Троица. Но не святая. Святой Грааль.

Глава 1

Глава первая

Троица. Но не святая.

Московский воздух девяносто третьего года пах бензином, паленой проводкой и деньгами. Не теми деньгами, которые шелестели в кармане рабочего у проходной «Серпа и Молота», истертые в труху. Другими — хрустящими, пахнущими свежей типографской краской и возможностью. Абсолютной, дикой, вседозволенной возможностью, которая ударяла в голову похлеще спирта «Роял», разлитого по стаканам в забегаловках в Люберцах да и прочих районах "первопрестольной".

До площади трех вокзалов, описанной, кажется, всеми классиками русской литературы — от Гиляровского до Ильфа с Петровым, — сейчас было не доплюнуть. Там, где когда-то толклись босяки, жулики и господа в поношенных сюртуках, теперь царило другое племя. «Челноки» с гигантскими баулами, в которых, натягивая жилы, спасалась чья-то надежда на нормальную жизнь. Бомжи, от которых несло перегаром и безысходностью. И, конечно, они — новые хозяева жизни. «Мерины» с тонированными стеклами, «шестисотые» с зарешеченными задними окнами, «восьмерки» с дикими ксеноновыми фарами, которые даже днем резали глаз.

Среди всего этого бедлама, на гранитном парапете фонтана, с которого давно слили воду, сидели двое. Если бы какой-нибудь столичный стиляга, привыкший к лощеным мальчикам с целлофановыми пакетами из «Березки», взглянул на них, он бы брезгливо поморщился. Они не вписывались. Ни в этот вокзальный муравейник, ни в мелькающие «Мерседесы», ни в унылую очередь за китайской жвачкой.

Они были из другой породы.

Первого звали Юрка. Рослый, с широкими плечами, которые, казалось, никогда не распрямлялись до конца. Будто всю жизнь тащил на горбу невидимый ПКМ. Глубокие складки у рта, серые, немигающие глаза — такие бывают у людей, которые слишком долго смотрели в прицел. Сибиряк, жил в Новосибирске последние двадцать пять лет, и духом оставался всегда там, за Иртышом, где тайга шепчет на ухо правду. Он мял в руках окурок «Примы», зажатый в пальцах, сбитых в кузнечный металл.

Второй — Сашка. Поменьше, пожилистей, с вечно удивленными детскими глазами, которые резко контрастировали с изуродованным правым ухом. Не ухо — культя. Осколок от «Лепестка» снял половину раковины вместе с мочкой. Сашка стеснялся этого, отращивал волосы, но в 93-м на это уже было плевать. Он был тот, кто в разведроте 103-й гвардейской дивизии ВДВ отвечал за «слух». Слышал, как трава растет и как смерть шепчет. Сейчас он слышал только гул столицы — чужой, злой, непонятный.

— Опаздывает Серега, — глухо сказал Юрка, сплевывая через зуб. — Нехорошо. Гостей встречать надо. Тем более - дружбанов.

— А ты посмотри вокруг, — Сашка кивнул на толпу. — Может, он уже десятый раз мимо проехал. Его-то «Мерин» тут легко затеряется.

— Скажешь тоже. Серега — не та птица, что ослепла.

Они замолчали. Разговаривать не хотелось. Всю дорогу от Новосибирска, трое суток в плацкарте, где пахло кислой капустой и перегаром, они уже переговорили. О том, как развалился Союз. О том, как знаменитую 103-ю, гвардейскую воздушно-десантную, прошедшую весь Афган, без преувеличения, от одних известий что именно она идет их воевать - духи смывались впереди собственного визга, а после, стоявшую в Витебске и Борисове, бросили на произвол судьбы. Сначала алкаш-президент, а потом и вовсе — приказ о расформировании уже местного президента, белорусского. Знамя — в музей. Традиции — под нож. Мальчики в тельняшках, которые брали высоты и вытаскивали раненых под огнем с «зеленки», пошли торговать семечками и водить «КамАЗы» на юга.

Их двоих судьба пока не добила. Работали в охране — кого? Да все тех же кооператоров, которые еще вчера торговали джинсами из-под полы. Но сибирские кооператоры — это не московские. Те мелко плавали. Зарплату задерживали, кормили обещаниями, а когда пришло время платить — нанимали чеченцев подешевле. Юрка, помня, как в Панджшере его учили читать следы, ушел вовремя. Сашка ушел следом. Оба — разведенные. Оба — холостые. У Юрки жена не выдержала, когда он, дембельнувшись, не мог спать без автомата под подушкой и просыпался в холодном поту, хватая за горло. У Сашки — она ушла к менту, который служил в в спокойном месте, и носил чистую рубашку каждый день.

Так и остались друзья вдвоем. Сибиряки. Волки.

Серега — москвич, их третий дружбан, позвал. Сказал по телефону из переговорного пункта: «Братаны, дело есть. Срочное. И с деньгами. Езжайте, встречу». Серегу они знали как облупленного. В разведроте он был старшим. Не по званию — по духу. Тот, кто прикроет, кто последнюю флягу отдаст, кто в атаку поведет, когда командир заляжет, а случись - то и на себе вынесет из-под огня. Рослый, крепкий, с наглой мальчишеской улыбкой, которую не стер даже «зеленый» Афган. Он был из тех, кто пришел на войну добровольцем, потому что дома было тошно. И на войне ему, черту, было хорошо. Он понимал ее как никто другой.

Через десять минут, когда Сашка уже начал нервно теребить край своей кожаной куртки — дерматин на локтях давно протерся, — рядом затормозила старая, битая «четверка» цвета мокрого асфальта. Из кабины выглянул мужик с трехдневной щетиной, в вязаной шапке и с глазами, в которых горел все тот же, афганский, бесовской огонек.

— Ну что, салаги, заснули на посту? — голос хриплый, прокуренный.

Юрка встал. Медленно, как поднимается медведь. Посмотрел на «четверку», на Серегу, и вдруг улыбнулся. Редкая улыбка, которая делала его лицо почти красивым.

— Серега… твою мать, — выдохнул он.

Объятия в 90-е были не нежными. Это был удар ладонью по спине, хруст позвонков, колючая щетина о щеку, короткое «живой?» и невидимая слеза, которая не пролилась, а ушла обратно в горло. Сашка подлетел следом. Они сжали друг друга так, что хрустнули ребра. Мимо шла тетка с авоськой, полной батонов, и, охнув, обошла эту живописную группу.

— Машина-то… — только и сказал Сашка, кивая на «четверку».

— Машина — она машина и есть, мне такая и нужна — усмехнулся Серега. — Не «Мерин», но доедем. Садитесь, орлы. Родина вас не забыла.

Они загрузились. «Четверка» жалобно скрипнула рессорами. Внутри пахло бензином, старым поролоном и… как ни странно, дорогим парфюмом. На торпеде стоял пустой флакон от какого-то французского одеколона. Серега поймал взгляд Юрки и усмехнулся:

— Не смотри. Клиент подарил.

— Клиент? — переспросил Сашка. — Ты ж вроде говорил, охранником работаешь? В ПТО?

— Поехали, по дороге расскажу.

Москва встретила их пробками. Но не такими, как сейчас. Тогда пробки были другими — злыми, нервными. Кто-то пытался вырулить на встречку, кто-то сигналил без остановки. Из окон «девяток» торчали бейсбольные биты — джентльменский набор того времени. Серега вел машину спокойно, будто ехал по пустыне. Лавировал, пропускал, не дергался.

— Да вы не смотрите, что машина старушка, — сказал он, не поворачивая головы. — Я на ней столько «растяжек» объехал, что вы и представить не можете.

Они проехали через весь город. От площади трех вокзалов — в сторону Кузьминок, где у Сереги была двушка, доставшаяся еще от бабки. По пути молчали. Разглядывали новую Москву. Те, кто не видел столицу с 1989-го, сейчас бы не узнали. Реклама. Вывески. Ларьки на каждом шагу. Казино «Золотая подкова». Клубы «У ЛИСЬ». И люди — другие. Быстрые, жесткие, с колючими глазами. Никто никому не уступал дорогу. «Свобода», — горько подумал Юрка. — «Свобода воли. Свобода быть сволочью».

Квартира Сереги была берлогой. Несмотря на обшарпанные обои и хрущевскую планировку, внутри было чисто. На стене — выцветшее знамя ВДВ. В углу — сложенный парашютный купол стабилизации (не сувенир — настоящий, с пятнами глины). Книги — на полу стопками. В основном военная мемуаристика, но была и толстая потрепанная Библия.

— Читаешь? — кивнул Сашка на Библию.

— Так, для общего развития. Атеистом был, а теперь думаю… Ладно, проходите, мойте руки. Накрываю.

Серега накрыл стол так, что у Юрки глаза полезли на лоб. Салаты — оливье, селедка под шубой, крабовый (настоящий краб, а не палки!). Горячее — картошечка с мясом, в горшочках. Соленья — грузди, огурчики, помидорчики. Хлеб — черный, ржаной, пахучий. Нарезка — колбаса «Докторская», ветчина, сало с прослоечкой.

— Серега… ты чего, банк ограбил? — спросил Сашка, глотая слюну.

— Погоди, это цветочки.

Из холодильника появились бутылки. Водка «Столичная», пять звезд - коньяк «Кизляр». И какая-то заморская бутылка с длинным горлом.

— Ну, за встречу! — поднял рюмку Серега. — За нас. За тех, кто в земле. И за тех, кто не забыл.

Выпили. Не чокаясь. Традиция, пришедшая оттуда, из-а речки. Юрка поморщился — водка обожгла пищевод, но разлилась по телу теплой волной. Сашка крякнул, схватил вилку.

Закусили. Молча. С тем особым удовольствием, с которым едят люди, знающие вкус сухого пайка и тушенки времен первого срока хранения.

Потом налили вторую. Третью. Разговор пошел.

— Помните Захара? — спросил Серега.

— Как не помнить? — Юрка опустил взгляд. — На «броне» под Гардезом, в восмьдесят пятом…

— Он мне недавно приснился, — сказал Серега. — Без ног. И улыбается. Говорит: «Серый, ты чего там заскучал? Айда к нам, у нас весело». Я проснулся — и как током ударило. Надо вас звать.

Повисла тяжелая тишина. Слышно было, как за стеной сосед сверлил стену — ремонт, наверное, наворованным добром.

— У нас в Сибири, — нарушил молчание Юрка, — работы нет. Совсем. Заводы стоят. Шахты закрыли. Охраной — да, можно. Но это не работа. Сидишь у ларька, пацаны в спортивках подходят, предлагают «поговорить». Или самому становиться таким же. А может это сейчас и смешно, но я… я присягу давал, братан.

— Давал, — кивнул Серега. — Я помню.

— А я на разводе остался, — горько усмехнулся Сашка. — Она сказала: «Ты воевал за страну, которой больше нет. И что с того?» И ушла. А я и сам не знаю. За что воевали? За этот вот бардак? За то, что какой-то жирный козел в красном пиджаке на «Мерсе» нашу войну в грязь втаптывает?

Серега слушал, наливая по новой. Он не перебивал. Только когда рюмки опустели и морщины на лицах разгладились, он крякнул, замялся, почесал затылок.

— Короче, парни, — начал он, и голос его стал жестче, будто он скинул маску радушного хозяина. — Я вас не просто так позвал. И не на халявную картошку.

— Мы поняли, — сказал Юрка. — Колись.

— У нас вроде секретов друг от друга не было, — добавил Сашка. — Давай, что за работа? По телефону ты говорил — серьезная.

