ТРОЕ ИЗ ЭНСКА Книга первая Боевая группа «Железный конь»

Пролог. Бегство в провинцию

«Камал бежал со своими людьми на границу мятежных племен…»

Р. Киплинг. «Баллада о Западе и Востоке»

Вы думаете, это легко? Заснуть на жесткой деревянной лавке второй полки вагона бог знает какого класса, когда ноги у тебя поджаты к самому животу, но выпрямить их не стоит даже и пытаться потому, что там дальше сидят ещё двое. Под самым потолком мотается керосиновый фонарь и хотя горит он неярко, но светит прямо в глаза. Окно разбито и из него страшно дует, потому что на улице зима и мороз. Хорошо ещё, что дырка не слишком большая и можно загородиться от неё вещевым мешком, лицо закрыть башлыком, а руки спрятать в рукава.

Впрочем, если бы в окно не задувало, то здесь можно было бы запросто задохнуться. Ведь печка-буржуйка в соседнем тамбуре нажаривает вовсю, а пассажиры – если только можно назвать пассажирами весь этот сброд, что теснится в вагоне – курят. Волны сизого дыма так кверху и текут, а под потолком, у фонаря и вовсе клубятся словно тучи. «И что это только они смолят? – думал Володя. – Не табак, а какой-то конский навоз. Тут же перхают, кашляют, харкают и сплевывают на пол себе под ноги. Боже мой, за что мне это? Ну почему так?!».

Шея у него затекла, ноги затекли еще больше, и он постарался хотя бы немного изменить позу. Куда там! Мужик в лохматом треухе и рваном на плече полушубке, что сидел первым у него в ногах, посмотрел на него так, что ворочаться сразу расхотелось. «Вот рожа! – подумал он с чувством невольного страха, бросив на него взгляд через полуприкрытые веки. – Такому с кистенем по оврагам скитаться или же Репину позировать, а он тут едет себе из Москвы в Энск. Из Москвы! И чего только он там, эдакая рвань, делал? Наверное, грабил себе потихоньку или мукой торговал. А может быть он этот, как его – крестьянский депутат и ездил туда за инструкциями? Сейчас ни в ком и ни в чем нельзя быть уверенным! Вся эта сволочь полезла сейчас отовсюду и одному только богу известно, кто из них кто и куда это они все разом ездят».

– Ты, малый, не возись как бес перед заутреней, – услышал он вдруг хриплый голос своего рваного соседа. – Хочешь ноги вытянуть, попроси вежливо. Мол, будь человек, подвинься Христа ради, ноги затекли. А ты и себя маешь и других, все возишься и возишься. Оно, конечно, согнутым так долго не пролежишь…

– Подвиньтесь, пожалуйста, – выдавил из себя Володя, испытывая крайнюю неловкость от того, что этот сиволапый мужик так разом, просто и легко разрешил его затруднения. Но он тут же вытянул ноги и постарался сделать вид, что продолжает спать, хотя того это отнюдь не обмануло.

– Из благородных, небось? – спросил он, рассматривая Володину гимназическую шинель и добротный юнкерский башлык. – Не научился ещё с народом по-человечески разговаривать? Поди все с прислугой, да с няньками обретался, а теперь вот к народу попал и не знаешь даже как о чем попросить?

«Да, отмолчаться не удастся», – решил Володя и сел.

– Ну почему сразу из благородных? – спросил он, стараясь, чтобы в его голосе прозвучала обида. – Обычный гимназист. Отец – мелкий служащий, всей прислуги – приходящая поломойка, а так мы даже кухарку не держали. Квартира – три комнаты без прихожей. Ни тебе личного дворянства, ни особых денег. Где это вы тут благородство усмотрели?

Его попутчик только усмехнулся себе в бороду.

– Наплесть-то ты сейчас что угодно можешь, – сказал он и затем добавил: – Кошку как носом в дерьмо потычешь, так она тоже потом свое место знает, все к ногам льстит. А тут ить человек, да ещё из образованных. Такому набрехать, что два пальца обоссать. Или я не прав, паря?

– Да нет, что вы, – проговорил Володя, сильно опасаясь, как бы все эти расспросы не закончились обыском. – С чего это вы мне не верите?

– С того вот, – зло сощурившись, сказал мужик. – Поди на Дон бежишь, сволочь, к Каледину с Красновым. Поперек горла тебе наша новая жизнь встала.

– Какой Дон?! – совершенно искренне возмутился Володя, закрываясь от него мешком. – Поезд же до Энска идет. На Дон я в другом поезде и с другого бы вокзала ехал. К деду я еду. В Энске он живет. Угол Казанской и Лекарской. А еду потому, что гимназию нашу закрыли. Отца взяли в армию и от него ни слуха, ни духа, а мама месяц назад умерла. Перед концом мне сказала, что раз папы нет, то чтобы я после ехал сюда. А я все надеялся, что раз войны больше нет, то, может быть, он вернется. Но нет, видно с ним тоже что-то случилось. Вот у меня одна только дорога в Энск и осталась.

Бородатый на все это только усмехнулся и покачал головой.

– Складно ты врешь! – сказал он. – Просто слезу вышибает. И отец-то у него на войне пропал, и матушка померла и остался он, бедный гимназер, один-одинешенек на белом свете и едет к старому деду, чтобы в одиночку не пропасть. А может быть оно все и не так вовсе?

В ответ Володя только пожал плечами.

– Хотите – верьте, хотите – нет, я правду сказал. Я же говорю: на Дон бы я в другом поезде ехал…

– Чего пристал к парню, Николай? – окликнули прилипчивого мужика снизу. – Сидишь там как шишига и сиди, а к людям не цепляйся. Ему, поди, и без тебя тошно, а ты все с расспросами лезешь.

Снизу из сизого махорочного дыма выперлась еще одна столь же дикого и неопрятного вида голова, и грязным, порыжевшим от махорки пальцем погрозила этому самому Николаю, сидевшему у Владимира в ногах.

– Не всякий же гимназер контра, это ж понимать надо, – заметил поднявшийся и, повернувшись к Володе, вроде бы как постарался утешить: – А ты паря, его не бойсь, дюже он у нас революционным заделался, так всюду ему всякие контры и ахвицеры* мерещатся. Ты, главное с ним без церемониев обходись, а то он этого не любит. Полезет опять с расспросами, а ты ему: «Пошел на х…!» – тут он от тебя и отстанет! Ха-ха!

Внизу все засмеялись, а Николай сплюнул в проход, но к Володе цепляться перестал. На нижних полках продолжали о чем-то гомонить, обсуждали какие-то новые декреты, однако, прислушиваться к их разговору Володя не стал. Воспользовавшись тем, что его неприятный сосед тут же куда-то ушел, он постарался вытянуть ноги, отвернулся носом к стене и вдруг как-то сразу заснул. Причем ему тут же начал сниться сон, что он все также едет по железной дороге, но почему-то не в этом мерзком и грязном вагоне, а в дачном поезде от Петербурга до Вырицы, к себе на дачу.

Потом он увидел себя в идущем от вокзального павильона трамвае, а затем как идет к своему дому по улице, но ему совсем никто не встречается, как если бы их дачный поселок отчего-то вдруг вымер. Потом он увидел свой дом и вошел во двор через калитку, однако и здесь почему-то тоже никого не было. Парадная дверь была не заперта и он, удивляясь внезапному безлюдью все больше и больше, сразу же оказался в прихожей, затем первая дверь налево – комната прислуги, затем его большая и светлая детская, потом двери в буфетную и столовую, затем кухня.

Довольно крутая деревянная лестница привела его наверх, где находились спальные комнаты и кабинет отца, всегда казавшийся ему самым замечательным местом на свете, и где буквально каждая мелочь свидетельствовала о его профессии. Конечно, в Вырице импозантные кабинеты были и на других дачах, например, у инженера Эйланда, дворян Карнеевых, владельца угольных шахт Летуновского, полковника Вельяминова–второго, да и у многих других, но ведь тут-то было все свое…

Здесь почему-то ему вдруг припомнился (из виденных Володей) кабинет-салон писателя Розанова. Просторный, словно он располагался в каком-нибудь министерстве, он был весь заставлен кожаными диванами, а посредине него стоял большой круглый стол, всегда заваленный иностранными и русскими журналами и книжными новинками. В начале визита Володя с папой почему-то всегда здесь пили чай. Причем у Розанова была привычка пить чай с сахаром вприкуску, «по-костромски», как он всегда объяснял эту причуду гостям, и чему он, Володя, всегда очень удивлялся. Впрочем, такая мелочь представлялась ему для писателя вполне извинительной, пусть за это же самое дома его и ругали. Мама говорила, что так делают только разные простонародные мужики, скоробогатенькие дамочки-купчихи, но вот Розанову это прощалось. Потом, накушавшись чаю, Розанов и папа принимались спорить о чем-то непонятном, а Володе давали посмотреть старинные монеты, коллекция которых хранилась здесь же в большом шкафу с цветными «венецианскими» стеклами. Здесь были старинные русские пятаки времен Елизаветы Петровны, крошечные «денежки», «мечники», «копейки», арабские дирхемы, германские талеры и совсем уже древние солиды и статеры, римские систерции и греческие оболы. Перебирать и рассматривать их было безумно интересно, и все-таки кабинет папы ему нравился гораздо больше.

