехал, лучшую партию для Василины Михайловны не сыскать.

Слова Морозова еще больше ошарашили Василия. Получалось так, что он взял с собой Головлева не для компании и не потому что рад видеть старого друга, хотя эти мотивы, наверняка, тоже имели место, но главной задачей для Морозова было свести их с Василиной. «Вот же старый интриган!» - подумал Головлев, хотя оснований называть его старым было немного, ротмистр был на пять лет старше, но в свои 32 выглядел ровесником капитана.

- Так чего же ты мне сразу не сказал, Господин Морозов, неужто думал, что откажусь? – спросил Василий не то с укором, не то со злобой. Внутри у него все кипело, противоречивые чувства не давали привести в порядок разбегающиеся мысли. Ротмистр положил руку ему на плечо и заглянул в глаза, простой жест подействовал неожиданно успокаивающе:

- Дорогой мой Василий Федорович, за что ты меня упрекаешь? За то, что я привел тебя в дом к хорошим людям?! Или за то, что в этом доме ты встретил свою суженную?! Не думаю, что за столь благородные поступки стоит упрекать! А то, что при этом я позволил себе до поры оставить все втайне от тебя, так ведь нежданное счастье всегда радостней ожидаемого!

Аргументы Морозова, окончательно успокоили Головлева, теперь он почувствовал себя виноватым за резкие слова, высказанные в порыве беспричинной злости.

- Прости меня, Александр Матвеич, бес попутал! Приношу свои извинения и благодарность! Как мне загладить вину перед другом за слова мои необдуманные?

Морозов в ответ протянул открытую ладонь, Головлев улыбнулся и крепко сжал ее своей.

- Можешь считать, что загладил! Хотя нет, есть еще кое-что! Давай-ка, голубчик, распрощаемся с хозяевами и отправимся ко мне на квартиру, такое событие непременно нужно отметить! А завтра с утречка, хотя нет, лучше ближе к полудню, отправимся тебя сватать. – Он двинулся было в толпу гостей, но Головлев остановил приятеля, спросив:

- Но откуда вам знать, что Михаил Прохорович не откажет мне как прочим? – губы ротмистра тронула снисходительная улыбка:

- Чутье, мой добрый друг, оно меня никогда не подводило! К тому же я хорошо знаю полковника, вы ему, несомненно, понравились, да и сама Василина вам симпатизирует. Так что прочь сомнения, Василий Федорович, скоро свадебку сыграем, будете жить с женою долго и счастливо и нарожаете кучу детишек. Но это все после, а сейчас извольте ко мне на квартиру.

Все напророченное Морозовым в шутливом высказывании сбылось в точности. Вместе супруги жили уже больше двух лет и все у них ладилось. Только последнее предсказание, относительно детей, претворяться в жизнь начало только сейчас, вот уже восьмой месяц Головлевы с нетерпением ждали рождения своего первенца.

Поцеловав супругу, Головлев положил руку на выпирающий под сарафаном живот:

- Как наш солдатик?

- Весь день толкается, умаял совсем! – она улыбнулась, прижимаясь к мужу.

- Так это он на службу торопиться, нам подмога сейчас в самый раз будет. – Головлев, понимая, что ляпнул что-то не то, поспешил сменить тему, хотя жена вроде бы не заметила, или не обратила внимания на двусмысленность шутки. – А что же ты, Василинушка, мужа кормить не собираешься?

- Ох, да ты садись, Ванюша, у меня соляночка горячая, - она оторвалась от мужа и, удалившись к печи, забренчала котелками, – я уж с заката ее подогреваю, тебя дожидаясь.

Теплые воспоминания, объятия любимой жены и вкусный ужин на время отогнали от Головлева тревожные мысли. Но стоило ему только прилечь подле уснувшей Василины, как невеселые думы о завтрашнем дне, вернулись в голову капитана. Самое печальное было в том, что с надвигающейся бедой ничего нельзя поделать, не отменить, не отсрочить ее невозможно. Остается только подготовиться, ждать и молиться, чтобы хватило сил выстоять. Головлев еще долго не мог заснуть, он лежал неподвижно, приобняв спящую жену. Но, в конце концов, усталость, сговорившись с наполнившемся, удовлетворенным желудком, поборола тягостные размышления и погрузила капитана в вязкий, неспокойный сон.

Глава 2

Глава ΙΙ: Мятежники в пути.

1774г. 20 мая. Недалеко от Санарского редута.

