Трое на иерихоне

Глава 1. И ветер был против них

Не было места прекраснее в империи Риверан, чем Кур-де-Ривей. Так говорили все, кто хоть раз видел его с палубы корабля на рассвете. Раскинутый на три яруса, город омывался двумя морями — Лазурным с запада и Сумрачным с востока, и воды их, встречаясь в Великой гавани, образовывали полосу вечного тумана, что по утрам окутывала нижние ярусы, словно пряча их от глаз богов и императоров.

Выше всех, над облаками и заботами простых смертных, сиял золотом и белым мрамором Империаль — императорский двор. Он парил выше третьего кольца, соединённый с остальным городом лишь Серпантинным мостом, таким длинным, что всадник тратил полдня, чтобы добраться от его начала до конца. Шпили дворцов пронзали небо, и говаривали, будто сам император не спускается вниз годами, довольствуясь видом бескрайних горизонтов и садов, где цвели деревья, привезённые со всех концов империи. Там, наверху, не было зимы — маги погоды трудились денно и нощно, согревая воздух.

Ступенью ниже, опоясывая основание Империаля широким полумесяцем, раскинулся Гарантовый город. Здесь дышалось иначе. Воздух был пропитан ароматом цветущих апельсиновых рощ, дорогих духов и той особенной уверенности, что даётся лишь властью и золотом. Здания гильдий теснили друг друга, соревнуясь в изяществе фасадов: Гильдия Мореходов — с каменным кораблём на фронтоне, Гильдия Алхимиков — с куполом, что менял цвет в зависимости от фазы луны. Поместья знати прятались за коваными оградами, а в тенистых дворах вершились сделки, способные разорить континент или возвысить новую династию. Гарантовый город был сердцем власти, но власти светской — той, что пахнет чернилами на векселях и пудрой на париках.

Ниже, занимая почти две трети всей площади Кур-де-Ривея, раскинулось Железное кольцо — самое большое, самое шумное и самое живое из всех. Это был мир ремесленников, торговцев, банков и редких магических мастерских. Здесь воздух гудел, как пчелиный улей: стучали молоты в кузнях, визжали пилы на лесопилках, перекликались менялы у лавок. На Фабричном проспекте день и ночь кипели заводы по производству магической пыли — драгоценного топлива, что питало механизмы всей империи. Из высоких труб поднимался сиреневый дым, оседая на мостовых тончайшим слоем, который местные мальчишки собирали и продавали аптекарям за медную монету.

Здесь же располагались фейские фермы — диковинные стеклянные павильоны, где в искусственно созданной вечной весне порхали крошечные крылатые создания. Их эссенция жизни была необходима для высшей магии исцеления, и хозяин каждой фермы входил в закрытый клуб, члены которого славились баснословным богатством и редкостной жестокостью. Больницы Железного кольца принимали всех, кто мог заплатить звонкой монетой, школы готовили мастеровых и счетоводов, а Банковский квартал сверкал мраморными колоннами не хуже Гарантового города — только мрамор здесь был тоньше и чаще давал трещины.

Но если спуститься ещё ниже — туда, где свет фонарей становился тусклее, а улочки уже и извилистее, — путник оказывался в месте, имевшем два имени. На картах городского совета оно значилось как Портовый узел. Весь остальной Кур-де-Ривей называл его просто Муравейником.

Трущобы раскинулись почти так же широко, как Железное кольцо. Здесь не было прямых улиц — только лабиринт из кривых переулков, прогнивших мостков и лестниц, ведущих, казалось, прямо в морскую пучину. Воздух был плотным от запаха рыбы, соли, сырости и сотен тысяч человеческих тел, живущих в невероятной тесноте. Дома лепились друг к другу, как стопки грязной посуды: над старой лачугой вырастала пристройка, над ней — ещё одна, пока шаткая башня не рушилась от первого же шторма, чтобы через неделю на её месте начали возводить новую. Свет магических фонарей здесь гас быстрее, чем в других местах, — не то от местной сырости, не то оттого, что никто не считал нужным их чинить. В Муравейнике царил вечный полумрак, разгоняемый лишь чадящими масляными лампами и огнями портовых жаровен.

И всё же Муравейник жил. Жил бурно, отчаянно, громко. Потому что именно сюда, в порт, стекались товары со всего света. Здесь разгружались корабли с Лазурного моря, привозившие специи и шёлк. Здесь швартовались угрюмые суда из Сумрачного моря, чьи трюмы были полны странных артефактов с дальних чёрных островов. Здесь, в грязи и чаду, рождались состояния и умирали надежды. И здесь, на самом дне, подальше от глаз Империаля и Гарантового города, плелись свои, особые сети — из контрабанды, тайн, старых пророчеств и новых заговоров, о которых наверху не догадывались.

Таков был Кур-де-Ривей — город, где каждый ярус жил своей жизнью и дышал своим воздухом. Город, чья красота зависела от того, с какой высоты на него смотреть. Город, чьё истинное сердце билось вовсе не в мраморных дворцах, а глубоко внизу — там, где света почти не было.

И в этом городе спорт был не забавой — он был кровью. Гонки шли круглый год. От мелких гильдейских заездов до соседских споров на сотню медяков. От подпольных состязаний в узких каналах Муравейника до респектабельных регат Железного кольца. Лодки всех мастей и размеров носились по водным артериям города каждый день, и каждый день где-то кто-то выигрывал, а кто-то шёл ко дну.

Но раз в году, в день первого солнцестояния, когда солнце застывало в зените над Великой гаванью, а с моря начинал дуть горячий ветер, который моряки называли Дыханием Стали, — весь город замирал. Потому что начинались Стальные паруса.

Три месяца дикой канонады. Три месяца над городом витал запах пороха. Три месяца, когда на воду выходили лучшие из лучших — и худшие из худших, которым просто нечего было терять.

Официально турнир назывался Стальные паруса. Для участников — просто Бойня.

Говорили, что даже император мог посетить финал. Это случалось не каждый год — лишь когда в высшую лигу пробивалась команда, достойная его внимания, или когда на кону стояло нечто большее, чем просто победа. Тогда на Серпантинном мосту зажигали пурпурные огни, и весь Гарантовый город замирал в благоговейном трепете: правитель спускался к своему народу.

Стальные паруса были основаны ещё когда Кур-де-Ривей был не столицей, а деревушкой на сваях. Тогда не было ни Империаля, ни гильдий, ни магической пыли. Лодочники, грубые и загорелые до черноты, на потеху зевакам стреляли друг в друга гарпунами. Просто так, ради азарта. Ради права назваться лучшим. Ради лишней бочки эля вечером.

Теперь же это был величайший турнир империи. От самодельных лодок Муравейника, сколоченных из плавника и ржавых листов железа, до высшей лиги Гарантового кольца, где суда сверкали полированной сталью и магическими щитами. Каждый ярус выставлял свои команды. Каждый ярус болел за своих. И каждый ярус ненавидел соперников с той же страстью, с какой любил собственных героев.

Стальные паруса были единственным мостом между мирами. Единственным способом для грязного оборванца из Муравейника подняться наверх — не в качестве слуги или вора, а в качестве чемпиона. И единственным местом, где благородный аристократ мог на законных основаниях убить простолюдина — или быть убитым им на глазах у всей империи.

Но это всё будет потом — через месяц.

А пока, на востоке Муравейника, в районе Кур-де-Фер, недалеко от свалки, куда свозили отбраковку с фейских ферм и ржавые остовы списанных кораблей, стоял лодочный сарай. Он покосился набок ещё лет десять назад, но каким-то чудом держался, подпёртый старыми сваями и молитвами своего хозяина. Рядом с сараем лепилась хибара — три комнаты, жестяная крыша и печная труба, из которой в предрассветный час поднимался жидкий дымок.

Внутри сарая, в маслянистой полутьме, покачивалась на воде «Щука». Старый рыбацкий тральщик, когда-то списанный за ненадобностью, а теперь переделанный, залатанный и вооружённый до зубов. На её ржавом борту ещё виднелись выцветшие буквы прежнего имени — «Святой Бреннан», замазанные дёгтем и поверх них выведенные белой краской — «Щука».

И на борту этой «Щуки», в утренней тишине, сидели трое.

До первых отборочных оставался месяц. Месяц на то, чтобы починить двигатель, раздобыть горючее, утрясти старые долги и новые ссоры. Месяц на то, чтобы поверить в невозможное.

Они сидели и молчали. Каждый думал о своём. Но каждый знал: если не сейчас — то уже никогда.

Первый прибивал к деревянному борту кусок ржавого железа — латку на латку, потому что прежняя уже дышала на ладан. Молоток стучал размеренно, с каким-то усталым упрямством. Руки у него были сплошь исцарапаны, в свежих и старых ожогах — память о перегретых трубах, брызгах магической пыли и дурных заездах, где он на ходу, перегнувшись через борт, чинил пробитый паропровод. Некоторые места на предплечьях и ладонях были забинтованы — белые тряпицы, уже успевшие посереть от сажи и машинного масла. Под бинтами прятались старые шрамы от осколков, которые не раз и не два прилетали в «Щуку» на гонках. Он не жаловался. Просто работал.

Звали его Квинтофер. Для портовых учётчиков, сборщиков налогов и больничных регистраторов — Квинтофер с Кур-де-Фер, владелец лодки «Щука». Для всего Муравейника — просто Квин. Ему было чуть за тридцать, но выглядел он на все сорок. Скуластое лицо с вечной щетиной, глаза светлые, выцветшие от постоянного прищура — не то от солнца над водой, не то от дыма сварки. Руки, хоть и изуродованные, были золотые. Он мог починить что угодно: от часового механизма до парового котла. Мог на слух определить, где врёт двигатель. Мог из трёх сломанных деталей собрать одну живую. И сейчас эти руки делали то, что умели лучше всего — латали.

Второй сидел на перевёрнутом ящике из-под гвоздей. Огромный, как скала, которую притащили в сарай и забыли здесь. Под два метра ростом. Плечи — что твои кузнечные молоты. На коленях он держал толстую трубу — часть выхлопной системы — и методично, с каким-то мрачным усердием зачищал её от ржавчины. В зубах дымилась папироса — самокрутка из дешёвого табака, который продавали в порту на развес. Пепел падал на промасленный пол, но он не обращал внимания. За его спиной, на ржавом гвозде, висела старая военная шинель. Сукно вытертое, местами прожжённое, но ещё хранившее следы былого. На спине, блёклыми, но всё ещё читаемыми буквами было выведено: «Деймас А.П.». И ниже — шеврон, обозначавший принадлежность к наёмному корпусу.

Деймас молчал. Он вообще говорил редко. Участник Второй Эрианской гражданской войны. Не по идее — по деньгам. Наёмник. Когда война кончилась, кончились и деньги. Теперь он дрался не за императора и не за республику — он дрался за «Щуку». И, может быть, за этих двоих.

Третий сидел выше всех — на мостике. Хотя назвать это мостиком мог только тот, кто никогда не видел настоящих кораблей. Тесная кабина тральщика, с облупившейся краской, пахнущая рыбой и плесенью. Одно стекло треснуло пополам и было заклеено промасленной бумагой. Сквозь неё сочился тусклый утренний свет. В этом свете, поправляя сползающие на нос очки, сидел Томас и выжимал воду из длинной мантии. Где-то опять протекла обшивка, капли падали прямо с низкого потолка. Мантия — старая, академическая, с выцветшим золотым шитьём на рукавах — давно уже не выглядела достойно. Но он упрямо носил её. Как память. Как вызов.

Когда-то он был доцентом магической академии Кур-де-Ривея. Читал лекции, писал трактаты, спорил с деканами. Считал себя революционером. Выступал за прекращение геноцида фей — крошечных крылатых созданий, чью жизненную эссенцию безжалостно выкачивали на фермах ради магической пыли. И почти нашёл альтернативный источник. Почти. На том его карьера и закончилась. Обвинённый в ереси, с позором уволенный, лишённый всех наград и званий, он скатился на самое дно. Теперь его великие знания применялись здесь — в кабине ржавого тральщика, в Муравейнике, за месяц до отборочных.

Вот так они и сидели. Трое. На «Щуке».

Деймас выплюнул папиросу в воду. Окурок зашипел и погас. Наждачку он отложил в сторону, вытер руки о штаны — серые, в масляных пятнах.

— Квин. На кой нам этот кусок? Она даже не подойдёт к «Щуке».

Квин, висевший вниз головой с борта, подтянулся, перехватился за планшир и спрыгнул на палубу. Выпрямился, размял затёкшую шею. Бинт на левом предплечье сполз, открывая край старого шрама.

— Это не просто кусок. Прошлый выход показал, что наши гарпуны вообще ни черта не могут. Мы тогда еле живые вернулись. Заняв шестое место.

Деймас сплюнул за борт — уже без окурка, просто от привычки.

— Так на кой нам кусок трубы?

— Была у меня одна идея. Просто.

Квин не договаривал.

— Так, инженер... — протянул Деймас.

Он положил зачищенную трубу на ящик и встал. Во весь свой немалый рост. В сарае сразу стало теснее.

— Мы, так-то, уже три месяца в одной лодке. Зачем нам кусок трубы?

Квин посмотрел на него. Не со злостью — с усталостью человека, который привык всё тащить на себе и не привык объяснять.

— Просто поверь, что нужна.

Он помолчал, потом добавил — спокойно, но с усталой усмешкой:

— И, кстати, ты продолжаешь звать меня инженером. У меня имя есть.

Деймас открыл было рот, но осёкся. На несколько секунд в сарае повисла тишина, только вода плескалась о сваи где-то под днищем.

— Так, джентльмены.

Томас, спустившийся с мостика, шагнул вперёд и встал ровно между ними. Мантия всё ещё капала водой на доски. Он поправил очки и поднял ладонь — жест, который он, должно быть, сотни раз использовал в академических аудиториях, когда спор между студентами грозил перейти в потасовку.

— Давайте не будем на пустом месте выяснять отношения.

Деймас хмыкнул.

— Да я и не ругался. Просто интересно.

Томас кивнул и перевёл взгляд с одного на другого.

— Думаю, у нашего лидера есть свои причины пока не называть назначения этого металлолома.

Деймас покосился на него, потом на Квина. Пожал плечами.

— Как скажете.

— Но серьёзно. — Деймас скрестил руки на груди. — Зачем нам эта труба?

Томас поправил очки и перевёл взгляд на Квина.

— Квинтофер?

Деймас обернулся на мага, потом снова на Квина. Ждал.

Квин выдохнул. Долгий, тяжёлый выдох человека, который понимает: сказанного не забрать назад.

— На свалке есть... захоронение фейского шлака.

Оба обернулись и уставились на него. Пристально. Даже вода под днищем «Щуки» будто затихла.

— Квинтофер... — начал Томас, и в его голосе сквозила та самая академическая осторожность, с какой он когда-то предостерегал студентов от опасных опытов. — Ты же понимаешь, что он... как бы сказать...

— Ты от его фона подохнешь, — закончил за него Деймас. Без экивоков. Как всегда.

Квин кивнул. Просто кивнул, будто речь шла о чём-то обыденном.

— Дело в том, что угля у нас кот наплакал. А шлак может гореть.

— Или взорвать «Щуку» в щепки, — добавил Деймас.

Квин посмотрел ему прямо в глаза.

— Я не прошу тебя идти со мной, Деймас.

Деймас выдержал взгляд. Потом хмыкнул — не весело, скорее задумчиво.

— Как ты собираешься его достать? — спросил Томас, подавшись вперёд. Мокрая мантия хлюпнула.

Квин отвёл взгляд.

— Есть у меня... выход.

— Выход? — Томас прищурился. — Как ты узнаешь, что уже в поле магического контакта?

— Да просто знаю.

Тишина. Деймас и Томас переглянулись.

— Ребят, занимайтесь «Щукой». Я один пойду.

Квин уже взялся за край борта, собираясь спрыгнуть на причал.

— Один он пойдёт. — Деймас хмыкнул и обернулся к Томасу. — Слышал, падре?

— Я не падре. — Томас поправил очки. — Я доцент.

— Какая разница? — Деймас отмахнулся и шагнул к Квину. — Нет, инженер. Так не пойдёт. Пойдём вместе. Тем более, мне интересно, как ты собрался фон проверять.

Квин махнул рукой — коротко, без лишних слов. Пошли, мол.

Деймас спрыгнул со «Щуки» на причал одним движением — тяжело, но уверенно, как человек, который привык выпрыгивать из десантных лодок под обстрелом. Томас спустился по трапу. Медленно, придерживая полу мантии, которая цеплялась за ржавые гвозди.

Шли они недолго. Минут двадцать по узким проулкам Кур-де-Фер, мимо покосившихся лачуг, мимо ржавых остовов старых барж, вытащенных на берег и превращённых в жильё. Деймас по дороге докурил последнюю папиросу, смял окурок в пальцах и сунул в карман — не хотел оставлять следов.

Свалка была действительно большой. Она начиналась внезапно — просто за рядом старых контейнеров земля уходила вниз, и открывалось целое море мусора. Остовы лодок, груды металла, битое стекло, пустые бочки из-под магической пыли, переливающиеся остатками сиреневого свечения. Вдалеке, над горой отходов, кружили чайки — жирные, обнаглевшие, размером с небольшую собаку.

Они прошли три знака с надписью «ОПАСНО». Краска облупилась, но буквы ещё читались. Под одним из знаков кто-то намалевал череп с костями и приписал снизу: «Дальше — точно труп».

Квин остановился. Поднял руку и показал пальцем.

— Вон там. Могильник. Шлака там — на весь Муравейник хватит.

Томас замер на месте. Прищурился, вглядываясь в ту сторону, куда указывал Квин. Ничего особенного — просто груда оплавленного камня и какой-то стеклянистой породы, отливающей зеленоватым светом. Но он уже знал, на что смотреть. Знал, чем опасен этот свет.

Деймас сделал шаг назад. Инстинктивно. Как отступают перед засадой.

— Как ты понял, что там шлак?

Квин выдохнул. Медленно, нехотя, закатал рукав. Чуть выше локтя, под старыми бинтами и шрамами, тускло блеснул металл. Браслет. Узкий, плотно прилегающий к коже, с тонкой гравировкой, которую не спутать ни с чем.

