Трижды заклятый или СЛАМОНА

Часть первая. За бортом. ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЗАГАДКА МЛАДШЕГО ПРИНЦА

В Великой Стыни царила непроглядная ночь, но в королевских покоях было светло: в камине ярко горел холодный огонь, отражаясь в гранях висящей в воздухе огромной ледяной сферы. Король Ильмар, пристально вглядываясь в эти грани, не повернул головы, когда в трех шагах от сферы возник призрак в черных доспехах.

— Приветствую тебя, Ильмар! — гаркнул призрак, сверкнув веселыми глазами сквозь забрало черного шлема.

Сосульки под высоким потолком отозвались на громовой голос тонким перезвоном.

— Здравствуй, Рыцарь-Бродяга, — отозвался король Великой Стыни. – Рад, что ты заглянул. Посмотри-ка сюда.

Рыцарь-Бродяга скользнул к Шару и вгляделся в пару граней, которые растянулись, потеснив соседние.

— Ты странствуешь по всему миру и знаешь чуть ли не все страны по обе стороны Края Света, — сказал король. — Узнаёшь это место?

Призрачный рыцарь пожал плечами.

— Королевский дворец в столице Белосонии, Одакире. Как по мне, эта Белосония — самая скучная страна Запределья. Скучные города, скучные люди, скучные король с королевой. Скучный наследный принц, который не умеет даже стрелять из рогатки. Какое тебе до них дело, Ильмар?

— Несколько дней назад у тамошней скучной королевы родился второй ребенок. Она хотела девочку, но родился еще один мальчик.

— Еще один скучный принц?

— Вряд ли, — качнул косматой головой Ильмар. — Младший принц родился ровно в полночь при полной луне.

— Да ну?

Рыцарь-Бродяга снова вгляделся в Шар, в каждой из граней которого что-то двигалось и звучало. Повинуясь жесту Ильмара, звуки сделались громче. В одной из граней плакал в колыбели ребенок, в другой король с королевой обвиняли друг друга в том, что вместо принцессы у них теперь еще один принц.

— Давай-давай! — азартно крикнул Рыцарь, когда супруги принялись швырять друг в друга тарелками с королевскими монограммами.

— А теперь посмотри туда… И сюда…

— «Туда, сюда», — отмахнулся Рыцарь-Бродяга. — От твоих картинок рябит в глазах. Ладно, младший принц Белосонии родился ровно в полночь при полной луне, значит, будет иметь кой-какие способности к магии. Нам что до этого?

— Хотел бы я знать. — Король Великой Стыни нахмурил кустистые брови. — Но у меня впервые не получается сложить воедино то, что показывает Ледяной Шар. Я вижу огонь и кровавый град, разрушенные города и сожженные леса. Вижу подступающую смуту, какой еще не случалось в Запределье…

— И кто ее учинит? — Рыцарь-Бродяга схватился за рукоять меча. Наполовину вытащенный из ножен, меч лязгнул, будто был не призрачным, а самым настоящим.

— Человек. Ничтожный человечишка — такой бесцветный, что Ледяной Шар почти не видит его, показывает какую-то бледную тень. Зато я четко вижу младшего принца Белососнии, его настоящее и возможное будущее. Взгляни: здесь он уже взрослый и сражается со смутой. Доблестно сражается, надо сказать.

— Молодец. Но…

— А здесь, — перебил Ильмар, показав на другую грань, — здесь он почему-то совсем малыш и живет в Пределе, за Краем Света.

— Как он может попасть в Предел? Вот же он, в Белосонии, в своей детской! — Рыцарь-Бродяга показал туда, где младенец больше не плакал, а улыбался, глядя на домового, который сидел на краю его колыбели и размахивал красным колпачком.

— Да. Но посмотри: тут Ледяной Шар показывает сиротский дом, а в Запределье нет сиротских домов. — Ильмар растянул соседнюю грань. В ней крошечный мальчик неуверенно ходил между рядами кроваток, застеленных одинаковыми серыми одеялами.

— Странно, – согласился Рыцарь-Бродяга. – И все-таки – какое тебе дело до этого мальчугана? Можно подумать, он заботит тебя больше надвигающейся смуты.

Король Ильмар строго взглянул на призрачного рыцаря.

— Вспомни Закон Стрелы: «Смертельную рану, нанесенную стрелой, можно вылечить только наконечником той же стрелы. Большое зло, причиненное одним человеком, может исправить только другой человек». Если смуту устроит человек, может, младшему принцу Белосонии суждено ее остановить? Но вот в чем дело… — Старый скельд снова озадаченно вгляделся в ледяные грани. — Я впервые не могу разобраться в том, что показывает Шар. Посмотри, Кристиан, — вот будущее. В этой грани я вижу принца взрослым. А в соседней грани, в то же самое время, я вижу его ребенком. Здесь он живет в Запределье, а в другой грани — в Пределе, в человеческом мире, где нет места волшебству. Как один и тот же человек может быть одновременно мальчиком и взрослым и жить сразу в двух мирах?

Призрак пожал плечами.

— Я всего лишь бывший странствующий рыцарь. Если ты, Великий Маг, не можешь разобраться в эдакой мешанине, от меня ответа не жди.

— Тс-с… Слушай, — Ильмар прижал палец к губам. — Это происходит прямо сейчас. Король Белосонии собрал совет, чтобы решить, как избавиться от младшего принца.

Одна из граней растянулась, из нее зазвучали громкие голоса.

— Ваше величество! Если второй принц вам не нужен, проще всего было бы его утопить, — говорил седой старикашка, поправляя то и дело сползающие на кончик носа очки. — Но если вы опасаетесь пересудов среди ваших подданных и в соседних странах, я предлагаю более мудрый способ: когда будете крестить принца, не приглашайте никого на крестины!

— Что-что? — переспросил сидящий на троне краснолицый толстяк.

— Ваше величество, помните сказку про спящую принцессу? Ее родители не пригласили на крестины одну-единственную ведьму, и разобиженная карга так заколдовала принцессу, что девушка проспала целых триста лет! Если же вы не позовете на крестины никого из здешних Древних и магов, они не оставят от принца даже пеленок. Но вы, ваше величество, будете тут не при чем, во всем будет виновата проклятая нечисть.

— Хм-м, — толстяк задумчиво почесал третий подбородок. — А если нечисть сгоряча заколдует и меня тоже?

— Что вы, ваше величество! В сказке про это ничего не говорится.

— Не знал, что мой первый министр верит в какие-то дурацкие сказки. Эх, была не была! Завтра окрестим принца, назовем его, м-м… скажем, Джоном — и никого не пригласим на крестины. Но если это не поможет — не обижайся!

— Ах ты, сукин сын! — заорал Рыцарь-Бродяга, снова схватившись за меч.