Ведь здесь, в большой светлой комнате наверху, словно пришедшие сюда из музея на Стрелке Васильевского острова, стояли многочисленные модели самых разных боевых кораблей. Некоторые из них были в длину всего сантиметров 20-30, но выглядели совершенно как настоящие. Одни были сделаны из слоновой кости, другие – из панциря черепахи, разноцветного дерева, с металлическими деталями и сшитыми из ткани парусами. Для каждой модели был предусмотрен красивый футляр из стекла для защиты от пыли, и папа, случалось, сам занимался их приборкой, обмахивая большой пушистой кисточкой, не доверяя столь деликатную операцию горничной Фросе. Некоторые корабли были какие-то недоделанные. В них могло не быть, например, половины борта, какие-то их части снимались и на их место ставились другие. Но эти модели обычно стояли у папы на рабочем столе вместе с лежащими на нем чертежами. Порядка в комнате не было никакого, однако именно ее Володя не просто очень любил, а обожал буквально как святыню.

Часто уже поздним вечером, когда за окнами их дачи завывала зимняя вьюга, а мохнатые от снега ели выглядели словно пришедшие из сказки, он пробирался сюда к папе и, устроившись на диване, наблюдал за тем, как тот работает над проектом очередного корабля. Обычно Володю отпускали пожить на даче зимой только лишь под предлогом подготовки к экзаменам. Добираться сюда из города на поезде не составляло труда, но времени отнимало никак не меньше полутора-двух часов. Но когда папа уезжал работать на дачу, Володя всеми правдами и неправдами просился туда вместе с ним. Здесь он проглядывал журналы «Нива», «Столица и усадьба», «Русский инвалид», московский «Сад и город», который выписывался исключительно для мамы, а также военно-морской справочник «Джейн» и каталоги разных военных заводов. Отец в это время что-то чертил на своем большом столе под лампой с зеленым абажуром, а в камине, который был сделан по его собственному проекту, светились темно-красные уголья или пылали языки пламени. И о чем только они не говорили в эти вечера, о чем только папа ему не рассказывал. И было всегда немного жутко слушать завывание ветра в трубе, смотреть на вздрагивавшее пламя и наблюдать, как их пушистый кот Баюн при этом словно испуганный конь подводит ушами.

– У-у-у, – выло между тем за окнами поезда, но сон Володе все снился и снился, даже более того, сделался настолько реальным, что как будто бы уже перешел в явь. И вот как это бывало уже много-много раз в прошлом, он вновь вошел в папин кабинет и увидел, что в нем, как и прежде, горит камин, хотя на улице было вроде лето, а не зима.

Но папы в кабинете почему-то не было, не было и мамы, а их горничную Фросю он увидел лежащей на полу, и лицо у нее было ярко-красное, словно от жара, но почему-то он знал, что дело здесь совсем в другом. На столе горит лампа под зеленым абажуром и там же лежит книга. Она открыта на титульном листе и он ясно видит, что там написано: «Джек Лондон. Красная чума» – и сразу все становится ясно и понятно. Это же «красная чума», о которой написано в этом романе! Только сейчас это никакой не вымысел, это взаправду и от нее уже все умерли, только он один почему-то остался в живых. Он бросается вниз по лестнице и кричит, кричит от охватившего его ужаса: «Красная чума! Красная чума!»

– Ты чего орешь, паря? Страшный сон увидел?! – Володя чувствует, что кто-то кулаком стучит его по спине, и весь вздрагивает, глядя на раскачивающуюся у себя над головой тускло горящую керосиновую лампу.

– Чего орешь, говорю? – продолжал спрашивать его вставший снизу бородатый мужик, но не давешний, что сидел у него в ногах, а какой-то другой. – Красный, красный… чего красный-то?

– Да так, чертовщина какая-то привиделась, – стараясь придать голосу дружескую интонацию, ответил Володя. – От духоты, наверное. Какой-то красный человек за мной с ножом гонялся.

– Да, красный – человек опасный! – гоготнул кто-то из сидевших на лавке внизу, но больше придираться не стали.

– Скоро Энск, скоро Энск, – услышал он голос дежурного по вагону, – а то кто заспит и не вылезет, обратно в Москву увезем. Поезд тут же в обрат пойдет, потому как поездов не хватает.

«Да уж больше спать нельзя, хотя и ночь. А то и в самом деле проспишь станцию, а народ как ломанется в вагон, так потом из него и не выберешься», – решил Володя, стараясь хотя бы что-нибудь увидеть в заиндевевшее снаружи и даже изнутри окно. – «Скорее бы уж мы приехали, а то на этой лавке я уже все бока себе отлежал».

Ему вспомнилось, что билет от Петербурга до Вырицы и обратно в вагоне второго класса стоил раньше всего 2 рубля 20 копеек и что папа как-то раз сказал, что в иных крестьянских семьях это доход за целый трудовой день. Конечно, существовал еще и третий класс, но в нем было так грязно, что члены их семьи никогда в нем не ездили. Впрочем, им особенно и не требовалось экономить, так как его отец был одним из ведущих инженеров на Металлическом заводе, проектировал орудийные башни для боевых кораблей и мог себе позволить содержать одновременно и квартиру в Петербурге, и весьма прихотливой архитектуры дачу на Вырице, к тому же вполне по-городскому благоустроенную.

Тут воспоминания Володи самым грубым образом были прерваны давно напоминавшими о себе позывами естества. «Сходи сейчас, – посоветовал ему «внутренний голос», – а то иди потом ищи ватерклозет на вокзале…». Он осторожно свесил ноги с полки: «Извините, посторонитесь, пожалуйста!» – и спрыгнул вниз, все-таки кому-то наступив на ногу. Никто, впрочем, не обратил на это внимание: «В тесноте, да не в обиде!» Затем он стащил с полки свой мешок и проследовал в сторону тамбура, рассчитывая найти там место для облегчения.

И оно там действительно нашлось, однако самого неприглядного вида. Писсуар с автоматической смывкой, конечно, был разбит, а металлический клозет типа «русская новость» (какого типа ватерклозеты бывают в поездах, Володя узнал от своего дяди по матери – инженера-строителя железных дорог – «дяди Андрея») был так загажен, что к нему было просто невозможно подойти. Естественно, дверь в помещении уборной в этом вагоне не закрывалась, и здесь возле тамбура опять стояли какие-то небритые солдаты с винтовками и словно паровозы дымили махрой.

Кое-как пристроившись и стараясь, несмотря на то, что вагоны немилосердно качало, все-таки хотя бы немного попадать струей в саму чашу писсуара, а не обливать все по сторонам, он вдруг опять вспомнил, как ехал в поезде из Лондона в Бат и какие туалетные комнаты были там. Ему тогда было 12 лет. Папу по делам отправили в Англию на оружейные заводы «Армстронг - Уитворт», и так как поездка предполагалась не на один месяц, а время было летнее, то он решил взять с собой жену с сыном. Ах, какое это было чудесное путешествие! Сначала они плыли морем из Санкт-Петербурга до Саутгемптона на самом настоящем пакетботе компании Ллойда вместе со шведами, шотландцами и англичанами, причем Володя очень быстро тогда узнал, насколько сильно они отличаются друг от друга. Ну так, как, например, у нас различаются русские и мордва, хотя и те и другие вроде бы крещеные и деревни у них бок о бок. Надо ли говорить, что за время плавания Володя облазил чуть ли не весь корабль, успел завести дружбу с помощником капитана и даже выучил английскую матросскую песню «Девушка Дженни».

Потом они приехали в поезде в Лондон и жили там целую неделю, пока не осмотрели все его достопримечательности, начиная от парада королевской гвардии у Букингемского дворца и до Музея восковых фигур госпожи Тюссо. Зачем папа отправил их с мамой в небольшой курортный городок на берегу пролива Ла-Манш или же просто «Канала», как называли его англичане.

Оказалось, что это очень даже модное и дорогое местечко, где отдыхали многие состоятельные «бритонз», и где снять квартиру с пансионом стоило немалых средств. Впрочем, как выяснилось – их папа обо всем договорился заранее и что-то ему даже оплатил «Армстронг-Уитворт».

И хотя ехали они туда в вагоне второго класса, Володя был поражен, какие в нем купе. Две двери – одна на перрон, а другая – в сквозной проход между купе внутри вагона. На каждые два из них была своя туалетная комната, имеющая с каждой стороны по отдельному входу с автоматическим указателем «Занято» на дверях. Кругом панели из лакированного темного дерева, может быть и не совсем красного, но совсем от него не отличающегося, начищенные словно на корабле. Блестящие, медные раковины с точно таким же фаянсовым горшком с полированным сиденьем с крышкой и двойным сифоном были едва ли не лучше, чем у них в доме или на даче, а ведь это был всего лишь поезд, следовавший на относительно небольшое расстояние. А что тут?

Чувствуя, что еще немного и его станет тошнить, Володя бросился обратно в проход и направился назад к своей второй полке, но там уже вовсю храпел какой-то рыжий детина в опорках, накрытый чуть ли не до самых бровей старой кавалерийской шинелью.

– Милай, ты чего ж не предупредил, что сразу и вернешься? – спросил его сидевший с краю старичок, по виду то ли земский врач на пенсии, то ли провизор из захудалой аптеки, – я бы предупредил…

Но Володя в ответ на это только лишь мотнул головой. Ничего. Он и постоит, не маленький, тем более, что и ехать вроде бы уже недалеко. Ну предупредил бы он и что? Разве эти хамы хотя бы что-то уважают и кого-нибудь будут слушать? Вот Маркса своего этот рыжий, глядишь бы и послушал, а он, Володя, да и этот тоже для них не авторитеты.