Серега помолчал секунд десять. Потом встал, подошел к окну, задернул ситцевую занавеску. Вернулся к столу, налил себе коньяку, но пить не стал. Покрутил в пальцах.

— Работа, — сказал он негромко, — за рамками. За пределами. Вы же знаете, я после армии притерся. Сначала кооператоров «бомбил». Тех самых, первых. Фарцовщиков, которые еще при Союзе на черном рынке шиковали. Кто ж не помнит? Приходишь к такому в «кожанке», говоришь: «Товарищ, а где честно заработанные?» И они платили. Не все, конечно. С некоторыми пришлось… по-другому разговаривать.

Юрка и Сашка переглянулись. Они знали эту сторону Сереги. Не осуждали. В то время выживали, кто как мог.

— А теперь, — продолжал Серега, — появились новые. «Новые русские». Вы видели их, по телевизору? А я вживую. Они не фарцуют на Арбате. У них офисы в центре, охрана с рациями, секретарши в юбках по самое не балуй. Все в красных пиджаках, ну точно как идиоты, на шеях - цепи в кулак толщиной и разговаривают - хрен поймешь их базар. Но это - самые что есть идиоты. А есть тихушники. Вот они то и "обувают в лапти" всю страну. Потихоньку, не выпендриваясь с цепями из золота в пуд весом и обвешанные со всех сторон глупенькими "интердевочками - моделями". Но суть та же. Ворье. Только теперь ловкое. Обложили страну, как шакалы. Купаются в роскоши, пока народ по помойкам шарится.

Он замолчал, потер лицо ладонями.

— Я тут работал… в одном месте. Уборщиком. Не смейтесь. Нужно было для дела.

— Для какого дела? — насторожился Сашка.

Серега поднял глаза. В них горел тот самый огонь, который Юрка помнил по засадам в кишлаках.

— Я присмотрел одного. Перес Яков Израилевич. Слышали, может? Нет? Ну, не в Питере. В Москве. У него в Подмосковье особняк — дай боже президенту в Барвихе не снилось. Я там пару месяцев пахал. Территорию убирал, снег чистил, за баней следил. Изучил, как свои пять пальцев. В общем, меня направил на него один дедуган, ветеран-медвежатник. Я сидел за драку в клоповнике, ну его от "новых кавказских" отбил - парочка беспредельщиков наехали на старого, ну я и вмешался, "успокоил" их. Дед - я те дам! Ветеран еще тот. Его профессии учил старый, ещё царский медвежатник, которого даже коммуняки с их УГРО уважали - вызывали в Кремль вскрывать сейф такого козла как Свердлов. Ключи он где то сныкал, а сам - издох. Ну и стоял тот сеф лет пятнадцать в складе. А потом завхоз решил вскрыть, ну и чекисты деда того, специалиста, вызвали, открыл на раз! Правда как случайно заглянул при открывании - чуть не обалдел от такого количества злата-брюликов что там увидел. Его даже за увиденное грохнуть чекисты хотели, на он быстренько сдристнул на Юга, в Одессу, так и жив остался. Вот он то, его ученик, меня и учил как эти шкафчики вскрывать, ну и "наколку" на этого Якова Израилича дал.

Он налил наконец коньяк в себя, залпом. Крякнул.

— Братаны, — голос его упал до шепота. — Там добра. В зеленом варианте. Наличкой. На три жизни хватит. Трем мужикам.

Тишина стала ватной.

Юрка вдруг грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули тарелки.

— Ты что, Серега?! — рявкнул он. — Ты нас за этим позвал? На мокруху?

— Кто сказал про мокруху? — Серега даже не моргнул. — Я сказал — наличка. А как мы ее возьмем — это вопрос техники. Я все продумал. Сейф в спальне, за картиной Айвазовского. Сигнализация — старье, мы такие в училище на физо за пять минут вскрывали. Охрана — три человека. Ночью — два. Один в будке у ворот, второй ходит по периметру. У них график, я знаю когда смена. Я случайно увидел как хозяин закрывал чемоданчик, раза в три толще дипломата и засовывал в этот сейф. И потом ещё разок подследил - тот чемоданчик всегда там стоит. Точно - ляма три баксов!

Сашка подавился бутербродом. Закашлялся, вытер губы тыльной стороной ладони.

— Серег… Перес Яков Израилевич? Это кто? — прохрипел он.

— Ну, как тебе сказать… Бизнесмен. Банкир. В народе говорят — вор. Но не в законе, а в жизни. У него игорный бизнес, нефтянка, недвижимость. Там такие схемы… Мне самому тошно. Но он — наш клиент.

— Русский? — спросил Юрка с подозрением.

— Русский, — усмехнулся Серега. — Как я китаец. Перес Яков Израилевич. Какие вопросы?

Юрка вдруг поперхнулся пивом. Долго кашлял, потом захохотал. Громко, раскатисто, до слез. Сашка, глядя на него, тоже начал давиться смехом. Серега сначала смотрел на них с недоумением, потом в его глазах загорелась искра.

— Вы чего, охренели? — спросил он, но в голосе уже пробивалась усмешка.

— Это он-то — «русский»? — выдавил из себя Юрка, вытирая слезы. — Перес Яков Израилевич? Ты сам-то понял, что сказал? «Новые русские»!

— Да ладно вам, черти, — Серега махнул рукой, но тоже улыбнулся. — Фамилия не главное. Главное — он жирует. А мы… мы что? С голой задницей? Я предлагаю дело. Рискованное. Но если все сделать по-военному — чисто.

Смех стих так же внезапно, как и начался. Юрка посмотрел на Сашку. Сашка на Юрку. Восемь лет знакомства, два года общей войны, пять лет мытарств по мирной жизни — они читали мысли друг друга без слов.

— Рассказывай, — сказал Юрка. Голос стал спокойным, деловым.

— Нет уж, — отрезал Серега. — Сейчас — только за встречу. Завтра, по трезвому. И с планом. Вы должны знать все: входы, выходы, где собака спит, где камеры — липовые, кстати, для виду. Я все нарисую. А сейчас…

Он поднял рюмку. Двое других подняли свои.

— За нас, — сказал Серега. — За троицу. Не святую, но верную.

— За троицу, — эхом отозвались Юрка и Сашка.

Выпили.

А за окном, в московской ночи девяносто третьего, горели огни. Чужие, яркие, недоступные. И где-то в подмосковном особняке, за высоким забором с колючей проволокой, спал тот, кто ждал, чтоб его судьба уже переплелась с судьбами троих разведчиков 103-й гвардейской.

Завтра все должно было начаться.

Но никто из них еще не знал, чем это кончится.

(Конец первой главы)

Глава 2

Глава вторая

Утро девяносто третьего года в московской двушке настигло их не звоном будильника, а запахом крепчайшего чая. Серега, который встал ни свет ни заря, уже заварил «индийский» слонами в заварнике, нарезал вчерашнего хлеба на бутерброды, поджарил на сковородке шкварки. Юрка спал на полу, на армейском матрасе, подложив под голову свернутую куртку — привычка, оставшаяся с тех времен, когда кровать казалась неоправданной роскошью. Сашка приткнулся на продавленном диване, и во сне его лицо было совсем детским, беззащитным, если не смотреть на шрам, что рассекал бровь.

— Подъем, орлы! — рявкнул Серега так, что задребезжали стекла в кухонном окне. — Третий тост уже заждался.

Юрка открыл глаза мгновенно, без сонной тягомотины, как открывал их когда-то по команде «в ружье». Сегодня он смотрел не в потолок бункера, а в облупившуюся штукатурку, и в голове уже щелкнули тумблеры: «Мы не в Афгане. Мы в Москве. У Сереги. Дело есть».

Завтракали молча. Чай — внатяг, до скрипа на зубах. Бутерброды с вчерашней колбасой — без изысков, но сытно. Юрка заметил, что Серега не притронулся к еде, только кружку сжимал в ладонях и смотрел в одну точку на стене. Там, за выцветшими обоями, проходила невидимая линия. Линия фронта, только теперь не между моджахедами и «шурави», а между ними и тем, что ждало впереди.

— Ну, — сказал Сашка, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Выкладывай, командир. Чего ты там задумал такого, что нас через полстраны потащил?

Серега отставил кружку, встал из-за стола, прошел к окну. Подергал раму — закрыто плотно. Вернулся, сел на табурет, ссутулившись, будто собирался прыгнуть в ледяную воду.

— Слушайте, — начал он негромко, голосом, каким командир разведроты ставит задачу перед выходом. — Слушайте и не перебивайте. Потом вопросы.

Он сунул руку под матрас, вытащил сложенный вчетверо лист ватмана. Развернул на столе. Юрка и Сашка подались вперед.

Это был план. Не набросок, не каракули — настоящий, выверенный, с размерами, стрелками, пометками красным и синим фломастером. Дом — с первого взгляда чувствовалось, что человек зарисовывал его не с чужих слов, а видел каждую стену, каждую дверь, каждую щель.

— Объект, — Серега ткнул пальцем в прямоугольник в центре, — загородный особняк. Подмосковье, Новорижское направление. Не доезжая до Успенского, свернуть на лесную дорогу, там еще старые дачи, но они все заброшены, хозяин скупил соседние участки по дешевке, когда никто не копал. Теперь вокруг только лес и забор.

— Чей хозяин? — спросил Юрка. — Перес Яков Израилевич? Это он там жирует?

— Он самый, — кивнул Серега. — Но ты не смейся над фамилией. Мужик серьезный. В девяностом году начинал с кооператива по пошиву джинсов, сейчас у него сеть казино, несколько крупных АЗС, и, поговаривают, доля в нефтянке. С утра до вечера на телефоне, люди вокруг него крутятся, как шестеренки. Боится. Очень боится. Поэтому и забор такой, и охрана.

Сашка прищурился, рассматривая план. — Забор? Что за забор?

— А вот это, — Серега обвел внешний контур. — Метра четыре в высоту, из рифленого железа. Профилированный лист, покрытие полиэстером, темно-зеленый. Верх — козырек с шипами. Без специального снаряжения не перелезть. Но мы и не будем лезть.

— А как? — Юрка поднял бровь.

— Калитка. С правой стороны, там, где хозяйственный двор. Ее открывают дворник или домработницы, когда выносят мусор. Замок — простой, сувальдный. Я, пока работал, слепок сделал. В кармане.

Он хлопнул по нагрудному карману рубашки. Там что-то звякнуло.

— Мля, Серега, — протянул Сашка. — Ты серьезно? Ты ж там дворником был, а не агентом ЦРУ.

— А разница? — усмехнулся Серега. — Война она везде война. Только оружие разное. У них — деньги и связи. У нас — голова и руки. Ну и еще кое-что.

Он разогнул ватман, придавил углы кружками. Начал водить пальцем по схеме, и голос его стал сухим, отрывистым, как в те времена, когда он ставил задачи в палатке под звук пролетающих вертушек.

— Дом двухэтажный, плюс цоколь. Общая площадь — тысяч шестьсот квадратов, но нам не весь нужен. Нас интересует только кабинет хозяина, вот здесь, — палец ткнул в квадрат в правой части первого этажа. — Вход из холла, напротив лестницы на второй этаж. Дверь дубовая, бронированная, но замок электронный. Не взломать снаружи без кода. Однако есть второй вход — через гардеробную, смежную со спальней. А в гардеробную можно пройти из коридора для прислуги. Там дверь простая, на задвижке.

— А хозяин? — Юрка нахмурился. — Он где спит?