Антошка вытер взмокший лоб и с усталым вздохом переложил самодельную пику на левое плечо. Пика у него не ахти какая, да и не пика это была вовсе, а переделанная коса, лезвие которой было прикреплено за основание и середину к черенку по его длине так, что острие торчало над краем черенка на добрых две пяди. Оружие для бывалых вояк смешное, но когда Антошка использовал его по назначению в первый раз, который, кстати говоря, оказался и последним, смешного ничего не увидел.

Это произошло при взятии Карагайской крепости. Сам Антошка родом из небольшой деревеньки, находившейся рядом с Верхнеяицкой крепостью, как и большинство простого народа в ту пору с нетерпением ждал освободителя, новообретенного государя Петра Федоровича.

Пускай уже немало ходило слухов о самозванстве вышеупомянутого, но замордованные, забитые тяжким трудом крестьяне, в то время находившиеся на положении рабов, не имевшие права даже пожаловаться на помещиков, как бы жестоко те с ними не обходились, были готовы поверить во что угодно, лишь бы освободиться от тяжелого гнета землевладельцев, которым императрица окончательно развязала руки.

Потому, когда в деревне прошла весть о приближении войска освободителя, Антон Афанасьев, крестьянский сын девятнадцати лет от роду, вместе с гурьбой шальных ребят отправился ему навстречу. Приняли их довольно радушно и после недолгих расспросов отрядили в одну из рот, состоящих из таких же беглых и освобожденных крепостных. Оружия, правда, не выдали и пришлось обходиться захваченными из родной деревни и наспех переделанными орудиями труда. Но с вооружением дело обстояло неважно не только у новоявленных рекрутов, большинство крестьян довольствовалось самодельными пиками, дубинами, топорами, немногие могли похвастать трофейными офицерскими саблями и огнестрельным оружием.

Помимо крестьян немало в войске было инородцев: башкир, татар, калмыков, лучше всего вооружены и подготовлены были, конечно, казаки, представляющие из себя, что-то вроде личной гвардии государя. Памятный для Антошки бой состоялся на следующий день после вступления в ряды разномастного воинства. Малочисленный гарнизон Карагайской крепости оборонялся вяло, ворвавшиеся бунтовщики творили расправу над последними, не опустившими оружия защитниками. Афанасьев с самого начала штурма шел в первых рядах, но в драку вступить пока так и не успел, врагов было слишком мало, и большая их часть бросала оружие после первых минут боя. Но потом ему, наконец, повезло, проходя мимо одной избы, он услышал громкие крики и ругань. Завернув за угол, Антошка увидел офицера с одной саблей отбивающегося от двух крестьян. Первый, был вооружен пикой, второй сжимал в руках рогатину, третий лежал у ног офицера с располосованным лицом. Несмотря на явное преимущество в живой силе и длине оружия, крестьяне явно робели, они неуверенно топтались на месте, не решаясь нападать, видимо боязнь разделить судьбу несчастного товарища остудила их пыл. Офицер тоже не предпринимал попыток атаковать, берег силы. С начала боя выбрав самую выгодную из возможны позиций: со спины его защищала стена избы, слева частично прикрывал навес с поленницей, он мог какое-то время отражать неумелые атаки бывших крепостных.

- Сдавайся, ваше благородие, – прогундел один из нападавших, невысокий и тщедушный – Ежели пожить еще хотишь, бросай оружье!

- Зачем же мне его бросать? – уже немолодой, но крепкий офицер улыбнулся сквозь пышные усы - может для того чтоб тебе, паршивцу, сподручнее было меня рогатиной колоть?!

– Нет, ваше благородие, - «Паршивец» торопливо замотал головой. - на суд тебя поведем к осударю, он у нас милостив, зазря голову с плеч не станет сымать. На колени пред ним падешь, руку пацалуешь, служить поклянеси, он и возьмет, яму добры вои ой как нужны.

– Я не для того столько лет свое звание зарабатывал, чтобы потом в ноги самозванцу кланяться! - голос офицера кипел от гнева, глаза горели. - Я императрице на верность присягал и ей до смерти служить буду! А перед смертью еще и вас, сатанинских сынов, порублю! – С этими словами он бросился на говорившего, но тот оказался скорым не только на язык и проворно отскочил, его соратник тоже потихоньку начал отступать, неуклюже выставив пику.