Он начал думать, что бы было, если бы он, лежа наверху, достал из вещмешка упрятанную там германскую ручную гранату и бросил ее вниз всему этому быдлу под ноги. Интересно, чтобы они успели сделать, за то время пока у нее горит запал? А самое главное – могла бы послужить ему деревянная полка защитой от осколков или нет? Конечно, чего гадать – пока не бросишь не узнаешь. С другой стороны как объяснить этот взрыв тем людям, которые на него сбегутся? А вдруг там внизу кто-нибудь окажется только ранен? Или того хуже – цел и невредим (а такие случаи на фронте бывали сплошь и рядом!) и вот он-то тогда сразу и скажет, что, мол, упала она сверху и расправы ему тогда никак не миновать…

Между тем паровоз впереди дал длинный свисток, оповещая пассажиров о прибытии на станцию и тут же начал замедлять ход.

Замелькали какие-то тусклые огни, высвечивавшие крупные хлопья снега, валившие сверху. И вот, двигаясь уже совсем еле-еле, их состав подошел к самому перрону, где ожидавшая его толпа тут же рванулась к вагонным дверям, тогда как навстречу ей принялись протискиваться выходящие. Провожали их нетерпеливыми окриками и лезли в вагоны, не давая сойти.

– Дайте же выйти! – воскликнула в дверях какая-то дама, укутанная в шаль и с корзиной в руках. – Да, что же это такое, господи? Ну хоть какой-нибудь порядок будет у нас?!

– Будет тебе порядок! – в несколько голосов провыла толпа. А кто-то среди людей невидимый, но явно анархист, еще и громко крикнул: «Анархия – мать порядка!»

– А, твою мать! – ругались солдаты и мужики в тулупах, вылезавшие из вагонов. – Сторонись, а то зашибем! – и в самом деле толкали в грудки уж очень сильно на них напиравших, и больно пихались своими тяжелыми заплечными мешками, набитыми черт знает чем.

Володя выскочил из вагона одним из последних и едва успел отойти в сторону, как толпы пассажиров устремились занимать места. Послышались крики, треск раздираемой материи и немыслимая раньше даже при подобных печальных обстоятельствах самая что ни на есть отборная матерщина.

«Ну вот я, можно сказать, почти и на месте», – подумал Володя и направился в здание вокзала, чтобы через него пройти на привокзальную площадь и идти дальше в город. Ему всегда нравился Энский вокзал. Он был большой, простой, но солидной архитектуры 80-х годов прошлого века, и раньше Володя не имел бы ничего против того, чтобы задержаться в нем подольше. Там, посредине зала, в каменной кадке с землей росла огромная финиковая пальма, из-за чего, будучи на вокзале, Володя всегда представлял себя в Африке. Сейчас ее там уже не было, а в кадке, где она раньше помещалась, лежал всякий мусор и рваные бумаги. На лавках и просто на полу располагались солдаты с винтовками, и было совершенно непонятно, чего они тут сидят и чего ожидают. Здесь же лежали узлы, сидели деревенские мужики и бабы, виднелась труба граммофона, нелепо торчавшая у кого-то из-за плеча («тоже мне, меломан фигов!» – подумал Володя), и еще много всего такого, чего здесь раньше и быть не могло.

Его внимание сразу привлекли два солдата в прожженных шинелях, тормошивших какую-то странную девушку, одетую в совершенно огромные, не по ее ноге, драные валенки, элегантное осеннее пальтишко с воротником из меха рыжей обезьянки и совершенно деревенский козий пуховый платок – точно такой же, как и валенки, старый и драный. Солдаты пытались заставить ее встать с лавки и хотели отвести куда-то, а она старалась от них вырваться и просила оставить ее в покое.

– Ах, оставьте меня, пожалуйста! Никуда я с вами не пойду! – повторяла она непрерывно, но те на ее слова не обращали никакого внимания.

– Нет, ты скажи, – допытывался один, – если ты б… то, тогда пошли с нами, ей-богу мы с Васей тебя не обидим. А ежели нет, то какого хрена ты тут, мамзеля, сидишь, глаз смущаешь? Ты может быть воровка какая или еще того хуже кто… Тогда идем в комендатуру, там выяснят, кто ты есть и зачем тут сидишь, не уходишь.

– Какое вам дело! – с отчаянием в голосе отвечала им девушка, и тут Володя увидел ее глаза и побледневшее от ужаса лицо. – Ну почему мне никто не поможет? Почему я не могу сидеть здесь просто так? – вскрикнула она так, что он просто не мог не вмешаться.

– Вы чего это к моей сестре пристаете? – крикнул он еще издали, а, подойдя ближе, принялся объяснять. – Она меня встречать пришла, сидит тут, никого не трогает, а вы к ней зачем-то лезете. Пойдем, Лиза, тебе тут больше нечего делать!»

И он взял девушку за руку и потащил из зала.

– Эй, эй! – закричали опешившие от неожиданности солдаты. – Ты, это, погоди, мать твою! А чего она здеся сидит, а зачем сидит, не признается… Ничего толком объяснить не может.

– Вас испугалась! – бросил на ходу Володя, увлекая девушку за собой.

– Ишь! – воскликнул один из солдат. – Лось какой, сестра его встречать пришла, а сама вон сколь тута сидит. И почему-то он первым ее увидал и узнал, а не она его. Нет, чего-то тут не так.

Между тем Володя и девушка отошли уже довольно далеко и этих слов не слышали.

– Если вы не хотите со мной идти, – сказал он негромко, – то я вас просто провожу туда, куда вам надо. Но если вам нужна моя помощь…

– Ах, я даже не знаю, – со слезами в голосе произнесла его неожиданная спутница, – мне очень стыдно в этом признаться, но я пришла на вокзал, чтобы погреться. Денег у меня нет и всех вещей – только то, что на мне. Так уж получилось. И я совсем потеряла голову. Поезд, на который мне удалось сесть, шел до Энска. Все родственники у меня в Петрограде, но как туда добраться без денег, без документов? Ужасно! А тут еще эти сволочи стали ко мне привязываться. А мне, собственно, даже уже все равно: что, куда, настолько я устала.

– Но сейчас-то вы идти можете? – спросил он, торопясь увести ее с освещенных улиц. – Боюсь, что хотя вы и устали, а все-таки придется нам поспешить.

– Сейчас – да. Но к чему так спешить?

– По-моему, – ответил Володя, оглядываясь, – эти ваши преследователи ничуть не угомонились и сейчас потопали следом за нами. Да еще вроде бы что-то нам кричат.

– И что же нам делать?

– Пойдемте скорее туда, – указал он на совершенно темный проулок, поднимавшийся в гору, – как будто бы мы их не слышим, а если уж они не отстанут, то мы их лучше там подождем.

Солдаты между тем припустились вовсю, громко крича, чтобы они остановились. Бороды от мороза и быстрого бега у них заиндевели, дыхание со свистом вырывалось через повисшие сосульками усы.

– Вы чего это так припустились, как от огня! – закричал один, подходя к Володе и хватая его за правую руку. – Говорят «стой», значит надо стоять, а не бегать словно черт от ладана.

– А кто бегает? – вроде бы совсем искренне удивился Володя. – Холодно гуляющим-то шагом ходить, мороз вроде бы как на улице…

– Он еще тут шутковать будет, – перебил его другой солдат и тоже схватил его за руку. – Думаешь, если мы «серые гусары», то уж и совсем дураки? Нет, нас не проведешь! Решил девку от нас увести, чтобы мы ее в комендатуру не сдали, разве не так?! Ну, тогда туда сразу оба с нами пойдете, а там разберут, какой ты ей брат.

– Вам-то что за дело? – спросил их Володя, чувствуя, как буквально каждая клеточка его тела наполняется бешенством и ненавистью. – Вы кто? Власть?

– Власть, не власть, а там разберут…

– Если вы власть, – с деланным спокойствием продолжал Володя, – то вам прежде всего нужно попросить у меня документы, а от меня требуется их вам показать. А вот если их у меня нет или они вам покажутся подозрительными вот тогда да, ведите нас в комендатуру или в комиссариат. А иначе над вами там просто посмеются. Хотя чего вам их смотреть? Поди оба неграмотные, а все туда же…

От этих слов солдаты просто взбеленились.

– Это кто неграмотные? – рявкнул первый. – Конечно, гимназиев там разных не кончали, но разобрать, что к чему в документе, разберем. Правда, Вась?!

– Эт точно, – поддержал его тот, который был Васей. – Ты документик-то покажь, а уж мы как-нибудь сообразим, что к чему. Благо сейчас и Луна выглянула, да и фонарь тут рядом горит.

– Сейчас, сейчас достану, – заспешил Володя, делая вид, что ищет под шинелью бумаги, при этом очень внимательно оглядываясь по сторонам. – Давай, сеструха, держи мешок, а то я его никак не выну!

Он тут же снял со спины вещевой мешок, вроде бы мешавший ему доставать документы, и отдал его девушке, отвлекая внимание солдат. Затем он сунул руку за пазуху, и вытащил ее уже с маленьким никелированным, блеснувшим в свете фонаря револьвером.