— Ты из этих?! — Деймас отшатнулся ещё на полшага. В голосе — не страх. Скорее, старая солдатская злость на тех, кто сидел в тылу, пока он воевал.

Томас недовольно хмыкнул. Подошёл ближе, вгляделся в браслет поверх очков.

— Гильдейский браслет обнаружения. Мог бы и раньше сказать, что ты из Гильдии.

Квин опустил рукав. Медленно, аккуратно, словно закрывал дверь, которую не хотел открывать.

— Мог. Но в Муравейнике меня бы камнями забили насмерть.

— Квинтофер Лакор! — выкрикнул вдруг Деймас.

Томас вздрогнул от неожиданности и посмотрел на него.

— Ты его не знаешь? — Деймас обернулся к магу.

— Нет, — честно ответил Томас.

Деймас покачал головой — мол, ну ты даёшь, падре.

— Старший инженер на службе Морской гильдии. Создатель комбинированной брони на кораблях. Я видел эти суда под Эрианом. Они подходили к фортам на десять узлов, а мы, пехота, сидели в трюмах и молились, чтобы броня выдержала. И она выдерживала. — Он замолчал, потом добавил тише: — Пока однажды не перестала.

Квин стоял молча. Ветер с моря трепал край бинта на его предплечье.

Деймас шагнул к нему.

— Теперь понятно. И почему скрывал — тоже понятно. В Муравейнике за одну только гильдейскую печать могут кишки на кулак намотать.

Томас кашлянул.

— Вообще-то, Квинтофер, я читал вашу работу. Ну, ту, что в академическом вестнике. Про многослойную структуру брони с демпфирующей прослойкой. Не знал, что автор — это вы.

Квин наконец поднял глаза.

— Теперь знаешь.

— И что? — Деймас шагнул ещё ближе. — Что случилось, инженер? С такой биографией ты должен быть в Гарантовом кольце. В собственной мастерской. С личным контрактом от императорского флота. А ты тут. С нами. На ржавой «Щуке». Почему?

Квин долго смотрел на могильник. Туда, где зеленоватый свет играл на оплавленных камнях.

— Потому что одна броня не выдержала, — сказал он наконец. — И люди, которые сидели в трюме, не вышли на берег.

Он перевёл взгляд на Деймаса.

— Ты сказал — она выдерживала. Пока однажды не перестала. Ты был в том трюме?

Деймас молчал. Желваки заиграли на скулах.

— Нет, — ответил он после паузы. — Я был на следующем корабле. На «Решительном». Мы прошли. Благодаря вам.

Квин кивнул. Коротко, сухо. И пошёл вперёд — туда, где лежал шлак.

— Ладно. Хватит воспоминаний. Работать надо.

— Нам нужно хотя бы три брикета шлака. — Квин прищурился, вглядываясь в могильник. — Они как...

— Как кирпичи, — добавил Томас.

— Да. Нахождение в таком фоне без защиты само по себе опасно. Четыре минуты максимум.

— А потом? — спросил Деймас.

Томас поправил очки и ответил — буднично, как на лекции:

— Потом тошнота, галлюцинации, рвота и потеря сознания. Если вовремя не выйти из зоны поражения — смерть. Медленная и... неприятная.

Деймас выдохнул. Посмотрел на завалы, потом на свои руки.

— Руками что ли копать?

— Нет. Лопат, к сожалению, тоже нет. Только осколки железа.

Квин кивнул в сторону груды металлолома неподалёку — там торчали ржавые прутья, обломки старых рельсов и что-то, похожее на погнутый лом.

Томас поправил мантию и посмотрел на Квина внимательно, поверх очков.

— Ты уверен, что он пойдёт как топливо?

Квин помолчал. Потом ответил — тихо, но без колебаний:

— Я уже давно ни в чём не уверен.

Он первым шагнул в сторону могильника, на ходу подбирая с земли ржавый обрезок арматуры. Деймас переглянулся с Томасом, вздохнул и пошёл следом.

Браслет моментально раскалился, обжигая руку даже сквозь бинты. Квин дёрнулся, вскинул ладонь — металл под тканью светился тусклым, больным зеленоватым светом.

— Назад!

Томас и Деймас отшатнулись. Квин, прижимая обожжённую руку к груди, быстро отошёл к ним. Лицо у него было бледнее обычного.

— Простите... Но там не просто могильник, походу. Там целая яма этой гадости.

Томас подошёл ближе. Осторожно, словно к краю пропасти. Вгляделся в зеленоватое свечение над завалами, прикинул что-то в уме.

— Сколько по времени?

— Минуты две. Может, меньше.

Деймас нагнулся, подобрал с земли ржавый кусок металла — что-то вроде обломка двутавровой балки, тяжёлый, с острым краем. Взвесил в руке. Сойдёт вместо лопаты.

— Две минуты и назад? И ничего не будет?

— Верно. Шлак не причиняет вреда в малых дозах и при малом времени нахождения. Это как стоять у края костра. Греет, но не жжёт. Если не лезть в самое пламя.

— Но нам надо выкопать три брикета, — сказал Деймас.

Квин смотрел на могильник. Браслет всё ещё слабо светился под рукавом, но уже остывал. Кожа под ним саднила.

— С таким фоном глубоко копать не надо. Шлак, скорее всего, прямо под верхним слоем.

— Я пойду, — сказал Деймас.

— Я с тобой, — одновременно с ним произнёс Томас.

Деймас приподнял бровь:

— Падре, ты? С твоей-то комплекцией?

— Я доцент. И я единственный, кто знает, как выглядит брикет шлака в полевых условиях. Вы принесёте мне булыжник и скажете, что это топливо. А я потом буду разбираться, почему «Щука» взорвалась на старте.

Деймас и Квин переглянулись. Квин кивнул.

— Хорошо. Идёте вдвоём. Две минуты. Я считаю.

Деймас перехватил балку поудобнее и шагнул в зону. Томас — за ним, подобрав полы мантии.

Деймас вбил осколок в землю — ржавая балка вошла в грунт с хрустом, — рванул на себя и выкинул комья глины в сторону. Ещё удар. Ещё.

— Падре! Тут не три штыка! Я уже брикет вижу!

Из-под слоя грязи и камней проступил зеленоватый, стеклянистый край. Он слабо светился — точно гнилушка в лесу, только свет был не тёплый, а какой-то больной, неестественный.

Томас подскочил ближе, придерживая мантию. Очки сползли на кончик носа, но поправлять было некогда.

— Доставай!

Квин стоял у края опасной зоны и считал. Не вслух — про себя, но губы едва заметно шевелились.

Томас схватил первый брикет обеими руками. Тяжёлый. Холодный. Развернулся и швырнул его Квину. Брикет пролетел несколько метров и глухо шлёпнулся в грязь у ног инженера. Квин поймал его, перехватил, положил рядом с собой.

— Мужики! Минута! Выходите!

Томас обернулся к яме и выругался про себя. Брикет не выходил из земли. Деймас бил балкой снова и снова, но этот оказался глубже, его зажало оплавленным камнем.

Тогда Томас сделал то, чего не делал уже много лет.

Он отломил кусок от брикета — острый, как стекло, — и сжал в руке. До крови. До хруста. Закрыл глаза.

И через секунду вокруг него и Деймаса вспыхнуло поле. Полупрозрачный купол, сотканный из зеленоватого света — того самого, что исходил из могильника. Он гудел, потрескивал и отталкивал фон, как щит отталкивает стрелы.

— Какого?.. — Деймас отшатнулся, чуть не выронив балку. — Падре, ты что сделал?!

— Доставай брикеты! — голос Томаса был напряжённым, сдавленным. — Шлак — это не пыльца... Я не могу его нормально контролировать!

Из носа у него потекла кровь. Тонкая струйка поползла по верхней губе, закапала на мантию.

Деймас выматерился — коротко и зло — и всадил балку в землю с удвоенной силой.

Квин смотрел на эту сцену и не мог больше ждать. Он видел, как Томас держит купол — рука вытянута, пальцы побелели, кровь уже капает не только на мантию, но и на землю. Видел, как Деймас в поту бьёт по земле осколком балки. Он схватил торчащий из земли кусок арматуры и побежал к ним. Прямо в зону. Прямо в это проклятое зеленоватое марево. Браслет на руке взвыл теплом, но Квин даже не заметил.

— Какого хрена ты тут забыл?! — выкрикнул Деймас. Лицо у него было мокрое, в грязных разводах.

Квин ничего не сказал. Просто вбил арматуру в щель между брикетом и оплавленным завалом. Навалился всем весом — арматура вошла глубоко, с хрустом.

— Рычаг! Деймас, ударь ногой по арматуре!

Деймас не задавал вопросов. Развернулся — грузно, как башня поворачивается, — и тяжёлая нога в стоптанном армейском ботинке врезала по арматуре.

Брикеты вылетели из-под земли, как пробки из бутылок. Фонтаном — четыре штуки. Два упали рядом, ещё два откатились в сторону, но не разбились. Зеленоватое свечение на секунду вспыхнуло ярче — и снова улеглось.

Деймас подхватил два брикета. Квин — ещё два. Тяжёлые. Холодные. Но в руках.

— Вы там долго?! — Томас стоял, вытянув руку. Купол всё ещё гудел, но уже прерывисто, с пробоями. Мантия промокла от пота и крови. Очки съехали набок, но он их не поправлял — просто не мог оторвать руку от купола.

— Томас, валим!

Томас разжал пальцы — осколок шлака выпал, звякнул о камни. Купол погас. Фон ударил в голову — тошнота, звон в ушах, перед глазами поплыло — но они уже бежали.

Квин первым. Деймас следом, одной рукой придерживая брикеты, другой — подхватив Томаса за плечо, потому что тот споткнулся и чуть не рухнул лицом в грязь.

Они выбрались за линию знаков «Опасно». Все трое. Живые. Грязные, мокрые, с обожжёнными руками и кровью на лицах.

Четыре брикета шлака лежали у ног Квина и светились мягким зеленоватым светом.

— Четыре, — выдохнул Деймас. — Ты просил три.

— Четыре лучше, — ответил Квин и впервые за день почти улыбнулся.

— Знаете, господа... — Томас всё же поправил очки. Рука дрожала, но жест вышел точным, привычным. — Это натуральное самоубийство.

Он опёрся на палку, которую выдернул из кучи мусора — кривую, ржавую, но достаточно крепкую. Мантия висела на нём мокрой тряпкой. Под носом запеклась тёмная дорожка крови.

— Ты, падре, мощный. — Деймас покачал головой. — Я в магии ни черта не понимаю, конечно. Но выглядело эффектно.

Томас хотел поправить — «доцент», — но сил не было. Он просто махнул рукой.

Квин взял свои два брикета. Взвесил в руках. Холодные. Стеклянистые. Светятся.

— Ладно... — Он посмотрел на брикеты, потом на Томаса, потом на Деймаса. — Давайте посмотрим, как этот шлак будет гореть.

Он развернулся и первым пошёл обратно — к сараю, к «Щуке», к старой печи, которую он собирался накормить самой опасной дрянью во всей империи.

Деймас хмыкнул и двинулся следом. Томас, опираясь на палку, замыкал процессию.

Трое на «Щуку». С добычей. С надеждой. С месяцем до отборочных.

Глава 2 труба Иерихона

Противный дождь барабанил по крыше сарая, падая как на пол, так и на «Щуку». Капли находили каждую щель в кровле, каждую дыру, и внутри сарая стояла вечная сырость, от которой не спасали ни старые тряпки, ни брань сквозь зубы. Томас уже бросил попытки выжимать мантию — ткань всё равно оставалась мокрой, хоть ведро выкручивай. Но не бросил попытки оттереть кровь с рукавов. Тёр и тёр блёклые золотые узоры, но тёмные разводы въелись намертво.

В целях хоть какой-то безопасности топку «Щуки» Квин снял и вынес на улицу. Ну, как Квин... Квин говорил Деймасу, куда нести, а тот, матерясь сквозь зубы и поминая всех эрианских богов разом, тащил топку под дождь. Чугунную, тяжёлую, будто надгробную плиту. Поставил на ржавый железный лист посреди двора, в пятнадцати шагах от сарая. На всякий случай.

— Не жалко тебе её? — спросил Деймас, отряхивая руки. — Она на «Щуке» как сердце уже.

Квин махнул рукой.

— Ничего. Она всё равно старая. Я хотел новую собрать.

— А эта?

— А эта скорее всего не переживёт этого вечера, — раздался голос из-за двери.

Томас вышел из сарая. В одной руке он держал свою неизменную палку, на которую теперь опирался при ходьбе, в другой — половину брикета шлака. Мокрый, в перепачканной мантии, с тёмным следом под носом, он выглядел как человек, который только что выбрался из склепа и ещё не решил, рад он этому или нет.

— Подумал, что пригодится, — сказал он и протянул кусок Квину.

Тот взял. Осторожно, двумя руками. Браслет на запястье не реагировал — шлак в чистом виде был относительно безопасен, пока его не пытались зажечь.

Деймас от греха подальше отошёл от топки на несколько шагов. Сделал вид, что просто хочет закурить с подветренной стороны, но все всё поняли.

Квин открыл заслонку. Из топки пахнуло старым углём и ржавчиной. Он бросил кусок шлака внутрь — глухо, тяжело, как камень в колодец. Плеснул сверху масла из жестяной банки.

Деймас, прикуривая папиросу — на этот раз не самокрутку, а почти целую, найденную в кармане шинели, — поджёг кусок газеты «Ривейского вестника». Подержал, пока пламя разгорится по краям, и бросил в топку. Квин захлопнул дверку и забил засов ногой — плотно, до лязга. Отошёл на шаг.

Секунда тишины. Только дождь барабанит по железу.

А потом — утробный, злобный гул. Не рёв пламени, не гудение паровой машины — а низкий, почти живой звук, от которого завибрировали лужи под ногами. Из-под дверки топки полетели искры — не привычные оранжевые, а фиолетово-зелёные, мертвенные, как болотные огни. Из патрубка рвануло фиолетовое пламя — столбом, с воем.

Чайка, дура, пролетала над топкой именно в этот момент. Только и успела, что разинуть клюв. Вспышка — и обугленная тушка рухнула в грязь, исходя паром, хрустящая, как пережаренный ужин.

Деймас выронил папиросу.

Томас медленно поправил очки.

— Ну... — Квин смотрел на фиолетовое пламя, пляшущее над патрубком, и улыбался краем рта, как человек, который только что подтвердил свою правоту, но ещё не решил, хорошая это новость или плохая. — Кажется, горит.

— И ради этого мы потратили полбрикета?

Томас смотрел, как дверца топки медленно плавится. Чугун тёк, как воск, по капле, и каждая капля шипела в луже под топкой. Фиолетовое пламя всё ещё плясало над патрубком, но уже не так яростно — шлак прогорал.

Деймас подошёл ближе, нагнулся и поднял чайку. Вернее, то, что от неё осталось. Обгоревшая тушка дымилась на дожде. Он поднял её за лапу и помотал перед собой — жест, достойный аукциониста.

— Ужин, джентльмены.

Квин упёр руки в бока. Вид у него был такой, будто он одновременно гордился результатом и прикидывал, во сколько обойдётся новая топка.

— Есть у меня одна идейка...

Томас выдохнул. Долгий, страдальческий выдох человека, который за последние сутки уже натерпелся приключений.

— Если ради этого надо лезть на свалку — я пас. Честное слово, пас. Моя мантия ещё не высохла.

— Не надо никуда лезть.

Вдруг послышался хруст.

Оба обернулись. Квин и Томас — синхронно, как по команде.

Деймас с невозмутимым видом сидел на корточках, придерживая чайку за крыло, и откусил ещё кусок. Пережёвывал, глядя на них с выражением полной невинности.

— Что? Это мясо, как-никак. — Он пожал плечами, и чайка качнулась в его руке. — На войне, бывало, и не такое ели. Чайка — это деликатес. Почти курица.

Квин секунду смотрел на него. Потом медленно, с достоинством развернулся.

— Приятного аппетита. А я, пожалуй, бобы открою.

— Я с тобой, — быстро добавил Томас и заковылял следом, опираясь на палку. Никогда ещё опальный доцент магической академии не двигался так стремительно.

Деймас проводил их взглядом, хмыкнул и откусил ещё.

— Бобы... — пробормотал он с набитым ртом. — Как хотите.

Дождь продолжал барабанить по крыше сарая. Топка остывала, шипя и потрескивая. И где-то в ней, в остатках шлака, ещё теплился слабый фиолетовый огонёк — как обещание.

Дом у лодочного сарая был небольшим и, как и всё в Муравейнике, собран из того, что было под рукой. Доски от старых барж, листы ржавого железа, пара кирпичей, вытащенных из разрушенной стены заброшенного пакгауза. Но сколочен он был на совесть — Квин не умел строить иначе. Даже в изгнании, даже без гроша, он делал всё так, будто от этого зависели жизни. Что, в общем-то, было правдой.

Он купил эту развалюху на последнее, что оставалось после изгнания из Гильдии. Сарай построил позже, уже своими руками, а «Щуку» собрал из того, что было: списанный корпус тральщика, двигатель с баржи, запчасти с той самой свалки, куда они сегодня ходили за шлаком. Всё это держалось на честном слове и золотых руках Квина.

То, что носило гордое название «кухня», представляло собой тесную комнату с печкой, столом, несколькими полками и люком в подвал. В подвале хранился стратегический запас — ящик консервированных бобов. Жестяные банки, ровные ряды, как солдаты в строю.

Тройка ела эти бобы уже три месяца. Завтрак — бобы. Обед — бобы. Ужин — бобы. Иногда, по праздникам, — разогретые бобы.

Томас мечтал, чтобы они скорее закончились. По ночам ему снились ростбифы академической столовой, супы из фейских трав и свежий хлеб. Иногда, доведённый до отчаяния, он пытался сделать хоть какое-нибудь блюдо из бобов, кореньев и рыбы, которую удавалось выменять в порту. Получалось скверно. Один раз Деймас, попробовав его варево, сказал, что на войне кормили лучше, и ушёл есть бобы холодными, прямо из банки.