— Спальня на втором этаже. Но это не его постоянная резиденция. Перес Яков Израилевич — он по жизни кочевник. То в Москве на Патриарших, а то и в Питере. За те два месяца, что я там работал, он ночевал в особняке всего шесть раз. Обычно приезжает днем, пару часов с людьми переговоры ведет, потом уезжает. А охрана остается.

— А деньги? — Сашка понизил голос. — Где деньги?

— В сейфе. В кабинете, за картиной. Картина — Айвазовский, не спрашивайте подлинник или нет, но рама тяжеленная. Сейф встроенный, в стену. Швейцарский, марка не скажу, но не самый новый. Код, скорее всего, четырехзначный. Или шестизначный.

— Как мы его узнаем? — спросил Юрка.

— А никак, — усмехнулся Серега. — Мы его взломаем. Не код, так механизм. Я нашел одного умельца, он в девяностом на зоне сидел за кражу особо крупную, теперь легальный, скупку драгметаллов открыл. Он дал мне прибор. Сканер, называется. Накладываешь на панель — он подбирает комбинацию за пару минут. Не сработает — есть бур ручной, алмазная коронка. Меня один дед этим новшествам учил. Но это уже если совсем глухо.

Юрка и Сашка переглянулись. Масштаб подготовки впечатлял. Но и тревога закрадывалась.

— Серег, а люди? — спросил Сашка. — Охрана. Сколько их?

— Шесть человек. То есть пять плюс один. Сейчас объясню. Официально — пять. Трое в сутки, двое на подмене. Но есть еще шестой — бригадир. Звать его Колян, из бывших оперов, служил в каком-то питерском ОМОНе. Он приезжает только по вечерам, проверяет посты, забирает отчеты и уезжает. То есть ночью на объекте — три человека. Один в будке у ворот, второй ходит по периметру, третий в доме, в комнате охраны на первом этаже.

— Трое? — переспросил Юрка. — Негусто.

— Собак нет, — добавил Серега. — Это важно. Хозяин собак не переносит. При мне бригадир как-то заикнулся: «Яков Израилевич, может, пару доберманов завести? Или кавказов? У кинологов возьмем, обученные, загляденье». Ну, Яков Израилевич и взорвался. Так разорался, что у бедного Коляна лицо пошло пятнами. «Я вам, — говорит, — на хрена такие деньжищи плачу? А вы мне еще скотину предлагаете, которая будет лаять по ночам да срать по всему двору? У меня тут, между прочим, ландшафтный дизайн за сто тысяч баксов!» — Серега даже интонацию передразнил, писклявую, истеричную. — В общем, собак нет. Никаких. И кошек тоже. Он, говорят, вообще любую живность не переносит. Пылесборники, называет.

— А дворник? — спросил Юрка. — Новый-то? Ты же говорил, новый вместо тебя.

— Есть дворник. Молодой пацан, из ближнего Подмосковья, звать Леха. Мне на смену пришел. Он по ночам не работает, только днем. Дворник, он для вида. По факту — если снег убрать, если листву. Но он не в счет. Домработницы — две женщины, тетки из ближайшей деревни, днем приходят, вечером уходят. И повариха — своя, приходящая. Еще шофер, но он при хозяине.

— Шофер — это важно, — заметил Сашка. — Если хозяин уезжает, шофер с ним?

— Всегда. У Переса бронированный джип. «Mitsubishi Pajero», броня, пуленепробиваемые стекла. В Москве он на нем, за городом — тоже. Шофер — свой человек, из дальних родственников, говорят, или из земляков. Тот еще тип, но мы его не трогаем. Он ночует в гостевом доме на территории, когда хозяин здесь, или уезжает с ним.

— Значит, ключевое — уехал хозяин или нет, — подвел итог Юрка. — Если он в доме — дело отменяется.

— Именно, — кивнул Серега. — Поэтому первые два-три дня мы просто сидим в лесу, на опушке, и смотрим. В бинокль. Фиксируем распорядок. Когда приезжает, когда уезжает, сколько народу в доме, во сколько ложится свет. Никакой самодеятельности. Только наблюдение.

— А если хозяин уехал, но охрана вызвать подмогу успеет? — спросил Сашка.

— Не успеет. У них связь — обычные «Моторолы», радиус действия не больше километра. Если глушить на время, они даже пискнуть не успеют. А на стационарные телефоны — они только в доме, в комнате охраны. Мы их вырубим первым делом.

— Уколы? — вспомнил Юрка. — Ты говорил про уколы.

Серега полез в рюкзак, стоящий у ножки дивана. Вытащил оттуда небольшой термос, не для чая — с широким горлом. Отвинтил крышку, достал пузырек с прозрачной жидкостью и три шприца в блистерах.

— Вот это — наше все. Препарат серьезный. Моя знакомая, Ленка, сестра операционная в больнице, раздобыла. Снотворное, но не простое. Внутримышечно — человек отключается через пятнадцать секунд. И спит ровно сорок восемь часов. Никаких последствий, никакой интоксикации. Просыпается — голова свежая, как огурчик. Только дырка от укола и синяк.

— А если передозировка? — спросил Юрка.

— Не будет. Ампула рассчитана на средний вес семьдесят-восемьдесят килограммов. Если человек весит сто — все равно отрубится, но может проснуться пораньше. Но у нас все охранники поджарые, бывшие военные, лишнего веса нет. Сработает как надо.

— А если сердце слабое? — Сашка был дотошен.

— Тогда пусть не идут в охрану к еврейским банкирам, — жестко отрезал Серега. — Мы не санаторий. Но Ленка сказала — препарат клинически испытан, побочек нет. Даже гипотоники переносят нормально.

Он убрал пузырек обратно в термос, завинтил крышку. Потом достал из другого кармана небольшую коробочку. Открыл. Там лежали четыре черных вязаных балаклавы, похожих на те, что носили спецназовцы.

— Маски. Не узнают, если даже камеры уцелеют. А камеры мы отключим, но лучше перестраховаться.

— Камеры? — удивился Сашка. — Ты же говорил, сигнализация старье.

— Сигнализация — да, старье. А камеры — так, для виду. Яков Израилевич поставил четыре штуки по углам дома, но они работают только на запись, и запись хранится два дня. И то, они дешевые, китайские, в темноте почти ничего не видят. Но маски все равно надеваем.

Юрка взял одну балаклаву в руки, повертел. Ткань была тонкая, дышащая, не кололась.

— А если придется шуметь? — спросил он.

— Не придется. Я все просчитал. Ночью, когда хозяин уехал, в доме остаются только охранники. Один в будке у ворот. Второй ходит по периметру. Третий — в комнате охраны. Наш план такой: подъезжаем к лесной дороге, оставляем машину в полукилометре от забора, идем пешком. Я знаю тропу, я там сто раз ходил, пока работал. Выходим к калитке со стороны хозяйственного двора. Вскрываем замок. Заходим.

— А собаки? — влез Сашка.

— Я же сказал — нет собак. Слушай внимательнее.

— Прости, командир.

— Дальше. Двор пустой. Идем к черному входу, он ведет в кухню. Ключ — под ковриком. Серьезно. Яков Израилевич — параноик, но в быту ленивый. Домработницы теряли ключи по три раза, и он велел положить один под коврик. Глупо? Глупо. Но нам на руку.

Сашка недоверчиво покачал головой.

— Заходим в кухню, — продолжал Серега. — Из кухни — в коридор для прислуги. Из коридора — в холл. Там, в холле, налево — комната охраны. Дверь открыта, потому что охранник внутри должен слышать, что происходит в доме. Заходим, он на стуле сидит, перед мониторами, если не спит. Но мы подкрадемся. Юрка, ты берешь на себя охранника в будке. Сашка — периметр. Я — комнату охраны. Уколы делаем одновременно.

— Как узнаем, когда? — спросил Юрка.

— Рации. У меня есть три маленьких китайских рации, радиус метров триста. Я дам команду. Как слышите «Внимание, всем — начали!», делаете укол. Молча, быстро. Потом оттаскиваете тела в безопасное место, чтобы не валялись на виду, и бегом в дом. Встречаемся в кабинете у сейфа.

— А если кто-то из охранников окажется не один? — спросил Сашка.

— В будке — один. Это точно. По периметру — один. Он ходит по маршруту, который я знаю. На обход у него полчаса, потом он возвращается к будке, перекурить, потом опять идет. То есть временные окна есть. Мы их используем.

— А если он будет в наушниках? — не унимался Сашка.

— Тогда услышит наши шаги? — Серега усмехнулся. — Саш, ты разведчик или кто? Ты в Панджшере бесшумно к духам на пулеметную точку подползал. И тут сможешь. Лес, трава, ветки. Охрана не ждет нападения. Они расслаблены, уверены в своей неуязвимости. Девяносто процентов успеха — внезапность.

Юрка слушал, нахмурившись. Он перебирал в голове варианты: если что-то пойдет не так, если охрана вооружена, если хозяин вернется раньше. Но Серега, казалось, продумал все.

— Оружие? — спросил Юрка. — У них оружие есть?

— Травматика, — пожал плечами Серега. — По закону частные охранные предприятия имеют право на травматическое оружие и газовые баллончики. Но у Коляна, бригадира, есть разрешение на «Макарова». Однако ночью Коляна нет. А эти трое — с травматикой. Для нас это не угроза.

— А у нас?

— У нас — кулаки и шприцы. Никакого огнестрела. Если поймают с пистолетом — это уже бандитизм с отягчающими. А если без оружия — кража. Разница — лет пять.

— Серег, — тихо сказал Сашка. — Ты уверен, что нам это надо?

Серега посмотрел на него. Взгляд был жестким, но не злым.

— Саш, ты когда-нибудь считал, сколько стоит нормальная жизнь? Квартира, где не течет крыша? Лекарства для матери? Лечение для отца, который на инвалидности? Я считал. На зарплату дворника я бы копил сто двадцать лет. А в этом сейфе — наше все. Три миллиона, если не больше. Баксов. На троих.

Юрка присвистнул. Даже он, видавший виды, не ожидал такой суммы.

— Откуда столько?

— Перес Яков Израилевич не доверяет банкам. Своим же. Он предпочитает держать дежурную наличку дома. Говорит, в кризис банки лопаются как мыльные пузыри. А зелень всегда зелень. У него в сейфе не только доллары — евро, фунты, даже швейцарские франки. И еще золотые монеты. Старые, царские. На черном рынке они стоят бешеных денег.

— И ты хочешь сказать, что два месяца уборщиком и мы все это заберем? — спросил Сашка.

— Не мы, а я. Я там был, я смотрел, я запоминал. Вы — мои братья, я вам доверяю как себе. Если бы мог один — не позвал бы. Но одному не справиться. Трое — это сила.

Повисла тишина. Слышно было, как за окном чирикает воробей. Простой, московский воробей, который не знает ни про Афган, ни про девяностые, ни про особняки с сейфами.

— Ладно, — сказал Юрка. — Допустим. А дальше? После того как возьмем чемодан?

— А дальше — «тягла дали», как ты выразился. Уходим той же дорогой. Калитку закрываем изнутри, чтобы не хлопала. Замок не взламываем, просто закрываем. Заметут только через несколько часов, когда смена придет. У нас будет фора минимум в полдня. К утру мы уже в Москве, переодеваемся, деньги — в надежное место. Через неделю — по домам. Юрка и Сашка — в Сибирь. Я — в Питер. И живем спокойно, без оглядки.

— А Перес? — спросил Сашка. — Он же поднимет всех своих. Ментов, бандитов, кого угодно. Он найдет.