- Эгей, други! – Антошка, понимая, что еще мгновение и крестьяне позорно побегут, решил вмешаться. – Да неужто вы не хочите пустить кровушку благородному господину?! Али запамятовали, яко вам таки же благородны баре плетьми на спине всю шкуру на лоскуты распускали?!

Простые, но полные эмоций слова неожиданно сильно подействовали на крестьян, что не было удивительно, потому что вряд ли найдется крепостной, ни разу в жизни, не отведавшей плетей. Иные помещики вообще относились к крестьянам как к скоту, порой могли забить до смерти за малейший проступок, а то и просто, в приступе гнева. Хотя такое случалось не часто, и это было скорее исключение, ведь живой крепостной стоил денег, а от мертвого проку нет. Какой делец в здравом уме станет губить свой товар?! А крепостные были товаром ходовым: их покупали, продавали, обменивали, проигрывали на биллиарде и дарили словно породистую собаку или лошадь, хотя если сравнивать по цене крепостного и лошадь, вторая стоила дороже.

Вот и сейчас незатейливое высказывание пробудило в душе крестьян ненависть к одному из угнетателей, каждый увидел в нем своего прежнего хозяина, коему они отвешивали раболепные поклоны, от которого испытывали бесчисленные наказания и унижения. Теперь уже их глаза пылали праведным гневом, покорные спины распрямились, а мозолистые руки сжались на грубо обработанных древках пик. Офицер, узрев новое действующее лицо разыгрывающейся сцены, оценив усилившийся численный перевес неприятеля, вернулся на свою позицию. Крестьяне наступали с решительными, ненавидящими выражениями на лицах, растянувшись цепью вширь, насколько это позволяло свободное пространство. Афанасьев шел крайним слева, почти прижимаясь к стене избы, сложенной из цельных бревен. Приблизившись на достаточное для атаки расстояние, он поудобнее перехватил свое примитивное оружие и приготовился ударить, крестьянин с пикой, позже оказалось, что его звали Савелий, ударил первым. Все случилось слишком быстро, Антошка сразу и не понял, что произошло. Офицер как то ловко отвел пику Савелия в сторону, а сам шагнул ему навстречу, выбрасывая вперед саблю. Савелий, двигающийся за пикой по инерции, не смог остановиться и насадил свое тело на внезапно появившийся клинок, словно муха на иголку. Узкое лезвие вошло точно между ребрами, несчастный крестьянин даже не закричал, лишь охнул, удивленно выпучив глаза. Офицер, натужно вытягивая застрявший между ребрами клинок, стал уходить влево, закрываясь телом, словно щитом от замешкавшегося тщедушного переговорщика, который, как выяснилось позже, именовался Поликарпом. Афанасьев двинулся за ним, он понимал, что если офицер высвободит застрявшую саблю, им обоим несдобровать, легкость с которой офицер проткнул Савелия не оставляла надежд на успешный исход боя. Глядя как медленно, и неохотно выходит окровавленный металл из тела соратника, Антошка чувствовал, что и жизнь отсчитывает оставшиеся ему мгновения для действия и, совершив над собой усилие, он с трудом отвел взгляд от этого страшного и завораживающего зрелища. Потом был рывок, быстрый и отчаянный, офицер пытался загородиться своим живым щитом, но не успел, острое наточенное лезвие крестьянской косы распороло ткань мундира и беспрепятственно вошло в живот, он глухо вскрикнул, то ли от боли, то ли от разочарования, что так и не успел вытащить саблю. А Антошка, с каким-то безумным остервенением продолжал толкать офицера, погружая широкое лезвие все глубже и глубже в живот, тот сделал несколько шагов и начал заваливаться на спину. Безвольное тело распростерлось на утоптанной земле, острие пики тоже уперлось в твердый грунт, Антошка с растерянностью глядел на поверженного противника совершенно ошалевшим взглядом, и только уверившись, что тот перестал дергаться, выдернул пику, и тут же ее выронил, а сам рухнул на колени, после чего его вырвало. Сзади подошел уцелевший крестьянин, потормошил его за плечо.

- Ты как, батенька, живой?

Афанасьев рассеянно кивнул, начал подниматься, стараясь не глядеть на окровавленный разодранный живот убитого им офицера.