– Трах! – грохнул один выстрел, направленный первому солдату в живот. – Трах! – полыхнуло пламя в лицо второго и после этого еще раз – трах! трах!! – чтобы добить уже наверняка.

Оба солдата без стона и даже не успев осознать, что случилось, тут же повалились в снег.

– Бежим! – крикнул Володя и потащил девушку в темный проулок.

– Стой! Стой! – почти тотчас закричали им с соседнего перекрестка. – Стой, кому говорят! Стрелять будем! – и в морозной тишине послышался лязг сразу нескольких винтовочных затворов.

– Красногвардейский патруль! Бежим! – Володя толкнул девушку в темноту и, выхватив у нее из рук мешок, быстро побежал по узкой дорожке посреди сугробов.

– Я не могу бежать быстро! – крикнула она, задыхаясь. – Беги один! Тебя не пощадят…

Впрочем, Володя уже и сам увидел, что от пятерых здоровых мужиков вместе со своей хрупкой спутницей ему вряд ли удастся уйти. Сообразив это, он ринулся в ближайший темный двор, калитка в который была не заперта. Кругом лежал грязный утоптанный снег, нелепо громоздились какие-то сараи и сараюшки; ближе к сортиру высился штабель из поленьев, и Володя первым делом поспешил спрятать за него девушку:

– Стойте здесь и не шевелитесь! – сказал он, и голос у него дрожал и прерывался от охватившего его возбуждения.

Он нашарил в своем мешке ручную гранату, но не успел ее достать, как за щелястым забором мелькнула быстрая тень, послышался сопровождавший ее торопливый топот и у входа во двор появился черный силуэт их первого преследователя. На какое-то мгновение он замешкался, видимо соображая, не стоит ли ему подождать остальных, и именно это решило его судьбу: Володя выстрелил в него из револьвера и, хотя расстояние было никак не меньше пятнадцати шагов, попал настолько метко, что солдат сразу упал.

Патронов в револьвере больше уже не осталось, и Володя бросил его в снег. Потом опять схватился за гранату, поудобнее взял ее в правую руку и не медля ни секунды, выдернул из ее запала кольцо. Послышалось характерное шипение, и рифленый смертоносный шар утонул в снегу за калиткой. И вовремя!

Мгновение спустя за забором затопали еще ноги и сразу две фигуры оказались по обе стороны от калитки и тут же затаились, чтобы не подвергать себя опасности выстрелов из темной глубины. Один из них, по-видимому, начальник патруля, был с маузером. Он тотчас выставил его из-за столба и несколько бабахнул вглубь двора. От штабеля дров только щепки полетели…

«Ну, ну, взрывайся же!» – молил Володя брошенную им гранату, внутренне содрогаясь от мысли, что взрыва-то ведь может и не произойти. Ведь это была германская оборонительная граната, образца еще 1914 года, в форме шара с грубым рифлением для лучшего осколочного действия. Володя знал, что запал у нее ненадежен. И сколько секунд будет он гореть, предугадать практически невозможно.

Все это пронеслось в сознании у Володи всего за один миг, и вот тут-то граната как раз и взорвалась! Грохнуло так, что Володе показалось, будто его ударили палкой по ушам. За воротами взметнулось целое облако снега, а во всех близлежащих дворах оглушительно залаяли собаки. Звякнуло разбитое осколками стекло, а оба их преследователя повалились возле калитки словно снопы.

Увидев, что маузер начальника валяется на снегу, Володя выскочил за калитку и, взявшись за его еще теплую рукоять, два раза подряд выстрелил в двух других патрульных, сильно отставших и находившихся на противоположной стороне улицы. Отдачей ему чуть было не вывихнуло кисть и оба раза он, разумеется, промахнулся, но грохот взрыва, а теперь еще и стрельба из маузера, повергли их в такой ужас, что они тут же побежали обратно.

Володя хотел было уже опять нырнуть в темноту спасшего их двора, как вдруг из соседнего переулка выбежал невысокий гимназист в длиннополой шинели, но без фуражки, и с разбега чуть было не налетел прямо на Володю и не сбил его с ног.

– Держи его! Держи! – громко закричали следовавшие за ним двое мужчин, одетые в форму железнодорожников и, поскольку в руках у Володи было оружие, он, не раздумывая, пустил его в ход. И снова в ночной тишине, прерываемой только лишь лаем окрестных собак, оглушительно громко прозвучали выстрелы из маузера.

С одного из преследователей пуля сорвала фуражку, после чего они словно по команде разом повернули назад.

Увидев, что непосредственная опасность для них миновала, Володя схватил спасенного им от погони мальчишку за рукав шинели и потянул его за дрова. Девушка оказалась там, где он ее и оставил.

– Давайте скорее оба! – и он указал им туда, где забор был вроде бы пониже. – А то они мигом сюда других приведут…

– Мне кажется, – сказала вдруг девушка, – что в меня пуля попала. Очень больно и кровь течет.

«Только этого еще не хватало!» – подумал Володя, и у него все захолонуло внутри.

– Куда? – спросил он, тут же представляя себе, каково это будет нести ее на руках по заснеженным улицам и искать нужный дом, уходя от преследования с таким грузом.

– Кажется в ухо, – ответила она едва слышно. – Болит просто ужас и от крови весь уже платок мокрый. Наверное, у меня половина уха оторвана… – продолжала она, но тут он повернул ее к себе и сразу же увидел большую сосновую щепку, вонзившуюся в ее нежное ушко, видимо, и впрямь от близкого попадания пули в поленницу.

– Ну это рана – не рана, – усмехнулся он и осторожно вытащил ее из уха. – Простая щепка от дров: отскочила и воткнулась. Вот возьми приложи снег, кровь течь и перестанет.

Она сделала, что он велел, и теперь они уже втроем побежали в темень двора. Володе очень хотелось сохранить маузер, но как бы он в случае чего объяснил, откуда у него такое оружие? Поэтому он выбросил его в уборную, попавшуюся им по пути. Навряд ли кто-нибудь станет заглядывать туда зимой, а весной, когда все оттает, его там и вовсе никто не найдет!

Они с трудом перелезли через забор и оказались в соседнем саду чуть ли не по пояс в снегу между густыми кустами смородины. Выбравшись оттуда, они миновали двор, где их облаяла цепная собака, какими-то закоулками вышли в следующий двор, имевший отдельный выход на соседнюю улицу и, открыв запертую на засов калитку, направились по ней как будто бы ничего и не случилось. Володя отдал маленькому гимназисту свой башлык, чтобы тот закутал им голову и теперь они втроем выглядели уже не так подозрительно.

– Чего они за тобой погнались? – спросил он у следовавшего за ним паренька. Тот сначала шмыгнул носом, но потом все-таки начал отвечать.

– Вы-то их сами, тоже… вон как! Ну и я тоже… Решил бороться против большевиков не на жизнь, а насмерть. Только у меня оружия не было. Вот я и попробовал сделать пожар на станции. Нашел цистерну с керосином, просверлил в ней ручной дрелью отверстие, ну и как из него потекло, наложил под струю тряпок и поджег. Но что-то плохо загорелось. Наверное, из-за того, что дырка получилась не очень большая. А тут эти… Ну я бежать. За рельсы запнулся – упал. Тут они меня и схватили, обыскали, нашли гимназический билет, и потащили в какой-то комитет по борьбе с саботажем, благо до него от вокзала рукой подать. А тут стрельба, а потом как бабахнет. Они меня из рук-то и выпустили. А я – деру! Хорошо на вас попал, а то бы мне была крышка. Домой мне теперь нельзя, раз у них на руках мой билет остался. К друзьям после такого тоже не пойдешь. Так что если можно, то лучше уж я с вами. Ведь вы куда-то же идете, верно? Может быть, и я там на что-нибудь да пригожусь, а?

– Там видно будет, – на ходу бросил его спаситель, ускоряя шаг. – Раз уж ты с нами увязался, то, конечно, иди. Не прогонять же тебя…

– А вам куда надо-то? – поинтересовался гимназист, шагая вместе с ними. – Вы только скажите, а уж я самой короткой дорогой куда хочешь вас проведу.

– Дом Заславских, угол Казанской и Лекарской. Та сторона, где Лекарская улица спускается под гору.

– А, знаю! – обрадовался гимназист. – Так это же «генералов дом», где генерал живет парализованный. И он…

– Это мой дедушка! – перебил его Володя, которому совсем не хотелось при незнакомой девушке выслушивать всякие местные сплетни про свою семью. – Знаешь где это?

– Знаю! Тут, между прочим, совсем недалеко. Сейчас будет первый Лекарский переулок, затем второй, третий, потом уже Лекарская улица и по ней совсем немного вверх.

У Володи, до этого приезжавшего сюда только в экипаже, да к тому же еще и днем, сразу отлегло от сердца.

– Ну что ж, веди, – сказал он и они пошли.

Дом оказался как раз там, где ему и следовало быть. Большой, каменный, двухэтажный, с угловой круглой башенкой, нависавшей над тротуаром, и железными кованными решетками на окнах первого этажа, он выглядел как самый настоящий рыцарский замок, которому не хватало только подвесного моста и рва. Как и во многих других подобных городских домах во двор к нему вели парадные двухстворчатые ворота, перекрытые сверху кирпичной аркой и прочная, укрепленная изнутри железными скобами, деревянная калитка со щеколдой и небольшим смотровым окошечком.