— Не найдет, — отрезал Серега. — Потому что мы оставим все как есть. Никаких следов. Отпечатков — нет, перчатки есть. ДНК — нет, мы чистые. Охрана проснется через два дня и ничего не вспомнит. На камерах — черные маски. Свидетелей нет. Чистая работа.

Он снова ткнул пальцем в план.

— Первый этап — наблюдение. Сегодня вечером выезжаем. Я покажу место. У нас есть бинокли, ночные, с усилением. Посидим в лесу, посмотрим. Никакого костра, никаких разговоров. Если хозяин на месте — уезжаем и возвращаемся завтра. И так, пока не уедет.

— А если он не уедет неделю? — спросил Юрка.

— Уедет. Я его изучил. Он не сидит на месте дольше двух дней. У него бизнес, переговоры, бабы. Он мотылек. Ему скучно в своем дворце одному. Он уедет. Обязательно.

Серега свернул ватман, убрал в пакет. Посмотрел на часы — дешевые «Электроника», с поцарапанным стеклом.

— Сейчас двенадцать дня. До вечера отдыхаем. Спать не обязательно, но лежать тихо. Вечером — ужин, и в путь. Вопросы?

— Есть, — сказал Юрка. — Если что-то пойдет не так — что делаем?

Серега помолчал. Потом сказал негромко, но твердо:

— Если что-то пойдет не так — отходим. Никакого героизма. Деньги того не стоят. Жизнь — стоит. Уходим по одиночке, собираемся в условленном месте. Если кого-то взяли — молчим. Ни имен, ни адресов, ни телефонов. Вы меня не знаете, я вас не знаю. Все.

— А если серьезно? — Сашка посмотрел Сереге в глаза.

— Если серьезно, — Серега вздохнул. — Если серьезно — мы справимся. Мы проходили Афган. Там было страшнее. Там под каждым камнем — смерть. А здесь — просто особняк. Просто охрана. Просто деньги. Мы возьмем их и уйдем. Все.

Он встал, прошел к окну, снова подергал раму.

— А сейчас — отдыхать. Я сказал.

День тянулся медленно. Юрка пытался читать старую газету, но слова сливались. Сашка дремал на диване, но сон был чутким, поверхностным. Серега сидел на кухне, пил чай без сахара и смотрел в стену. Каждый думал о своем, но мысли сходились в одной точке: особняк, забор, сейф, чемодан с деньгами. Три миллиона долларов. Три судьбы. Одна ночь.

К вечеру собрались. Серега надел темную куртку, такую же, как у Юрки и Сашки — не черную, а болотную, чтобы сливаться с лесом. Балаклавы, шприцы, рации, бинокли — все по рюкзакам. Инструмент для вскрытия сейфа — отдельно, в сумке через плечо.

— Поехали, — сказал Серега.

«Четверка» завелась с пол-оборота, будто тоже рвалась в бой. Двигатель работал ровно, без перебоев — Серега ухаживал за машиной как за боевым товарищем.

Ехали молча. Сначала по Москве — мимо огней, мимо ресторанов, из которых доносилась музыка, мимо ларьков с водкой и китайской жвачкой. Потом — по Рублевке, мимо заборов за заборами, за которыми угадывались дворцы. Потом — свернули на Новорижское шоссе, и город остался позади.

Лес встретил их тишиной. Настоящей, не московской — без гудков, без голосов, без дребезжания трамваев. Серега припарковал машину в кустах, в сотне метров от проселочной дороги. Заглушил мотор. Выключил фары.

— Дальше пешком, — сказал он шепотом, хотя вокруг не было ни души. — Идем цепочкой, я первый. Не шуметь. Никаких фонариков, пока не сядем на точку.

Они двинулись в лес. Тропинка, которую знал Серега, была узкой, заросшей. Ветки хлестали по лицу, но никто не охнул, не выругался. Шли минут двадцать, пока впереди не показался просвет. Серега поднял руку — стоп. Присел на корточки, вытащил бинокль.

— Вот он, — прошептал он, передавая бинокль Юрке.

Особняк открывался из-за деревьев не сразу. Сначала — забор. Огромный, темно-зеленый, с шипастым козырьком. За ним — крыша, черепичная, с башенками. И огни — по периметру, желтые, тусклые, но достаточные, чтобы осветить зону отчуждения.

— Смотрите, — Серега показал на будку у ворот. — Там охранник. Видите, свет в окошке. А вон, с левой стороны, идет второй. Видите тень? Он как раз по периметру.

Юрка всмотрелся. Да, по внутренней стороне забора, медленно, с ленцой, передвигалась фигура. Человек курил — сигаретный дымок серебрился в свете фонарей.

— А хозяин? — спросил Сашка шепотом.

— Пока не видно. Машины его нет. Но это ничего не значит. Он мог уехать днем или быть внутри. Будем смотреть.

Они устроились на опушке, в кустах орешника. Серега достал из рюкзака камуфляжную сетку — накрыл их всех, чтобы не бликовали лица. Бинокли работали бесшумно.

Первый час ничего не происходило. Охранник в будке вышел покурить, постоял, посмотрел в небо, вернулся. Второй — обошел периметр, скрылся за углом дома, через двадцать минут появился с другой стороны. Третий — в доме, за шторой мелькнула тень, но разглядеть было невозможно.

— Вот, — вдруг сказал Серега.

Со стороны главного въезда, за воротами, показался свет фар. Джип. Тот самый, бронированный «Паджеро». Он подъехал к воротам, они открылись автоматически. Машина заехала на территорию, остановилась у крыльца.

Из джипа вышел невысокий, плотный мужчина в дорогом пальто. Лица было не разглядеть, но походка — уверенная, хозяйская. Он что-то сказал охраннику у будки, тот кивнул, потом взмахнул рукой — и мужчина вошел в дом.

— Перес, — выдохнул Серега. — Он дома. Сегодня не наш день.

— Уедет? — спросил Юрка.

— Неизвестно. Может, на час, может, на всю ночь. Смотрим дальше.

Они смотрели еще три часа. Луна поднялась высоко, лес стал серебряным. В доме горел свет на первом этаже, потом на втором. Где-то за деревьями ухал филин.

Около полуночи джип снова ожил. Фары, мотор — и «Паджеро» выехал за ворота, свернул на шоссе и исчез в темноте.

— Уехал! — Сашка сжал кулак.

— Тише, — осадил его Серега. — Мог уехать недалеко. Но шанс есть. Завтра снова приедем. Если его не будет — работаем.

Они вернулись к машине, когда на часах было уже два ночи. Усталые, продрогшие, но с четким планом в голове. Завтра — второй день наблюдения.

На второй день хозяина не было. Совсем. Ни днем, ни вечером. Домработницы пришли утром, ушли к вечеру. Дворник покосил газон, покидал листья. Охрана сменилась — ночью снова трое. Серега проверил по графику: та же бригада, что и вчера.

— Завтра работаем, — сказал он, когда они вернулись в квартиру. — Сегодня выспимся. В двенадцать ночи выезжаем. К часу будем на месте.

Спали тревожно. Юрке снился Афган — горы, песок, вертолет, который не может взлететь. Сашке — почему-то его бывшая жена, которая плачет и говорит: «Ты пропадешь, Саша, ты пропадешь». Серега не спал вообще. Сидел на кухне, пил чай и смотрел на часы.

Ровно в полночь они выехали.

Ночь была безлунная, темная — лучше не придумаешь. Машину оставили в том же месте. Пешком — по тропе. Сердца бились ровно, но быстрее обычного. Каждый знал: обратного пути нет.

На опушке Серега снова развернул сетку, достал бинокль. Дом был почти темным — только дежурное освещение. Будка светилась тусклым окошком. По периметру никого — охранник, видимо, был на другой стороне.

— Ждем, — сказал Серега. — Дождемся, когда второй охранник вернется в будку. Тогда у нас будет полчаса, пока третий не пойдет в новый обход.

Они ждали. Минуты тянулись как резиновые. Вдруг — тихий свист Сереги.

— Второй пошел на обход. Начинаем.

Они двинулись к забору. Серега — первый, за ним Юрка, потом Сашка. У калитки замерли. Серега достал самодельный ключ, вставил в замок. Повернул. Замок щелкнул тихо, но в ночной тишине этот звук показался пушечным выстрелом.

— Заходим, — прошептал он.

Они оказались на хозяйственном дворе. Пахло травой и сыростью. Ни души. Серега показал рукой: Юрка — к будке у ворот, Сашка — в обход, на поиск второго охранника. Сам двинулся к черному входу.

Все шло по плану.

Юрка подкрался к будке. Охранник сидел на стуле, положив ноги на стол, и дремал под телевизор. Телек работал без звука — мелькали какие-то новости. Юрка зашел сзади, вытащил шприц. Рука не дрожала. Укол — в шею, в яремную вену. Охранник дернулся, открыл рот, но звука не издал. Через пять секунд его голова упала на грудь. Юрка вытащил шприц, перехватил тело, чтобы не грохнулось на пол. Аккуратно опустил. Связал руки пластиковыми стяжками — на всякий случай. И — в рацию:

— Первый готов.

Сашка нашел второго охранника у западного угла дома. Тот стоял спиной, курил, смотрел на звезды. Сашка подошел бесшумно — в Афгане он подкрадывался к душманам на расстояние удара ножом. Укол — в ягодичную мышцу, через ткань брюк. Охранник охнул, начал поворачиваться, но ноги подкосились. Сашка подхватил его, уложил на траву. Стяжки. В рацию:

— Второй готов.

Серега тем временем проник в дом. Ключ под ковриком — действительно лежал. Он открыл дверь, вошел в кухню. Тихо, как призрак. Прошел в коридор для прислуги, оттуда в холл. Комната охраны — первая дверь направо. Он заглянул: охранник сидел перед тремя мониторами, но не смотрел на них — листал какой-то журнал, подперев голову рукой.

Серега вошел, улыбнулся про себя: «Спишь, служивый?» — и сделал укол в плечо. Охранник обернулся, но было поздно. Глаза закатились, тело обмякло. Серега подхватил его, усадил обратно на стул — чтобы не валялся. В рацию:

— Третий готов. Всем в дом. В кабинет.

Они встретились в холле. Три тени в балаклавах, с «ночниками» на головах — приборы ночного видения превращали темноту в зеленоватый день. Серега повел их в кабинет.

Дверь была закрыта. Электронный замок мигал красным светодиодом. Серега достал сканер — небольшой прямоугольник с сенсорной панелью. Приложил к замку. Сканер загудел, забегали огоньки. Через минуту — щелчок. Дверь открылась.

— Заходим, — шепнул Серега.

Кабинет был огромным. Книжные шкафы от пола до потолка, массивный стол красного дерева, кресла с высокой спинкой. И картина — Айвазовский, «Девятый вал» или что-то похожее, с волнами и парусником.

— Помогайте, — Серега подошел к картине, взялся за раму.

Втроем они сняли ее со стены, аккуратно поставили на пол. За картиной открылась стальная дверца сейфа, встроенного в стену. Небольшого, но основательного. Панель с кнопками — шесть цифр.

— Шесть цифр, — сказал Серега. — Сложнее. Но сканер справится.

Он снова достал прибор, приложил к панели. Сканер заработал, перебирая комбинации. Красный индикатор мигал — не тот код, не тот, не тот…

— Давай быстрее, — нервно сказал Юрка. — Время идет.

— Не торопи, — огрызнулся Серега. — Он уже близко.

Зеленый свет. Щелчок. Сейф открылся.