Грань, в которой отражался королевский совет, словно испугалась этого крика, съежилась и затерялась среди других граней.

Ильмар сунул руку в поясную сумку и достал оттуда маленькую льдинку, брызнувшую в каминном свете яркими голубыми искрами.

— Возьми, — сказал он Рыцарю-Бродяге. — Ты знаешь, что с ней делать.

Рыцарь-Бродяга потянулся к льдинке, лежащей на широкой ладони короля скельдов, но задержал руку.

— Неужто ты и вправду хочешь передать мальчишке часть своей Древней Силы, Ильмар?

— Я старею. Если меня не станет до того, как начнется смута, часть моей Силы пригодится человеку, который будет сражаться с большим злом.

Призрачный рыцарь внимательно посмотрел на друга. Ильмар, король скельдов, был Великим Магом, а Великие Маги старятся не так, как люди. В шевелюре и бороде могучего воина виднелось лишь несколько седых волос, его выдубленное морозом лицо пересекали не морщины, а шрамы — память о схватках с чудовищами, обитающими в его королевстве, но Рыцарь знал, что Ильмару далеко за двести, а это солидный возраст даже для мага.

— Ты уверен? У тебя двое сыновей…

Ильмар покачал головой.

— Эрвин будет хорошим королем, Ярс — прирожденный воин, но моя Древняя Сила им ни к чему, им хватит своей. Если настанет будущее, которое показывает Ледяной Шар, нам пригодится человек, получивший часть Силы Великого Мага.

Рыцарь-Бродяга взял льдинку, и она исчезла, утонула в его черной призрачной перчатке.

— Пусть младшего принца назовут Дэвидом в честь первого короля скельдов, — пробасил Ильмар.

— Раз ты решил стать крестным малыша, почему бы тебе самому не отправиться на крестины? — предложил рыцарь.

Ильмар досадливо поморщился.

— В Белосонии не очень жалуют магов. Я заключил с их прежним королем договор о магическом невмешательстве и не могу его нарушить. Но ты сделаешь все, как надо, я знаю.

— Постараюсь, дружище. И у меня тоже найдется, что подарить младшему принцу.

— Спасибо, Кристиан. В добрый путь!

Король Великой Стыни помахал рукой начавшему таять в воздухе призраку и снова повернулся к Ледяному Шару.

*

Джон Мильн рывком сел на кровати. В окно светило луна, от лунного света по всему телу пробегали щекочущие мурашки.

В спальне сиротского дома было тихо, все мальчишки спали, и некому было рассказать о своем странном сне. На соседней кровати заворочался и что-то пробормотал Олле Хольм, и Джон, повернувшись к нему, зашептал:

— Эй, Олле! Знаешь, что мне сейчас приснилось?

Олле вздохнул и продолжал спать.

Джон снова лег, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза, надеясь увидеть продолжение волшебного сна. Ему очень хотелось знать, что подарит младшему принцу громогласный призрак Рыцарь-Бродяга.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ТРОЙНОЕ ЗАКЛЯТЬЕ КОЛДУНА КОНРАДА

— Уфф! — сказал король Белосонии, ставя колыбель на подоконник. — Отлично — никакого праздника, никаких гостей, никаких расходов. Надеюсь, когда мы вернемся с бала, в колыбели окажется только какая-нибудь безобразная жаба, которую можно будет выбросить в ближайшее болото.

— Не доверяю я этим магическим штучкам, — покачала головой королева. — По-моему, твой министр – старый дурак.

— Попытка не пытка. — Взглянув на часы, король поспешил двери. — Поторопись, дорогая, до дворца маркиза Крюшона путь неблизкий!

Вскоре за окном застучали колеса кареты — их величества отбыли на бал к маркизу Крюшону. А еще через пару минут большие часы на каминной полке содрогнулись и начали бить.

— Бомм! Бомм! Бомм…

С их последним, одиннадцатым, ударом из-за погасшего камина вышел господин Кин, старый дворцовый домовой. Он чихнул, отряхнул золу с рукава камзола, зашагал к лунному лучу, проникающему в щель между занавесками, но замер на полушаге, когда на луче вдруг возникла красивая женщина в длинном белом платье и алмазном венце.

— Доброго света, господин Кин, — поздоровалась она. — Что за ужасную историю рассказал мне тирк? Неужели родители младшего принца и вправду не пригласили меня на крестины, чтобы я разозлилась и заколдовала малыша?

Домовой сорвал со своей лысой головы красный колпачок и в сердцах швырнул его себе под ноги.

— Чистейшая правда, фея Амина! Во время королевского совета я прятался под троном и слышал все собственноушно, клянусь любимой прабабушкиной метлой!

— Кого я тут должна заколдовать? — Фея света склонилась над колыбелью. — Какой симпатичный малыш! Ничуть не похож на своих родителей…

— Да, к счастью, — проворчал домовой. — Чего я только ни насмотрелся и ни наслушался с тех пор, как стал дворцовым домовым, не поверите! Но от последней выходки их величеств стошнило даже кухонных тараканов. Вот почему я разослал вестников-тирков с приглашениями ко всем Древним Белосонии… Уж не знаю, кого из наших им удастся найти в этом унылом королевстве.

— Хоть я и не житель Белосонии, позвольте присоединиться к торжеству, — раздался в полутьме негромкий голос.

— Ой, кто здесь? — подпрыгнул господин Кин.

Фея Амина легким кивком заставила вспыхнуть люстру, и в ярком свете полусотни свечей стало видно, что в дальнем углу сидит в кресле некто в широкополой зеленой шляпе и коричневом плаще. На плече незваного гостя дремала растрепанная сова, его мохнатые ноги утопали в траве, густо покрывшей паркет. Гость курил длинную трубку, и колечки дыма, вереницей проплывая по комнате, исчезали в глубине камина.

— Лесной дух Гидо? — удивленно сказала фея Амина. — Добро пожаловать в Белосонию!

А домовой вскричал:

— Господин Гидо! Какая честь! Но как вы узнали о крестинах?

— Вести разносятся быстро, — ответил лесной дух, вынув трубку изо рта. — Не удивлюсь, если на сегодняшний праздник явятся и другие нежданные гости.

— Вы правы, сто чертей и одна ведьма!

Пламя свечей дрогнуло от гулкого голоса Рыцаря-Бродяги, появившегося рядом с окном.

— Пожалуйста, тише, Рыцарь, — попросила фея Амина. — Вы разбудите ребенка.

— Уже разбудил, — обрадовал призрак, заглянув в колыбель. — Тем лучше – не проспит свои крестины! Ну, начнем?

— Как, без меня-а?! — раздался воющий голос за окном.

Господин Кин вовремя успел ухватиться за ножку стола.