Квин же ел бобы и не жаловался. Мол, бобы сытные и стоили недорого. В его голосе не было ни тоски, ни смирения — только сухая констатация факта. Человек, который потерял всё, не привередничает.

Сейчас Квин сидел за столом и открывал очередную банку. Жестянка хрустнула, и на стол упало несколько капель рассола. Томас, кряхтя, опустился на табурет напротив, пристроил палку у стены и подвинул к себе миску.

Из-за двери донёсся хруст — Деймас всё ещё доедал чайку.

Томас поморщился. Квин даже не обернулся.

— Бобы сегодня особенно хороши, — сказал он без тени иронии.

Томас вздохнул и принялся есть.

Доев половину банки, Томас поставил её на стол. Аккуратно, как ставил когда-то лабораторную посуду. Снял очки, протёр рукавом мантии — только размазал грязь, — водрузил обратно и посмотрел на Квина.

— Так что за идейка там у тебя?

Квин вывалил остатки бобов в рот, прожевал — не торопясь, основательно — и только потом отставил банку. Вытер губы тыльной стороной ладони, той самой, что была в свежих ожогах.

— Порох.

Томас не понял.

— Что — порох?

— Стрелять гарпунами неэффективно. — Квин говорил буднично, словно обсуждал погоду. — Они застревают в лодках, да и пробой слабый. Мы с такого расстояния должны бить, чтобы пробить обшивку, что нас самих расстреляют раньше.

Томас начинал с ужасом догадываться. Брови поползли вверх, очки съехали на кончик носа.

— Кхм... Ну, гарпуны понятны в обращении, Квин. А на порох у нас нет денег. Ты же знаешь. У нас даже на уголь денег нет — потому мы и полезли за шлаком.

Дверь кухни распахнулась. Стукнула о стену — с косяка посыпалась труха.

— Кто-то сказал «порох»?!

Деймас уже доел свою чайку. От неё остались только лапки, которые он, кажется, собирался оставить на сувениры. Он втиснулся в кухню, заполнив собой половину свободного пространства, и уставился на Квина с выражением голодного пса, которому показали кость.

Томас поправил очки. Медленно. С достоинством.

— Квин, я очень против.

— О чём речь? — Деймас переводил взгляд с одного на другого.

Квин посмотрел на него.

— Помнишь ту трубу, которую ты зачищал?

— Ну, помню. — Деймас нахмурился. — Здоровенная такая, с налётом. Я её полдня драил.

— У нас нет пороха. Но есть шлак.

В кухне повисла тишина. Даже дождь за окном, кажется, затих. Деймас переваривал. Томас уже переварил — и теперь смотрел на Квина как на студента, который только что предложил поджечь академию во имя науки.

— Мать твою... — Деймас медленно расплылся в улыбке. — Ты хочешь...

— Это самоубийство, — пробурчал Томас.

— ...засунуть шлак в трубу и сделать из неё пушку, — закончил за него Деймас. — Самоубийство. Но какое!

— Ну, мы даже не попробовали пока, — сказал Квин и открыл следующую банку бобов.

Томас закрыл лицо рукой. Деймас хлопнул ладонью по столу так, что банки подпрыгнули.

— Я ЗА!

— Ещё бы ты был против, — проворчал Томас из-под ладони. — Ты чаек сырых ешь. У тебя инстинкт самосохранения отсутствует как вид.

— Зато у тебя он в избытке, падре. Поэтому ты и жив до сих пор.

— Доцент, — машинально поправил Томас, но уже без надежды быть услышанным.

Квин ел бобы и улыбался краем рта. Дело сдвинулось.

Утро в Муравейнике, а тем более в Кур-де-Фер, начиналось задолго до первых лучей солнца. Где-то и вовсе не смолкало ночью: портовые лебёдки, пьяные крики, гул фабрик Железного кольца, доносившийся сверху, как далёкий гром. Город не спал никогда — он лишь менял тональность гула, как огромный организм, которому некогда отдыхать.

Сидя недалеко от сарая, Квин держал в руках ту самую трубу, которую Деймас зачищал вчера. Теперь она была чистой, сухой и казалась почти новой — если не считать вмятин и следов коррозии, въевшихся слишком глубоко. В голове Квина она уже стала оружием чудовищной мощи. Ну, или хотя бы способным пробить борт чужого корабля. На большее он и не рассчитывал.

Он вертел трубу в руках и прикидывал, чем её можно зарядить.

Ядра? Смешно. У них даже на одно нет денег. Чугунное ядро в Муравейнике стоило как недельный запас бобов, а бобы были основой их рациона.

Булыжники? Он представил, как камень застревает в трубе, давление растёт — и всё это разрывает изнутри, осыпая соперников разве что щебнем. Нет. Камень — не вариант. Слишком хрупкий. Слишком непредсказуемый.

Почёсывая затылок, Квин оказался в тупике. Трубу банально было нечем заряжать. Оружие без снаряда. Пушка без ядра. Идея, которая разбивалась о реальность.

— А может, попробовать шмальнуть тем, чего полно?

Квин обернулся. Деймас стоял сзади — неслышно подошёл, хоть при его габаритах это казалось невозможным. Солдатская привычка. В одной руке он держал кружку с чем-то, отдалённо напоминающим чай, в другой — остатки вчерашней чайки, которую он, кажется, планировал доесть на завтрак.

— Имеешь в виду что-то конкретное?

Деймас показал пальцем в сторону. Туда, где за сараем высились кучи мусора — ржавое железо, гнутые гвозди, битое стекло, осколки керамики, обломки того, что когда-то было механизмами. Свалка Кур-де-Фер. Их личный арсенал.

— Предлагаешь стрелять мусором? — Квин поднялся. Отряхнул колени. В глазах зажёгся тот самый огонёк, который Томас научился распознавать как предвестник катастрофы.

— Ну а почему нет? — раздался голос с крыльца.

Томас стоял, держа в руках чашку. На нём была всё та же мантия — он, кажется, спал в ней. Очки сидели криво. Но вид у него был уже не вчерашний, смертельно уставший, а скорее философски-смиренный. Человек, который принял неизбежное.

— Если вы уже затеяли это самоубийство, то хоть проблем со снарядами не будет, — добавил он и отхлебнул из чашки. Поморщился. Чай был из вчерашней заварки.

Квин перевёл взгляд с Томаса на Деймаса, потом на трубу в своих руках, потом на кучи мусора за сараем.

— Ну... может сработать. — Он уже не говорил — размышлял вслух, прикидывал, считал. — Что-то расплавится от температуры, что-то долетит до цели. Мусора у нас целые горы. И он бесплатный.

Деймас кивнул с видом человека, который только что решил исход битвы. Откусил от чайки.

— Мусорная пушка, — сказал он с набитым ртом. — Уважаю.

Томас сделал ещё глоток и пробормотал в чашку:

— Мусорная пушка на шлаковом топливе. Если нас не убьют соперники, нас убьёт Академия наук. Посмертно. За оскорбление всех законов физики.

— Зато весело, падре.

— Доцент.

— Я помню. — Деймас ухмыльнулся и швырнул остатки чайки в мусорную кучу. — Вот. Первый снаряд. Пристрелочный.

Квин уже не слушал. Он смотрел на трубу, и в голове у него щёлкали шестерёнки — выстраивались чертежи, расчёты, пропорции. Мусорная картечь. Шлаковый заряд. Он не знал, сработает ли это. Но он знал, что они попробуют.

— Ладно, — сказал он наконец. — Надо собрать подходящий мусор. Не всё годится. Стекло — хорошо. Гвозди — отлично. Железные обрезки — лучше не надо, слишком тяжёлые. И...

Он осёкся, посмотрел на Деймаса. Тот уже шёл к мусорной куче с видом человека, который собирает грибы в лесу.

— И без чаек, — добавил Квин.

Деймас разочарованно вздохнул.

Пока Томас и Деймас мешками собирали мусор, Квин соорудил простую пушку из трубы. Работа заняла у него не больше часа — сказались годы гильдейской выучки. Он закрепил трубу на импровизированном лафете из старых досок и ржавого швеллера, прикрутил простейший спусковой механизм — по сути, просто заслонку с пружиной, — и теперь сидел на корточках перед своим творением, вертя в руках молоток.

Оставалось только рассчитать дозировку шлака.

Он взял один из оставшихся брикетов — тот слабо светился зеленоватым в утреннем сумраке, — положил на ржавый железный лист и разбил молотком. Удар. Ещё удар. Шлак крошился нехотя, как застывшая карамель, разлетаясь на острые осколки и мелкую пыль, искрившую фиолетовым. Квин собрал пыль в холщовый мешочек — тот самый, в котором когда-то хранил рыболовные крючки. Затянул горловину бечёвкой, оставив короткий хвост для фитиля.

Когда он поднялся, возле пушки уже стояли Томас и Деймас. Рядом лежали мешки — два, набитых доверху: битое стекло, ржавые гвозди, обрезки жести, какая-то гнутая проволока. Мусорная картечь. Арсенал бедняка.

— И как эта твоя пушка работать будет? — спросил Томас, заглядывая в дуло. Очки блеснули. Он смотрел в ствол с тем же выражением, с каким когда-то заглядывал в колбы с экспериментальными составами: смесь любопытства и предчувствия беды.

Квин ничего не ответил. Кивнул Деймасу. Тот понял без слов — поднял мешок со снарядами и встал у дульного среза.

Квин чиркнул кресалом. Фитиль мешочка занялся — зашипел, разбрасывая мелкие фиолетовые искры. Он подождал секунду, не больше, и бросил мешочек прямо в ствол пушки. Тот исчез в темноте трубы, оставляя за собой дымный след.

Деймас одним движением затолкнул внутрь всё, что было в мешке — гвозди, стекло, проволоку. Пыжом послужила старая тряпка, которую он сорвал с плеча.

— Что ты делаешь?! — крикнул Томас.

Деймас и Квин синхронно зажали уши и отступили на несколько шагов. Томас, проклиная всё на свете — и военную глупость, и инженерную самонадеянность, и свою мокрую мантию, — рухнул на землю, прикрыв голову руками.

Звук выстрела раздался над свалкой — гулкий, низкий, как удар грома в бочку. Вспышка фиолетового пламени на секунду осветила все окрестные кучи мусора. Птицы — те, что выжили после вчерашнего эксперимента с чайкой, — взмыли в воздух единой панической тучей. Где-то залаяли собаки. Где-то закричал человек — видимо, местный бродяга, решивший, что началась война.

Дым стоял туманом над пушкой — густой, фиолетово-серый, с едким запахом горелого металла. Он оседал медленно, лениво, словно не хотел показывать результат. А когда осел — картина открылась забавная.

Дуло пушки разворотило на концах лепестками — раскалённый металл выгнулся наружу, и теперь труба напоминала диковинный цветок. Розу. Железную, дымящуюся розу смерти.

Куча мусора, в которую они стреляли — та самая, куда Деймас утром швырнул остатки чайки, — была похожа на дуршлаг. Десятки сквозных отверстий, рваные дыры, торчащие во все стороны гвозди, вбитые в доски по самую шляпку. Стеклянная крошка вплавилась в металл. Кто-то из них попал даже в старую бочку, стоявшую в двадцати шагах левее цели — видимо, рикошетом.

Квин медленно опустил руки от ушей. Посмотрел на розу-дуло. Посмотрел на дуршлаг-мишень. Переглянулся с Деймасом.

— Картечь, — сказал он тихо. — У нас получилась картечь.

Деймас ухмыльнулся во весь рот.

Томас поднял голову с земли, поправил очки — одна дужка треснула, — отряхнул мантию от грязи и произнёс ровно одну фразу:

— Меня не спрашивайте. Я лежал лицом вниз. Я ничего не видел и ничего не слышал.

— Ты это уже говорил вчера, падре.

— Доцент. И вчера был шлак. Сегодня — шлаковая пушка. Завтра ты предложишь шлаковую бомбу. Я знаю, к чему идёт.

Квин и Деймас переглянулись снова. На этот раз — с каким-то новым выражением. Томас заметил это и медленно, очень медленно поднялся с земли.

— Нет, — сказал он. — Что за взгляды? Квинтофер? Деймас? Я сказал «нет». Я сказал «нет» ещё до того, как вы это придумали.

— Мы ничего не сказали, — ответил Квин.

— Вы подумали. Я слышал, как вы подумали. Никакой шлаковой бомбы. Я ставлю вето. Я — академическое вето.

Деймас хлопнул его по плечу — Томас пошатнулся.

— Замётано, падре. Сначала гонка. Бомба — потом.

— Я не это... — начал Томас, но осёкся. Смысла не было. Он махнул рукой и побрёл к сараю.

Квин уже не слушал. Он сидел перед пушкой-розой и прикидывал, сколько минут уйдёт на то, чтобы охладить ствол и сделать новый выстрел. И сколько выстрелов они могут сделать, прежде чем трубу разорвёт окончательно. И как закрепить такую пушку на палубе «Щуки».

Деймас почесал затылок. Он всё ещё смотрел на мишень-дуршлаг, на железную розу, в которую превратилось дуло, и в его глазах читалось сложное чувство — смесь восхищения и скепсиса.

— Эффектно, конечно. — Он поскрёб щетину на подбородке. — Но пушка-то одноразовая.

Квин пнул то, что осталось от пушки. Лафет развалился, доски дымились. Труба ещё дышала жаром, и лепестки розы подрагивали, остывая на утреннем ветру.

— Время ещё есть. — Он упёр руки в бока и смотрел на своё творение без сожаления — только с расчётом. — Сначала надо собрать новую топку. Которая сможет выдержать шлак.

Томас, отряхивавший мантию у крыльца, подал голос:

— Как по мне, ни один металл не выдержит. Шлак — это не уголь. Это, если угодно, концентрированная магическая деструкция в твёрдой форме. Ты видел, что стало с дверцей вчера. Чугун потёк, как масло.

Квин задумался. Молчал долго. Потом кивнул — скорее сам себе, чем остальным.

— Значит, пока не придумаем — будем мешать шлак с углём. — Он посмотрел на остатки брикетов, сложенные у стены сарая. — А то так шлака не напасёмся. У нас всего четыре брикета. Точнее, три с половиной. И свалка — не бездонная бочка.

— Три с четвертью, — поправил Томас. — Я измерил. Вчерашний пуск и сегодняшний выстрел съели почти целый брикет в сумме.

— Значит, будем экономить, — отрезал Квин. — Смесь шлака с углём даст слабее пламя, но и топку не расплавит. А для пушки будем делать сменные стволы. Пять выстрелов на гонку — больше и не надо.

Деймас хмыкнул.

— Пять выстрелов. Если каждый — как этот, нам хватит и одного.

— Одного мало, — возразил Квин. — Мы шестые пришли в прошлый раз, забыл? С одним выстрелом мы будем десятыми. Нам нужно оружие, которое работает. А не фейерверк.

Деймас поднял руки — мол, сдаюсь, инженер, тебе виднее. И побрёл к сараю, бросив через плечо:

— Я пока новую трубу поищу. Их там, на свалке, ещё много.

Томас проводил его взглядом и перевёл глаза на Квина.

— Квинтофер... ты действительно веришь, что мы сможем? Пройти отборочные, пройти в Железное кольцо, не взорваться по дороге?

Квин посмотрел на него. Долго. Потом нагнулся, подобрал с земли ржавый гвоздь — один из тех, что вылетели из пушки и не попали в цель, — и протянул Томасу.

— Видишь гвоздь? Он был мусором. Теперь он — снаряд. Всё может работать, если правильно приложить руки.

Томас взял гвоздь. Покрутил в пальцах. Вздохнул.

— Хорошо. Я помогу с расчётами. В конце концов, если нас всех убьёт — я хотя бы буду знать формулу.

Квин улыбнулся краем рта.

— Вот это правильный настрой.

И они пошли к сараю — впереди месяц работы, три с четвертью брикета шлака и вера в то, что мусор может стать оружием.

Глава 3 Горнило для адского пламени

Проблема с удержанием шлакового пламени внутри топки встала остро. Даже разбавленный шлак не щадил конструкцию. Квин перепробовал всё, что мог: менял обшивку, добавлял слои стали, экспериментировал с глиняной обмазкой и асбестовыми прокладками, украденными со стройки Железного кольца. Всё шло прахом. Чугун тёк. Сталь прогорала за полчаса. Глина трескалась и осыпалась. Асбест держался дольше, но начинал крошиться, и фиолетовое пламя находило путь наружу.

Дело дошло до абсурда. Квин соорудил топку с тройными стенками, надеясь, что внешний слой останется холодным. Внешний слой раскалился докрасна через четыре минуты. Он залил в стенки воду для охлаждения — вода закипела мгновенно, пар рванул через клапаны, и вся конструкция чуть не взорвалась.

Бросив ключи на верстак, Квин развернулся к Томасу и Деймасу, которые безропотно таскали ему куски металлолома — уже третий день подряд, с рассвета до темноты. В сарае скопилась гора железа, стали, меди, каких-то непонятных сплавов, и всё это было бесполезно.

Квин развёл руками. Жест получился усталый, почти капитулянтский.

— Сверно, — констатировал Деймас, прочёл на пол очередную железку. Та лязгнула и затихла. Он вытер пот со лба. — Ты хочешь сказать, что всё это... зря?

Томас устало выдохнул и опустился на перевёрнутое ведро. Мантия, всё ещё не просохшая после позавчерашнего дождя, хлюпнула.

— Что способно выдержать такой жар? — спросил Квин. Он смотрел в стену, но вопрос явно был обращён не к стене. Краем глаза он покосился на Томаса.

Тот сидел, ссутулившись, опираясь на палку. Очки поблёскивали в тусклом свете.

— Никто никогда не использовал гибридное топливо в виде шлака. — Голос у Томаса был лекторский, но усталый. — Только пыльцу. Но чистой пыльцы — щепотка на тонну угля. Там совсем другие температуры, совсем другая реакция. Шлак же... это как пытаться запрячь вулкан в телегу.

Деймас присвистнул.

— Хотя... — Томас осёкся. Взгляд ушёл куда-то вглубь себя — туда, где хранились знания, не находившие применения уже много лет.