— Есть! — выдохнул Сашка.

Серега потянул за ручку, распахнул дверцу. Внутри — полки. И на них — аккуратные стопки. Доллары. Сто долларовыми купюрами. Евро. Золотые монеты в прозрачных капсулах. И внизу — черный кожаный чемоданчик, размером с дипломат.

— Вот он, — Серега взял чемодан, поставил на пол. Откинул застежки. Внутри — те же деньги, только в пачках, перетянутых резинками.

— Бери и уходим, — сказал Юрка.

— Да, — кивнул Серега. — Сашка, помоги. Забираем все.

Они начали выгребать содержимое сейфа. Пачки долларов летели в рюкзаки. Монеты — в отдельные мешочки. Серега открыл чемодан, чтобы переложить туда самое ценное.

И в этот момент — загорелся яркий свет.

Не тот тусклый, дежурный. А полный, ослепительный, как в операционной. Люстры, бра, торшеры — все лампы в кабинете вспыхнули одновременно. Три лица в балаклавах на мгновение ослепли, зажмурились.

— Что за… — начал Сашка.

Серега выронил пачку долларов.

За дверью послышались шаги. Не одного человека. Нескольких. Тяжелые, уверенные, совсем не похожие на шаги сонного охранника.

— Стоять! — голос был резким, металлическим. — Ни с места.

Дверь в кабинет распахнулась.

На пороге стояли пятеро. В черных бронежилетах, с автоматами, направленными в пол — но готовыми взлететь в любой момент. За их спинами — человек в дорогом костюме, с сигарой в зубах. Невысокий, плотный, с цепким взглядом.

Яков Израилевич Перес улыбался.

— Ну здравствуйте, голубчики, — сказал он спокойно, даже весело. — А я ведь вас ждал.

Юрка, Сашка и Серега замерли.

В кабинете повисла тишина — та самая, которая бывает перед самым страшным. В ушах звенело от внезапного света. Рюкзаки с деньгами казались свинцовыми.

Серега медленно поднял руки.

План рухнул.

Глава вторая закончилась там, где начался настоящий Афган. Но теперь — в Подмосковье, без вертушек, без прикрытия, с одними шприцами против автоматов.

Яков Израилевич шагнул в кабинет, выпустил клуб дыма и произнес фразу, от которой у троих разведчиков похолодело внутри:

— Ну что, Сережа, поговорим? Или сразу в МУР?

Свет горел так ярко, что, казалось, его видели даже звезды над лесом.

(Конец второй главы)

Глава 3

Глава третья

Немая сцена затянулась. Секунды превратились в минуты, минуты потянулись резиной. В кабинете, еще минуту назад наполненном торжеством почти завершенного дела, теперь висела такая тишина, что слышно было, как потрескивает сигара Якова Израилевича. Пятеро бойцов в черном застыли изваяниями. Автоматы смотрели в пол, но пальцы лежали на спусковых крючках — жесткая, выученная расслабленность профессионалов, которые готовы к любой команде.

Юрка стоял не дыша. В голове пронеслось: «Попали. Конец. Тюрьма. А может, и хуже». Сашка смотрел на Серегу — тот был старшим, тот принимал решения. Серега медленно поднял руки. Не в жесте отчаяния — в жесте признания: мы проиграли этот бой, но не войну.

— Да, конечно, поговорим, — сказал Серега. Голос его был ровным, без дрожи. Так он докладывал командиру полка, когда разведгруппа попадала в засаду, но задачу выполнила.

Яков Израилевич — нет, теперь уже не просто Яков Израилевич, а человек, который держит в руках их судьбы, — одобрительно кивнул. Улыбка его стала шире, но глаза остались холодными, как лезвие ножа.

— Ну и отлично, — произнес он и повернулся к своим бойцам. Из его уст вырвалась короткая фраза на гортанном, непривычном языке. Что-то среднее между ивритом и арамейским, с кавказскими нотками. Парни из черного синхронно кивнули, даже не переглянувшись.

— Сейчас, — продолжил Перес, снова глядя на троицу, — вам закроют глаза. Мы спустимся в нижнее помещение. Для разговора. — Он сделал паузу, выпустил клуб дыма, от которого у Сашки запершило в горле. — Сережа, и вы, парни, не стоит проверять моих ребят на хладнокровие и реакцию. Они стреляют точно и не задумываясь. Это не охрана, которую вы усыпили — этих я нанимал совсем за другие деньги. Будете хорошо себя вести — даю вам слово, что разговор у нас закончится очень благоприятно для вас. Ну и, разумеется, выгодно для меня. Ну как?

— Слово? — хрипло спросил Юрка. — А слово вора…

— Юрка, заткнись! — рявкнул Серега. Потом медленно, глядя прямо в глаза Пересу, кивнул. — Хорошо. Мы согласны.

— Ну и отлично! — Перес почти пропел эту фразу. Снова повернулся к бойцам, снова сказал что-то на том же языке. Коротко, отрывисто.

— Повернитесь! — скомандовал один из бойцов, тот, что стоял ближе всех — коренастый, с бычьей шеей и нашивкой на бронежилете, которую Серега не успел разглядеть.

Парни повернулись спиной. Юрка почувствовал, как его запястья схватили жесткие, умелые руки. Металл щелкнул — наручники затянулись туго, но не до боли. Профессионально. Потом на голову опустилась черная, непроницаемая ткань — плотное полотно, пропускающее воздух, но не свет. Колпак пахнул свежим бельем и почему-то хвоей.

— Идем. Шаг. Еще шаг. Ступенька вниз.

Вели их за локти — не грубо, но уверенно. Серега считал ступени про себя. Семь, восемь, девять. Поворот. Еще три. Влажный, прохладный воздух подвала обдал лица. Запах бетона, старой извести и чего-то неуловимо чужого. Потом — звук открываемых замков. Массивных, с тяжелым металлическим щелканьем. С таким запирают не комнаты — камеры.

— Голову не наклоняйте, — произнес голос сзади.

Колпаки сняли. Свет ударил в глаза — тусклый, желтоватый, от лампочки под железным колпаком. Когда зрение привыкло, они увидели, где оказались.

Подвал был не похож на обычное подсобное помещение. Высокий потолок, бетонные стены, окрашенные в бледно-зеленый — цвет больниц и следственных изоляторов. Посредине — пустое пространство с цементным полом. А вдоль стен — три железные клетки. Не звериные — те, что в залах суда, где держат подсудимых под стражей. Решетки из толстых прутьев, сваренных через каждые десять сантиметров. Замки навесные, внушительные, с дужками толщиной в палец.

Внутри каждой клетки — деревянная лавка, сбитая из досок. На лавке — глиняный кувшин с водой, прикрытый тряпицей. В углу — два оцинкованных ведра с плотными крышками. Для «потребностей», как сразу догадался Сашка. Все чинно, аккуратно, почти по-санаторному, если не считать решеток.

— Заходите, — боец кивнул в сторону клеток.

Их завели. Каждого в свою. Юрка попробовал дернуть ручку — заперто. Серега — тоже. Сашка просто сел на лавку, обхватил голову руками. Потом по жесту сопровождающего — один из бойцов подошел к решетке, парни повернулись спинами, просунули руки в специальную щель, и наручники щелкнули, освобождая запястья.

— Устраивайтесь, — буркнул коренастый. — Хозяин скоро будет.

Бойцы вышли, гулко хлопнула тяжелая дверь. Заскрежетал засов. Трое разведчиков остались одни в полумраке подвала.

Серега прошелся по клетке — три шага туда, три обратно. Решетка, лавка, кувшин, ведра. Ничего лишнего. Он постучал по прутьям — не гнутся, держат мертво. Посмотрел на потолок — там, высоко, маленькое зарешеченное окошко, в которое пробивается лунный свет.

— Простите, пацаны, — сказал он глухо. — Это я вас подставил.

— Заткнись, — ответил Юрка. — Сами приехали. Сами согласились. Никто за шиворот не тащил.

— Дядя Витя Ящик, — усмехнулся Сашка. — Это ты его в камере от двух обкурившихся чеченцев отбил, а он тебя… вот так.

— Я его не только отбил, — Серега сел на лавку, потер запястья. — Я его из петли вытащил. Он уже в простыню морду засунул, сопли пускал. А я пришел, снял. И этих двоих утихомирил. Не убил, нет — просто отключил. Они потом сами извинялись. А он… значит, сдал.

— Не сдал, — раздался голос от двери. — Помог.

Тяжелая дверь открылась без скрипа — на хорошо смазанных петлях. Вошел Яков Израилевич Перес. Один. Без охраны. В руках — все та же сигара, только новая. Он прошел к центру подвала, где уже стоял приготовленный мягкий стул — с высокой спинкой, обитый бордовым велюром, явно принесенный специально для этого разговора. Уселся, положил ногу на ногу, жестом отправил своих подручных, маячивших в дверях, вон.

Те вышли, закрыли дверь, но Серега не сомневался: за ней кто-то остался. И не один.

— Ну что, давайте разговаривать, — Перес говорил спокойно, почти по-отечески. — Познакомимся сызнова. Меня зовут Билам. По-вашему — Валаам. Сын Беора.

Он сделал паузу, давая им переварить услышанное. Юрка переглянулся с Серегой. Валаам? Сын Беора? Из Библии? Тот самый пророк, с которым говорил осел?

— Мне годков… — продолжал Перес-Валаам, — да ладно, вам это вряд ли интересно. Просто такие даты вам и в голову даже по пьянке не придут.

Он усмехнулся, выпустил клуб дыма в потолок.

— О вас я почти все знаю. Тебя, Сережа, мне представил, так сказать, дядя Витя по прозвищу Ящик. Помнишь такого?

— Помню, — сквозь зубы процедил Серега. — Ты его… использовал?

— Не я, — Перес покачал головой. — Он сам пришел. Не в прямом смысле, конечно. Его эта парочка, которую ты от него отвадил, на свободе отловила. Избили, в подвал заперли, требовали, чтобы он им твой адрес назвал — зачем, не спрашивай. А мои бойцы их… приструнили. Совсем. — Он сделал жест рукой — отрезал. — Так что дядя Витя теперь у меня в должниках. И он, между прочим, для тебя старался. Сказал: «Хороший мужик, надежный. Если уж браться за дело, то с ним». Ну я и решил проверить.

— Проверить? — подал голос Сашка. — Устроил нам… экзамен?

— Именно, — Перес улыбнулся. — Экзамен. И вы его сдали. На отлично. План — профессиональный. Исполнение — четкое. Охрану положили тихо, без шума. Сейф вскрыли — кстати, молодец, Сережа, со сканером придумал хитро. Только я его еще за день заменил, на другой. Подумал: если вы уж и его возьмете — значит, судьба.

— А свет? — спросил Юрка. — Свет вы включили…

— Дистанционно, — кивнул Перес. — Я сидел в соседней комнате, смотрел на монитор. Как только вы чемодан открыли — я нажал кнопку. Для драматического эффекта. Признаюсь, люблю театральность. Старый еврейский театр, знаете ли.

Он затушил сигару о подошву ботинка — дорогого, из мягкой кожи, — и спрятал окурок в карман пиджака. Ни сорить. Аккуратист.

— Но давайте перейдем к делу, — сказал он, подавшись вперед. — Вы, ребята, знаете, кто был самый богатый человек в истории земной цивилизации? Не Илон Маск, не Ротшильд, не Крез древний. Я вам сейчас расскажу кто.