Ураганный ветер промчался по вершинам деревьев королевского сада; бац! — разлетелось вдребезги оконное стекло, и в комнату в окружении сломанных сучьев, сорванных листьев и перекрученных занавесок ворвался крылатый демон. Он метнулся по комнате гигантской летучей мышью, с разгона врезался в стену и рухнул на пол, раскинув длинные узкие черные крылья от одного угла детской до другого.

Все молча уставились на нового гостя. Даже Рыцарь-Бродяга онемел при виде одного из самых неистовых жителей небес, встречи с которым можно было бы ожидать где-нибудь над гребнем цунами или в центре смерча — но уж никак не в спальне человеческого ребенка. Лесной дух вместо ровных колец выпустил изо рта несколько кособоких восьмерок, фея Амина попятилась.

— Добро пожаловать, э-э-э... — пробормотал домовой, с опаской приглядываясь к буйному пришельцу. — Мы рады видеть вас, э-э-э...

— Демон бури, — подсказал Рыцарь-Бродяга.

— Даттон, — представился демон голосом низким, как ворчание грома.

Словно через силу Даттон сложил упругие, не привыкшие складываться крылья, запустил острые когти во всклокоченную шевелюру и уперся в домового немигающими черными глазами.

— Теперь можно начинать.

— Немного же нас собралось, — почесал в затылке господин Кин. — Может, подождем? Вдруг явится еще кто-нибудь?

— Скоро полночь, — пророкотал Даттон. — Если ты собираешься что-нибудь дарить принцу — поторопись! У тебя осталось всего полчаса.

— Он прав, — согласился Рыцарь-Бродяга. — После того, как пробьет двенадцать, наши пожелания Дэвиду будут стоить не больше, чем рукоять без клинка.

— Дэвиду? – переспросил господин Кин.

— Да. Это имя будет ему в самый раз.

— Дэвид так Дэвид. – Домовой потуже натянул на голову колпачок и на правах хозяина объявил: — Что ж, начинаем!

Хорошо, что той ночью королевские слуги резались в карты на кухне, а дежурные стражники дрыхли на дворцовом крыльце. Никто из людей не заглядывал в детскую, никто не видел даже в замочную скважину, как пятеро крестных сотворили над колыбелью принца старинный обряд наречения. А когда отзвучали положенные слова, когда отыграл оркестр из пятидесяти сверчков и настало время дарить подарки, Рыцарь-Бродяга первым шагнул вперед и протянул над колыбелью затянутую в призрачную черную перчатку руку.

— Слушай, принц Дэвид, что я тебе подарю! За этот подарок многие рыцари продали бы дьяволу свои души: ты будешь силен, как сто берберийских львов, и храбр... как один лев, ведь безрассудная храбрость до добра не доводит. Это говорю я, Рыцарь-Бродяга, и это будет так!

Из черной перчатки в колыбель скользнули две яркие оранжевые искры, и призрачный рыцарь, подбоченившись, гордо посмотрел на остальных крестных.

— Хороший подарок, Рыцарь, спасибо, — поблагодарил господин Кин. — Фея Амина, теперь вы?

Под потолком зажглась яркая радуга, когда фея света склонилась над колыбелью и с улыбкой заглянула принцу в глаза.

— Вот что я подарю тебе, малыш: тебя не любят отец с матерью, зато тебя будут любить другие — сильнее, чем любили бы отец и мать. Ты всегда будешь любим и счастлив, это говорю я, фея света Амина, и это будет так!

— Хороший подарок, госпожа Амина, спасибо вам, — поклонился домовой.

— Хмм… Моя очередь?

Лесной дух поднялся с кресла, на раздвоенных козьих копытцах проковылял сквозь хороводы бабочек над чашечками цветов, снял шляпу и склонил над колыбелью косматую голову с остроконечными ушами.

— Младший принц, отныне и навсегда ты станешь для лесного народа своим, ты будешь понимать язык лесных обитателей, и никто из них не посмеет тронуть тебя ни клыком, ни когтем. Это говорю я, лесной дух Гидо, и это будет так!

Сова на плече Гидо одобрительно ухнула. Лесной дух, нахлобучив шляпу, вернулся в угол и снова сел в кресло.

— Хороший подарок, Гидо, спасибо, – поблагодарил домовой.

— Охэй! Ну, теперь наконец-то скажу и я!

Вырванная с корнем трава закружилась по комнате, колыбель на подоконнике угрожающе качнулась, но демон бури сумел скрутить себя на полувзлете и только затенил черными крыльями радугу, горящую под потолком.

— Слушай меня, принц Дэвид! — вдохновенно провыл он. — Ты будешь всесветным бродягой и будешь свободен и неудержим, как я! Ты увидишь пустыню Сахару и дебри реки Амазонки, просторы Великой Стыни и шторма Радужного океана! Даже Край Света не будет тебе преградой, весь мир будет твоим, ты же будешь ничьим — это говорю я, демон бури Даттон, и это будет так!

Вой демона разнес вдребезги стекло в буфете, но принц, получивший в подарок храбрость берберийского льва, отважно принял и этот дар и даже не пискнул.

Рыцарь-Бродяга захохотал, показывая большой палец.

— Хороший подарок, Даттон, спа… спасибо вам, — пролепетал домовой. — Гм... Итак, подарки вручили все, кроме меня?

Он вскарабкался по занавеске на подоконник и встал рядом с колыбелью — руки в боки, колпачок набекрень.

— Даже не знаю, что я могу предложить принцу после таких даров. Разве что… Хоть ты и станешь всесветным бродягой, Дэви, у тебя будет дом, в котором тебя всегда будут с радостью ждать, и ты сможешь понимать язык вещей не хуже, чем язык обитателей леса. Да, и еще — тебя никогда не будут заставлять есть противную манную кашу. Это говорю я, домовой Кин, и это будет так!

— Хороший подарок, господин Кин, спасибо вам! — хором сказали остальные крестные.

— Теперь, когда все дары вручены…

— Не все, — перебил Рыцарь-Бродяга.

— Как? Вы ведь уже вручили принцу свой подарок?

— Да. Но у меня есть для него кое-что от короля скельдов.

Призрачный рыцарь протянул огромный сжатый кулак к колыбели.

— Застывшей водой реки Сконы ты приобщаешься к Древней Силе. Это сказал Великий Маг Ильмар, и это будет так!

Маленькая льдинка упала из разжавшегося кулака в колыбель… А тишина в комнате была такая, что все услышали звук ее падения.

— Король скельдов решил поделиться с человеческим малышом своей Древней Силой? — нарушил потрясенное молчание домовой. — Но… почему?

Рыцарь-Бродяга пожал плечами.