— Что? — Квин подошёл ближе. Слишком быстро для человека, который только что собирался всё бросить.

Деймас тоже развернулся к Томасу и навис над ним — гора мускулов в прожжённой шинели.

— Ну, в теории, может сработать. — Томас говорил медленно, будто сам не верил в то, что произносит. — Только вот на практике — совершенно невозможно. Нам не достать столько.

— Томас. Говори уже.

— Да, падре. Не тяни.

Томас поднял голову и посмотрел на них. Сначала на Квина. Потом на Деймаса. Потом куда-то в потолок, словно прощаясь с остатками здравого смысла.

— Мифрил.

В сарае повисла тишина. Даже вода под днищем «Щуки» перестала плескаться.

— Мифрил, — повторил Квин. Не спросил — попробовал слово на вкус. — Магический металл.

— Единственный металл, который не разрушается при контакте с концентрированной эссенцией, — поправил Томас. — Из него делают броню имперских кораблей. Орудийные стволы высшей лиги. Обшивку для фейских ферм. Мифрил выдерживает прямой контакт с чистой пыльцой, а шлак — это та же эссенция, только грязная. Он должен выдержать. Теоретически.

— Теоретически, — хмыкнул Деймас. — А на практике?

Томас развёл руками.

— А на практике мифрил стоит как весь наш гараж вместе со «Щукой» и парой барж в придачу. Всё, что попадает в Кур-де-Ривей, уходит прямиком в Гильдию Инженеров. Нам, — он обвёл взглядом сарай, — не продадут и грамма.

Квин молчал. Смотрел на гору металлолома — железо, сталь, медь, латунь. Всё, что плавится. Всё бесполезное.

— Значит, надо украсть, — сказал он наконец.

Томас закрыл лицо рукой.

Деймас ухмыльнулся.

— Вот это уже разговор.

— Украсть мифрил? — Томас поднял бровь. — Да вы оптимисты. Квин, ты же сам из Гильдии. Ты хоть раз видел мифрил своими глазами?

Квин остановился. Рука замерла на полпути к ключам.

— Ну... нет.

Деймас со злости ударил ногой по трубе на полу. Та подпрыгнула, лязгнула и покатилась в угол.

— Ну, значит, залезем на склад этого мифрила и возьмём!

Квин хлопнул его по плечу — тяжело, отрезвляюще.

— Мы не пройдём даже первого поста охраны. Ты не видел гильдейские склады. Это не портовый пакгауз с сонным сторожем. Там патрули, магические печати, сигнальные контуры. Нас вычислят раньше, чем ты докуришь свою папиросу.

Томас щёлкнул пальцами. Звук получился неожиданно громким.

— Ну, если мы собрались нарушать закон, то можно делать это менее болезненно.

Квин обернулся.

— Что ты имеешь в виду?

— Помните взрыв на фейской ферме? Лет десять назад?

— Я — нет. — Деймас пожал плечами. — Меня в Риверане тогда не было.

— Помню, — сказал Квин. Он повернулся к Деймасу. Голос стал тише. — Страшная авария, что чуть не привела к уничтожению всего Железного кольца. Эссенции с пылью вырвалось столько, что фон, наверное, ещё чувствуется.

— Верно, — подтвердил Томас. — Сотни гильдейских ликвидаторов погибли в тот день. Их послали зачищать зону, но фон был такой силы, что даже защитные костюмы не справлялись. Те, кто выжил, вернулись... другими.

Деймас хмыкнул.

— Спасибо, конечно, за минутку истории. Но как это нам поможет?

Квин резко подошёл к Томасу. Что-то в его лице изменилось — не надежда, но её тень.

— Том... у ликвидаторов же снаряга...

— Да. — Томас поправил очки. — Из мифрила.

Деймас присвистнул.

— И где теперь эта снаряга?

— Зарыта в могильнике за Ривеем. — Томас поднял ладонь, предупреждая вопрос. — Это не кладбище. Никаких тел. Просто гильдейский схрон опасных отходов. После аварии всё, что контактировало с эссенцией, сочли фонирующим и не подлежащим очистке. Снаряжение ликвидаторов, обломки фермы, инструменты — всё свезли в одну яму и засыпали. Дешевле закопать, чем очищать. Сверху поставили знак гильдейского захоронения, чтобы отпугивать мародёров. Но мародёры туда и так не суются — боятся фона.

— А мы, значит, сунемся, — подытожил Деймас. Он больше не смеялся, но в голосе появился азарт. — Разграбить гильдейский схрон. Мне нравится. Война закончилась, а трофеи — нет.

Квин пожал плечами.

— Ну... сейчас соберу нам лопаты по-быстрому.

Томас снял очки и принялся протирать их краем мантии.

— Знаете, господа, когда я писал свою диссертацию, я и представить не мог, что она приведёт меня к разграблению гильдейского могильника. В компании наёмника и бывшего инженера. Мои оппоненты были правы: я действительно плохо кончу.

— Не каркай, падре. — Деймас уже натягивал шинель. — Ты ещё трактат напишешь. «Как мы украли мифрил у Гильдии и не стали покойниками». Латынь, я думаю, приложится.

— Доцент, — машинально поправил Томас.

Квин уже стоял у верстака и отбирал инструменты. Лопаты. Лом. Мешок для добычи. И отдельно — запасной мешочек для шлака, на всякий случай.

— Выходим затемно. Если фон там до сих пор держится, у нас будет не больше нескольких минут. Том, браслета у тебя нет, так что смотреть будешь по ощущениям. Увидишь, что из носа пошла кровь — сразу назад.

— Я знаю свои пределы.

— Ты их никогда не знал. Как и я. Как и он. — Квин кивнул на Деймаса. — Поэтому мы и в этом сарае. И поэтому мы идём за мифрилом.

Деймас взял лопату, взвесил в руке.

— А если нас поймают?

— Тогда нам уже не понадобится топка, — сказал Квин. — И пушка. И бобы.

Томас вздохнул и взял свою палку.

— Умеешь ты успокоить, Квинтофер.

— Стараюсь.

Они вышли из сарая в ночь. Впереди был гильдейский могильник — яма, полная мифрила, который никто не хотел откапывать. Под ногами — грязь Муравейника. Над головой — тусклые звёзды. Но где-то там, под слоем земли и десятилетнего страха, лежало снаряжение мёртвых ликвидаторов. Металл, способный выдержать адское пламя. И трое безумцев шли за ним.

Кур-де-Ривей не просто так некоторые называли Водяным Узлом. Каналы и акведуки пронизывали его, как артерии — от Великой гавани до самых верхних ярусов, — и чем выше кольцо, тем чище вода. В Муравейнике она была мутной, с маслянистыми разводами и запахом рыбы. В Железном кольце — прозрачной, но отдающей железом. А в Гарантовом, поговаривали, воду можно было пить прямо из канала — и не болеть. Магические фильтры, установленные ещё при старом императоре, делали её сладковатой на вкус, и аристократы, не задумываясь, наполняли ею хрустальные графины.

Покинуть Муравейник было несложной задачей. Здесь ни у кого не вызывали подозрений трое с лопатами — мало ли куда идут работяги в ночь? Может, наниматься на разгрузку баржи. Может, рыть канаву под фундамент. Может, копать могилу кому-то, кому не повезло. Вопросов не задавали. Здесь вообще редко задавали вопросы.

Проблема заключалась в другом. Муравейник, как и сам Кур-де-Ривей, был огромным. Они шли уже несколько километров — мимо спящих пакгаузов, мимо ржавых остовов барж, вытащенных на берег, мимо чадящих жаровен ночных торговцев, — когда Томас вдруг остановился. Палка стукнула о мостовую.

— А как мы будем всё это добро доставлять?

Квин замер. Деймас замер. Повисла пауза — та самая, в которой рождается осознание собственной глупости.

— Ты про мифрил? — уточнил Деймас, хотя уже понял.

— Я про мифрил, — подтвердил Томас. — Мы идём за снаряжением ликвидаторов. Это костюмы, щитки, инструменты, обшивка. Металл, между прочим, тяжёлый. Мы что — понесём его в руках? Через весь Муравейник? Мимо патрулей? На виду у всего города?

Квин выдохнул. Медленно. С достоинством.

— Возвращаемся.

— Что? — Деймас не поверил своим ушам.

— Назад. В сарай.

— Мы прошли пять километров! — возмутился Деймас.

— Значит, пройдём ещё пять. — Квин уже разворачивался. — Том прав. Без лодки нам туда идти незачем. Могильник за городом. Обратно — с грузом. Нас заметят, остановят, начнут задавать вопросы. А на воде у нас есть шанс проскочить.

— Я думал, ты уже всё продумал, инженер.

— Я думал, ты умеешь думать на ходу, наёмник.

— Я умею стрелять. Думать — это к вам, умники.

Томас не вмешивался. Он стоял, опираясь на палку, и смотрел на звёзды. Вид у него был такой, будто он только что выиграл спор, но радости это не принесло.

Они вернулись в сарай. Квин, не проронив ни слова, взял молоток, доски и старый парус, который валялся на балках с тех пор, как «Щука» ещё называлась «Святым Бреннаном». За пару часов он сколотил лодку — простую, плоскодонную, с вёслами и парусом. Парус, как он объяснил, должен был использоваться как брезент, когда они пойдут обратно. Накрыть груз. Скрыть от глаз. Сыграть роль честных рыбаков, которые везут улов на рынок.

— Улов, — хмыкнул Деймас, осматривая лодку. — Мифриловый улов.

— Главное, чтобы нас не поймали на слове, — сказал Томас.

Квин закрепил последнее весло и выпрямился.

— Теперь у нас есть транспорт. И теперь мы не идём — мы плывём. Это быстрее. И тише.

— И мокрее, — добавил Томас, с сомнением глядя на лодку. Она не внушала доверия.

— Привыкай. Ты уже три месяца мокрый. Ещё одна ночь ничего не изменит.

Они столкнули лодку в канал, и тёмная вода приняла её без плеска. Муравейник спал. Или делал вид, что спит. Где-то впереди, за границей города, ждал могильник. А в нём — мифрил. И теперь у них была лодка, чтобы его вывезти.

Уже глубокой ночью в старой-новой лодке Ривей остался позади, и они плыли по реке Равия. Она начиналась как канал в Муравейнике — узкий, зажатый между покосившимися стенами пакгаузов, — но становилась всё шире и шире по мере отдаления от города. Берега расступались. Фонари остались где-то позади, и теперь только луна освещала путь — бледная, равнодушная, как глаз имперского чиновника.

Деймас вдохнул полной грудью. Замер. Вдохнул ещё раз.

— Чувствуете?

— Что? — Томас насторожился. Он привык, что когда Деймас что-то чует, это обычно означает проблемы.

— Дерьмом не несёт.

Томас выдохнул.

— Ну... в Муравейнике это естественный запах.

— Я и говорю. — Деймас откинулся на корму и, кажется, впервые за долгое время почти улыбнулся. — Хорошо.

Квин грёб. Размеренно, без спешки — силы надо было беречь. Он смотрел по сторонам, выискивая ориентиры. Река здесь делала изгиб, и берега заросли камышом выше человеческого роста.

— Далеко ещё?

— Нет. — Квин кивнул вперёд. — На развилке вправо, а там полчаса — и на месте.

Он не успел договорить.

Вдалеке послышался гул — низкий, нарастающий, как приближающийся шторм. А за ним — сухие, отрывистые хлопки. Стрельба. Пока ещё далёкая, но стремительно приближающаяся.

— Твою мать! — Квин выругался и налёг на вёсла. — Как вовремя!

— Что происходит?! — Томас вжался в лодку. Палка выпала из рук и покатилась по дну. Он был бледнее луны.

— Мы в чужую гонку ворвались! — Квин уже не грёб — он пытался увести лодку к берегу, к камышам, но течение здесь было сильнее. — Держитесь! Если они нас протаранят — худо будет!

Из-за поворота, вспенивая чёрную воду, вылетел первый гробовоз. Не лодка — именно гробовоз: низкий, угловатый, собранный из ржавых листов железа, с торчащей из борта гарпунной пушкой и паровым двигателем, который ревел, как раненый зверь. Из трубы валил сиреневый дым. За ним — второй. Третий. Четыре тени, мчащиеся по реке, стреляющие друг в друга. Вспышки выстрелов освещали камыши, как зарницы.

Деймас выхватил весло и встал во весь рост, балансируя на покачивающейся лодке.

— Инженер! Если они нас не заметят — протаранят. Если заметят — расстреляют как помеху. Что делаем?!

— Уходим к берегу! — Квин налёг на вёсла так, что дерево заскрипело.

Томас, не поднимая головы, уже шептал что-то себе под нос. Не молитву. Скорее — формулу.

— Только не купол, падре! — рявкнул Деймас. — У нас тут лодка деревянная!

— Я знаю! — огрызнулся Томас. — Я просто... готовлюсь.

Первый гробовоз пронёсся мимо. В десяти метрах. Волна ударила в борт их лодки так, что Квин чуть не выронил весло. Второй — ещё ближе. Из его орудия полыхнуло фиолетовым — и где-то позади, в камышах, что-то взорвалось.

— Они даже не целятся! — крикнул Деймас. — Просто палят во всё подряд!

— Значит, заметят! — Квин последним рывком направил лодку в камыши. Та с хрустом вошла в заросли и замерла, накренившись набок. — Всем молчать. Не дышать.

Четвёртый гробовоз пролетел мимо. Последний в связке. Он отставал от лидеров, и из его двигателя валил густой чёрный дым. На корме стоял человек в прожжённой куртке и что-то кричал, размахивая рукой. Не им. Своему рулевому.

А потом он скрылся за поворотом. Гул двигателей стал тише. Стрельба — реже. И через минуту на реке снова было тихо. Только камыш шелестел на ветру да где-то далеко, за холмами, ещё слышались отголоски гонки.

Квин медленно опустил весло. Руки дрожали.

— Ночные заезды, — сказал он тихо. — Нелегальные. Без правил. Без маршалов. Просто кто первый — того и деньги.

— Я насчитал четыре машины, — сказал Деймас. — Одна шла на шлаке. Я видел выхлоп.

— Значит, не мы одни такие умные, — пробормотал Томас, поднимаясь и отряхивая мантию. — Кто-то ещё додумался.

— Кто-то ещё, — повторил Квин. — Но у них нет мифриловой топки. И двигатель у последнего дымил так, будто он сейчас развалится. Мы — ближе. Мы уже почти на месте.

Он вытолкал лодку из камышей обратно на чистую воду. Впереди была развилка. Вправо — полчаса до могильника.

— Гребите, — сказал Квин. — И молитесь, чтобы эти четверо не возвращались той же дорогой.

— Я не молюсь, — ответил Томас.

— Значит, начинай.

Когда лодка прибилась к берегу, все сразу поняли, что это место проклято.

Здесь не росло ничего. Деревья стояли голыми — не мёртвыми, а именно голыми, будто кто-то ободрал с них листву и кору, оставив только серые, гладкие стволы, похожие на кости. Вместо травы под ногами хрустела сухая, потрескавшаяся земля — не грязь, не песок, а именно спекшаяся корка, которая крошилась при каждом шаге и оставляла после себя мелкую серую пыль. Воздух был спёртым, неподвижным — ни ветерка, ни шороха. Даже река позади, казалось, текла тише.

— Тут воняет смертью, — сказал Деймас.

Он стоял по колено в воде, держа лодку за борт, и смотрел на берег. Зрачки у него сузились — старая солдатская привычка, выработанная там, где запах смерти означал засаду.

— Нет. — Квин затянул узел на камне и выпрямился. Браслет под рукавом молчал. Пока молчал. — Это место и есть смерть.

Томас первым поднялся на холм. Палка проваливалась в сухую землю, и каждый шаг давался с трудом. На вершине он остановился. Снял очки. Протёр. Надел снова. И замер.

— Господа... — Его голос прозвучал глухо, как из-под земли. — Вам стоит на это посмотреть.

Квин и Деймас поднялись следом. И зрелище было жутким.

Мёртвая пустошь раскинулась на несколько километров — плоская, как стол, и совершенно серая. Ни дерева, ни куста, ни холмика. Только спекшаяся земля, потрескавшаяся на правильные шестиугольники, как дно пересохшего озера. В центре пустоши, метрах в трёхстах от холма, возвышался знак гильдейского захоронения — ржавая металлическая стела с гербом Гильдии Инженеров, перечёркнутым алой полосой. «Не входить. Опасно для жизни». Буквы почти стёрлись, но всё ещё читались.

А вокруг стелы, разбросанные по всей пустоши, виднелись ямы. Десятки ям. Некоторые — аккуратные, квадратные, явно вырытые ликвидаторами. Другие — рваные, оплавленные по краям, словно здесь что-то взорвалось. Третьи — совсем свежие. Слишком свежие.

— Кто-то уже здесь копал, — тихо сказал Деймас. — И не так давно.

— Мародёры? — предположил Томас.

— Или такие же дураки, как мы, — ответил Квин.

Браслет на его руке дрогнул. Едва заметно. По металлу пробежала слабая зелёная искра.

— Фон есть, — сказал Квин. — Но терпимый. По крайней мере, здесь, на краю. Дальше — не знаю.

— Идём? — спросил Деймас.

Квин посмотрел на пустошь. На ржавую стелу. На ямы. На голые деревья за спиной. Потом кивнул.

— Идём. Лопаты — наготове. Если увидите что-то блестящее — кричите. И не разбредаться. Мы не знаем, что здесь закопали вместе с мифрилом.

— Кроме мифрила, — поправил Томас.

— Кроме него — что угодно.

Они спустились с холма и ступили на мёртвую землю. Под ногами захрустело. Где-то в глубине пустоши, под слоем спекшейся глины, лежало снаряжение мёртвых ликвидаторов. Металл, способный выдержать адское пламя. И трое живых шли за ним — в место, которое сама Гильдия пометила как опасное для жизни.

Браслет дрогнул ещё раз и затих.

— Чисто, — сказал Квин. — Фон есть, но слабый. Мифрил где-то близко.