Манса Муса родился в 1280 году в могущественной семье в западноафриканской империи Мали. Ученые спорят о личности его предшественника, некоторые говорят, что это был брат Мусы, Манса (имеется в виду царь) Абу-Бакр, а другие говорят, что это был Манса Мухаммад ибн Ку.

Кто бы это ни был, в 1312 году этот правитель решил исследовать Атлантический океан. Он отправился с тысячами кораблей и больше его не видели. Так Муса стал королем. Будучи новым Мансой, Муса расширил границы своего королевства. Он присоединил 24 города, так что Малийское королевство простиралось более чем на 2000 миль и включало части современных Буркина-Фасо, Кот-д'Ивуара, Гамбии, Гвинеи, Гвинеи-Бисау, Мали, Мавритании, Нигера и Сенегала.

Эта территория содержала множество природных ресурсов, таких как соль, и огромное количество золота. Фактически, сообщается, что на империю Мали приходилось около половины мирового оборота золота во время правления Мусы. Из-за этого чистый капитал Мансы Мусы начал расти.

Хотя состояние Мансы Мусы быстро росло после того, как он пришел к власти, остальному миру потребовалось некоторое время, чтобы понять, насколько богатым стал малийский король. В 1324 году Манса Муса отправился в паломничество Хадж в Мекку - и поразил каждый город, который он посетил во время своего путешествия длиной в 4000 миль.

Манса Муса путешествовал с свитой, достойной короля. Его сопровождали 60 000 человек, включая солдат, артистов, весь его королевский двор и 12 000 рабов, а также стада коз и овец и около сотни верблюдов, каждый из которых вез около 300 фунтов золота. Даже рабы в караване были богато одеты в персидские шелка.

Естественно, огромный караван привлек внимание, прокладывая свой путь через Африку и Ближний Восток. В Египте Манса Муса и его люди раздавали или тратили так много, что это привело к падению цены на золото - и египетской экономике потребовалось 12 лет, чтобы восстановиться. Паломничество Мансы Мусы также привело к экономическим потерям на сумму более 1 миллиарда долларов по всему Ближнему Востоку в целом, поскольку его караван вызывал обесценивание золота везде, где он проходил.

Вернувшись из Мекки, Манса Муса продолжил тратить свое состояние. Хотя легенда о том, что он строил новую мечеть каждую пятницу во время своего правления, может быть неправдой, Манса Муса, безусловно, строил мечети в таких городах, как Гао и Тимбукту. За строительство знаменитой мечети Джингеребер Манса Муса якобы заплатил архитектору 440 фунтов золота, или более 8 миллионов долларов на сегодняшний день.

Он также поручил построить университеты и библиотеки, которые привлекали в его империю мусульманских ученых, поэтов и ремесленников. В результате Тимбукту стал одним из самых известных городов в исламском мире и привлек множество путешественников, интересующихся богатым королем Мали. Но правление Мансы Мусы не длилось вечно.

В 1337 году малийский король умер. Хотя он передал власть своим сыновьям, его империя медленно разваливалась. Тем не менее, состояние Мансы Мусы остается самым высоким за все время. Так сколько же на самом деле стоил этот богатый король?

Сегодня состояние Мансы Мусы трудно подсчитать. Современные оценки предполагают, что его состояние могло достигать 400 миллиардов долларов, что ставит его состояние выше, чем у самых богатых людей, живущих сегодня. И некоторые современные историки-экономисты говорят, что чистый капитал Мансы Мусы просто невозможно оценить. Они называют его богатство непостижимым и не поддающимся описанию.

Однако они верят, что Манса Муса был более состоятельным, чем другие богатые исторические лидеры, включая первого римского императора Августа Цезаря (состояние которого оценивается в 4,6 триллиона современных долларов) и американских промышленников, таких как Эндрю Карнеги (состояние которого составляет 372 миллиарда долларов).

«Это самый богатый человек, которого кто-либо когда-либо видел на Земле, вот в чем суть», - сказал Рудольф Уэр из Мичиганского университета в 2015 году. «Они пытаются найти слова, чтобы объяснить это. Есть фотографии, на которых он держит скипетр из золота на золотом троне, держит чашу из золота с золотой короной на голове. Представьте себе столько золота, сколько, по вашему мнению, может иметь человек, и удвойте его, вот что пытаются донести все отчеты».

Все это делает Мансу Мусу самым богатым человеком, когда-либо жившим.

Серега, Юрка и Сашка переглянулись. Они не понимали, куда клонит этот странный человек — олигарх, банкир, а теперь еще и Билам-Валаам, сын Беора. Но чувствовали одно: разговор только начинается. И конец его может быть каким угодно — от расстрела до… чего? Выгодно для них, сказал он.

За решетками подвала было тихо. Только где-то наверху, в особняке, часы пробили три ночи.

Перес — нет, теперь уже Валаам, сын Беора, — помолчал несколько секунд, давая своим словам осесть в тишине подвала. Лампочка под железным колпаком мерцала, отбрасывая на его лицо глубокие тени. Он сидел на мягком стуле посреди цементного пола, как судья, но без судейской мантии — в дорогом темно-синем пиджаке, при галстуке, с золотыми запонками, которые даже в этом тусклом свете давали блики. Руки сложены на коленях, пальцы сплетены в замок. Спокойствие, которое бывает только у тех, кто прожил несколько жизней и не боится ни одной.

— Так вот, ребята, — продолжил он негромко, почти ласково, — кроме того, что он был самый богатый, он был еще и один из самых честных людей на Земле.

Юрка, сидевший на лавке в своей клетке, поднял голову. В глазах — недоверие. Сашка, привалившийся спиной к решетке, замер. Серега стоял, держась за прутья, и смотрел на Валаама в упор.

— Да-да, не удивляйтесь, — усмехнулся тот, заметив их реакцию. — Думаете, такое до дикости неподсчитанное никем богатство вынуждает всегда быть нечестным? Что золото развращает душу, как проказа, и тот, кто владеет несметными сокровищами, непременно лжив, мелочен и труслив?

Он покачал головой, и в этом жесте вдруг проступило что-то древнее, нечеловеческое — не наигранное, а настоящее, как трещина в скале, обнажившая слой породы возрастом в миллионы лет.

— Ошибаетесь! Этот человек мог лгать. Мог не отвечать правдиво на вопросы, мог уходить от прямого ответа, мог использовать слова как оружие — для защиты, для нападения, для торга. В обычной жизни он был таким же, как все: хитрым, изворотливым, себе на уме. Но...

Валаам поднял указательный палец. Жест учителя, который вот-вот откроет ученикам главную тайну.

— Но если он говорил «Я обещаю» — то он всегда, всегда сдерживал свое слово. В любой ситуации. Под страхом смерти, под угрозой потери всего, что нажито, перед лицом врагов и друзей — никогда не нарушал. Потому что для него слово «обещаю» было не просто звуком. Это была связь. С небом, с землей, с собственной душой. Нарушить ее — значило перестать быть собой.

В подвале стало очень тихо. Даже лампочка перестала моргать — будто заслушалась.

— Кстати, — Валаам перевел взгляд с одного на другого, задержался на Сереге, — я такой же. Если я говорю «волшебное», как вы его называете, слово, вернее фразу «я обещаю» — то всегда это выдерживаю. Могу недоговаривать, могу солгать для дела, могу притвориться, могу увести разговор в сторону, могу наврать с три короба — если того требует ситуация. Но «обещаю»... Это святое. Для него. Для меня. И для еще очень немногих на этой планете. Единиц, может быть, десятков. Мы — древний орден, если хотите. Или просто люди, помнящие цену слову. Из миллиардов живших ранее и живущих ныне существ на Земле, давших такое обещание и НИКОГДА не нарушивших его - единицы. Да-да, именно - единицы. Есть и были кристально честные люди. Но почти все они хоть раз в жизни, но не сдерживали свои обещания, хотя бы по пустяку. Вот так.

Серега слушал, не дыша. Внутри у него что-то заворочалось — не страх, не надежда, а странное узнавание. Как будто он читал книгу, которую давно забыл, но каждая строчка казалась родной.

— Вот, кстати, Сережа, почему ты тут оказался, — Валаам вдруг повернулся к нему, и глаза старика — нет, не старика, человека без возраста — вдруг стали мягкими, почти человеческими. — Я ведь не просто древний и богатый. Я кое-что могу и кое-что знаю. Как-то так.

Он развел руками, будто извиняясь за свою невероятную судьбу.

— Вспомни. Ты хоть раз с детства начиная, если сказал «я обещаю», нарушил это?

Серега открыл рот — и не смог вымолвить ни слова. Потому что память, жестокая и точная, понесла его по годам. Детство: «Мама, я обещаю, что принесу пятерку» — принес. Школа: «Пацаны, я обещаю, что мы уйдем с того боя живыми» — увели двоих раненых, но всех. Армия: «Командир, я обещаю, что разведгруппа вернется» — вернулась, не вся, но те, кто мог идти. Мирная жизнь: «Дядя Витя, я обещаю, что ты выживешь» — выжил, сволочь, и вот он где.

— Нет, — хрипло сказал Серега. — Ни разу.

— Вот, — Валаам удовлетворенно кивнул, будто услышал подтверждение давно известному факту. — Я это по своим способностям... узнал. Заранее. До того, как ты сюда приехал.

Сергей аж крякнул, вытаращив глаза на этого странного человека в клетчатой подвальной полутьме. Юрка и Сашка, слушавшие рассказ Валаама про их товарища, неосознанно закивали головами — в подтверждение его слов. Потому что они знали Серегу. Два года войны, считай, бок о бок. И никогда, никогда он не бросал слов на ветер. Обещал — делал. Даже если обещал невозможное.

— В общем так, братцы-кролики, как говорят в России, — Валаам хлопнул ладонями по коленям, возвращая разговор в деловое русло. — Есть у меня к вам дело.

Он встал со стула, прошелся по цементному полу — шаг, другой, третий. Ботинки не скрипели, ступал мягко, по-звериному бесшумно. Остановился напротив клетки, где сидел Серега.

— Выполните его, и я обещаю...

Здесь он сделал паузу. Произнес слово «обещаю» так, что оно зазвенело в воздухе, как удар колокола. Даже лампочка дрогнула.

— ...что тот чемоданчик, который вы радостно щупали, будет ваш. Весь. До последней купюры. Для меня его наполнение — тьфу и не заметить. Мелкие деньги, карманные.

Он махнул рукой пренебрежительно, но без фальши. Для него три миллиона долларов действительно были мелочью. И это чувствовалось.

— Но! — палец снова поднялся вверх. — Дело настолько важное, что, кроме того что трудное, оно... гм... в соблазн ввести может любого. Понимаете? Не просто деньги украсть или человека убить. Это низко, это примитивно, это любой дурак с пистолетом сделает. А тут — другое. Тут душа на кону. Твоя, твоих друзей, и еще кое-чьи, но не буду вас пугать.

Он вернулся к стулу, сел, поправил галстук.

— Вот поэтому мне и нужен такой человек, как ты, Сережа. Который умеет держать слово. Которого не соблазнишь лишней долей, не купишь предательством, не уговоришь на подлость. Я таких за свою долгую жизнь — раз, два и обчелся. Ты — третий.

— А мы? — подал голос Юрка. В его тоне не было обиды, только холодное любопытство. — Мы-то зачем?

— А вы, — Валаам повернулся к нему, — для страховки. И для поддержки. Сережа — голова, стратегия, слово. А вы — руки, плечи, боевое прикрытие. Трое — сила. Один — мишень. И потом, — он усмехнулся, — вы же не бросите друга? Не уедете в Сибирь, оставив его с этим делом один на один?