— Малыш родился ровно в полночь при полной луне. Может, однажды он сам станет Великим Магом, как знать? После смерти старого Бернгарда таких магов в Запределье осталось слишком мало. Только король Ильмар да Теварец из Ассагардона…

— Эй! Вы хорошо пересчитали Великих Магов? Вы уверены, что никого не забыли и не пропустили?

Тихий голос возник ниоткуда над самым полом, как шуршание мыши в бумаге, но потом завыл, нарастая, пока не оборвался визгливым воплем, врезавшимся в уши осколками битого стекла. Пол дрогнул, в люстре погасли все свечи, огонь в камине заметался и спрятался в угли, комнату накрыла жаркая душная темнота.

— Охэй, кто здесь? А ну, покажись! — рявкнул Рыцарь-Бродяга. — Фея Амина, подкиньте нам огоньку, сейчас я разберусь с нахальной тварью!

Свечи загорелись снова — и все увидели, что в кресле у стола развалился тощий старикашка с острым морщинистым личиком, одетый в нелепый фиолетовый балахон. Трава вокруг кресла увяла, из-под потолка медленно падали клочья разорванной радуги, младенец в колыбели заходился негодующим криком.

— Конрад? — Фея Амина поспешно встала между колыбелью и незваным гостем. — Зачем вы здесь?

— Разве я не из этого королевства? — ощерился старик.

— Да, но вы не Древний и не маг. И даже колдун из вас никудышный, уж извините.

— Ах, вот как? Значит, поэтому меня не пригласили на крестины? — злобно проскрежетал старик. — А ваш сопляк, значит, должен стать Великим Магом, когда подрастет? Что ж, поглядим, поглядим! Я тоже кое-что припас для принца. Рыцарь-Бродяга, ты говорил, что он будет силен и храбр? Так слушай, принц, чтоя тебе подарю: ты будешь слабым и трусливым, как кролик! Заклинаю тебя Тройным Заклятьем — пером совы, холодным железом и черным кипарисом!

Конрад начертил в воздухе странный знак, и над колыбелью беззвучно вспыхнуло красное пламя.

— Что ж ты делаешь, шелудивый выродок змеи и жабы! — взревел Рыцарь-Бродяга.

Его меч с лязганьем вылетел из ножен; по лезвию, полыхнувшему темным огнем, побежали кровавые искры.

— Убери свою призрачную железяку! – съежившись, взвизгнул Конрад. – Если ты меня прикончишь, замок Тройного Заклятья защелкнется навсегда!

Рыцарь-Бродяга провыл такое ругательство, что фея Амина ойкнула и покраснела. Конрад повернулся в кресле и ткнул в ее сторону длинным крючковатым пальцем.

— Теперь слушай ты, фея света. Ты болтала, что вашего ублюдка будут любить? Так вот тебе подарочек, младший принц: никто никогда не будет тебя любить, ты проживешь всю жизнь одиноким и никому не нужным! Заклинаю тебя Тройным Заклятьем!

Над колыбелью вспыхнуло черное пламя.

Амина, метнувшись туда, попыталась затушить огонь, но он продолжал гореть, пока не угас сам собой. Фея света уронила обожженные руки и горько заплакала.

— Чего расхныкалась, дура? — издевательски спросил Конрад. — Лучше попробуй снять заклятье «никудышного колдуна», хи-хи!

— Ты выкрал это заклятье у Великого Мага Бернгарда, — Рыцарь-Бродяга навис над стариком. — И берёг столько лет, чтобы теперь пустить в ход против грудного младенца?

Глаза призрака светились в щели забрала, как глаза голодного волка, но на этот раз Конрад не испугался, а захихикал еще отвратительнее.

— Где я взял Тройное Заклятье — моя забота, и пускаю я его в ход когда и против кого захочу. Что ж вы не расколдовываете вашего будущего Великого Мага, а, нечистая сила?

— Ты же знаешь, что на крестинах нельзя ничего пожелать после слов «и это будет так»!

— Знаю, знаю. Для чего, по-твоему, я столько времени ждал, пока вы кончите молоть языками? Эй, принц, проснись и получай мой следующий подарок! Слушай: ты никогда не будешь понимать языка зверей и птиц, и даже собаки у тебя никогда не будет! Заклинаю тебя Тройным Заклятьем!

Над колыбелью вспыхнуло зеленое пламя… В тот же миг демон бури кинулся на Конрада, и комната опрокинулась в ревущий хаос.

— Не убивайте его, Даттон!

Тонкий вскрик феи Амины потонул в вое штормового ветра, в раскатах грома и грохоте волн, разбивающихся в темноте о стены многострадальной детской комнаты. Спустя несколько мгновений в люстре снова вспыхнули свечи — и все увидели, что демон бури исчез, но Конрад по-прежнему сидит в кресле, приглаживая вставшие дыбом редкие волосенки.

— Жаль, очень жаль, что демон бури решил нас покинуть, — отдуваясь, пропыхтел старик. — Он пропустит главное веселье. Крылатый дурень обещал пискуну, что тот будет ничьим, что тот будет свободным? Так вот тебе мой главный подарочек, принц: стоит кому-нибудь в Пределе произнести дурацкое слово «СЛАМОНА», как ты должен будешь отправиться к этому человеку и стать его рабом! Всю жизнь ты будешь подчиняться тому, кто последним произнес волшебное слово, всю жизнь будешь переходить от человека, сказавшего: «Нашего поСЛА МОНАко подняло на смех», к человеку, ляпнувшему: «оСЛАМ ОНА только вредит», всю жизнь будешь чьим угодно, только не своим! Заклинаю тебя Тройным Заклятьем: пером совы, холодным железом и черным кипарисом! Риспаки! Золеже! Васо! Комза!

В мертвом молчании четверо крестных глядели на оранжевое пламя над колыбелью, на залитую водой, заваленную обломками мебели комнату и на плюгавого человечка, радостно потирающего руки в чудом уцелевшем посреди этого разгрома кресле.

— Что, здорово я придумал? — выжимая воду из рукава, спросил Конрад. — Принц Белосонии служит мальчиком на побегушках у какого-нибудь идиота в Пределе, ха-ха! И вместо Большой и Малой Магии изучает чистописание, хи-хи! Да, на это стоило истратить лучшее заклятье моего дорогого учителя Бернгарда…

Рыцарь-Бродяга с мечом в руке шагнул к колдуну.

— Ты надеешься, что после смерти Бернгарда никто не сможет снять его заклятье? Посмотрим, что об этом скажет другой его ученик, Теварец!

— А-а-а, ты пугаешь меня Теварцем?!

Глаза призрака радостно сверкнули, потому что Конрад наконец-таки вышел из себя.

— Скоро вы все узнаете, кто лучше знает Магию Разрушений – я или Теварец! — Старик, вскочив, рванул галстук на своей куриной сморщенной шее. — Скоро, очень скоро на месте дриадовых рощ вырастут помидоры и картошка, а из обломков лунных дворцов Тэннисоля люди построят сиротские дома!