Они разошлись веером, простукивая землю лопатами. Томас отошёл левее, к оплавленной яме. Деймас — правее, к ржавой стеле. Квин — прямо, туда, где земля была самой сухой и потрескавшейся.

Первым нашёл Томас. Просто потому, что его палка стукнула обо что-то металлическое.

— Господа, — позвал он, не повышая голоса. — Кажется, тут.

Квин и Деймас подошли. Томас стоял над неглубокой ямой — старой, полузасыпанной, — из которой торчал угол какого-то ящика. Ящик был оплавлен по краям, но цел. На боку — выцветшая маркировка Гильдии Инженеров и значок ликвидаторского корпуса: скрещённые молот и жезл.

— Открываем, — сказал Квин.

Деймас поддел крышку ломом. Та поддалась неожиданно легко — петли, смазанные чем-то вроде графита, сохранились. Внутри, аккуратно уложенные рядами, лежали пластины мифрила. Нагрудники. Наплечники. Фрагменты шлемов с треснувшими визорами. Инструменты — мифриловые щипцы, мифриловый молоток, мифриловая пила. Всё тускло блестело в лунном свете, и этот блеск был не серебряным — а каким-то глубоким, синеватым, как предрассветное небо.

— Сколько тут? — спросил Деймас.

Квин прикинул на глаз.

— Килограмм двадцать. Может, двадцать пять. На топку хватит с запасом. И на ствол для пушки останется.

— И на новую обшивку для «Щуки», — добавил Томас.

— И на новую обшивку, — согласился Квин.

Они переглянулись. Деймас первым нарушил тишину:

— Это было... слишком легко.

— Не каркай, — сказал Квин.

— Я не каркаю. Я констатирую. — Деймас оглянулся на пустошь. — Мы приплыли. Нашли. Открыли. Взяли. И ничего не случилось. Так не бывает.

Томас поправил очки.

— Возможно, это место просто... отработало своё. Десять лет. Фон почти ушёл. Мародёров отпугивала репутация, а не реальная угроза. Мы — первые, кто решился проверить.

— Или последние, кто проверит, — пробормотал Деймас.

Квин уже не слушал. Он грузил пластины в мешок — бережно, как стекло, но быстро. Каждая секунда здесь была риском, даже если браслет молчал.

— Грузимся и уходим. Разговоры — на воде.

Через десять минут лодка отчалила от мёртвого берега. Мешок с мифрилом лежал на дне, накрытый парусом-брезентом. Вёсла уходили в чёрную воду без плеска. Позади оставалась пустошь. Впереди — огни Муравейника. А где-то далеко, на реке, ещё слышались отголоски ночной гонки — далёкий гул, далёкие выстрелы. Кому-то сегодня не повезло.

Им — повезло.

— Вот видишь, — сказал Томас, обращаясь к Деймасу. — Бывает.

— Бывает, — согласился тот. — Но мне всё равно не нравится.

— Тебе никогда ничего не нравится, — заметил Квин.

— Мне нравится мифрил, — сказал Деймас. — Он блестит.

И это был, пожалуй, самый довольный его ворч за всё время знакомства.

Когда лодка плыла вдоль каналов, на них даже не обратили внимания. Муравейник жил своей ночной жизнью: где-то гремели лебёдки, где-то перекрикивались грузчики, где-то чадила жаровня торговца рыбой, который торговал даже в темноте. Трое в лодке с мешком, накрытым парусиной, — обычное дело. Мало ли кто что везёт по каналам в предрассветный час.

Только на середине пути, у моста Кур-де-Фер, двое заспанных жандармов поинтересовались, что в лодке. Один — молодой, безусый, явно стажёр. Второй — постарше, с лицом человека, который давно перестал ждать от жизни хорошего. Фонарь в его руке качался и бросал на воду жёлтые блики.

— Эй, на лодке! — окликнул старший. Голос был хриплым, но не злым. — Чего везёте?

Квин замер на вёслах. Томас, сидевший на корме, медленно опустил руку в складки мантии — туда, где лежал осколок шлака. На всякий случай.

Деймас поднял голову и посмотрел на жандармов. Взгляд у него был честный, открытый — взгляд человека, которому совершенно нечего скрывать. И это было самое страшное.

— Дохлую псину, — сказал он. — Хоронить везём.

Жандармы переглянулись. Молодой поморщился. Старший хмыкнул.

— Свою, что ли?

— Соседскую. — Деймас не моргнул. — Большая была. Добрая. Но старая. Вот, везём за город. Чтобы не воняла.

Старший жандарм посмотрел на мешок. На парусину, под которой угадывались очертания чего-то угловатого и тяжёлого. На Томаса в мокрой мантии. На Квина с забинтованными руками. Потом перевёл взгляд на Деймаса.

— Ладно, — сказал он. — Хороните.

И кивнул молодому. Тот пожал плечами, и оба скрылись в темноте моста. Шаги затихли.

В лодке повисла тишина.

— Дохлую псину, — повторил Томас шёпотом. — Ты сказал — дохлую псину.

— Ну а что? — Деймас пожал плечами. — Прокатило.

— Прокатило, — эхом отозвался Квин и выдохнул.

Лёгкий пот прошёл по спине у всех троих. Никто не признался бы в этом вслух, но каждый почувствовал, как сердце пропустило удар. А теперь — отстукивало обратно.

— Греби, — сказал Деймас. — Пока они не вернулись проверить, что за псина такая — мифриловая.

Квин налёг на вёсла, и лодка скользнула дальше по каналу. До сарая оставалось полчаса. В мешке, накрытом парусиной, блестел мифрил. Над головой гасли последние звёзды. Где-то в Муравейнике начинался новый день.

И они всё ещё были живы.

Добравшись до сарая и выгрузив мифрил на причал, они увидели, как на горизонте стали появляться первые лучи. Бледные, неуверенные — рассвет ещё только пробовал воздух, но тьма уже отступала. Вода в канале из чёрной становилась серой. Чайки, почуяв утро, начинали свои первые круги над свалкой.

— Если честно... — Квин потянулся, хрустнув спиной. — Сон как рукой сняло.

— Это да. — Деймас вытер лоб рукавом шинели и посмотрел на мешок с мифрилом, синевато блестевший в рассветном сумраке. — Но я бы после такого выпил.

— Я бы, наверное, тоже, — неожиданно согласился Томас.

Оба уставились на него. Томас пожал плечами.

— Что? Даже доценты иногда пьют. Особенно после ночных ограблений гильдейских могильников. Это... профессиональная деформация.

Деймас хмыкнул.

— Смотри-ка, падре. Прогресс.

— Доцент. И это не прогресс, это усталость.

Квин уже стоял над мешком и перебирал пластины мифрила. Нагрудники. Наплечники. Инструменты. Металл холодил пальцы даже через бинты.

— Ну, пить нам некогда. — Он поднял одну из пластин и посмотрел на свет. Мифрил отозвался глубоким синим отливом. — Надо собирать топку.

— Сейчас? — Томас снял очки и устало потёр переносицу. — Квинтофер, мы не спали всю ночь.

— Поспим, когда топка будет готова. — Квин уже раскладывал пластины на верстаке: эту — на стенки, эту — на дверцу, эту — на колосники. — У нас месяц. Минус ночь. Минус ещё ночь, когда мы будем ставить это на «Щуку». Минус испытания. Минус всё, что пойдёт не так. Так что — работать.

Деймас вздохнул, поднял с пола ключи, которые Квин швырнул туда ещё вчера — целую вечность назад, — и протянул ему.

— Держи, инженер. Командуй.

Квин взял ключи. Посмотрел на них. Потом на Деймаса. Потом на Томаса.

— Ты — за углём. Ты — за шлаком. Мне нужна ровно половина брикета. И кто-нибудь — поставьте чайник. Раз пить нельзя, будем пить чай.

— Это почти приказ, — заметил Томас.

— Это приказ. Первый за сегодня.

Деймас и Томас переглянулись. Спорить не стали. Деймас пошёл за углём. Томас, опираясь на палку, — за шлаком. А Квин остался у верстака, глядя на мифриловые пластины, разложенные перед ним, как детали пазла. В голове уже щёлкали шестерёнки, выстраивая чертёж. Топка, которая не расплавится. Пушка, которая выдержит. «Щука», которая поплывёт.

Солнце поднималось над Муравейником. Где-то далеко, в Гарантовом кольце, аристократы ещё спали. В Железном кольце запускали утреннюю смену. А здесь, на востоке Кур-де-Фер, трое безумцев начинали новый день. С мифрилом. С надеждой. С чайником, который уже закипал.

Квин собирал топку со всей своей маниакальной любовью к инженерии. По его мнению, если делать — то на века и на совесть. Даже если эта топка простоит не века, а месяц. Даже если её разнесёт на первом же заезде. Он всё равно делал на совесть, потому что иначе не умел.

Мифриловые пластины резались трудно — металл был прочным, но податливым, если знать, под каким углом бить. Квин знал. Он подгонял деталь к детали с точностью часовщика: стенки, колосники, дверца на петлях, заслонка с пружиной. Каждое отверстие — выверено. Каждый шов — затёрт и отполирован. Он работал молча, и только молоток стучал в тишине сарая — размеренно, как метроном. Как сердце.

Томас и Деймас ещё помогали ему — подавали инструменты, держали пластины, подносили уголь и шлак. Но вскоре Томас сел на перевёрнутое ведро, опёрся спиной о стену, прикрыл глаза — просто чтобы дать им отдых — и через минуту уже спал. Очки сползли на кончик носа. Мантия, всё ещё влажная, тихо парила в тепле разгоравшегося горна. Палка выпала из рук и лежала рядом, как верный пёс.

За ним уснул Деймас. Он боролся дольше — сидел на мешке с углём, курил, что-то бурчал про падре, который дрыхнет на посту. А потом просто завалился на тот же мешок и затих. Шинель накрыла его, как одеяло. Самокрутка погасла сама собой. Он спал, и во сне лицо его разгладилось — впервые за долгое время он не выглядел как человек, ожидающий атаки.

Квин не спал. Он даже не заметил, как они отключились. Перед ним на верстаке росла топка — не просто механизм, а сердце. Сердце «Щуки». То, что будет гнать пар по трубам, вращать винт, нести лодку вперёд, навстречу выстрелам и славе. Или смерти.

А сердце не спит.

Он приладил последнюю пластину. Проверил заслонку — ходит плавно, без заеданий. Провёл рукой по швам — ровно, ни заусенца. Отступил на шаг. Посмотрел. Топка стояла на верстаке — приземистая, угловатая, но в ней была своя, особая красота. Красота вещи, сделанной правильно.

За окном сарая уже светало. Новый день наступал на Муравейник — с дождём, с гарью, с криками чаек над свалкой. Деймас храпел на мешке с углём. Томас бормотал во сне что-то на латыни. А Квин стоял и смотрел на своё творение, и в груди у него — впервые за много месяцев — теплилось что-то, похожее на покой.

Он не спал. Но это было неважно.

Сердце было готово.

Глава 4 сквозь сталь и пепел

Двое рыбаков мирно сидели у канала с удочками и выпивкой. Утро выдалось тихим — настолько тихим, насколько это вообще возможно в Муравейнике. Вода лениво плескалась о сваи, поплавки качались на мелкой волне, бутылка дешёвого эля переходила из рук в руки.

Муравейник жил своей обычной жизнью. Мимо проходили малые лодки для гонок — те, что своим ходом добирались до мест старта. Проходили и просто самодельные лодчонки, которые собрали дети из досок и ржавых гвоздей — с тряпичными парусами и вёслами, выструганными из обломков. Рыбаки провожали их ленивыми взглядами. Ничего необычного. Обычный день.

Но покой был нарушен.

Сначала они услышали гул. Низкий, нарастающий — не как у обычного парового двигателя, а глубже, злее, с каким-то утробным воем. Рыбаки переглянулись. Поплавки на воде задрожали.

А потом из-за поворота вылетела «Щука».

Тральщик нёсся на бешеной скорости. Дым валил из трубы фиолетовой тучей — густой, с зеленоватыми прожилками, и ветер разносил его по всему каналу. Казалось, сама лодка подпрыгивает на маленьких волнах, едва касаясь воды днищем. Борта дрожали. Мачта гудела. С мостика, вцепившись в штурвал, выглядывал Квин — лицо сосредоточенное, глаза прищурены. На носу, придерживаясь за поручень, стоял Деймас и что-то кричал — ветер уносил слова, но судя по выражению лица, это было что-то вроде «жми, инженер, жми». Томас сидел на корме, одной рукой вцепившись в палку, другой — в бортовой леер, и мантия его развевалась, как флаг.

Жандармы на мосту замахали руками.

— Стоять! Куда?! Скорость в канале ограничена! Стоять, кому говорят!

Но «Щука» неслась к морю неумолимо. Квин даже не посмотрел в их сторону. Да и что он мог сделать? Остановиться? На полном ходу? С мифриловой топкой, которая только-только вышла на рабочий режим? Нет. Либо вперёд, либо взрыв.

— Берегись! — заорал Деймас, и рыбаки едва успели отдёрнуть удочки.

«Щука» пролетела мимо, подняв волну, которая окатила обоих рыбаков с головы до ног. Бутылка эля покатилась в канал. Удочки смыло. Один из рыбаков, отплёвываясь, проводил тральщик взглядом, в котором смешались ужас и восхищение.

— Ты видел это? — прохрипел он.

— Видел, — ответил второй, вытирая лицо рукавом. — Это ж «Щука»... Та самая, с Кур-де-Фер.

— Шестое место в прошлый раз.

— С такой трубой у них будет не шестое.

А «Щука» уже скрывалась за следующим поворотом, оставляя за собой шлейф фиолетового дыма и эхо низкого, злого гула. Впереди было море. Впереди были отборочные. И те, кто видел этот заезд, уже знали: что-то изменилось.

Квин держал штурвал и смотрел по сторонам. Выйдя в открытое море, он убавил обороты. Двигатель загудел тише, фиолетовый дым из трубы поредел. «Щука» перестала подпрыгивать на волнах и пошла ровнее — как разогнавшийся зверь, который перешёл на шаг, но всё ещё дышит тяжело.

В кабину сразу вошёл Томас. Мантия зацепилась за какой-то рычаг, палка стукнулась о переборку, очки съехали набок, но Томас не обращал внимания.

— Ну что?

— Показатели стабильные. — Квин кивнул на манометр. Стрелка держалась в зелёной зоне, даже не дрожала. — И ничего вроде не взорвалось.

Они одновременно посмотрели в окно на Деймаса. Тот стоял на носу и жестом показал, что всё в порядке. Большой палец вверх. Шинель развевалась на ветру.

Квин перевёл взгляд на новый рычаг, установленный справа от штурвала. Автоматическая подача топлива. Бункер для шлака и угля. Теперь не нужен кочегар — вся команда могла быть на своих местах во время гонки.

Он дёрнул рычаг. Заслонка открылась, уголь со шлаком просыпались в топку, манометр качнулся и снова замер.

— Домой? — спросил Томас.

— Домой, — подтвердил Квин. — У нас ещё месяц. Но теперь...

Он не договорил. Но Томас понял. Деймас, наверное, тоже — даже сквозь ветер и гул двигателя.

Теперь у них был шанс.

В сарай они вернулись молча. Загнали «Щуку» на её обычное место, заглушили двигатель, и впервые за долгое время в сарае стало тихо. Только вода плескалась о сваи да пар шипел, остывая в трубах.

Деймас спрыгнул с носа на причал. Размял плечи. Томас выбрался из кабины, поправил очки, опёрся на палку. Квин вышел последним. Постоял, глядя на «Щуку», на её облупившийся борт, на фиолетовые разводы сажи вокруг трубы. Потом повернулся к остальным.

— Двигатель — зверь, — сказал он. — Но драться нам нечем.

Деймас кивнул. Томас вздохнул. Это была правда, которую все знали, но никто не произносил вслух. Двигатель тянет. Скорость есть. А оружия нет. Гарпуны — смех. В открытом море, на просторе Великой гавани, гарпун был бесполезен. Пока ты подойдёшь на бросок — тебя расстреляют. Пока прицелишься — ты уже горишь.

Квин подошёл к верстаку. Взял мел.

— Значит, будем делать.

Он чертил почти час. Деймас сидел на перевёрнутом ящике и курил, наблюдая за тем, как на столешнице появляются линии, круги, пометки. Томас устроился на ведре, прикрыл глаза, но не спал — слушал.

— Ну? — спросил Деймас, когда Квин отступил от верстака. — Я в этих твоих каракулях всё равно ничего не пойму. Объясняй.

Квин ткнул мелком в чертёж.

— Три станка. Нос, левый борт, правый борт. На каждом — зажим под стандартную трубу. Трубы — стальные, одноразовые. Заряжаем заранее: шлак, пыж, картечь. Вставляем, фиксируем, стреляем. Трубу разворотило — выкидываем за борт. Вставляем следующую.

Деймас встал с ящика. Подошёл к чертежу. Всмотрелся.

— Три станка. Три стороны. Я могу перебегать между ними?

— Можешь. Противник слева — ты слева. Противник справа — ты справа. Противник спереди — ты на носу. Не надо разворачивать лодку.

— А сколько труб?

— Четыре на станок. Двенадцать выстрелов на гонку. Может, больше, если успеем наделать.

— Трубы — расходник?

— Да. Сталь со свалки. Шлака у нас пока хватает. Картечь — мусор. Всё, что нужно, — это время и руки.

Деймас помолчал. Потом посмотрел на «Щуку». Представил три станка на палубе. Ящики с трубами. Себя — перебегающего от борта к борту. Выстрел. Ещё выстрел. Грохот, фиолетовое пламя, развороченные борта врагов.

— Мне нравится, — сказал он.

— Мне тоже, — кивнул Квин. — Осталось только сделать.

Томас открыл глаза.

— Я поищу трубы на свалке. Заодно — ещё шлака. Если повезёт, найду свежее захоронение, где можно копать без купола.

— А я займусь станками, — сказал Квин. — Мне нужны будут болты, уголки и сварочный горн.

— А я? — спросил Деймас.

— А ты пока отдохни. Когда я закончу — тебе таскать ящики.

Деймас хмыкнул. Возражать не стал.