Опасаясь привлекать к себе внимание громким стуком в дверь, Володя тихо стукнул два раза в окно. Какое-то время за ним было все тихо, но потом морозный воздух донес до их слуха хлопанье дверей и скрип открывшегося в калитке окошка.

– Чего надо? – послышался грубоватый голос Капитона Петрова, дедушкиного денщика и слуги, которого в семье Заславских все звали просто Капитоныч, и Володя почувствовал, что наконец-то он дома, хотя бы и у дедушки в провинции.

* офицеры

Часть первая: В доме старого генерала. "Мой дом — моя крепость" Эдуард Кок (1552—1634) Глава 1.«Твой жребий – бремя белых!»

Удивительно, но здесь вроде бы ничего не изменилось! И бородатое лицо Капитоныча: «Милости просим, Владимир Николаевич! Дедушка ваш сейчас почивает и без крайней надобности желательно бы его не будить…»; и вылезший из конуры и все такой же пушистый пес – сибирская лайка Верный, которого нужно было обязательно погладить и потрепать по ушам, потому, что иначе его собачий долг оказался бы не исполнен, и он потом весь остаток ночи бегал бы по двору и скулил от обиды; и жена Капитоныча – их кухарка и домоправительница Капитолина или просто Капитоновна, тут же взявшая на себя все заботы об их неожиданной спутнице; и тонкий аромат уже выпекавшихся на утро булочек с корицей – все было, как всегда и это успокаивало и как-то по особенному умиляло.

Девушку тут же отправили принять ванну, благо в дедушкином доме горячая вода имелась всегда. Потом Капитоновна увела ее к себе, чтобы она привела себя в порядок, и настал черед Володи, потому что гимназист от купанья отказался, мотивируя это тем, что он по сути дела только что из дома, куда, увы, уж больше не вернется.

Ах, какое это было восхитительное наслаждение: плескаться в большой чугунной ванне с львиными лапами; касаться блестящего никеля кранов, любоваться изысканно подобранным кафелем стен. Пропахшую потом, вагонным куревом и грязью одежду и белье Капитоныч сразу же унес из ванной и теперь уже ничто не оскорбляло ни обоняния, ни взгляда Володи. «Как хорошо, что сюда они пока что ещё не добрались, – мелькнула у него мысль, и вслед за ней тут же другая, уже не такая приятная. – А что если они и это все отнимут у нас и уничтожат? Ну уж нет!»

Тут же припомнились оставленные им сегодня на снегу трупы, но как-то так, не очень явственно, словно случилось всё это с кем-то другим, а не с ним. «А, будь что будет!» – отогнал он от себя печальные мысли и, закончив отмываться и сменив воду, улегся в ванну просто так – понежиться и от всего отдохнуть.

Наверное, он так бы в ванной и уснул, если бы не Капитоныч, который принес ему смену чистого белья и одежду, и доложил, что «дедушка их Савва Евграфович уже встали и по причине наступившего утра завтрак уже на столе и все только его, Владимира Николаевича, ожидают!»

Тогда он вытерся огромным мохнатым полотенцем, оделся, расчесал волосы и быстро побежал наверх, в столовую, откуда явственно слышались голоса. Открыв дверь, он сразу же увидел своего деда, сидевшего в особомкресле во главе стола и, казалось, совсем не изменившегося за последние четыре года. Он подошел к нему и поцеловал его в лоб, а старик тем временем его обнял и ласково погладил по плечу.

– Ну вот, церемонии закончились, – сказал он, – и всем, уважаемые дамы и господа, разрешаю вести себя здесь запросто и про всякие там этикеты не думать, а особливо, что я генерал. Чай, кофей – кому что нравится – вкушайте и пусть не работающий да яст!

Володя тут же уселся за стол рядышком с дедом, но только он поднял глаза, как прямо напротив увидел спасенную им на вокзале незнакомку, имени которой до сих пор он так и не узнал. До этого ему запомнились только её голубые глаза, да огромные, совершенно не по ноге валенки. А тут перед ним сидела тонкая как тростиночка, прелестная девушка с золотыми волосами, примерно одних с ним лет, одетая в строгую белую блузку с серым, «дымчатым» пуховым платком на плечах. Заметив на себе его взгляд, она смутилась, покраснела и закашлялась. По-видимому, кофе от неожиданности попал ей не в то горло.

Дедушка Савва, заметив их обоюдную растерянность, пришёл молодым людям на помощь.

– Я думаю, что так как вы все тут ещё не знакомы, то мне как самому старшему следует вас друг другу представить, – сказал он и с важностью кивнул головой.

– Это мой внук Владимир, а это, как выяснилось, младшая дочка моего старинного приятеля ещё по службе, генерал-адъютанта государя Петра Павловича Снежко, Анастасия, которая, надеюсь, не станет обижаться на меня, старика, если я буду называть её Стасей.

– Ой, что вы, конечно, нет! – кивнула та ему в ответ. – Меня дома тоже иногда так звали.

– Ну вот и славно, – ответил ей Савва Евграфович и вслед за этим посмотрел в сторону сидевшего рядом с ней гимназиста с аккуратно подстриженной чёлкой и большими, темными словно маслины, глазами. – А это господин Остроумов Борис Борисович, учащийся 1-й Энской городской гимназии, отец которого – тамошний учитель математики, ныне посажен большевиками в тюрьму.

– О том, что нас всех вместе свело за этим столом, – продолжал дедушка, – я сейчас распространяться не буду, тем более, что здесь и без этого не обошлось.

И он, скорчив зверскую гримасу, приложил себе ладонь к горлу.

– Но мне, разумеется, очень приятно, что внук мой Владимир в столь сложных и тяжёлых обстоятельствах отнюдь не растерялся, а действовал как и подобает взрослому мужчине. Грех же, что сегодня на душу он взял, я думаю, батюшка бы ему в церкви отпустил, потому что не людей он убил, а сущих насильников и душегубов, ни дна их душе, ни покрышки. У всех вас, у кого горе, у кого беда – это вы все после друг другу расскажете, а если надо будет, то и мне тоже. Сейчас же вам беспокоиться нечего. Сюда эти окаянные к нам не нагрянут, а там дальше я все меры предприму, чтобы вас обезопасить. Сейчас время такое гиблое, что ни вздохнуть, ни охнуть, поэтому-то мы все, я имею в виду людей нашего круга и звания, только тем и должны заниматься, что друг другу помогать. Иначе нас вся эта мятежная голыдьба в два счета до самых костей обгрызет, саму душу из нас вытащит и на наших же костях покатается ничуть не хуже той самой Бабы Яги. Ну, а засим давайте приступать к трапезе. А то я чего-то словно старый дурак всё говорю и говорю. А ведь известно, что соловьёв баснями не кормят.

И он с аппетитом принялся за еду, подавая пример всем остальным. Впрочем, никто из молодежи и не стеснялся, тем более, что поданный завтрак был уж так хорош, что сделал бы честь и изобильным довоенным временам, а уж сейчас тем более воспринимался как праздник. На столе стояли свежее масло, сыр, клубничное, крыжовенное и земляничное варенье в вазочках, каждому на тарелках настоящего севрского фарфора была подана яичница с ветчиной, а посредине стола возвышалась целая гора наисвежайших, горячих булочек с корицей, накрытых сверху красиво вышитой накрахмаленной салфеткой.

Большой самовар был начищен до того, что в него можно было глядеться как в зеркало. Приборы почему-то у всех были разные, но так было даже еще интереснее. У Володи, например, как он и ожидал, оказалась его любимая чашка английского фарфора с цветной картинкой, изображавшей солдат в мундирах шотландского полка хайлендеров Гордона в разные годы его существования. Стасе поставили изящную японскую чашку с выпуклым рисунком в виде бледно-зеленых бамбуковых стеблей, под порывами ветра наклонившихся к самой воде, тогда как перед Борисом Борисовичем красовался бокал из юбилейного набора к столетию войны 1812 года. Картинка на нем изображала один из эпизодов Бородинской битвы, а по всему краю блюдца был тщательно выписан оливковый венок.

Уплетая за обе щеки, Володя заметил, что электричество в комнате горит что-то очень уж ярко, и хотя на улице, судя по часам, давно уже наступило утро, плотные шторы на окнах никто и не думал раздвигать. Тут же в комнате он заметил и несколько керосиновых ламп, причем возле каждой из них лежало по отдельному коробку спичек. Поэтому он сразу же решил, что электричество в Энске подается в дома нерегулярно, оттого-то здесь они повсюду и стоят.

– Ты думаешь, что у нас с электричеством плохо? –спросил его дедушка. заметивший его интерес к освещению.

– В общем-то, конечно, плохо. Станция подает ток всего лишь несколько часов утром и вечером, да и то во многих домах лампочки горят в полнакала – напряжения не хватает. Ну, а я едва только узнал про войну, так сразу же купил небольшую французскую динамо-машину и устроил себе собственное электричество. Помнишь, у меня в саду был родник? Ну так вот: я нанял рабочих, на его месте выкопал большую яму, воду от родника пустил в трубу, а возле трубы поставил верхнебойное водяное колесо с передачей на динамо посредством цепи Галля. Потом снаружи всего этого мне построили великолепный грот, со всех сторон обложили его диким камнем, дерном, посадили кусты. Словом так замаскировали, что теперь его и не найдешь. Так что нынче электричество у нас по всему дому и даже в погребе. Очень удобно, вот только, когда я его зажигаю, приходится все шторы плотно закрывать, а все эти лампы держать под руками на случай прихода нежеланных гостей. Тогда Капитоныч дергает специальный потайной рубильник и… мы тут же их зажигаем. Поэтому каждый, кто ко мне приходит, сразу видит: я живу ничуть не лучше других. А то ты, наверное, уже успел узнать каковы люди: завистливые и недалёкие глупцы, готовые смириться со всем, кроме твоего интеллектуального превосходства над ними. Да знай большевики, что у меня здесь свое собственное электричество, давным-давно отняли бы у меня этот дом под какой-нибудь свой «совет». А так всем известно, что у меня все точно также, как и у других.