Старикашка затопал ногами, плюнул и исчез, словно растаял в грязной луже.

Четверо Древних обменялись над колыбелью полными отчаяния взглядами.

— Невеселый у нас получился праздник, — тихо сказала фея Амина, разжигая в камине огонь, чтобы согреть плачущего принца. — Господин Кин, почините, пожалуйста, окно — не хватало малышу простудиться вдобавок …

— Всем привет! Извините за опоздание!

Рыцарь-Бродяга, вскинув меч, повернулся туда, где раздался этот веселый возглас, Гидо поперхнулся очередным табачным кольцом.

Посреди комнаты возникла растрепанная белобрысая девчонка в зеленом комбинезоне с закатанными до колен штанинами, с большой картонной коробкой в руках. Она посмотрела на обломки мебели, на обуглившиеся обои, свистнула и почесала одной босой ногой другую.

— Кажется, я пропустила самое интересное. Зато я раздобыла принцу та-акой подарочек!

— Фея утренней звезды! — воскликнула госпожа Амина.

— Ага, это я. Сейчас вы ахнете, когда увидите, что я принесла малышу. Кстати, как его нарекли?

— До полуночи осталось пять минут! — простонал господин Кин.

Рыцарь-Бродяга сунул меч в ножны, прыгнул к фее и положил ей на плечи призрачные руки.

— Ой, щекотно! — взвизгнула та.

— Брось коробку... Брось коробку, я говорю! Ты подаришь принцу совсем другое!

— …Тройное Заклятье Бернгарда? — растерянно переспросила девочка-фея. — Но я только учусь Защитной Магии… Вдруг я случайно наврежу малышу?

— Ему и так уже навредили — дальше некуда, — заявил Рыцарь-Бродяга. — Торопись, времени у нас в обрез!

— Осталось три минуты, — похоронным голосом сообщил господин Кин.

Фея утренней звезды обвела взглядом собравшихся в детской и кивнула.

— Хорошо, я попробую! Но если что-нибудь выйдет не так, вы уж меня не ругайте!

Она зажмурилась, широко раскинула руки и застыла, не шевелясь.

В комнате стало тихо, только тикали часы на камине, в дальнем углу свиристел сверчок, да за наспех починенными стеклами завывал холодный ветер.

До полуночи осталось меньше минуты, когда фея утренней звезды распахнула глаза и громко сказала:

— Слушай, принц, что я тебе подарю! Тройное Заклятье настигнет тебя только тогда, когда ты станешь взрослым. А до тех пор оно не будет иметь над тобой власти, и все дары твоих крестных будут с тобой. Это говорю я, фея утренней звезды, и это будет так!

— Бомм! Бомм! Бомм! — забили часы, как только девочка смолкла.

— Умница, детка! – воскликнул Рыцарь-Бродяга. – Пока Дэвид вырастет, мы сто раз успеем что-нибудь придумать. Главное, сейчас слово «сламона» не утащит его в Предел!

— Внимание! — крикнул с подоконника домовой. — Вижу на дороге карету! Король с королевой возвращаются во дворец!

— Пожалуй, устрою их величествам торжественную встречу в спальне, — сказал призрачный рыцарь и со зловещим хохотом растаял в воздухе.

Фея Амина положила принца в колыбель и исчезла бесшумно, как пламя задутой свечи.

Господин Кин соскользнул по занавеске на пол и со всех ног бросился к камину.

— Пока, крестник! — крикнула фея утренней звезды, помахала рукой и вылетела сквозь только что починенное окошко, разбрызгав осколки стекла.

Лесного духа давно уже не было в комнате.

*

Король с королевой ворвались в детскую и чуть не стукнулись лбами над колыбелью.

— Жив и здоров, негодник! — возмущенно воскликнул король. — И ни в какую жабу не превратился!

— Я же говорила, что твой советник — тупица, — энергично заявила королева.

Огляделась по сторонам и в ужасе заголосила:

— Боже мой, тут что, был пожар? И потоп? И землетрясение? Кто разбил окно и хрустальную люстру?

— И подпалил ковры! — подхватил король. — И оборвал занавески! И уничтожил новый буфет! Эй, кто там? Взять под стражу первого министра!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. УХОД ВЕЛИКОГО МАГА

— Гони его, гони, гони, гониииии!

Скельды на снежных единорогах скакали в небе сквозь пургу, стараясь взять ледожуть в кольцо. Четыре полупрозрачных крыла ледяного дракона часто взмахивали, поднимая чудовище все выше; ощетинившийся шипами хвост хлестал широкими полукружьями.

— Гони его, гони, гонииии! – снова азартно завопил Ярс, младший сын короля.

Король Ильмар скакал молча, быстро приближаясь к голове ледожути.

Эрвин, старший принц скельдов, метнул в чудовище дротик. Наконечник отскочил от блестящего бока, дракон со злобным рыком снова хлестнул хвостом.

— Берегись!

С хвоста сорвались и полетели во все стороны длинные ледяные шипы. Один из единорогов издал страдальческий крик: шип вонзился ему в шею. Всадник с ругательством выдернул шип, но раненый скакун, спотыкаясь, побежал вниз, к заснеженной далекой земле.

– Когда она повернет голову, скачите прочь! – проревел сквозь вой метели король.

Ледожуть как будто услышала его. Гибкая шея изогнулась, голова в тройном шипастом воротнике повернулась в сторону Ильмара, маленькие красные глазки, похожие на два раскаленных угля, утопленных в лед, злобно уставились на преследователей.

– Артейя! – выкрикнул заклинание король и сделал резкий жест, как будто тоже метнул копье.

И оно появилось – короткое, горящее синим светом – и устремилось к цели. Снег таял вокруг магического древка, окутывая его дрожащим туманом.

– Артейя!

Второе копье отстало от первого меньше чем на ширину ладони. Оба копья вонзились в красные глаза чудовища и погасили их.

Ледожуть завертелась волчком, свернулась, распрямилась… И разлетелась на тысячу ледяных осколков.

Охотники, повинуясь приказу короля, уже скакали в разные стороны, но острые, как ножи, осколки летели быстрее единорогов.

Король Ильмар широко раскинул руки, окутав останки чудовища громадным мерцающим ореолом. Льдины исчезали, врезаясь в магический щит, но несколько самых больших осколков прошили его навылет.

Как только магический щит исчез, старший принц Эрвин, не дожидаясь приказа короля, круто завернул единорога, схватил висящий на боку рог и начал дуть в него, зовя остальных вернуться.

– Ледожути конец! Охэй, все живы? Ярс?

– Живой! – весело крикнул Ярс.

– Отец?

– Я жив, – спокойно сказал король Ильмар. – Но это ненадолго.