Квин повернулся к верстаку. Взял ручную дрель — старую, с деревянной рукояткой, сточенной за годы работы. Крутить её придётся долго. Но других вариантов не было.

Три станка. Двенадцать труб. Месяц до отборочных.

Он вставил сверло в зажим и начал работать.

К полудню станки уже стояли на бортах. Конструкция была не сложной: курок, спусковой крючок и паз для трубы. Никаких излишеств. Квин сделал их из того, что нашлось в сарае: старые уголки, обрезки швеллера, пара пружин от рыбацких снастей. Всё это держалось на болтах и честном слове, но сидело крепко.

Один станок — на носу, смотрел вперёд. Два других — по бортам, чуть позади кабины. Из кабины к каждому станку вёл узкий проход вдоль планшира. Деймас мог перебегать от одного к другому за пару секунд.

Квин зачищал трубы. Старые, ржавые, со свалки — он отбирал их сам, простукивал, проверял на трещины. Те, что проходили отбор, шли в работу: он срезал заусенцы, зачищал края, сверлил запальные отверстия. Каждая труба — будущий выстрел. Каждый выстрел — чья-то пробоина.

Томас забивал их гвоздями, стеклом и железками — всем, что могло лететь в цель и рвать обшивку. Он работал методично, как на лабораторном практикуме: слой шлака, пыж из тряпки, картечь, ещё пыж. Утрамбовывал. Проверял. Передавал Деймасу.

Деймас носил ящики на «Щуку». Три деревянных ящика — по одному на каждый станок. В каждом — по четыре трубы, уложенных рядами, как винные бутылки. Он ставил их рядом со станками, крепил ремнями к палубе, чтобы не сдвинулись на волне. Работал молча. Только иногда, проходя мимо Томаса, бросал взгляд на очередную снаряжённую трубу и хмыкал одобрительно.

К вечеру «Щука» уже не выглядела как старый рыбацкий тральщик. Три станка на палубе. Три ящика с боеприпасами. Фиолетовые разводы сажи вокруг трубы. Она выглядела как боевая машина. Неказистая. Грубая. Но опасная.

— Готово, — сказал Квин, затягивая последний болт.

Он выпрямился, вытер руки о штаны и посмотрел на свою работу. Томас подошёл, опираясь на палку. Деймас встал рядом, скрестив руки на груди.

— Двенадцать выстрелов, — сказал Квин. — По четыре на борт. Если не хватит — будем импровизировать.

— Хватит, — сказал Деймас. — В прошлый раз у нас вообще ничего не было. А теперь...

Он посмотрел на носовой станок. На трубу, уже вставленную в паз. На курок, который ждал только его пальца.

— Теперь у нас есть чем ответить.

— А главное — есть кому, — сказал Квин.

Деймас и Томас посмотрели на него. Что-то в голосе инженера изменилось — не просто усталое удовлетворение от сделанной работы, а какой-то новый, почти азартный тон.

— Завтра гильдия скотоводов устраивает гонку, — сказал Квин. — И приз для нас дороже золота.

Деймас прищурился.

— Инженер, у тебя мозги спеклись? Что может быть дороже золота?

Томас не перебивал. Он стоял, опираясь на палку, и ждал. Он уже научился распознавать моменты, когда Квин говорит серьёзно.

Квин раскрыл глаза — и в них горел тот самый огонёк, который обычно предвещал либо гениальное изобретение, либо катастрофу.

— Полтуши Свинозайца!

Томас отшатнулся. Палка стукнула о палубу.

Деймас подбежал ближе — с неожиданной для его габаритов прытью.

— Полтуши?!

— Да!

— Свинозайца?! — уточнил Деймас, будто не веря своим ушам.

— Настоящего! — подтвердил Квин. — С клыками и ушами!

Томас поправил очки. Рука чуть дрожала.

— Господа... — начал он. — Вы понимаете, что Свинозаяц — это...

— Это мясо, падре! — перебил Деймас. — Настоящее мясо! Не бобы! Не чайка! Не рыба, которую ты пытался тушить с кореньями! А мясо!

— Я помню, чем кончилась моя попытка, — сухо заметил Томас.

— Вот именно! — Деймас уже почти кричал. — А теперь представь: полтуши. Жареный бок. Копчёные рёбра. Сало!

— Сало, — повторил Томас, и в его голосе впервые за долгое время послышалось что-то, похожее на мечту.

Квин кивнул.

— Гонка завтра. Уличная. Дистанция короткая — через три канала и обратно. Участвуют все желающие. Приз от гильдии скотоводов — полтуши Свинозайца. Это не золото. Это лучше.

— Это в сто раз лучше, — подтвердил Деймас.

Он уже стоял у носового станка и поглаживал трубу, как боевой конь перед битвой.

— Значит, завтра, — сказал он. — Завтра мы покажем им, что такое «Щука».

— «Щука» покажет, — поправил Квин. — А мы будем на ней.

Томас поднял палку и стукнул ею о палубу.

— Я — за. Но с одним условием.

— Каким?

— Когда мы выиграем — я выбираю кусок первым.

Квин и Деймас переглянулись. Потом Квин пожал плечами.

— Справедливо.

— Справедливо, — согласился Деймас. — Но рёбра — мои.

— Обсудим после гонки, — сказал Томас.

— После гонки, — кивнул Квин.

И они разошлись: Деймас — проверять станки, Томас — пересчитывать трубы, Квин — к топке, готовить «Щуку» к завтрашнему дню. Завтра у них будет первая настоящая гонка. Не отборочные. Не тест. А бой. С призом, который стоил дороже золота.

Свинозаяц ждал.

В ту ночь никто не спал. Поднялись с первыми лучами — серыми, неуверенными, едва пробившимися сквозь вечный туман Муравейника. Чайки ещё не проснулись. Даже свалка молчала.

Квин проверял все узлы «Щуки». Он обходил тральщик по кругу, как капитан перед выходом в море: рулевые тяги, крепления станков, топка, бункер, патрубок. Каждую гайку простучал молотком. Каждый болт подтянул. Мифриловая топка была холодной, но он знал: через час она загудит, как зверь.

Деймас проверял трубы. Он вынимал их из ящиков одну за другой, осматривал запальные отверстия, взвешивал в руке. Четыре на носовой станок. Четыре на левый. Четыре на правый. Двенадцать выстрелов. Он уже знал, какую трубу возьмёт первой. Носовую. Самую длинную. С самым мощным зарядом.

Томас переносил весь шлак на борт. Оставшиеся брикеты — те, что ещё светились зеленоватым в утреннем сумраке, — он укладывал в ящик под кабиной, подальше от огня и воды. Рядом поставил банку с угольной крошкой для топки. Мешочек с запасными пыжами. Тряпки. Масло. Всё, что могло понадобиться в гонке.

Когда все трое собрались на палубе, Квин начал:

— Гонка будет по каналам Рифары, Рофина и Ронфары. Финиш возле каналов Железного кольца.

Томас поправил очки.

— Каналы там довольно узкие. Я видел карту. Рифара — вообще кишка. Две лодки разойдутся с трудом.

— Нам же лучше, — сказал Деймас. Он стоял у носового станка и поглаживал трубу, как боевой конь перед битвой. — Чем ближе цель, тем проще стрелять.

— И тем проще попасть в нас, — заметил Томас.

— Не попадут. — Деймас хмыкнул. — Мы быстрее.

Квин поднял руку, обрывая спор.

— План такой. Старт — у моста Кур-де-Фер. Первый канал — Рифара. Самый узкий. Там обгонов не будет — пойдём гуськом. Кто первый вошёл, тот и первый вышел. Значит, нам нужно быть первыми на старте.

— Это я обеспечу, — сказал Деймас.

— Второй канал — Рофина. Шире. Там будут пытаться обойти. Вот там ты и понадобишься. — Квин посмотрел на Деймаса. — Левый и правый борт. Если кто-то полезет — отгоняй.

— Понял.

— Третий канал — Ронфара. Самый длинный. Выходит к Железному кольцу. Финиш там. Если к тому моменту у нас останутся трубы — используй все. На финише жадничать не надо.

— Не буду, — пообещал Деймас.

Квин обвёл взглядом команду.

— Задача простая. Стартуем первыми. Держимся впереди. Не даём себя обойти. Стреляем только в тех, кто реально угрожает. Бережём трубы для финиша. Вопросы?

Томас поднял руку, как на лекции.

— Один вопрос. Что будем делать со Свинозайцем? Полтуши — это много. У нас даже нормальной печи нет.

Деймас фыркнул.

— Падре, ты о чём думаешь вообще? Мы ещё не выиграли!

— Я планирую заранее, — невозмутимо ответил Томас. — Это называется стратегическое мышление.

Квин впервые за утро усмехнулся.

— Свинозайца будем делить после гонки. А пока — по местам.

Деймас занял позицию у носового станка. Томас поднялся в кабину и встал рядом с рычагом автоподачи. Квин взялся за штурвал.

Двигатель загудел. Топка ожила. Из трубы повалил фиолетовый дым — сначала тонкой струйкой, потом всё гуще, всё злее.

«Щука» отчалила от причала и вышла в канал. Впереди была гонка. Первая настоящая гонка. И полтуши Свинозайца.

И был ветер против них. Но теперь у них были станки. Трубы. И три человека, которые не спали всю ночь, чтобы утром доказать: они не шестые. Они — первые.

Возле моста Кур-де-Фер уже собрались три экипажа. Стартовая линия, обозначенная старыми бочками и верёвкой, покачивалась на воде. Зрителей почти не было — только пара рыбаков, мальчишки с соседних причалов да хозяин «Кабака номер шесть», который вышел покурить и остался посмотреть.

Первый экипаж был похож на «Щуку», как брат-близнец. Та же модель тральщика — списанный, переделанный, залатанный. Но вместо фиолетовых разводов сажи на трубе — ржавчина и копоть. На борту, выведенное кривой белой краской, значилось: «Мангал». Команда из трёх человек копошилась на палубе — двое настраивали гарпунную пушку, третий проверял двигатель. Увидев «Щуку», один из них поднял руку в приветственном жесте. Квин ответил тем же. Старые знакомые. Такие же бедняки с Кур-де-Фер.

Второй экипаж был ниже, но длиннее — явно самодельный, собранный не на верфи, а в чьём-то сарае из того, что было. Узкий корпус, низкая осадка, два винта вместо одного. На борту — надпись «Боцман». Команды на палубе почти не было видно — они сидели внутри, как в капсуле. Только рулевой торчал из люка и смотрел на соперников с видом человека, который пришёл побеждать. Деймас присвистнул.

— Гоночная машина. Не тральщик — игла. На прямых мы его не догоним.

— В каналах догоним, — спокойно сказал Квин. — На поворотах он слишком длинный.

Третий экипаж выделялся. И не просто так. В Муравейнике его знали. «Могильщик» — лодка, которая не щадила никого. Тяжёлый корпус, усиленный стальными листами. На носу — пушка, не гарпун, а настоящая пушка, хоть и старая, с дульным заряжанием. На корме — ещё одна, поменьше. Команда из четырёх человек. Один из них — здоровенный детина с лицом, исполосованным шрамами, — стоял на носу и смотрел на «Щуку» в упор.

— Это Могильщик, — тихо сказал Томас. — Я читал о нём. Он участвовал в отборочных два года назад. И выжил.

— Выжил — не значит выиграл, — заметил Деймас.

— Но значит, что он умеет выживать. — Томас поправил очки. — А это дорогого стоит.

Могильщик заметил «Щуку». Детина на носу что-то крикнул своим, и вся команда повернулась. Квин не отвёл взгляда. Деймас положил руку на носовой станок. Томас встал у рычага автоподачи.

На палубе «Могильщика» вышел экипаж. Детину, что стоял на носу, бесцеремонно толкнули в плечо, и тот виновато отошёл в сторону, уступая дорогу. Перед «Щукой» стоял здоровяк с лысой, как зеркало, головой — бритой начисто, так что блестела даже в утреннем сумраке. Плечи — шире, чем у Деймаса. Руки — в татуировках, старых и выцветших, как карта забытых боёв. Он упёр руки в бока и ухмыльнулся.

— Надо же... — Голос у него был низкий, с хрипотцой, как у человека, который много орёт и мало спит. — А я думал, вы подохли от голода.

Квин вышел из кабины. Спрыгнул на палубу, выпрямился. Деймас молча стоял у носового станка, но пальцы уже легли на трубу. Томас не шевелился — только очки блеснули.

— Как невежливо, Эмиль. — Квин говорил спокойно, почти лениво. — Мы же вроде коллеги по спорту.

— Да я скорее на шлюхе женюсь, чем с гильдейцем буду коллегой. — Эмиль сплюнул в воду. — Ты, Лакор, думал, в Муравейнике забыли? Твои железки, твои брони, твои патенты? Мы тут гнили, пока ты в Гарантовом сидел. А теперь что? Спустился к нам? Поиграть в гонщика?

Квин присвистнул.

— А ты о себе высокого мнения.

— Заслуженно. — Эмиль шагнул ближе к борту. Лодки стояли почти вплотную — между ними было метра два воды. — Зря ты полез сюда, гильдеец. Очень зря. Здесь тебе не чертежи подписывать. Здесь мясо. И я сегодня буду это мясо есть.

Деймас хмыкнул.

— Свинозайца на всех хватит.

Эмиль перевёл взгляд на него. Смерил с головы до ног. Ухмылка стала шире.

— А это твой пёс, Лакор? Здоровый. Только старый. Такие на войне первыми дохнут.

Деймас не ответил. Просто посмотрел на Эмиля. Спокойно. Как смотрят на мишень перед выстрелом.

— Ладно, — сказал Квин. — Поговорили. Увидимся на финише.

— Если доживёте, — бросил Эмиль через плечо и пошёл обратно на «Могильщик».

Томас выдохнул.

— Приятный человек.

— Он не человек, — сказал Квин. — Он мясник. Я слышал о нём ещё в Гильдии. Говорят, он потопил три лодки в прошлом сезоне. Не выиграл гонку — именно потопил. Ему плевать на призы. Ему нравится топить.

— Значит, он будет целиться не в финиш, — сказал Деймас. — А в нас.

— Да. — Квин кивнул. — Поэтому план меняется. Держимся от «Могильщика» подальше. Если полезет — бей на поражение. Не жалей труб.

— Никогда не жалею, — сказал Деймас.

Квин, проходя к мостику, на секунду остановился. Положил руку на планшир. Обернулся через плечо.

— Если «Могильщики» будут рядом... топи.

Деймас удивился. Он уже стоял у носового станка, прикидывая, как экономить трубы.

— Топить? — переспросил он. — А как же снаряды? У нас всего двенадцать труб.

— Деймас...

Квин обернулся полностью. И Деймас увидел его глаза. Не глаза инженера, который просчитывает углы и дозировки. Глаза человека, который десять лет носил в себе ярость и только что решил дать ей выход. Глаза, наполненные такой чистой, холодной злостью, что даже Деймас — прошедший две войны, видевший смерть ближе, чем лицо матери, — на секунду замолчал.

— Преврати их в решето, — сказал Квин. — По возможности.

Деймас медленно кивнул. Никаких шуток. Никаких «будет сделано, инженер». Просто кивок. Солдат, принявший приказ.

Квин поднялся на мостик. Взялся за штурвал. Томас, уже стоявший у рычага автоподачи, поправил очки и тихо, почти про себя, заметил:

— Кажется, наш лидер только что перешёл на военное положение.

— Давно пора, — ответил Деймас.

И развернул носовой станок в сторону «Могильщика». До старта оставалась минута.

Квин сжимал штурвал так, будто тот мог убежать. Пальцы побелели. Желваки играли на скулах. Он смотрел вперёд, на стартовую линию, и не видел ничего, кроме «Могильщика».

С моста послышался хлопок. Старт.

«Боцман» рванул первым — его два винта взбили воду в пену, длинный корпус вылетел вперёд, как пробка из бутылки. И тут же получил два гарпуна от «Могильщика». Один вошёл в корму, пробив обшивку. Второй — в борт, насквозь. «Боцман» вильнул, но устоял. Из пробоин повалил пар.

Квин зажал рычаг газа. Мифриловая топка взвыла. Из трубы ударил фиолетовый столб дыма, и «Щука» прыгнула вперёд. За секунду она сравнялась с «Мангалом». Борт к борту. Так близко, что можно было разглядеть лица.

Экипаж «Мангала» не растерялся. С левого борта ударили зажигательные болты — маленькие арбалетные стрелы с горящей паклей на концах. Две вонзились в борт «Щуки». Третья — в планшир. Пакля чадила, разгораясь.

Деймас уже бежал от носа к правому борту. Ноги скользили по мокрой палубе, шинель развевалась. Первая труба была заряжена ещё при выходе из сарая — он помнил её, самую первую, с крупными гвоздями и битым стеклом.

Он дёрнул спусковой крючок.

Грохот. Фиолетовое пламя вырвалось из трубы вместе с гвоздями — длинная, злая вспышка, на секунду осветившая весь канал. Запах шлака ударил в нос.

Стрелка с «Мангала» изрешетило, как тряпичную куклу. Гвозди пробили борт насквозь — Деймас видел, как щепки полетели в воду. Тело отбросило назад, и оно рухнуло на палубу, не издав ни звука.

Но «Мангал» был на ходу. Двигатель ревел. Рулевой у штурвала что-то кричал, перекрывая гул. Второй член экипажа уже подхватил выпавший арбалет.

Деймас отбросил пустую трубу. Она зашипела в воде за бортом. Он выхватил вторую из ящика. Вставил в паз. Защёлкнул замок.

Первый канал закончился быстро. Рифара — узкая кишка — не дала простора для манёвра. Лодки пронеслись по ней гуськом, едва не цепляя бортами замшелые стены. «Боцман», раненый гарпунами на старте, больше не мог набрать скорость. Пар уходил через пробоины, винты вращались вяло, и длинный корпус тащился позади, оседая в воду всё глубже. Из гонки он выбыл.

Впереди был второй канал — Рофина. Шире. Опаснее.

«Могильщик» сравнялся со «Щукой». Борт к борту. На палубе было пусто — ни души. Эмиль попрятал команду внутри. Но из прорезей в бортах показались орудия. Не пушки — ружья. Крупнокалиберные, с широкими стволами.