– Вот это здорово! – явно восхищенный его рассказом и всем происходящим заявил Борис, уже покончивший с яичницей и теперь уплетавший коричные булочки одну за другой.

– Я, например, несколько раз вечером ходил мимо вашего дома, и почти всегда окна были зашторены. В доме темно. Я даже было подумал, что в нем никто не живет. А тут вот оно оказывается все как! – сказал он, и все сидевшие за столом невольно рассмеялись.

– Да, вот так! – несколько самодовольно заметил Володин дедушка. – Помни только, что это секрет, о котором вне стен этого дома говорить запрещается.

– Честное благородное…– начал было Борис, но тут и дедушка, и Володя, и даже Стася опять засмеялись, так что он сразу же сконфузился и замолчал.

– Конечно, конечно, ты ничего никому не расскажешь, – добродушно улыбнувшись Борису, сказал Савва Евграфович. – Ты уж извини, что я это на твой счет сказал. Просто всех этих удобств обычно не замечаешь, пока они у тебя есть, но вот зато их потеря всегда воспринимается очень болезненно.

Завтрак закончился обсуждением достоинства тех или иных способов освещения, после чего, видя, что девушка очень устала, он вызвал в зал Капитолину и предложил ей отвести её в одну из гостевых комнат и устроить там отдыхать. Бориса, как к концу завтрака запросто стал называть его дедушка, отправили в комнату по соседству, и он, разморенный от еды и усталости, охотно отправился вслед за Стасей.

Когда вся посуда со стола была убрана, внук и дедушка наконец-то остались одни.

– Про отца пока не рассказывай, – сказал Савва Евграфович, нахмурив брови, – не время сейчас. Отдохни лучше пока, в себя приди. Потом уж…О главном-то мне Ада писала, а о подробностях сейчас чего говорить.

– У меня к тебе несколько писем, – ответил Володя. – Ещё одно от тети Ады, от Софьи Михайловны и ещё какой-то толстый пакет, который мне передал генерал Коноплев.

Он протянул дедушке несколько запечатанных сургучом конвертов без адреса и, наконец, толстый пакет, завернутый в клеёнку. Тот взял его и с удивлением посмотрел на один из его углов.

– Это от привязанной к нему гранаты, – пояснил Володя. – Ну так, на всякий случай, потому что Софья Михайловна меня предупредила, что это ни в коем случае не должно попасть к ним. Ну, а когда мы от красногвардейцев со Стасей удирали, я её от пакета оторвал, а бечевка осталась. И правильно сделал, а то бы нам от них не уйти.

– Да ты просто молодец! – сказал дедушка. – Это будет даже почище, чем написано у твоего любимого Луи Буссенара или, скажем, там у Карла Мая. Попади вы им в руки, вас бы обоих за одних только этих двух солдат к стенке поставили. Не поглядели, что она совсем девчонка, да и тебе всего шестнадцать лет. Поэтому я очень тебя прошу на будущее – вот так по-глупому собой не рисковать. Хотя как благородный человек ты поступил совершенно правильно, а уж в отношении Анастасии тем более. Вот только впредь думай. Потому, что далеко не все девушки достойны того, чтобы их спасали, это уж ты поверь моему слову.

– Да ладно, ведь все же обошлось, – сказал Володя, который вдруг почему-то сразу вспомнил, какими глазами тогда на вокзале посмотрела на него Стася.

– Ладно! Заладил! – передразнил его дедушка, – я же так от любви к тебе говорю, а он «ладно». «Ладно» будет, когда и впрямь все будет хорошо. Хотя бы вполовину так, как было до всего этого, да только такое, скорее всего, невозможно.

– В любом случае, – ответил Володя, – я, прежде всего, хочу им отомстить. У меня скулы сводит, и руки сами собой сжимаются в кулаки, едва только я их вижу. Но там, в Петрограде и Москве, они сейчас в большой силе, а здесь, в провинции, положение у них не такое прочное, как в центре…

– Это ты сам так думаешь или тебе кто-нибудь об этом сказал? – неожиданно спросил внука дедушка.

– Во всяком случае, об этом сейчас говорят. Поэтому я и поехал сначала к тебе, чтобы передать эти бумаги, а уж отсюда буду пытаться пробраться на Дон к атаману Каледину, к которому сегодня едут очень многие...

– Ну что же, хорошо, – сказал дедушка и нервно забарабанил пальцами по столу. – Понятно, что если для себя ты так решил, то мне вряд ли стоит пытаться удерживать тебя возле кресла старика-инвалида. Однако, думал ли ты, что существует очень много вопросов, на которые себе самому нужно дать ответ и только после этого хвататься за винтовку? И вот один из них, пусть это и не вопрос собственно, а констатация хорошо известного всем факта, что всякое дело следует делать либо хорошо, либо не делать его вообще. Тем более не стоит лезть под пули самому, когда за тебя это могут сделать другие.

– Ну, знаешь, дедушка, уж от кого-кого, а от тебя таких слов я никак не ожидал. Там, на Дону такие же, как я, вчерашние гимназисты, по пояс в снегу, в метель уже сражаются с предателями России, а ты мне советуешь оставаться здесь в тепле и ждать? Ну, нет, так дело не пойдет …

Сказав все это, Володя даже покраснел от негодования, настолько неприемлемыми показались ему слова его деда. Однако тот, как говорится, даже ухом не повел, а как-то очень даже просто заметил, что, будучи по пояс в снегу, да еще и в метель, он, скорее всего, думал бы совсем иначе.

– Надеюсь, ты понимаешь, что после смерти твоего отца, а моего сына Николая, ты есть единственный близкий мне по крови мужчина, которого я не только люблю, как родной дед, но также еще могу оценить как человека. Так вот: таких как ты у нас отнюдь не мало, но в тоже время и не так много, как кажется. Поэтому уже в силу одного только этого нам просто необходимо сберечь такую молодежь. Помнишь стихи Киплинга? Так вот одно из его стихотворений так и называется: «Бремя Белого человека» и, как мне кажется, написано это как раз про тебя. Дать тебе книгу или ты и так все помнишь?

– Я без книги помню, – сказал Володя и тут же прочитал наизусть его начало:

Твой жребий – бремя белых!

Средь лучших сыновей

За море ты послан будешь,

На славу страны своей…

На службу к покоренным и диким племенам,

На службу к полудетям, а может быть – чертям!

– Ты понял, что все это означает? – сурово глядя на Володю, спросил его дед.

– Ну, да… я полагаю, что понял, – несколько запинаясь, ответил Володя, несколько удивленный тем тоном, которым тот с ним заговорил. – Что же тут непонятного?

– Ни черта ты не понял, – поморщившись, словно у него болел зуб, сказал Савва Евграфович и даже погрозил ему пальцем. – На службу! Ты понял – на службу!!!

– И что же?

– А то, что все твои способности и таланты, как те, что у тебя уже есть, так и те, что рано или поздно откроются, реализовать ты сможешь только лишь через других людей! Только если будешь так или иначе с ними сотрудничать и для их блага, равно как и своего собственного, работать, а может быть, случись такая нужда, еще и воевать.

– И вот сейчас это время как раз и настало, – заметил Володя, не понимая, что именно хочет объяснить ему дедушка.

– Это лишь твоя точка зрения и ты по молодости лет полагаешь, что только она и верна. Но это субъективный взгляд на вещи, а есть и то, что называется объективным положением дел. Разговор у нас будет долгим, поэтому давай-ка мы лучше переедем ко мне в кабинет, и там уж я тебе все и объясню.

И, ловко развернувшись на своем кресле на колесах, дедушка Савва неожиданно быстро покатил к себе в кабинет, а Володя встал из-за стола и направился за ним следом.

Глава 2. Разговор в кабинете

Дедушкин рабочий кабинет, с тех пор как Володя впервые его увидел, всегда производил на него какое-то очень странное впечатление, одновременно подавляя его и притягивая. Во всяком случае, находясь в гостях в дедушкином доме, он не упускал случая, чтобы оказаться именно в этой комнате. Уж на что ему нравился кабинет его отца, однако и у него не было столь солидных дубовых шкафов с таким обилием книг в золоченых и тисненых переплетах, такого массивного резного стола с фигурками греческих воинов из «Илиады» и «Одиссеи», не говоря уж о том, что здесь располагалась и самая ценная часть его оружейной коллекции: доспехи французского и бургундского рыцарей эпохи Столетней войны, надетых на восковые раскрашенные манекены, и смотревшихся так, словно это были совершенно живые люди в доспехах. На большом ковре словно у Тартарена из Тараскона на стене позади дивана висели турецкие ятаганы, японские катаны, несколько древних славянских мечей, обнаруженных одним из местных любителей древностей на дне протекавшей через город реки Смолки, малайские крисы с волнообразным клинком, индийские куттары и даже совсем уже ни на что не похожие африканские метательные ножи, лезвия которых торчали сразу во все стороны, а рукояти почему-то были обтянуты шкурой гиены.