Ярс и Эрвин наперегонки помчались к отцу. Белый королевский единорог, распаленный недавней погоней, грозно выставил навстречу принцам витой рог. Эрвин умело ухватил этот рог, отвел в сторону – и охнул, увидев торчащий из груди отца длинный ледяной обломок. Лед быстро таял, по животу Ильмара текла вода и разбавленная ею кровь.

*

– Собираешься помереть из-за какой-то жалкой ледышки? Сдурел ты, что ли, Великий Маг?

На крик Рыцаря-Бродяги из-за дверей королевских покоев отозвался выворачивающий душу горестный вопль, запертые на засов створки содрогнулись от мощного удара.

Король Ильмар, лежащий на застеленной шкурами низкой кровати, скривил губы.

– Великие Маги тоже смертны. И не всемогущи. Да, яд растаявшей ледышки меня убьет… Поэтому давай не будем тратить время на пустую ругань.

– Давай. – Голос призрачного рыцаря прозвучал так, будто он говорил сквозь зубы.

– В моем королевстве появляется все больше чудовищ, которых раньше здесь никогда не бывало. – Ильмар говорил тихо, но внятно. – Мы не успеваем придумывать им названия… Тойоны, абасы, гигантские волки-амароки… Теперь вот ледожуть повадилась убивать жеребят наших единорогов. Все эти монстры, Кристиан, порождения чьей-то чудовищной злобы. Обрывки чьей-то Магии Разрушений. Мой летописец составляет «Книгу новых северных монстров», теперь он запишет в ней, что осколки дохлой ледожути смертельно ядовиты…

Новый тоскующий крик заглушил голос короля. Удар в дверь был так силен, что затрещали створки и дрогнул засов.

– Кто там беснуется? – спросил Рыцарь.

– Буран. Мой единорог, мой фамильяр.[1]

– Никогда раньше не слышал, чтобы единороги кричали. А где твои сыновья?

Ильмар слегка улыбнулся.

– Я отослал их в Ущелье Бугги на поиски черного льда. Сказал – это единственное, что может меня спасти.

– Правда может? – с надеждой спросил Рыцарь-Бродяга.

– Нет никакого черного льда. – Король слегка поморщился, поднеся руку к повязке на груди. Камин не горел, в покоях царил жуткий холод, но Ильмар лежал на кровати обнаженный до пояса, и было видно, как из-под повязки ползет вверх темно-багровая краснота. – Мне просто не хотелось, чтобы мальчики видели, как я умираю.

Ильмар перевел взгляд на висящую в воздухе волшебную сферу. Она медленно таяла, стыки граней теряли остроту, оплывали, как будто яд ледожути опалял не только Великого Мага, но и его Ледяной Шар.

– В последнее время наши сражения с монстрами стали похожи на настоящую войну… – Голос короля звучал все тише, но умирающий боролся с ядом, как с одним из этих монстров. – И мне некогда было высматривать в Шаре принца Дэвида. Я верил тебе на слово, Кристиан, что с нашим крестником все в порядке...

– С ним все в порядке, не беспокойся.

– …Но перед тем, как отправиться на последнюю охоту, я все-таки решил на него взглянуть. И знаешь, где я его увидел?

– Он в королевском дворце в столице Белосонии, Одакире. Где ж еще.

– Ошибаешься. Я увидел его за Краем Света, в Пределе, в сиротском доме. Сейчас, не в будущем.

– Что-о?! Ильмар, клянусь моим мечом, он в Одакире! Ему скоро исполнится четыре года, я навещал его позавчера…

– Четыре, вот как? А сиротском доме… где его зовут Джон Мильн… ему уже лет восемь-девять.

Рыцарь-Бродяга склонился над кроватью друга, чтобы заглянуть ему глаза. Ильмар не бредил, его голубые глаза под густыми бровями были ясными, как всегда.

– Ты не перепутал Дэвида с каким-нибудь другим мальчишкой? – осторожно спросил призрак. – С похожим на него сиротой?

– Нет. Я не мог ошибиться. Ошиблась та девочка, фея утренней звезды… Готов поспорить: пытаясь справиться с заклятьем Конрада, она прибегла к Разделению.

– Это еще что за дьявольщина?

– Одно из самых сложных заклинаний Большой Магии, друг. Его создал когда-то маг Сигурд, чтобы исцелять смертельно раненых и больных… Но вскоре понял, что от Разделения больше вреда, чем пользы.

– Почему?

Ильмар помолчал, собираясь с мыслями. За дверями сквозь гул голосов скельдов, которым король запретил входить в свои покои, слышалась звонкая дробь копыт мечущегося по просторному холлу единорога.

– Сигурд разделял тело того, кого хотел исцелить, на умирающее и здоровое, в надежде, что душа перейдет в здоровое и останется в нем. На деле часто получалось по-другому. Заклинание разделяло и душу тоже, а она…

Ильмар сделал глубокий вдох и оскалил зубы. Его рука на окровавленной повязке сжалась в кулак.

– А душа не любит быть разделенной и начинает метаться туда-сюда.

– Погоди! Но как тот, второй, мальчишка попал в Предел? Разделенный или нет, наш крестник не должен был подчиняться заклятью СЛАМОНА, пока не станет взрослым.

– Заклинание Сигурда могло вышвырнуть одного из разделенных в Предел. Это древняя, полузабытая магия, Кристиан, страшная в неумелых руках. Многие из тех, кого пытались спасать с помощью Разделения, сходили с ума… Время для разделенных может течь по-разному, поэтому меня не удивляет, что принцу Дэвиду в Белосонии еще нет четырех, а Джон Мильн сейчас вдвое старше… А что теперь с этим делать, разберется разве что Теварец из Ассагардона.

– Теварец – затворник и нелюдим, – мрачно ответил Рыцарь-Бродяга. – Он знать не хочет ничего, кроме своего маяка. Вряд ли он будет возиться с нашим крестником.

– И все-таки смотритель маяка в Ассагардоне останется единственным Великим Магом Запределья, когда я уйду.

Король перевел взгляд с тающей ледяной сферы на черного рыцаря, застывшего возле его постели.

– Я никогда тебя об этом не спрашивал, но теперь, похоже, самое время… Как ты сделался призраком, Кристиан?

Вопрос на мгновение застиг Рыцаря-Бродягу врасплох.

– Ха. Я был странствующим рыцарем с шестнадцати лет. Топтал копытами своего коня дороги Франции, Кастилии, Арагона, Ливонии, Ольденбурга, Крамии, Ирландии, Швеции, Руси… Уже и не упомню названия всех стран и мест, в которых я побывал. Наверное, я так привык странствовать, что не смог остановиться даже после смерти, просто продолжал делать то же, что делал всегда… Как и мой конь, Ястреб.