Дробь ударила по «Щуке» — как град по жестяной крыше. Засвистели щепки. Окно кабины треснуло. Томас пригнулся, прикрывая голову руками. Квин даже не моргнул.

Деймас выстрелил в упор. Гвозди и стекло ушли в прорезь, из которой торчало ружьё. Взрыв шлака разворотил борт «Могильщика» — металл лопнул, дерево вспыхнуло фиолетовым. Кто-то внутри закричал.

— Поворот налево! Внимательно! — голос Томаса перекрыл грохот. Он держал в руках карту — мятую, мокрую, но ещё читаемую. — Рофина переходит в Ронфару! Слева — мель! Справа — берег!

Квин крутанул штурвал. «Щука» вошла в поворот, зацепив кормой берег. Днище скрежетнуло по камням. Полетели искры. Из трубы вырвался фиолетовый сноп. Но лодка выровнялась и пошла дальше.

«Могильщик» не успел среагировать. Тяжёлый корпус по инерции понёсся прямо — и только в последний момент Эмиль рванул штурвал, уводя лодку от столкновения. Борта чиркнули друг о друга с жутким скрежетом. «Могильщик» закачался, но устоял.

Деймас уже вставил новую трубу. Третью на правом борту. Он стоял, широко расставив ноги, шинель дымилась от искр, глаза горели.

— Я ваш страшный дьявол! — выкрикнул он.

— Я ваш жуткий бог! — отозвался Квин с мостика, и в его голосе звенела сталь.

Он приблизился вплотную к «Могильщику». Так близко, что можно было разглядеть лицо Эмиля в прорези рубки — искажённое яростью, с расширенными зрачками. Он что-то кричал, но слов было не разобрать.

Деймас поставил точку. Выстрел. С такого расстояния промахнуться было невозможно. Труба плюнула картечью прямо в борт «Могильщика» — в моторный отсек, где пар и масло смешались с кровью. Взрыв. Фиолетовое пламя. «Могильщик» задрожал, накренился и начал заваливаться на левый борт.

«Щука» ушла вперёд. Впереди был третий канал — Ронфара. Финишная прямая.

«Щука» на диких оборотах летела к финишу. Вода за кормой кипела. Фиолетовый дым стелился над каналом, отмечая путь тральщика, как след кометы. Двигатель ревел, но ровно, без перебоев — мифриловая топка работала идеально.

Позади, в Рофине, выжившие могильщики выпрыгивали с лодки, как крысы с тонущего корабля. Один за другим они сигали в грязную воду канала и плыли к берегу, хватаясь за скользкие камни. Сам «Могильщик» оседал на дно — над водой торчали только труба и кусок рубки. Эмиля среди плывущих не было видно. То ли ушёл под воду, то ли выбрался раньше. Какая разница.

Томас немного успокоился. Очки съехали набок, мантия пропиталась потом, но карту он всё ещё держал в руках — мятую, но целую. Он выглянул в разбитое окно кабины и сверился с ориентирами.

— Последний канал прямо. — Голос звучал ровнее, почти буднично. — Сбавляй обороты. Тут узко.

Квин послушался. Рычаг газа пошёл назад. Двигатель загудел тише. «Щука» сбавила ход и плавно вошла в последний канал — Ронфару. Здесь было тихо. Никто не стрелял. Никто не догонял. Только вода плескалась о сваи да где-то впереди слышался гул Железного кольца.

Финишная линия была обозначена двумя фонарями на мосту — красным и зелёным. Возле моста стояли несколько человек: пара чиновников Гильдии Скотоводов с бумагами, хозяин «Кабака номер шесть» (как он здесь оказался?), мальчишки с соседних причалов. И туша. Полтуши Свинозайца, подвешенная на крюке, — огромная, с лоснящейся шкурой и внушительными клыками.

«Щука» пересекла финишную линию. Тихо. Без фанфар. Без триумфальных криков. Просто ещё одна лодка, которая пришла первой.

Квин заглушил двигатель. В тишине стало слышно, как шипит остывающая топка и капает вода с пробитого борта.

Он вышел из кабины. Деймас стоял у правого борта, опираясь на пустой станок. Томас спустился с мостика, придерживаясь за планшир. Все трое посмотрели на тушу Свинозайца.

— Мясо, — сказал Деймас.

— Мясо, — подтвердил Квин.

— Я выбираю кусок первым, — напомнил Томас.

Никто не спорил.

Глава 5. Иерихон

Рак-отшельник медленно полз в темноте, нащупывая старые банки. Клешни скребли по ржавому железу, цеплялись за этикетки, которые давно отклеились и сгнили. Сырость оставляла на паутине капли, и они дрожали при каждом движении, как крошечные стеклянные шары. Морская вода просачивалась сквозь стенки — старая кладка подвала давно прохудилась, и во время прилива здесь всегда было мокро.

Рак спрятался, когда в помещение пробился свет. Крышка люка откинулась с глухим стуком, и в подвал заглянул Квин. Он спустился по шаткой лестнице, пригнулся под низкой балкой и принялся сверять запасы.

Банки с бобами — три штуки. Остатки Свинозайца — кости, обтянутые заветренным мясом, и кусок сала, который они берегли на особый случай. Пара мешков с углём. Ящик с инструментами. Вот и всё.

— Народ! — Голос Квина отозвался эхом от сырых стен.

Томас и Деймас заглянули в люк. Две головы — одна в очках, другая с вечной щетиной — заслонили свет.

— Голяк, — сказал Квин. — Нам скоро жрать будет нечего.

— А как же Свинозаяц? — спросил Деймас.

Томас отошёл от люка и ответил, не оборачиваясь:

— Ну, с тем фактом, что мы ели его три дня, не удивительно, что запасы почти на нуле. Я, если честно, удивлён, что он вообще так долго продержался. Обычно ты съедаешь всё, что попадает в поле зрения.

— Я расту, — буркнул Деймас.

— Тебе сорок два.

— Я расту вширь.

Квин вылез, закрыл люк и отряхнул руки от паутины.

— Ладно. Нет смысла больше тянуть. Пора подавать заявку на Стальные паруса.

— Прямо сейчас? — спросил Томас.

— Прямо сейчас. Пока у нас ещё есть силы дойти до конторы.

— И пятнадцать медяков, — добавил Деймас. — Надеюсь, они у нас есть.

Томас похлопал себя по складкам мантии.

— Есть. Я откладывал. На чёрный день.

— Чёрный день настал, — сказал Квин. — Идём.

Они вышли из сарая. Рак-отшельник, оставшись в одиночестве, снова выполз из укрытия и продолжил свой медленный путь по пустым банкам. В подвале снова стало тихо. Только вода капала со стен, как метроном, отсчитывающий время до отборочных.

Одевшись как можно приличнее, они шли в Железное кольцо вдоль каналов, мимо рыбных лавок и толпы. Муравейник всегда был шумным — крики грузчиков, скрип лебёдок, плеск воды под сваями, — но сегодня шум казался каким-то особенно густым, как воздух перед грозой. Квин надел чистую рубашку — ту самую, единственную, которую берёг для таких случаев. Деймас причесался. Томас попытался отряхнуть мантию, но та всё равно выглядела так, будто он в ней переплыл канал. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

Проходя Кузнечную улицу, они стали свидетелями сцены.

Три пацана лет девятнадцати — может, чуть старше, — тащили здоровенную трубу к лодочному сараю недалеко от мастерской. Труба была тяжёлой, ржавой, но ровной — явно отобранная, не со свалки. Пацаны пыхтели, перекрикивались, смеялись. Лодочный сарай, куда они её волокли, был старым, покосившимся, но на воде у входа уже покачивался остов будущего гробовоза.

— Конкуренты, — с иронией сказал Деймас.

— Это дети, — заметил Томас.

— И эти дети будут готовы нас убить.

Пацаны заметили их. На секунду замерли. Переглянулись. А потом — дружелюбно помахали им. Один даже крикнул: «Удачи на отборочных, дядь!» — и снова взялся за трубу.

Квин поднял руку в ответ. Деймас кивнул. Томас машинально поправил очки.

— Вот ирония, — сказал Квин, когда они пошли дальше. — Сегодня мы приветствуем друг друга, а уже скоро в воде будут всплывать трупы.

— Ты всегда такой оптимист? — спросил Деймас.

— Я реалист. Эти пацаны сделают лодку из мусора и веры в чудо. Как мы. И когда мы встретимся на воде, они не будут махать.

— Они будут стрелять, — сказал Томас.

— Они будут стрелять, — подтвердил Квин.

Деймас посмотрел на свои обожжённые руки.

— Значит, мы должны выстрелить первыми.

Квин не ответил. Они свернули на мост, ведущий к Железному кольцу. Контора Гильдии Извозчиков уже виднелась впереди.

Переход между Муравейником и Железным кольцом был формальностью. Никаких стен, никаких ворот, никакой охраны. Просто со временем трущобы сменялись домами — сначала такими же облупленными, но уже с ровными крышами, потом — кирпичными, с настоящими окнами и водосточными трубами. Мостовые становились ровнее. Фонари — чаще. Запах рыбы уступал место запаху хлеба — здесь уже пекли, а не жарили объедки. Ещё квартал — и Муравейник оставался позади, как старая одежда, которую снял и забыл.

Основные здания гильдий находились в Гарантовом кольце — мрамор, колонны, шпили. Но туда им путь был заказан. Для таких, как они, существовали филиалы.

Фор-де-Гильд — улица размером с небольшой район, где находились представительства всех гильдий Гарантового кольца. Здесь было тесно от вывесок: Гильдия Извозчиков, Гильдия Инженеров, Гильдия Алхимиков, Гильдия Скотоводов, Гильдия Мореходов — все в ряд, плечом к плечу, как на параде. Здания пониже, чем в Гарантовом, но всё ещё внушительные. Очереди у дверей. Клерки с бумагами. Просители с мешками монет. И трое из Муравейника, которые шли сквозь эту толпу, как нож сквозь масло — их не замечали, но они чувствовали себя чужими.

— Когда я работал на Гильдию, — тихо сказал Квин, — я бывал здесь каждую неделю. Тогда мне казалось, что это дно. Что ниже — только Муравейник.

— А теперь? — спросил Томас.

— А теперь я знаю, что дно — это когда ты ешь бобы три месяца и молишься, чтобы твоя лодка не взорвалась на старте.

— Мы хотя бы не взорвались, — заметил Деймас.

— Пока.

Они подошли к зданию с вывеской «Гильдия Извозчиков. Филиал Фор-де-Гильд». Очередь тянулась от дверей до соседнего дома. Пахло машинным маслом, дешёвым табаком и тревогой.

— Ну что, — сказал Квин. — Оставь надежду всяк сюда входящий.

— Ты это уже говорил, — заметил Томас.

— И скажу ещё раз. Потому что это правда.

Они встали в очередь. Впереди было человек десять. У каждого — своя лодка, своя команда, своя надежда. И каждый из них через неделю выйдет на старт. А до финиша дойдут не все.

Очередь не двигалась от слова совсем. Хотя по регламенту на человека выделялось семнадцать минут, кто-то находился в здании уже полчаса. Люди переминались с ноги на ногу, вздыхали, но никто не возмущался.

Деймас прошипел, наклонившись к Томасу:

— Падре... стань впереди меня.

Томас нахмурился.

— Падре...

Том выдохнул и встал перед Деймасом. Тот присел, делая вид, что завязывает шнурок. Квин стоял рядом.

Деймас поднялся.

— Кхм. Жрать хотите?

— У нас последние медяки. Дома поедим.

Деймас аккуратно развернул ладонь. Квин посмотрел — и на лице появилась скупая улыбка.

— Везучий ты гад.

Томас подошёл посмотреть.

— Серьёзно?

В руке Деймас держал медный серебряник. Не рыба ни мясо. Не копейки, как медь, но и не серебро.

— Ну, Свинозайца не купить, — заметил Квин.

— Можно кое-что лучше.

— Лучше Свинозайца? — скептично спросил Томас.

— Да. Батас.

— Батас? — одновременно переспросили Квин и Томас.

— Вы серьёзно? — Деймас вытер слюни. — Вы не знаете, что такое Батас?

— Просвети, — сказал Квин.

— Батон режут пополам. Вдоль. Вытаскивают мякоть и набивают мясом, овощами, соусом и специями. Всё это заворачивают и жарят на углях. Хрустящая корка. Горячая начинка. Сок течёт по рукам.

— Звучит... богато... — Томас поправил очки.

Он быстро подошёл к мужчине, который стоял перед ними в очереди.

— Мы, если что, занимали! — сказал он. — Отходили на минуту.

Мужчина кивнул, не оборачиваясь.

Томас вернулся.

— Ну... и где там этот твой Батас продают?

— За углом. Я видел лавку, когда мы шли. «У Гриля». Вывеска с дымком.

— «У Гриля», — повторил Квин. — Ты и вывеску успел заметить, и монету добыть. Ты сегодня в ударе.

— Я всегда в ударе, когда голодный.

Они переглянулись. Очередь всё ещё не двигалась. Впереди было ещё человек восемь. А за углом — горячий Батас, истекающий соком.

— Идите, — сказал Квин. — Я пока займу. Если спросят — скажу, что вы отошли по нужде.

— А ты?

— Мне и бобов хватит.

— Врёшь, — сказал Деймас. — Но я ценю. Пошли, падре. Изучать местную кухню.

— Доцент, — машинально поправил Томас, но уже без огонька. Он думал о Батасе.

Квин опёрся на стену. Томас и Деймас ушли десять минут назад, и очередь продвинулась всего на одного человека. Солнце припекало. Где-то рядом пахло углём и горячим хлебом. Квин закрыл глаза — просто чтобы дать им отдых. Очередь подождёт.

— Квини?

Квин раскрыл глаза. Поднял голову.

Из окна гильдии, со второго этажа, смотрели двое. Парень и девушка — молодые, в чистых гильдейских мундирах, с лёгкой усмешкой на лицах. Он — светловолосый, с вечно взъерошенными волосами. Она — темноглазая, с косичкой, переброшенной через плечо.

Кайн и Верба. Старые знакомые. Ещё с тех времён, когда Квин сам носил такой же мундир и сидел в таком же кабинете.

— Я же говорил, что это Квини, а ты не верила, — сказал Кайн, подталкивая Вербу локтем.

— Я не не верила. Я просто думала, что он умнее, чем торчать в очереди, — ответила Верба.

— Кайн. Верба. — Квин кивнул. — Рад вас видеть.

— Как дела, Квини? — Кайн облокотился на подоконник.

— Не называй меня так. — Квин поморщился. — Да и сам можешь заметить. — Он обвёл рукой свой потрёпанный вид, очередь, Муравейник за спиной.

— Ну, так... — Верба наклонила голову. — Паруса на носу.

— Я не думал, что ты на такое пойдёшь, Квин, — сказал Кайн. Улыбка на секунду исчезла. — Серьёзно. Стальные паруса. Ты же всегда говорил, что это мясорубка для бедных.

— Жизнь заставила.

— Ну, ладно-ладно. — Верба махнула рукой. — Не смотри на нас так. Подходи к чёрному входу. Ускорим тебе очередь.

Квин прищурился.

— А что взамен?

— Ничего. — Верба пожала плечами. — Просто не хочу, чтобы мой бывший наставник торчал на улице, как попрошайка. Это вредит репутации Гильдии.

— Моя репутация Гильдии уже не вредит, — сказал Квин. — Меня вышвырнули.

— Знаю. — Верба посмотрела на него серьёзно. — Поэтому и предлагаю.

Квин помолчал. Посмотрел на очередь. На дверь конторы. На окно, из которого выглядывали его бывшие ученики.

— Ладно. Сейчас. Только дождусь своих.

— А кто они? — спросил Кайн.

— Наёмник без войны и доцент без кафедры.

— И ты с ними? — Верба покачала головой. — Квинтофер Лакор, ты меня удивляешь.

— Я сам себя удивляю. В последнее время это происходит часто.

Квин стучал ногой в такт печатям, которые слышал с первого этажа. Старая привычка. Ритм был рваный: бах... бах-бах... бах. Как сердце конторы.

Деймас и Томас появились из-за угла. У Деймаса в руках был надкушенный Батас — горячий, завёрнутый в промасленную бумагу. У Томаса — свой, ещё не тронутый. Он держал его двумя руками, как священный предмет.

— Квинтофер, — сказал Томас вместо приветствия. — Это не еда. Это произведение.

— Пошлите, — быстро сказал Квин.

— Наша очередь подошла?

— Вроде того.

Квин повёл их к служебному входу. Дверь была приоткрыта, а возле неё уже курил Кайн.

— Так это и есть твои друзья? — спросил Кайн.

— Да, — ответил Квин.

Деймас подошёл ближе.

— Квин. Это что за павлин?

— Привет, Квин, ещё раз! — Верба вышла из-за двери.

Деймас осёкся. Выпрямился. Одернул шинель.

— И... что это за милая дама?

Томас молчал.

— Знакомьтесь, — сказал Квин. — Кайн Эльмар и Верба Эльмар. Мои бывшие ученики.

Деймас устало выдохнул, но протянул Кайну руку.

— Не люблю я гильдейцев. Но, как оказала практика, не все мудаки.

Томас подошёл и толкнул Деймаса в бок.

— Кхм... Томас. Томас Айзен. Бывший доцент. Штурман. И, кажется, единственный, кто здесь следит за манерами.

— Очень приятно, — сказала Верба. — Надеюсь, ваши манеры благотворно повлияют на этих двоих.

— Я пытаюсь. Но они сопротивляются.

— Мы не сопротивляемся. Мы просто не поддаёмся дрессировке.

— Ладно, Квини. Вам же заявка нужна?

Тишина.

— К... Квини?

Деймас натянул такую улыбку, что Квин хотел умереть. Медленно, очень медленно, он повернулся к Квину — как ржавая башня на шарнирах. Улыбка стала шире. Слишком широкая. Слишком зубастая.

— Квини? — повторил он с нежностью, от которой у Квина задёргался глаз.

— Да, нам... заявка нужна, — сказал Квин, глядя строго на Вербу. Только на Вербу.