- А ихо благородие, гляди, отошел уж! Да и мудрено не отойти после такого, знатно ты его разделал! – Крестьянин начал визгливо хохотать, но Афанасьеву было не до смеха. Боевой азарт, смешанный с желанием отомстить за годы, проведенные под гнетом, исчез, смытый кровью убитого им незнакомого человека, который, по сути, не сделал Антошке ничего плохого. Ожидаемого чувства удовлетворения не пришло, вместо него внутри образовалась какая-то безразличная пустота, и где то в самой ее глубине неясным огоньком тлел животный страх, ощущение неотвратимости наказания за совершенное злодеяние, накрепко вбитое за недолгую жизнь крепостного крестьянина. Взгляд Афанасьева упал на измазанное лезвие пики, валяющейся под ногами, и на него накатило отвращение, не к кровавому рисунку, разукрасившему лезвие, не к офицеру со страшной раной в животе, стекленеющими глазами глядевшему в синее небо, а к самому себе. До него вдруг со всей ясностью дошел весь смысл произошедшего, он словно взглянул на эту картину со стороны и ужаснулся, ведь сейчас он был ничем не лучше своих угнетателей. Антошка, часто представлял себе, как расплатится с Алексеем Евграфычем, владельцем их деревеньки и окрестных земель. В этих фантазиях помещик ползал у его ног и молил о пощаде, тыкаясь своим холеным дворянским лицом во влажную землю, щедро сдобренную свежим навозом, а сам Афанасьев самозабвенно хохотал, упираясь ногой в посеченную плеткой, покорную спину бывшего хозяина. Но сейчас никакой радости Антошка не испытывал, на душе было гадко и противно, хотелось развернуться и уйти, но нельзя показывать свою слабость. Поэтому он стиснул зубы, поднял свое немудреное оружие и начал оглядываться в поисках воды, ему хотелось поскорее смыть с лезвия начинающую подсыхать кровь. Стараясь не глядеть на убитого офицера, он обернулся в одну сторону, в другую, скользнул глазами дальше, туда, где у мертвого тела Савелия копошился Поликарп, с восхищенной, мальчишеской улыбкой на лице разглядывающий офицерскую саблю. В воцарившейся тишине явственно проступили звуки разоряемой крепости.

С того боя прошло немало времени, но Антошку до сих пор бросало в дрожь при одном воспоминании о произошедшем. После того случая его всячески хвалили, даже полковник Иван Белобородов, на тот момент командовавший всем войском, по причине ранения государя, прознав о случившемся, призвал Афанасьева к себе и, на глазах у многих вояк, подошел, похлопал по плечу со словами:

- Молодец, сынок! С ржавой косой против боевого офицера не побоялся выйти, да еще и победил подлеца, поболе бы нам таких вояк!

Антошка, никогда не отличавшийся излишним тщеславием и, оказавшись в центре внимания сотен взглядов, быстро смутился. Он начал отнекиваться, дескать, коса у него совсем не ржавая, да и сам он, к тому же, не один был, и вообще все случайно вышло. Но никто не слушал его невнятных оправданий, даже тот факт, что офицер успел заколоть двоих, до того как Антошка с ним расправился, не омрачил веселья собравшихся. На радостях Афанасьеву хотели пожаловать звание есаула, которым был покойный Савелий, но от этой чести ему удалось отбрехаться, посетовав на то, что «в воинском деле он человек новый и опыта в оном никакого не имеет.» В итоге есаулом назначили Поликарпа. От офицерской сабли Антошка тоже отказался в пользу новоявленного есаула, на самом же деле ему просто не хотелось носить с собой лишнее напоминание о том кровавом случае.

Из воспоминаний Афанасьева вырвал несильный толчок в плечо. Он повернул голову, требовательно вперив взгляд в шагавшего рядом крестьянина с топором, заткнутым за потертый кожаный пояс, явно доставшийся тому в качестве трофея.

- Я с тобой говорю, а ты будто глухой, топаешь себе. Уж было подумал, что ты заснул, али помер, ан нет, проснулся! – С этими словами он начал хохотать, широко раскрывая беззубый рот и брызжа слюной. Антошке не нравился этот весельчак с хитрыми глазами и именем Митрофан, любитель поговорить и посмеяться, независимо от того, насколько смешно сказанное. Было в нем что-то неприятное, отталкивающее, не в самой внешности, а в повадках, в движениях. Антошка помнил, как в детстве они с ребятами забавы ради ловили ужей, так вот Митрофан как нельзя лучше подходил на роль ужа, такой же скользкий, гадкий и беззубый.