– Его убили вместе с тобой?

– Да. Славная была рубка. При жизни я проехал по дюжинам стран, но только после смерти узнал, что за Краем Света есть совсем другой мир... Этот мир. Запределье.

Король слегка кивнул. Багровое полыхание яда подбиралось к его могучей шее.

– Кроме Демонов-Вестников и Великих Магов ты – единственный, кто может пересекать Край Света и попадать в Предел, Кристиан. Найди Джона Мильна и присмотри за ним… Помни – он такой же наш крестник, как и принц Белосонии Дэвид.

– Я сделаю, что могу. Правда, не знаю, какая польза будет от «присмотра» призрачного рыцаря, который даже не понял, что у него не один крестник, а два.

– Один. Дэвид – принц и живет во дворце в Запределье. Джон – сирота и живет в Пределе в сиротском доме. И все-таки это один и тот же мальчик… Хоть и разделенный телом и душой.

– От вашей магии можно спятить, – проворчал Рыцарь-Бродяга. – Может, не зря при моей жизни колдунов и магов сжигали на кострах.

Король вгляделся в светлые глаза, ярко поблескивающие в щели забрала.

– Значит, ты не творил никаких заклинаний перед тем, как стать призраком? Не делал магических жестов?

Рыцарь-Бродяга медленно покачал головой.

– Я не колдун, Ильмар. Нет, я не делал ничего такого. Битва была неравной, но я дрался, покуда мог… и пел.

– Пел?

– Я был не только рыцарем, но и трубадуром, и в своем последнем бою пел песню, с какой по утрам обычно отправлялся в дорогу… Эй, ты что?

Ильмар с огромным усилием сел. Призрак машинально потянулся, чтобы поддержать друга, но закованная в черную перчатку руку прошла сквозь спину умирающего короля, как прядь тумана.

– Открой… дверь, – прохрипел Ильмар.

Рыцарь-Бродяга очутился у двери и извлек из ножен темный меч.

– Мой единственный магический дар я получил от тебя: меч, который может рубить так, будто он не призрачный, а настоящий. Ни один рыцарь не пожелал бы лучшего дара.

Темный клинок рассек засов быстрым точным движением. Несколько мгновений по ту сторону двери царила тишина, потом створки с грохотом распахнулись, и сквозь призрака проскакал могучий белый единорог. Подогнув передние ноги, Буран опустился рядом с кроватью хозяина, потянулся мордой к его лицу, но Ильмар оттолкнул мягкий нос и вцепился одной рукой в основание рога, другой – в длинную белую гриву.

– Что еще я могу сделать, дружище? – спросил Рыцарь-Бродяга.

– Спой ту утреннюю песню.

Ильмар попытался забраться на спину Бурана. Вбежавшие в палаты скельды бросились на помощь королю, но он заставил их отступить гневным криком:

– Назад!

– В дорогу, мой друг, в дорогу, – запел Рыцарь-Бродяга, глядя на Ильмара, ведущего свой последний бой. –

Коня оседлай скорее,

Свой меч наточи на камне,

Проверь стремена, подпруги.

Поднимется скоро солнце

И высушит быстро росы,

Которыми пыль прибита

На сером холсте дороги...

Хрипловатый голос трубадура гремел так, что скельды, впервые услышавшие его пение, удивленно запереглядывались.

Король наконец-то сумел вскарабкаться на широкую спину единорога. Ткнулся лицом в белую гриву, с трудом выпрямился, и Буран начал вставать.

– В дорогу, мой друг, в дорогу, — голос Рыцаря громыхал все громче. —

Уже запевают птицы!

Сменяются часовые

Уже на дозорных башнях,

И мир, в темноте лежащий,

Готовится встретить солнце,

Готовится петь и драться

До следующей черной ночи!

В дорогу, мой друг, в дорогу,

Твой конь застоялся за ночь:

Он ржет и вдыхает воздух,

Пропахший цветочным медом.

В ущельях глухих и диких

Ворочаются драконы,

В пещеры свои забились

Свирепые великаны...

– Дорогу мёртвому королю! – крикнул Ильмар и послал Бурана вперед, к окну из прозрачного льда.

– В дорогу, мой друг, в дорогу!

Она для тебя открыта!

Проляжет твой путь от моря

До чащ Торнихоза темных!

Да будет с тобой удача…

Витой рог вдребезги разнес лед, и Буран вылетел за окно, в ослепительное сияние раннего морозного утра.

Скельды, бросившиеся к разбитому окну, увидели, как их король, Великий Маг Ильмар, окутался дрожащей дымкой и превратился в полупрозрачный силуэт. Несколько мгновений спустя единорог под ним сделался таким же полупрозрачным… А еще через секунду всадник и скакун исчезли, затерялись в воздухе над снежно-ледяным великолепием Великой Стыни.

– Да будет с тобой удача, – негромко проговорил Рыцарь-Бродяга. – Мы еще встретимся на дорогах, по которым странствуют упрямцы, не желающие умирать. Но сейчас ты оставил меня разбираться с волшебством, которое по зубам только Великому Магу, – вот спасибо-то, дружище!

Призрак шагнул к бывшей граненой сфере. Теперь она и вправду стала шаром: грани полностью стерлись, но искаженные изображения продолжали переливаться на выпуклом прозрачном боку.

– Черт побери, Шар! Я не умею с тобой обращаться, но именем Ильмара прошу – покажи, в каком месте Предела очутился мой крестник.

То ли Ледяной Шар послушался, то ли это была просто случайность, но он стал вращаться быстрей, разбрызгивая капли с ледяных боков. Перед Рыцарем-Бродягой мелькнул берег моря, серые тучи над островами, между которыми виднелись рыболовецкие суда.

– Норвегия? – пробормотал Рыцарь. – Дания? Нет, непохоже…

Острова исчезли, появились островерхие купола соборов, руины средневековых замков на склонах покрытых лесами холмов, аккуратные городки, соединенные такими же аккуратными дорогами…

– Франция? Пожалуй, нет… И не Германия…

Промелькнул залитый огнями большой город, поезда, бегущие по ниткам рельсов…

– Такое может быть в любой европейской стране Предела, сто чертей и одна ведьма!

Рыцарь-Бродяга так близко подался к Ледяному Шару, что капли начали падать сквозь черный призрачный плащ, сквозь высокие черные сапоги. Перед Рыцарем размоталась лента шоссе, замелькали искривленные дома… Шар остановился. В нем дрожал и изгибался небольшой дом с крыльцом между двумя кленами, с вывеской над облупленной дверью. Буквы вывески тоже были искажены, и все-таки их можно было прочитать. С минуту изображение дергалось, оплывало… А потом шар погас, опустился на пол, сделавшись просто ноздреватой, быстро тающей глыбой льда.