Сашка молчал. Юрка скрестил руки на груди. Серега смотрел на Валаама, и в голове его шестеренки крутились с бешеной скоростью. Подстава? Провокация? Еще один тест?

— А если откажемся? — спросил он прямо.

— Если откажетесь, — Валаам пожал плечами, — я сниму с вас наручники, выведу к машине, дам бензина на дорогу и забуду, что вы когда-либо существовали. Никаких ментов, никаких обид. Вы мне не враги, вы — несостоявшиеся партнеры. Такое бывает.

— И чемодан? — спросил Сашка.

— Чемодан останется у меня, — Валаам улыбнулся. — Вы же его не взяли. Вы только пощупали.

Он встал, подошел к двери, взялся за ручку. Обернулся:

— Но вы не откажетесь. Я знаю.

— Почему? — спросил Серега.

— Потому что вам, мальчики, скучно. Война кончилась, мирная жизнь — тоска. На улице - разваленная страна. А я предлагаю приключение. С риском, со смыслом, с наградой. И с правом сказать себе: «Я не просто выжил в этой мясорубке. Я сделал что-то по-настоящему важное». Но что именно за дело и при чем тут самый богатый человек на Земле - это вы узнаете, если разумеется скажете "Да", завтра утром.

Он открыл дверь, позвал охрану.

— Подумайте до утра. Спать здесь, есть — сейчас принесут. Вода у вас есть. Условия, конечно, спартанские, но вам не привыкать.

Бойцы в черном зашли, перекинулись с хозяином парой фраз на том же гортанном языке. Валаам кивнул, бросил напоследок, уже из-за двери:

— И да. Я обещаю, что с вами ничего плохого не случится, пока вы думаете. Хотите верьте, хотите нет.

Дверь закрылась. Засов заскрежетал. Снова щелкнули замки на клетках.

Через пять минут принесли еду — горячую, в пластмассовых мисках. Гречка с мясом, хлеб, компот в пластиковых стаканчиках. Солдаты бы оценили.

Юрка ел молча, механически. Сашка — тоже. Серега сидел, уставившись в одну точку на бетонной стене, и перебирал в голове каждое слово Валаама.

— Что думаешь? — спросил наконец Юрка, отодвигая пустую миску.

— Думаю, — медленно сказал Серега, — что мы вписались в историю, из которой не вылезем. И не факт, что живыми.

— Но он сказал «обещаю», — напомнил Сашка.

— Сказал, — кивнул Серега. — И я почему-то ему верю. В этом и проблема.

Подвал погрузился в тишину. Лампочка моргнула в последний раз и погасла — сработал ночной режим, оставив их в темноте, приправленной лунным светом из зарешеченного окошка.

Где-то за бетонными стенами занималось утро девяносто третьего года. Утро, которое должно было решить их судьбы.

(Конец третьей главы)

Глава 4

Глава четвертая

Согласие

Ночь в подвале тянулась медленно, как песок в часах — тех, что отмеряли время между патрулями, когда каждая минута могла стать последней. Лампочка погасла, и только лунный свет сочился сквозь зарешеченное окошко под потолком, рисуя на бетонном полу бледные, дрожащие прямоугольники. Трое разведчиков сидели каждый в своей клетке, привалясь спиной к холодным прутьям, и молчали. Молчали долго, потому что говорить было не о чем — все мысли и так лежали на поверхности, переплетались, сталкивались, расходились, как круги на воде от брошенного камня.

Серега не спал. Он сидел на лавке, обхватив голову руками, и прокручивал в голове разговор с Валаамом снова и снова. Каждое слово, каждый жест, каждый взгляд этого странного человека — банкира, олигарха, а теперь еще и древнего колдуна? Или не колдуна, а кого-то из другой реальности, кто застрял в их мире и играет по своим, непонятным правилам. В голове шумело. Слишком много информации за один вечер. Слишком много всего — от щелчка наручников до обещания, прозвеневшего колоколом.

Юрка лежал на лавке, подложив под голову свернутую куртку, и смотрел в потолок. В потолке была трещина, похожая на карту Афганистана — там, где Герат, там, где Кандагар, там, где перевал Саланг. Он думал о том, что они ввязались в историю, из которой нет выхода. Даже если откажутся — Валаам их отпустит, но что потом? Опять Сибирь, опять охрана ларьков, опять нищета и бессмысленность. А тут — чемодан. Три миллиона. И приключение, от которого кровь быстрее бежит по жилам. Риск? Он всю жизнь рисковал. Разница только в том, что раньше он рисковал за Родину, а теперь — за себя. И в этом было что-то честное, по-настоящему мужское.

Сашка не спал, но глаза его были закрыты. Он молился. Не Богу, в которого не очень верил, а своей матери, умершей пять лет назад от рака, который не смогли вылечить в районной больнице. «Мама, — мысленно говорил он, — ты там, на небесах, если они есть, подскажи, что делать. Вляпались мы по полной. С одной стороны — грех, с другой — шанс. Как поступить?» Мать молчала. Но где-то глубоко внутри, там, где живут интуиция и предчувствия, что-то шепнуло: «Соглашайся. Не зря же вас свела судьба».

Под утро, когда небо за окошком начало сереть, а в подвал просочился холодный, сырой воздух, Серега поднялся, подошел к решетке, постучал костяшками пальцев по прутьям.

— Юрка, ты спишь?

— Нет.

— Сашка?

— Не сплю.

— Решение? — Серега спросил это коротко, по-командирски, без лишних эмоций.

— Давай, — ответил Юрка. — Не за тем мы через полстраны ехали, чтобы отказаться.

— Согласен, — добавил Сашка. — Но если он нас кинет — я его сам придушу. Колдун не колдун, а шея у всех одинаковая.

Серега усмехнулся в темноте:

— Договорились. Значит, беремся.

Они еще немного поговорили — о том, что Валаам странный, но, кажется, честный в своем обещании, о том, что дело пахнет не просто криминалом, а чем-то мистическим, а с этим они никогда не сталкивались, разве что в Афгане, когда старики-душманы шептали заклинания над раненными. Но тогда они списывали это на темноту и усталость. Теперь, похоже, придется поверить.

— Ладно, — сказал Серега. — Попробуем уснуть. Утро вечера мудренее.

Утро наступило неожиданно — вместе с лязгом засова и ярким светом, который ударил из распахнутой двери. В подвал вошел Валаам — свежий, выбритый, в светлом костюме, пахнущий дорогим одеколоном и утренним кофе. За его спиной маячили двое бойцов в черном — молчаливые, как тени.

— С добрым утром, орлы! — провозгласил он громко, почти театрально. — Как спалось? Не замерзли? Воды принести? Может, горячего чаю?

— Чай не помешает, — буркнул Юрка, потирая затекшую шею.

— И завтрак, — добавил Сашка. — Вчерашняя гречка уже в боку стоит.

Валаам кивнул бойцам, те бесшумно исчезли. Через несколько минут принесли подносы — чай в стеклянных стаканах с подстаканниками, бутерброды с ветчиной и сыром, творог со сметаной, мед в маленькой плошке. Еда была простой, но добротной — не тюремной, не походной, а скорее домашней, будто готовили специально для дорогих гостей.

— Ешьте, не стесняйтесь, — Валаам сел на свой мягкий стул, положил ногу на ногу, закурил новую сигару — на этот раз тонкую, дамскую, с каким-то фруктовым ароматом. — Разговор будет долгим.

Пока завтракали, он молчал, только наблюдал. Смотрел, как Серега аккуратно намазывает мед на хлеб, как Юрка жадно глотает чай, обжигаясь, как Сашка отщипывает маленькие кусочки от бутерброда и жует медленно, экономно — привычка с войны, когда паек растягивали на три дня. Валаам, казалось, читал по этим движениям их характеры, слабости, сильные стороны. Потом, когда миски опустели, он щелкнул пальцами — бойцы унесли посуду, оставив их наедине.

— Ну, — сказал Валаам, подавшись вперед. — Каков ответ, братцы-кролики?

Серега переглянулся с Юркой и Сашкой. Те кивнули.

— Да, — сказал Серега твердо. — Мы согласны. Принимаем твое дело.

Валаам не вскочил, не захлопал в ладоши, не проявил бурной радости. Он просто кивнул, медленно, торжественно, как судья, утверждающий приговор. Потом встал, подошел к каждой клетке, протянул руку сквозь прутья. Серега пожал ее первым, потом Юрка, потом Сашка. Рукопожатие было крепким, сухим, без фальши.

— Я обещаю, — сказал Валаам, и голос его зазвучал на полную мощность, заполнив весь подвал, — что вы не пожалеете. И что я сдержу свое слово. А теперь слушайте.

Он вернулся на стул, откинулся на спинку, затянулся сигарой. Глаза его сузились, превратившись в щелки, в которых мерцали огоньки — то ли отблески сигары, то ли что-то древнее, живущее внутри.

— Задача, которую я вам даю, на первый взгляд проста. Но только на первый. Вам нужно добыть сундучок. Небольшой ящичек, размером с две ладони. Внутри него — амулет. Моя подвеска, которую надел на меня ангел в день моего рождения.

Он сделал паузу, давая им переварить услышанное.

— Ангел ли, или не ангел — не знаю. Может быть, посланник, может быть, просто светящееся существо, которое пришло из другого измерения. Для меня это неважно. Важно то, что амулет — это моя жизнь. Без него я старею, теряю силы, становлюсь уязвимым. С ним — я тот, кто я есть. И существую я, как вы уже догадались, не одно тысячелетие.

Юрка открыл рот, чтобы что-то спросить, но Валаам поднял руку — не перебивайте.

— Я существовал и занимался своими делами на Ближнем Востоке. Какими — не спрашивайте. Не потому что скрываю, а потому что вам это не интересно, да и не нужно. Скажу только, что дела эти были связаны с древними знаниями, которые не предназначены для обычных людей. И вот, — он вздохнул, — чего-то я там начудил. Начудил так, что на меня вызверился один известный и почитаемый даже в наши дни мусульманин. Святой человек, если хотите.

— Начудил? — переспросил Сашка. — В каком смысле?

— В том, что мы с ним не сошлись в трактовке святых текстов. Он считал одно, я — другое. Он говорил, что я искажаю волю Аллаха, я говорил, что он слишком буквально понимает пророчества. Слово за слово, потом я, возможно, сказал что-то лишнее. Или сделал. Не суть. Важно, что он разозлился. А святой человек в гневе — это страшная сила, поверьте.

Валаам потушил сигару, положил окурок в карман — аккуратно, даже педантично.

— Он меня схватил. Спутал и обездвижил своими святыми заклинаниями. Я — маг древний, но против святости бессилен, если святость настоящая. А у него она была настоящая, не показная. Он отнял у меня амулет, положил его в ящичек. Не простой, а из древесины освященной, которая блокирует любую магию. И запер в темнице.

— И как ты выбрался? — спросил Серега.

— А вот здесь, — Валаам улыбнулся, — появляется на сцене тот самый богатей из Мали, о котором я вам рассказывал. Манса Муса. Он приехал в паломничество в те края, услышал обо мне, заинтересовался. Не потому что я ему был нужен, а потому что он коллекционировал все необычное. И этот святой человек, который меня держал, показал ему амулет. Манса Муса сразу понял, что вещь не простая, древняя. И предложил выкуп.

— Выкуп? — Юрка нахмурился. — За тебя?

— За амулет, — поправил Валаам. — А я шел в придачу. Манса Муса заплатил святому человеку огромные деньги, чтобы тот отпустил меня и отдал амулет. Но святой человек поставил условие — и я его принял.