— Солнце, подготовь для него, — сказал Кайн, и Верба кивнула.

— Ага.

Деймас подошёл к Кайну. Встал рядом. Посмотрел на Вербу, потом на Кайна.

— Ты так ласково с сестрой общаешься.

Теперь уже Квин пропустил смешок. Короткий, сухой — но смешок.

Кайн не смеялся.

— Это моя жена.

Деймас замер. Переварил. Кивнул.

— А... Ну, понял.

Кайн достал пачку сигарет. Протянул Деймасу.

— Будешь?

— Ещё спрашиваешь?!

Деймас выхватил сигарету с такой скоростью, будто она могла исчезнуть. Кайн щёлкнул зажигалкой. Двое мужчин закурили — один в гильдейском мундире, другой в прожжённой шинели. И в этом дыме растворились и «павлин», и «сестра», и неловкость последних двух минут.

Томас поправил очки и тихо сказал Квину:

— Квини?

— Ни слова.

— Я ничего не говорил.

— Ты думал. Я слышал.

Верба улыбнулась и придержала дверь.

— Заходите. Бумаги почти готовы.

Деймас, как истинный джентльмен, скурил у Кайна всю пачку. Они стояли у служебного входа, и сигаретный дым смешивался с туманом Фор-де-Гильд. Кайн не жаловался — он сам предложил первую. Остальные Деймас взял сам, одну за другой, как солдат, который знает: перекур может закончиться в любой момент.

Томас просто смотрел на это с лицом человека, который уже видел всё. И дымящего Деймаса. И гильдейца, который не спорит. И очередь, которая всё ещё не двигалась. Он доел Батас, вытер руки о мантию и приготовился ждать ещё.

В здании гильдии было тихо. Верба сидела за столом, протягивая Квину бумаги — одну за другой. Печати, подписи, регламенты. Квин просматривал их быстро — он знал, где нужно читать, а где можно просто верить.

— Квин. — Верба наклонилась вперёд. — Это опасно. Очень опасно.

— Вся жизнь в Муравейнике опасна.

Квин ставил подписи. Ручка скрипела.

Верба на секунду остановила его руку. Пальцы у неё были холодные.

— Ты хотел написать «Щука»?

— Ну да?

— Квин. «Щука» — фаворит Гильдии Мореходов. Не выйдет. Занято.

Квин выдохнул. Посмотрел на бланк. На пустую строку «Название команды». Подумал секунду. Меньше, чем секунду.

И вывел быстро:

«Трое на иерихоне»

Верба заглянула в бланк.

— Иерихон? Это же вроде название старой гильдии трубодуров?

— Ну, не занято же?

— Нет. — Она пожала плечами. — Не занято.

Верба достала из-под стола бутылку шампанского. Пыльную. Старую. Кажется, её хранили для особого случая.

— Ого. — Квин приподнял бровь. — Хочешь сразу отметить новое название?

— Нет, Квин. Я не могу.

— А... Работа?

— Нет. — Верба мягко улыбнулась. — Просто я в положении.

Квин поперхнулся.

— А... Ну. Поздравляю.

Он взял бутылку. Повертел в руках. Сунул под мышку.

— Ну, так мы записаны?

— Да. — Верба поставила последнюю печать. — Вы записаны. Удачи. Трое на иерихоне.

Квин встал. Бутылка шампанского торчала из-под руки, как трофей. Он вышел через служебный вход, где Деймас докуривал последнюю сигарету, а Кайн уже смотрел на пустую пачку с тихой грустью.

— Ну? — спросил Томас.

— Мы записаны.

— Как?

Квин помолчал. Посмотрел на бутылку. Потом на команду.

— «Трое на иерихоне».

Деймас выдохнул дым.

— Звучит как название для покойников.

— Это название для тех, кто выживет, — сказал Квин. — Пошли. У нас ещё техосмотр.

В сарае слышался стук молотка.

— Левее... Нет, правее!

— Сука, так левее или правее?!

Деймас держал табличку, балансируя на ящике. Ящик шатался. Табличка кренилась. Томас стоял внизу и командовал, поправляя очки.

— Вот так. Нормально.

Деймас прибил. Гвоздь вошёл в старый борт с глухим стуком. Ещё один. Ещё.

Там, где раньше было выведено белой краской «Щука» — облупившееся, выцветшее, родное, — теперь из железных прутьев было выложено новое имя.

ИЕРИХОН

Квин стоял у причала и смотрел. Бутылка шампанского, которую он всё ещё держал под мышкой, тихо звякнула.

— Кривовато, — сказал он.

— Сам делай, — ответил Деймас, спрыгивая с ящика. — Я не кузнец. Я солдат.

— Бывший солдат.

— Бывший солдат, который только что прибил тебе вывеску. Цени.

Томас отошёл на несколько шагов, прищурился, оценивая работу.

— Буква «х» съехала. Но в целом — читаемо. Сойдёт для Муравейника.

Квин подошёл к борту. Провёл рукой по железным прутьям. Холодные. Грубые. Настоящие.

— «Щука» была хорошим именем, — сказал он тихо.

— «Щука» пришла шестой, — ответил Деймас. — «Иерихон» придёт первым.

— Или не придёт вообще, — добавил Томас. — Но это уже детали.

— Ладно. — Квин кивнул. — «Иерихон» так «Иерихон». Пошли. Надо ещё техосмотр пройти.

— Техосмотр? — Деймас уставился на Квина. — В Муравейнике? Я думал, ты пошутил.

— Я не шутил.

— А ничего, что у нас тут мифрила на двести лет каторги?

Квин кивнул. Он уже думал об этом.

— Демонтируем. Снимем станки. Поставим старые гарпуны. Топку спрячем — в углу поставим печку из дома.

— Печку из дома, — повторил Деймас. — Просто печку. Вместо мифриловой топки, которая стоит как весь этот сарай.

— Да. И она будет дымить, как старая баржа. Как все нормальные лодки в Муравейнике.

— А как мы до техосмотра доберёмся? — спросил Томас. Голос у него был какой-то странный — тише обычного.

— Том, ты же сам знаешь.

Томас выдохнул. Снял очки. Протёр. Надел.

— Я высоты боюсь.

Деймас подошёл ближе.

— В каком смысле — высоты?

— Гильдия не потащит «Иерихон» по воде. Они поднимут его в воздух и просто переправят в сухой док. Левитация. Стандартная процедура для техосмотра. Я читал.

— Левитация?! — Деймас поперхнулся. — Они могут поднимать целые лодки в воздух?

— У них и не такое есть. Магические платформы. Грузовые. Медленные, но надёжные. Поднимают судно из воды, переносят в док, опускают. Вся процедура — минут двадцать.

— Двадцать минут в воздухе, — повторил Деймас. — Над каналом. Без воды.

— Да.

— И ты... — Деймас повернулся к Томасу. — Ты боишься высоты?

— Я не боюсь. Я... предпочитаю твёрдую поверхность.

— Вода — не твёрдая поверхность.

— Вода ближе. Если падать — то недалеко.

Деймас посмотрел на Квина. Квин пожал плечами.

— Он штурман. Ему не обязательно любить высоту. Ему нужно считать маршрут.

— Я буду считать, — сказал Томас. — Просто... дайте мне что-нибудь, за что держаться.

— Там будут поручни, — сказал Квин. — Я узнавал.

— Поручни. Хорошо. — Томас кивнул. — Поручни — это хорошо.

Деймас хлопнул его по плечу — Томас пошатнулся.

— Ничего, падре. Если что — я тебя поймаю.

— Спасибо. Это очень обнадёживает.

— Я серьёзно.

— Я знаю. Поэтому и страшно.

Демонтаж прошёл быстро. Три месяца работы — разобрано за час. Мифриловая топка была спрятана в подвал, под старые мешки и ящики с бобами. Станки для труб сняты, вместо них на борта повесили старые гарпуны — те самые, с которых они начинали. Ржавые, кривые, бесполезные в бою, но для техосмотра — в самый раз. «Иерихон» снова стал посудиной. Старым рыбацким тральщиком, который чудом держится на воде.

В дверь сарая постучали. Квин открыл.

На пороге стоял клерк — тощий, с синяками под глазами и папкой в руках. За его спиной виднелась магическая платформа — плоская, как баржа, но парящая в полуметре над водой. От неё тянуло холодом и слабым запахом озона.

— Гильдия... — Клерк зевнул, даже не прикрывая рот. — Вам на техосмотр. Подготовьте судно, распишитесь, ну и прочее.

Квин расписался.

Клерк устало выдохнул — так, будто этот выдох был его единственной формой протеста против работы.

— Вы на судне или с нами?

— Я, пожалуй, с вами, — сказал Томас. Он старался говорить ровно, но пальцы, сжимавшие палку, побелели.

— Служебный транспорт возле сарая. — Клерк махнул рукой. — Не отставайте.

Квин и Деймас забрались на «Иерихон». Палуба под ногами была привычно твёрдой. Деймас встал у борта, скрестив руки. Квин — у штурвала.

Клерк отошёл на безопасное расстояние и крикнул, задрав голову куда-то вверх:

— Лари, поднимай!

Платформа дрогнула. Вода под «Иерихоном» вспенилась, и тральщик медленно, как сонная рыба, начал подниматься из канала. С бортов закапала вода. Деймас перехватился за поручень. Квин смотрел вперёд.

Где-то на берегу Томас, вцепившись в палку, следил за тем, как его лодка уходит в небо. «Ничего, — сказал он себе. — Там есть поручни». И зашагал к служебному транспорту, стараясь не смотреть вверх.

Квин уселся на палубе, скрестив ноги. Спиной к штурвалу. Лицом к небу. Он уже видел это раньше — может, не на тральщике, но видел. Левитация была стандартной процедурой.

Деймас держался за борт так, будто от этого зависела его жизнь. Пальцы побелели. Глаза — широко раскрыты.

— Летим. Квин, мы летим!

— Стандартная процедура.

— К чёрту процедуру! Мы в воздухе!

Муравейник был под «Иерихоном» — весь, как на ладони. Кривые улочки, ржавые крыши, каналы, похожие на серебряные нити в утреннем свете. Люди — крошечные точки — поднимали головы и показывали пальцами. Парящий тральщик в небе над Муравейником был зрелищем даже для тех, кто видел всё.

Деймас смотрел вперёд. Там, над облаками, сиял Империаль. Золотые шпили, белый мрамор, Серпантинный мост, который отсюда казался паутиной.

— Мать моя. Это же Империаль! А мы его ближе увидим?

— Не-а. Нас собьют сразу.

— Понял. — Деймас кивнул, принимая факт. — А док где?

— Сухой док почти у Граната.

— У Граната?

— Ну, у Гарантового кольца.

— Мы типа такие важные?

Деймас уже не держался за борт. Он стоял, расставив ноги, и смотрел на город, как полководец с холма. Шинель развевалась на ветру.

— Просто это единственный сухой док в Кур-де-Ривее, — сказал Квин. — Техосмотр для всех обязателен. Даже для отбросов из Муравейника. Вот нас и везут. Как мебель.

— Как важную мебель, — поправил Деймас.

— Как старую мебель, которую нужно проверить перед продажей.

Деймас хмыкнул. «Иерихон» плыл над городом, и в этот момент — на высоте, над каналами, над трущобами, над Железным кольцом — он выглядел не как старая мебель. Он выглядел как корабль, который ещё покажет.

Сухой док оказался огромным. Не просто ангар — целый крытый стадион, высеченный в скальной породе под Гарантовым кольцом. Своды терялись в темноте, где-то под потолком горели магические светильники — холодные, синеватые, не мигающие. Пахло железом, машинным маслом и озоном — тем самым запахом, который остаётся после левитации.

Платформа мягко опустилась на стапели. «Иерихон» качнулся и замер.

Квин спрыгнул первым. Деймас — следом, но медленнее. Ноги после полёта были ватными, хотя он ни за что не признался бы в этом.

— Твёрдая земля, — сказал он. — Я уже скучал.

— Это не земля. Это стальной настил.

— Мне плевать. Он твёрдый.

Клерк, который сопровождал их, уже куда-то ушёл. Где-то в глубине дока слышались голоса, лязг металла, шипение пара. Другие суда — рыбацкие баркасы, прогулочные яхты из Железного кольца, даже один маленький буксир — стояли на стапелях, ожидая осмотра.

Экипаж подкатил к воротам дока минут через десять. Томас вышел, опираясь на палку, и первым делом посмотрел вверх — туда, где над стапелями нависали мостовые краны. Потом на «Иерихон». Потом на Деймаса и Квина.

— Ну, как полёт?

— Нормально, — сказал Деймас.

— Он орал «мы летим», — сказал Квин.

— Я не орал. Я констатировал.

— Ты орал.

Томас позволил себе лёгкую улыбку и зашагал к лодке. Палка стучала по стальному настилу.

— Инспектор уже здесь?

— Ещё нет, — сказал Квин. — Но будет с минуты на минуту.

— Тогда давайте приведём «Иерихон» в порядок. Мы должны выглядеть как старая рыбацкая посудина, а не как боевой тральщик.

— Мы и есть старая рыбацкая посудина, — заметил Деймас.

— Вот и пусть инспектор в это поверит.

Они забрались на борт. До техосмотра оставались считанные минуты. Где-то в глубине дока уже слышались шаги — тяжёлые, размеренные. Инспектор шёл.

Трое слышали голоса ещё до того, как инспектор показался. Он шёл по стапелям и разговаривал сам с собой — или с кем-то через магический переговорник, встроенный в воротник мундира.

— Сегодня в восемь? Да, сейчас этих отпущу. Что? Ещё трое? Да, три экипажа. Нет, не успею. Скажи, что завтра.

Инспектор показался из-за соседнего стапеля. Грузный, лысеющий, с планшетом в одной руке и кружкой чая в другой. Мундир Гильдии сидел на нём мешковато.

— Лари, сажай ты уже платформу! Не трать пыль!

Платформа опустилась полностью. «Иерихон» встал на стапели, как старая баржа, которую вытащили на берег.

Инспектор подошёл, не поднимая глаз от планшета.

— Так... «Трое на иерихоне»?

— Верно, — сказал Квин.

Инспектор поднялся на борт. Движения были отработанными — он делал это сотни раз. Постучал по планширу. Заглянул в кабину. Остановился у печки, которую Квин установил вместо мифриловой топки.

— Тяга?

— Уголь.

— Вооружение?

Квин и Деймас переглянулись. Ответ был готов, но пауза вышла слишком долгой.

— Гарпуны, — сказал инспектор, не дожидаясь ответа. — Ясно.

Он что-то черкнул в планшете. Поднял голову и посмотрел на Деймаса.

— Водоизмещение?

Деймас облокотился на борт. Он держался так, будто всю жизнь проходил техосмотры.

— Мсье, это тральщик. На кой вам водоизмещение?

Инспектор посмотрел на него. Долго. С прищуром. Потом что-то зачеркнул в планшете и пошёл дальше.

— Двигатель?

— Печка.

— Печка?

— Да, просто буржуйка.

— Буржуйка... — Инспектор записал. — С форсажем?

— С форсажем, — подтвердил Деймас, не моргнув.

Инспектор приписал в планшете: «С форсажем». Потом поднял голову.

— Что за форсаж?

— Ворвань.

— Вы используете ворвань?

— Ну, у нас не много. Чисто для старта.

— М-да... Ясно.

Инспектор закрыл планшет. Обвёл «Иерихон» последним взглядом — старый тральщик, гарпуны, печка, ворвань. Всё как обычно. Всё как у всех.

— Допущены. — Он сунул планшет под мышку. — Печать поставлю в конторе. Сами заберёте. Всё, я на сегодня закончил. Лари, готовь платформу обратно.

И ушёл, не попрощавшись. Его голос ещё доносился из-за стапелей:

— Да, этих тоже. Всех. Нет, завтра. Я сказал — завтра.

Трое стояли довольные. «Иерихон» прошёл техосмотр. Инспектор ушёл. Печать поставят в конторе. Можно выдыхать.

И тут док начал заполняться водой.

— Какого?! — Деймас подскочил к борту.

Вода прибывала быстро — не бурным потоком, а ровно, методично, как ванна, которую наполняют из шлюза. Стапели под днищем «Иерихона» ушли под воду. Лодка качнулась и всплыла.

Из громкоговорителя, висевшего под сводом дока, послышался голос Лари:

— Назад своим ходом. Техосмотр закончен. Платформа на сегодня отключена. Экономим пыль. Удачи.

— Своим ходом?! — Деймас вцепился в борт. — У нас печка! Мы не дойдём!

Но громкоговоритель уже замолчал. Лари явно пошёл домой.

Квин запрыгнул на борт.

— У нас есть вёсла?

— Нет.

— Сука... — Квин осмотрел печку. Обычная буржуйка из дома. Чугун. Не мифрил. Шлак расплавит её за полчаса. — Ладно. Пойдём на печке.

— Как?!

— У нас в бункере немного шлака есть. Может, хоть до сарая на малых оборотах дойдём, пока не расплавится. — Квин уже открывал заслонку. — Том, ты за штурвал. Я буду за топкой смотреть.

— А я? — спросил Деймас.

— А ты молись.

— Я не умею.

— Значит, учись. Быстро.

Томас поднялся на мостик. Палка стукнула о переборку. Он взялся за штурвал — тот самый, который обычно держал Квин.

— Я поведу? — спросил он.

— Ты штурман. Веди.

— Я считаю маршруты. Я не управлял лодкой ни разу в жизни.

— Значит, научишься. — Квин уже разжигал печку. — Прямо — канал. Лево — берег. Право — тоже берег. Не врежься.

— Это инструкция?

— Это всё, что у нас есть.

Печка загудела. Шлак занялся. Из трубы повалил знакомый фиолетовый дым — но тонкий, слабый, не тот мощный столб, что вырывался из мифриловой топки. «Иерихон» медленно, нехотя двинулся вперёд. Ворота дока открывались, впуская серый свет Муравейника.

— Идём, — сказал Квин, глядя на манометр. — Медленно, но идём.

— Я веду лодку, — сказал Томас.

— Я молюсь, — добавил Деймас.

— Уже прогресс.