- Думаю я. – Сравнение очень порадовало Антошку, он даже улыбнулся. Митрофан, приняв улыбку как ответ на его высказывание, вновь зашелся в припадке хохота.

- О-хо-хо! Ишь ты, думу думает он! Да ты мудер, дядечка, можа в полковники к осударю пойдешь, аль думным дьяком?! А можа ты на место Петра Федорыча метишь, анператором стать хотишь?!

- Митрошка, воробей говорливый, тебе язычишко укоротить? – Спереди раздался зычный бас сотника, сам он приостановился, смеривая балагура тяжелым взглядом из-под кустистых бровей. Веселье с Митрофана слетело в один миг, голосок его из ехидно-насмешливого переменился на подобострастно-заискивающий, сотника он откровенно побаивался.

- Да я ж просто шуткую, Васильич. Я это так, ребятушек повеселить, чтобы дорога скучной не была.

- Дошутишься, балабол! Ты в словах меры не знаешь, вот и болтаешь все подряд, не думая. А как растянуть тебя, да плетьми по спине пройтись, может перестанешь чушь-то молоть?!

- Да ладно, Васильич, я ж только шуткую…

- Смотри, Митрошка, еще шутки, касательно осударя услышу, не обессудь, а обещание выполню, плетей всыплю! – сотник погрозил кулачищем присмиревшему балагуру и зашагал вперед.

Из Санарского редута войско выступило с рассветом и неторопливым маршем двигалось к следующей крепости, которая, по слухам, была крупнее предыдущих. Но не размер крепости и количество защитников волновало сейчас простого крестьянского парня Антона Афанасьева, его пугала сама необходимость убивать. После памятного случая в Карагайской ему стала невыносима сама мысль об убийстве и в дальнейшем, при штурме крепостей, он старался особо не рваться вперед, оставляя инициативу соратникам. До сих пор такой номер проходил, буйных голов хватало с избытком, а малочисленные гарнизоны крепостей не могли оказать особого сопротивления. Вообще во всей армии боевой дух был на высоте, многие солдаты, воодушевленные чередой побед, готовы были с одними вилами бросаться хоть на кавалерийский полк. Но ведь так не может долго продолжаться, все равно рано или поздно придется вступить в бой, а там уж или ты или тебя, третьего не дано. Антошке не хотелось никого убивать, но умирать самому не хотелось еще больше, он старался не думать об этом, надеясь, что если такая ситуация все же произойдет все само как-нибудь разрешиться.

- Я вот чего подумал, Антошка, - Афанасьев тяжело вздохнул, снова услышав над ухом голос Митрофана. Во всей их роте, да и в прочих этого болтуна не любили, редко ему удавалось выговориться на стороне, потому как везде его посылали, а если не унимался, могли и поколотить. В Антошке Митрофан нашел пускай молчаливого, но все-таки собеседника. Самому Афанасьеву было просто жаль не в меру активного болтуна. – Ежели та крепость поболе остальных, то мож в ней и лекарь толковый сыщется?

- А чем тебе нынешний лекарь не по нраву?

- Так был бы толковый, вмиг бы Петра Федоровича на ноги поставил.

Антошка не нашелся, что ответить. Действительно, две недели назад, при осаде крепости Магнитной их предводитель, самолично командовавший наступлением, был тяжело ранен в руку картечью. Сам Афанасьев в том штурме не участвовал, и Петра Федоровича видел лишь несколько раз: в день, когда присоединился к войску и присягал, целуя руку государю, да в лагере, когда тот выходил ненадолго из своей кибитки. Все это время армией командовал полковник Белобородов, по слухам, являвшийся беглым офицером и сподвижником новообретенного императора с самого начала восстания. Полковника Антошка тоже видел нечасто, но был этому факту чрезвычайно рад, поскольку был это человек жестокий, несмотря на обманчивую внешность безобидного старичка.

Войско между тем двигалось дальше, отмеряя шагами версту за верстой. По правую руку, извиваясь между пологих холмов, далеко за горизонт уходила темно-синяя неровная лента реки, а прямо за нею, на другом берегу начиналось раздолье киргиз-кайсацких степей. Солнце еще не успело подняться высоко и разогнать утренний туман из низин, и теперь он стоял в них, походя на шальные облака, удравшие с голубого неба, на фоне изумрудной травы выглядящие особо нелепо. Вокруг царила тишина и спокойствие, но, как известно, такое затишье зачастую являлось предвестником особо лютой бури, и эта буря приближалась с каждой минутой.