Прямо позади стола красовался большой, выложенный из штыков от трехлинейной винтовки диск, всегда напоминавший Володе божественный нимб на иконах. По обе стороны от этого «нимба» висели огромные двуручные мечи западноевропейских ландскнехтов. Один с лезвием зубчатым, словно у пилы, другой – с волнистым. В одном из шкафов красовалась целая коллекция старинных револьверов, уже многие годы как снятых с вооружения. Обычно Володе разрешалось не только их брать и рассматривать, но даже играть с ними в саду. Вот только после каждой такой игры от него требовалось, что он их почистил и смазал, причем дедушка лично ему показывал, как чистится и смазывается тот или иной револьвер, поэтому ни на одном из них не было даже пятнышка ржавчины! Здесь же на шкафах стояли прекрасно сделанные из дерева и металла миниатюрные орудия самых разных систем, а по стенам еще и красовались всевозможные образцы амуниции российской императорской армии, всегда приятно пахнувшие выделанной кожей.

Потолок был кессонный, резной с большой бронзовой люстрой. Вместо обоев, пусть даже и дорогих, стены украшала обивка из золотисто-кофейного цвета тонкой испанской кожи, стоившая, по словам Володиного папы, чуть ли не целое состояние, хоть дедушка тогда же ему сказал, что купил эту кожу в Танжере «по случаю» буквально за гроши!

Сейчас Володе, постоянно мечтавшему о том, чтобы и у него когда-нибудь был бы точно такой же кабинет, вновь довелось оказаться в этом восхитительном для него уголке дедушкиного дома, но так как разговор должен был состояться серьезный, он постарался сосредоточиться и ни на что не отвлекаться.

– Итак, – начал дедушка, устраиваясь за столом. – Начнем с того, что ты желаешь вернуть себе свое прошлое, причем в такой крайней степени, что даже готов за него сражаться с оружием в руках.

– Да, – ответил Володя, – хочу, и даже более того, я уже начал за него сражаться…

– Весьма похвально, – прервал его дедушка, – однако об этом после. Сейчас гораздо важнее определить, за что именно ты хочешь сражаться. Давай так: я буду говорить, задавать тебе вопросы, а ты – думать и на них отвечать. Скажи, как именно называется такой метод беседы?

– «Сократический диалог», – вновь без запинки ответил Володя. – Нас этому учили в гимназии.

– Замечательно! – похвалил его дедушка. – Теперь давай о том, чему тебя в гимназии не учили. Ты знаешь, сколько сейчас в России мужиков? Тех самых, что призваны в армию, и тех, что сидят по своим деревням и пускают злого духа в штаны?

– Ну… я точно не помню. Наверное, очень много.

– Да, очень много! Больше 90 процентов населения страны. А еще есть рабочие на заводах, всякие там шатающиеся меж двор, воры и мошенники. Совсем забыл: имеются еще офицеры разных родов войск, однако кадровых, потомственных за годы войны практически не осталось. Их считанные единицы, а их место заняли наскоро подготовленные прапорщики и подпрапорщики, из, так сказать, представителей «разных чинов». По сути дела та армии, которая сейчас у нас есть, это уже не армия, а ее офицеры являются таковыми в основном только по названию. Большевистский переворот все это усугубил, однако даже и не так чтобы очень уж сильно. Все, что можно было просрать, ты уж меня извини за грубое слово, наши правители просрали уже до этого. И вот итог: армия самораспускается и бежит, в народе полный разброд и шатания, а к власти приходят так называемые большевики во главе с Лениным. Я не очень-то верю газетам, что господин Ульянов германский шпион, но вот то, что он талантливый авантюрист, несомненно. Как бы там ни было, представь, что ты в классе на экзамене… Представил? Ну тогда отвечай: какой по-твоему у нас в России на сегодня самый главный нерешенный вопрос?

– Наверное, о власти? – ответил Володя, пожимая плечами. – Либо мы их, либо они нас.

– Ответ неверный, внучек! – сказал дедушка и усмехнулся себе в усы. – Причем я мог бы заранее побиться об заклад, что ты именно это и ответишь. Ведь так думают люди и поумнее тебя, хотя рассуждают они на уровне недоучившихся гимназистов.

Володя обиженно поджал губы.

– Не власть, а земля – вот главный вопрос сегодняшней российской действительности и именно от него как раз и зависит судьба России. Тебе, например, очень хочется вернуть свое прошлое, хотя ты хорошо понимаешь, что сделать этого нельзя. Но в нем вся твоя жизнь, причем ты все свои шестнадцать лет провел в комфорте и с удобством. Как быть со всеми этими миллионами крестьян, которые в общем-то тоже люди, которых крестили попы, и которые кормят своими трудами и тебя и меня? Скажи мне – ну что у них было в прошлом такого, о чем сегодня им стоило бы сожалеть? Надежда у них всех и всегда могла быть обращена только в будущее! Добыть всеми правдами и неправдами хотя бы немного земли, разбогатеть и жить себе барином, а детей в город на выучку отправить, чтобы они там могли выйти в люди. Не все об этом, понятно мечтали, но многие! Да только вот мечты их по большей части так и оставались мечтами, потому как никто нашим крестьянам по-настоящему земли не давал. А тут тебе большевистский переворот и что первым делом делают большевики? Объявляют декреты о мире и о земле: то есть дарят огромному большинству населения России надежду на лучшую жизнь! А ты, значит, их хочешь опять на старый лад повернуть? Да ни за что они на это просто так не согласятся, и если ты у них помещичью землю будешь обратно отнимать, они тебе за это в один миг горло перервут.

– И поэтому ты предлагаешь оставить все как есть? – в полном изумлении воскликнул Володя. – После того, как они убили папу… и маму?

– Кто научил тебя перебивать собеседника, пока он не высказал свою мысль до конца? – прикрикнул на него дедушка и, уже несколько смягчив свой тон, добавил. – Не говоря уже о том, что в разговоре со мной в тебе должно присутствовать еще и уважение к старшим.

Володя потупил голову.

– Прости меня, дедушка. Это все, видимо, из-за всех событий…

– Несомненно, дело именно так и обстоит, а то бы я подумал, что моего умного внука мне в Москве подменили. Но ты все-таки меня дослушай и не считай, что твой старый дед вместе с ногами лишился вдобавок еще и головы. Итак, можно было бы считать, что наше дело заведомо проиграно, если бы не то обстоятельство, что мужики в деревне тоже бывают разные. Есть бедняки-оборванцы, поденщики, исходники, как раз та самая рвань, что больше всего большевиков сейчас и поддерживает и рвет горло на разных там митингах. Эти не потому бедны, что им земли не хватало, а оттого, что у них нет ни тяглового скота, ни инвентаря. И сколько бы помещичьих усадеб наши крестьяне не разоряли, на всех бедняков имущества все равно не хватит. А земля? Да зачем она им, если ее не продать, ни заложить, а обработать самому сил не хватает?!

Вторая категория нашего российского мужичья – середняки, крепкие или богатеющие мужики – так их ещё называют. У этих и тягло есть, и всякая другая скотина и сельскохозяйственный инвентарь, зато земли как раз и не хватает. Теперь они её получили и ждут не дождутся весны, чтобы наконец заполучить её себе в руки. Эти что угодно от большевиков стерпят, лишь бы дождаться обещанной земли, однако их вряд ли обрадует запрещение обрабатывать ее наёмным трудом. А ну как сам середняк не управится с хозяйством? Тут бы ему бедняка в батраки и нанять – ан нет, по декрету нельзя! Сразу ты получаешься эксплуататор! Наконец – кулаки. Этим большевистский декрет, что мертвому припарка, даже хуже. Они ведь не с того были богаты, что сами работали. Нет, на них весь крестьянский мир работал, потому их крестьяне мироедами и пауками и обзывают. Кому в голодный год дал мешок зерна – потом отдай два. Не отдал два – потом три. Так вот они в руку-то свою крестьян и зажимают, а те на них на своей же земле и горбятся. Этим лишняя земля только головная боль. Сами они работать отвыкли, продать ее нельзя, наёмных рабочих эксплуатировать тоже. Как быть? Конечно, этим тоже приятно помещичьи усадьбы разбивать, потому что какой же русский мужик откажется пограбить, ну а что после? А после – вот что! Середняки, получив от советской власти всё то, что им было надо, сразу от нее отвалятся, а прижмет она их посильнее, они же на неё с вилами пойдут. Бедняки будут грабить всех кого не лень и их в первую очередь свои же за это и побьют. Ну а кулакам только то и нужно, чтобы им не мешали свободно обирать своих же однодеревенцев. То есть этим требуется полнейшая свобода частного предпринимательства на манер той, что есть у американских фармеров*, и вот за неё очень многие из них тоже пойдут воевать с большевиками. Пока зима – землю под снегом не переделишь, поэтому сейчас деревня замерла и ждёт – что будет? И всякий кто против большевиков поднимется с оружием в руках именно сейчас будет обречён на поражение, так как крестьянство его не поддержит: ни бедняки, ни середняки, а кулаки бы и рады, да их мало. Но я тебе повторяю, что все это только до весны, а там полыхнёт так, что мало не покажется. И вот тогда – тогда да! Бери в руки оружие и воюй, если хочешь, но только опять же воюй с умом. Вспомни Экклезиаста: «Живая собака лучше мёртвого льва». Не лезь на рожон, помни, что первопроходцев всегда убивают в первую очередь, и что своими телами они мостят другим дорогу к чинам и наградам, и что опять же по большому счёту живой трус всегда лучше мёртвого героя. Трус ещё может стать храбрым, или же выстрелить тебе в спину тайком из-за угла, а вот мёртвыё герой – никогда.