— Какое? — спросил Сашка.

— Он содрал с меня обещание. Обещание, что я никогда — никогда! — не буду приносить вред правоверным. Мусульманам. Ни одному, ни косвенно, ни прямо. И я дал это обещание. Потому что выхода не было. А я, как вы уже поняли, если обещаю — держу.

Валаам посмотрел на Серегу, и в этом взгляде было что-то пронзительное, почти детское — будто он ждал понимания, а не осуждения.

— И что дальше? — спросил Серега.

— А дальше Манса Муса забрал амулет и меня. Амулет он носил на себе — ему тоже хотелось жить вечно и не болеть. А я… я жил при нем как советник, как друг, как попутчик. Он был хорошим человеком, честным, как я уже говорил. Мы с ним много путешествовали, много строили. Тимбукту, помните? Его золото, его караваны — все это было при мне. Но потом он умер. Не от старости — он не старел, пока носил амулет. Его убили. Заговор, дворцовые интриги. А амулет перешел к его сыну.

— Который тоже не старел? — спросил Юрка.

— Нет, — Валаам покачал головой. — Потому что сын был дурак. Он побоялся носить амулет. Посчитал его чем-то еврейским — там же звезда шестиугольная на подвеске. А он, видите ли, правоверный мусульманин, негоже ему носить еврейские символы. Идиот. Вместо того чтобы изучить, понять, использовать — он спрятал амулет в сундук и забыл о нем.

— И умер? — спросил Сашка.

— И умер. Как обычный человек. И так все их наследники. Кого убили, кто от обжорства, кто от излишнего увлечения гаремом. Короче, глупо и банально. Потомки Мансы Мусы тоже не носили амулет, потому что уже забыли, что это такое. Для них это была просто старая побрякушка, доставшаяся от предка. А я… я был уже далеко. Я не мог вернуть амулет сам, потому что обещал не причинять вреда правоверным. А забирать амулет у мусульманина — это, по тем временам, считалось вредом. Так что я ждал.

— Ждал? — переспросил Серега. — Тысячу лет?

— Приблизительно. Я умею ждать. Я умею терпеть. Но даже мое терпение не безгранично. И вот, наконец, случилось то, что я предвидел. Амулет всплыл. Его выкупил один любитель древней мистики. Тоже мусульманин, к сожалению для меня, но это уже не важно. Важно, что он не знает всей истории. Он купил амулет на аукционе в Лондоне, заплатив бешеные деньги, но не удосужился покопаться в его прошлом. А если бы покопался — то уже давно стал бы президентом всей Евразии. Потому что амулет дает не только вечную жизнь, но и власть. Настоящую, древнюю, ту, перед которой бессильны армии и границы.

— И кто этот любитель? — спросил Юрка, чувствуя, что ответ ему не понравится.

— Татарин, — сказал Валаам. — Сделал шальные деньги на продаже газа и нефти. Не в России — в Европе, через подставные фирмы. Сейчас живет в Москве, но основная его резиденция — в Подмосковье, в тридцати километрах от нас. У него огромный особняк, своя охрана, свой музей древностей. И в этом музее, в застекленной витрине, стоит тот самый ящичек из освященной древесины. С моим амулетом внутри.

Серега, Юрка и Сашка переглянулись. Услышав фамилию татарина, они аж вскинулись. Фамилия была известная — гремела по всем газетам, по всем новостям. Ее произносили с придыханием журналисты, ее шептали с завистью конкуренты, ее боялись чиновники. Человек, который начинал с ларька в девяностом, а теперь владел половиной нефтяных вышек в Западной Сибири и газовых месторождений на Ямале. Тот, кто, поговаривали, лично знаком и дружен с президентом и может позвонить любому министру в любое время суток.

— Ты хочешь, чтобы мы ограбили его? — спросил Серега, и голос его сел. — Да все КГБ, ФСБ и МВД впридачу погонятся за нами и будут гнаться аж до Антарктиды, пока не поймают.

— Не ограбили, — поправил Валаам. — Вернули мое. По закону — это моя собственность, украденная у меня почти тысячу лет назад. Но по современным законам доказать это невозможно. Поэтому да — формально это кража. Но я обещаю, что вы не пострадаете.

— А если поймают? — спросил Сашка.

— Не поймают. Потому что я буду вас страховать. Не лично, конечно — я не могу появляться в его доме, он меня узнает. Но у меня есть связи, есть люди, есть деньги. Если что-то пойдет не так — я вытащу вас из любой дыры.

— Опять обещаешь? — спросил Юрка с усмешкой.

— Опять обещаю, — серьезно кивнул Валаам. — И это обещание такое же крепкое, как первое.

Серега задумался. Он крутил в голове варианты, взвешивал риски. С одной стороны — задание почти невыполнимое. Особняк татарина охраняется лучше, чем Кремль. Там и сигнализация, и охрана с автоматами, и, говорят, даже вертолет на крыше. С другой стороны — Валаам сказал, что знает, как проникнуть. И еще сказал, что у татарина есть и другие ценности, которые можно прихватить — в качестве бонуса.

— Ты сказал, — медленно проговорил Серега, — что у него целый музей. И что рядом с твоим амулетом лежат другие предметы. Что за предметы?

Валаам улыбнулся. Улыбка была хитрой, даже лукавой — как у кота, который знает, где лежит сметана, но не спешит ее слизывать.

— А вот это, братцы, самое интересное. Когда я был у него в гостях — он приглашал меня, чтобы я оценил его коллекцию, он меня как эксперта знает, — он показал мне свой музей. Маленький такой, домашний, но сокровища там — невероятные. И он, дурак, не знает толком, что у него есть. Потому что покупал многое на аукционах, не разбираясь, по советам псевдоэкспертов. А я, в отличие от него, знаю. И вижу, что за парочка предметов лежит рядом с моим амулетом. Предметы, которые могут пригодиться и вам, и мне.

— Какие? — спросил Юрка.

— Например, кинжал. Не простой, а дамасский, с рубином в рукояти. Но не в этом его ценность. Если правильно его активировать — он делает владельца неуязвимым в бою. Пули обходят его стороной, ножи ломаются о кожу. Слышали про такое?

— Сказки, — буркнул Сашка.

— Тысячу лет назад тоже говорили, что амулет, дающий бессмертие — сказки, — парировал Валаам. — И что, теперь веришь?

Сашка промолчал.

— А еще, — продолжал Валаам, — есть там один перстень. С рубином, крупным, ограненным как роза. Его когда-то носил царь Соломон. Не тот, который библейский, а другой, более древний. Перстень позволяет читать чужие мысли. Не все, конечно, и не постоянно — но ключевые, важные. Тот, кто его наденет, может отличить правду от лжи, может узнать, где спрятаны сокровища, может предугадать удар противника. А перекинув с пальца одной руки на другой палец другой руки - он делает невидимым владельца. Полезная вещь, правда?

— И ты хочешь, чтобы мы это тоже взяли? — спросил Серега.

— Я хочу, — Валаам поднял палец, — чтобы вы взяли в первую очередь мой амулет. А все остальное — ваше. Мне это не нужно. У меня своих древностей хватает. Но если вы сможете прихватить еще кинжал и перстень — они вам пригодятся. В будущем. Если, конечно, вы захотите еще со мной работать.

— Еще работать? — удивился Юрка.

— А вы думаете, это разовая акция? — Валаам рассмеялся. — Нет, братцы. Если вы справитесь с этим делом, я предложу вам следующие. И следующие. Работы много, а надежных людей мало. Вы — моя будущая команда. Мои… как это сейчас называется? Аутсорсеры, что ли. Только в древней магии и высоких технологиях.

Серега покачал головой. Все это было слишком нереально. Слишком фантастично. Но чемодан с тремя миллионами, который он держал в руках, был реальным. И Валаам, сидящий напротив, был реальным. И подвал, и наручники, и вчерашний испуг — все это было по-настоящему.

— Ладно, — сказал он. — Допустим, мы согласны. Что дальше?

— А дальше, — Валаам встал, подошел к двери, позвал охрану. — А дальше я даю вам неделю на подготовку. Вы будете жить здесь, в этом подвале — не в клетках, конечно, в нормальных комнатах. Я перевезу вас в другое место. Там будет тренажерный зал, тир, библиотека и все, что нужно для планирования операции. Я расскажу вам все об особняке татарина — о входах, выходах, охране, сигнализации, графике смен. У меня есть полные данные, потому что я там был. И вы разработаете план. Лучший план, на который способны три бывших разведчика 103-й гвардейской дивизии.

— А если не получится? — спросил Сашка.

— Если не получится — вы уйдете. Я дам вам отступные, и вы вернетесь в Сибирь, куда угодно. Но я в вас верю. Потому что вы — лучшие. И потому что я умею выбирать.

Валаам подошел к клетке Сереги, протянул руку сквозь прутья. Серега пожал ее.

— За работу, — сказал Валаам. — Завтра начинаем. А сегодня — отдыхайте. Вас проводят в комнаты, накормят, дадут чистую одежду. Вы — мои гости. И мои партнеры.

Он повернулся и вышел, оставив после себя запах дорогого одеколона и сигарного дыма. Бойцы в черном открыли клетки, сняли с парней невидимые оковы — потому что наручников на них уже не было, только страх и недоверие.

— Идемте, — сказал один из бойцов, тот, что с нашивкой. — Хозяин велел показать вам гостевые комнаты.

Они вышли из подвала, поднялись по лестнице, прошли через холл — днем особняк выглядел иначе, богато, но со вкусом. Картины на стенах, ковры на полу, высокие потолки с лепниной. Ничего кричащего, ничего вульгарного. Дорого, но тихо.

Комнаты оказались на втором этаже — три спальни с отдельными ванными. В каждой — свежее белье, полотенца, халаты. На тумбочках — вода, фрукты, шоколад. Как в хорошем отеле.

— Отдыхайте, — сказал боец и вышел, закрыв дверь.

Серега, Юрка и Сашка переглянулись. Первый раз за последние двое суток они были одни, без решеток, без наручников, без надзирающих глаз. Но расслабляться не спешили.

— Ну что, — спросил Юрка, падая на кровать. — Вляпались?

— Вляпались, — кивнул Серега. — Но по-крупному. Такое не каждый день предлагают.

— А если он нас обманет? — спросил Сашка.

— Если обманет, — Серега посмотрел в окно, на подмосковный лес, который зеленел за стеклом, — мы его найдем. Даже если он прожил тысячу лет. Даже если у него ангельский амулет. Мы — разведка 103-й. Мы умеем находить тех, кто нас обманул.

Он лег на кровать, закрыл глаза. В голове уже крутились планы, схемы, варианты. Особняк татарина. Охрана. Сигнализация. Сундучок с амулетом. И два бонуса — кинжал и перстень. За неделю нужно было придумать операцию, от которой у любого профессионала волосы встали бы дыбом.

Но они были не просто профессионалами. Они были разведчиками 103-й гвардейской дивизии ВДВ. И для них не существовало слова «невозможно».

Завтра начиналась подготовка. А сегодня — короткий сон перед долгой дорогой.

Валаам сидел в своем кабинете на третьем этаже, смотрел на мониторы, где трое мужчин в гостевых комнатах уже засыпали, и улыбался. Он знал, что выбрал правильно. Он всегда выбирал правильно. Иначе бы не прожил столько тысяч лет.

— Спите, орлы, — прошептал он. — Завтра начнется самое интересное.

(Конец четвертой главы)