– Но как же честь, доблесть? – спросил Володя, никак не ожидавший таких слов от своего дедушки-генерала.

– С тобой отец на эту тему говорил? – вопросом на вопрос ответил дедушка. – Мне он писал, что говорил, но ты вроде бы остался при своём мнении.

– Да, он меня не убедил.

– Это когда ты возжелал поступать в военное училище?

– Ну да…

– И почему-то выбрал Владимирское, если я не ошибаюсь?

– Туда решили поступать мои друзья. Но потом он от этого меня отговорил.

– И, по-моему, правильно сделал! – отрезал дедушка. – На вот, читай! – и он протянул ему газетную вырезку, аккуратно наклеенную на лист бумаги.

– Читай! – повторил он, – сообщение из газеты «Новая жизнь», принадлежащей меньшевистской партии, так сказать, идейным противникам крайностей большевизма. Так вот в ней написано, что в дни октябрьских боёв в Петрограде большевики более суток не могли справиться с наполовину разоружёнными владимирскими юнкерами, и в итоге подвергли училище жесточайшему артиллерийскому обстрелу, а после их сдачи – погрому. Далее газета сообщает, что при его осаде было убито и ранено около 200 юнкеров, а 71 человек стали жертвами самосудов. Ты тоже, между прочим, мог бы оказаться в их числе. Но что такое самосуд по-большевистски, написано здесь не было, и каждый может представлять себе это по-своему. В реальности же было так! Читай! – и дедушка протянул Володе лист бумаги, исписанный четким, красивым почерком.

– Что это?

– Письмо от моего старинного друга, пензенского предводителя дворянства. Читай вот отсюда… Все эти «милостивый государь» и «сообщаю вам о нижеследующем» можешь пропустить. Тебя, к счастью, в Питере тогда уже не было, а он как на грех поехал к сестре, а она там жила буквально в доме напротив. Читай!

…– Поскольку на… приказ… ответил отказом, комиссар Николай Подвойский приказал собрать сильный отряд из матросов, солдат и рабочих. «Ваша задача – заставить этих сопляков сдаться, – приказал он своему подручному Клинцову. – А если они окажут сопротивление – уничтожить безо всякой жалости». Прежде чем выступить к мятежному училищу, революционный отряд получил ударную дозу спирта. Пьяные каратели нестройной толпой подошли к Владимирскому училищу. Клинцов же сразу предложил юнкерам сложить оружие, в противном случае обещая им смерть. В ответ над его головой просвистела пуля. Разъяренный командир погнал было в атаку свое нетрезвое воинство, но наши мальчишки стреляли из разбитых окон своей альма-матер так метко, что солдаты зароптали: «от фронта убереглись, а тут под пулю сопляка попадать. Пущай сам спробует». У Клинцова же был свой резон. Подвойский пригрозил: «Взять Владимирское до вечера, иначе расстрел».

Так что штурмовать училище в лоб солдаты наотрез отказались. Тогда командир отобрал 20 самых крепких бойцов. Они прошли дворами, перелезли через ограду и оказались на заднем дворе. Но едва бросились к зданию, как зазвенели оконные стекла, выбиваемые стволами винтовок, и загромыхали выстрелы. Тут же закричали раненые. Опытные солдаты сразу укрылись за стенами хозяйственных построек, а вот рабочие бестолково суетились, приседали и падали на землю.

В беспорядочной стрельбе отчетливо прозвучали три выстрела, раздавшиеся через равные промежутки времени. Три выстрела – три трупа. Мастеровой в драповом пальто упал на спину и, не выпуская из рук винтовку, забил ногами по земле. Другой схватился за живот и с хриплым стоном сел на землю. Через мгновение его лицо почернелом, изо рта хлынула кровь. Не прошло и минуты, как эти двое успокоились навсегда. А солдат, неосторожно высунувшийся из-за строения, схватился за расколотую свинцом голов и упал навзничь.

Уж только потом я узнал, что это была работа нашего земляка, юнкера Владимира Бурмина. Первый снайпер Владимирского училища, бывший пензенский гимназист, он во всем был примером для подражания. Как лучший из лучших он по окончанию училища намеревался проситься в прославленный Семеновский полк.

Сколько еще могли бы продержаться юнкера, неизвестно. Если бы достояли до темна, то, возможно, сумели бы прорваться. Но тут подошли вызванные на подмогу броневики и открыли ураганный огонь из пулеметов. Внутри здания начался пожар, и обороняющиеся должны были разделиться. Одни тушили огонь, другие, ведомые Бурминым, продолжали отстреливаться. Увы, силы оказались неравными. Атакующие ворвались внутрь здания. Оставшихся в живых, не заколотых штыками, поставили шеренгой во дворе на плацу. Избитые, окровавленные, в растерзанных шинелях с оторванными погонами, они стояли, понурив головы и поддерживая друг друга.

Тут к ним подошел Клинцов. «Кто из вас, гады, сразу уложил троих наших?» – заревел он. «Я, юнкер Бурмин», – и наш отважный пензяк сделал два шага вперед и с вызовом посмотрел на своего врага. «А ну, снимай шинель, – распорядился большевик. – А теперь штаны долой и кальсоны! Быстро!» Юноша остался в одной нательной рубахе. «Ну, показывай, что у тебя там есть, – зло усмехнулся Клинцов и добавил: – А теперь не будет». Взмахнул ножом и… оскопил юнкера. Бурмин пронзительно закричал и сложился пополам. А негодяй-большевик сунул ему в лицо окровавленные куски плоти. «Жри, сволочь! – орал он. – Всех ножами, штыками, зубами рвать буду!» И тут же на юнкеров кинулась толпа озверевших «революционеров». Жаждавшие крови, они не просто убивали безоружных людей, а терзали, глумились и потом бросали раненых вместе с трупами в сточные канавы.

P.S. Большевики разрешили родителям забрать трупы убитых юнкеров. За телом Владимира Бурмина из Пензы приехала его мать. Когда женщина увидела, как надругались над ее мужественным сыном, то …

– Дальше можешь не читать, – прервал его Савва Евграфович, – но суть и так понятна: ты тоже мог бы оказаться в числе несчастных вроде этого Бурмина. Об этом ты не подумал?

– Так что же, по-твоему, мне делать?

– Пока – ждать! Ждать, пока не наступит весна, не просохнут дороги, пока крестьяне не поделят между собой землю, а вот тогда… тогда уже, причём опять-таки, оглядевшись, а не очертя голову, лезть в драку. До мая, во всяком случае, пускаться в какие бы то ни было авантюры большого резона нет.

– До мая? – удивился Володя. – Так долго? Да, за это время большевики окончательно нас всех задушат.

– Ты что же, не слушал того, что я тебе только что говорил?

– Нет, я все слышал, но….

– Но тебя гложет бес нетерпения.

– В общем-то, да. Ведь кроме голого расчета есть же ещё и честь.

– Ах, честь?! – вскричал дедушка. – Честь! Ты мне тут о чести будешь вести речь? Честь… Тогда вот, возьми еще и это письмо и прочитай. Это от одного моего друга из действующей армии, – и он протянул внуку исписанный карандашом лист бумаги со своего стола. – Читай, читай… Вслух читай.

«Сегодня утром офицеры моей истребительной группы, – начал Володя, –собрались,чтобы обсудить приказ о снятии погон. Все были страшно подавлены. И вот тут-то прапорщик Новикин из авиаотряда подполковника Нежинского, подойдя к столу, заявил, что не может вынести такого позора для русской армии, как снятие погон. Тут же у стола он и застрелился…»

– Достаточно, – прервал его дедушка. – Может быть, тебе тоже так хочется и его поступок тебе импонирует?

– Ну, уж нет, - отвечал Володя. – К тому же и Экклезиаст учит, что живая собака лучше мёртвого льва. Ты ведь мне сам это сказал…

– Вот! – дедушка довольно улыбнулся. – Слова не мальчика, но мужа! К тому же, кто тебе сказал, что все это время до весны я приглашаю тебя просто бездельничать? Отнюдь, нет! Стрелять ты умеешь, но ты должен научиться стрелять ещё лучше, с закрытыми глазами разбирать и собирать пулемет, читать карту, ориентироваться по ней, а также по солнцу, по луне и по звёздам, держаться в седле не хуже казака. Как видишь, скучать тебе будет некогда, однако, когда ты всё это освоишь, то пользы от тебя будет куда больше, чем сейчас.

– Дедушка, – воскликнул Володя, – какой ты у меня умный.

– Вот то-то, все вы гордецы, учились бы на старших глядя… – ответил Савва Евграфович, снова усмехаясь себе в усы. – В общем я думаю, что ты всё понял. Ну, а так как до обеда ещё целый час, поди поговори со Стасей и этим, как его, Борисом Борисовичем, какие планы у каждого из них. А встретимся за столом, так там все вместе и обсудим.

* В это время в России именно так писали и произносили сегодняшнее слово «фермер».