Но Рыцарь-Бродяга уже получил ответ.

– Крамия. Город Госхольн. Сиротский дом для мальчиков.

[1] Фамильяр – спутник мага, колдуна или ведьмы.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. СИРОТСКИЙ ДОМ ДЛЯ МАЛЬЧИКОВ. РАСПРЕДЕЛЕНИЕ

Вечером двадцать шестого августа на втором этаже сиротского дома Госхольна было необычно тихо: никто не бегал, не кричал, не бросался подушками, не смотрел в игровой комнате телевизор, не возился с лего на потертом ковре. Сегодня должно было случиться то, о чем мальчишкам твердили много лет, но что всегда казалось им таким же далеким, как ужин в самом начале дня. Это называлось рычащим словом «Р-РАСПР-РЕДЕЛЕНИЕ».

Приехавшие из столицы дядьки с утра забрасывали старших заковыристыми заданиями — «тестами», чтобы решить, кого из девятилетних оставить в Госхольне, а кого услать в другие города, где есть спецшколы для юных физиков, математиков, биологов… и всяких других ненормальных ребят. Но даже везунчики, которые останутся в Госхольне, никогда больше не увидят ни этой комнаты, ни футбольной площадки на заднем дворе, ни уютного убежища под крыльцом между двумя кленами: их отправят в местный приют, где они будут уже не Самыми Старшими, а, наоборот, самыми младшими — целый огромный, длиннющий, бесконечный год! А школа, куда придется ходить с домашними детьми? А большие приютские парни и незнакомые воспитатели?

Неудивительно, что после ужина в спальне старших никто не бесился, не играл, не болтал. Мальчишки смирно сидели на аккуратно застеленных постелях (как будто расправленное одеяло могло изменить чью-то судьбу) и ждали, когда воспитатель господин Пак позовет всех вниз, в директорский кабинет. Только Джонни Мильн как ни в чем не бывало развалился на подоконнике и читал затрепанную книгу сказок. Этого счастливчика вот-вот должна была усыновить его тетка, поэтому плевать он хотел на всякие там спецшколы, приюты и тесты.

— А здорово быть магом, — вдруг сказал Мильн, выглянув из-за книги. — Взмахиваешь волшебной палочкой и — бац! — любое твое желание исполняется!

Многие аж подскочили от неожиданности, так пронзительно прозвучал его голос в тягостной тишине.

— Тебе-то зачем быть магом? — буркнул Билли Хольм. — Тебя все равно усыновляют. А Олле ка-ак зашлют в другой город, в приют для дурачков!

Его брат-близнец Олле, перепутавший все картинки-загадки, невпопад ответивший на половину вопросов и не сделавший десять заданий из тридцати, снова захныкал, и Билл сердито пихнул его локтем в бок:

— Хватит реветь. Может, еще обойдется.

Олле умолк — он привык во всем слушаться Билла, к тому же после долгого рева осип и ослабел.

— Е-если бы я стал магом, — прохлюпал он, размазывая грязные разводы по мокрым щекам, — я бы сделал так, чтобы мама прям сегодня нас нашла!

— Размечтался, — ехидно подал голос с кровати у окна Кейти Шенк. — Вас с Биллом точняк разошлют по разным городам, пусть тогда мамочка вас поищет.

Олле громко взвыл, и Билл, шлепнув брата по стриженому затылку, крикнул Кейти, чтобы тот заткнулся, не то получит в нос!

— Не разошлют вас, Олле, не бойся, — утешил добряк Дэнни Годвин. — Господин Пак говорил, что в другой город будут отправлять только тех, кто вчера бросался вилками в столовой.

— Не-а, — помотал головой Рич. — В другие города будут отправлять тех, кто плохо читает. Том, на твоем месте я бы уже складывал вещички.

— Вот еще! Меня никуда не отправят, у меня тут папин племянник живет, на Кленовой Аллее.

— Ну и что?

— Как — «что»? Если меня ушлют в другой город, как он будет меня навещать?

— Как будто он сейчас навещает, Томми.

— Он просто болел! А скоро его выпустят из больницы, и тогда он будет приходить каждый день, он обещал!

— А у меня старший брат живет в кассизском приюте, – мечтательно сказал Кейти. – Вот куда бы я поехал, честно, парни…

— Врешь ты, нет у тебя никакого брата.

— Это ты врешь, Том! – Кейти вскочил, сжимая кулаки. – Это у тебя никого нет! И про папиного племянника ты наврал!

— Нет, не наврал!

— Нет, наврал! Брехун! Брехун! Брехун!

— Сам брехун собачий!

— Стоп! А ну, прекратить! — воскликнул воспитатель, появляясь среди орущих, наскакивающих друг на друга мальчишек. — Томми, эт-то что за слова? Чтобы я никогда больше такого не слышал! Джонни, к тебе пришла тетя, она в кабинете директора. Беги скорее! А вы будьте умниками, не ругайтесь, скоро я за вами зайду.

Никто больше и не ругался, теперь все молча смотрели на Мильна. Под завистливыми взглядами двенадцати пар глаз везунчик с неторопливым достоинством слез с подоконника и пошел к двери, за которой уже скрылся господин Пак.

— Джонни, если тебе принесли жвачку, чур, одну мне, — умильным голосом попросил Рич.

— Ладно, — ответил Мильн.

— А мне... Если шоколадные конфеты, — по привычке напомнил Дэнни, хотя сейчас ему было не до шоколадных конфет.

— Угу.

— Так я потом приду к тебе в гости, Джонни? Если меня никуда не ушлют...

— И я тоже... Можно?

— Конечно, приходите, я скажу тете.

Уже закрывая за собой дверь, Мильн услышал сиплый голос Олле:

— А наша мама тоже скоро нас заберет, правда, Билли?

*

Первые десять шагов Джон прошел по коридору важно и неторопливо, чинно завернул за угол — и тогда рванул вперед со скоростью торпеды. Он съехал по перилам, растолкал путающуюся под ногами малышню и выбил дробь на двери директорского кабинета.

— Теть Магда, это я! Здрасьте, господин Роткер...

Директор сиротского дома, взъерошенный и замороченный больше обычного, приподнялся и кивнул Мильну из-за монитора.

— А, Джонни! Проходи, проходи, садись. Ох, грехи наши тяжкие... Так что, госпожа Доррис... М-м, простите, госпожа Синджон... Вы окончательно всё решили?

— Кажется, мы с вами это уже обсудили, господин Роткер. — Тетя Магда смерила директора величественным взглядом. — Так давайте не будем начинать всё сначала. Здравствуй, здравствуй, Джон, садись, не маячь… Завяжи шнурок на ботинке. И посмотри, что я тебе принесла.

Игрушечный джедайский меч на широкой перевязи был просто обалденным, все ребята рухнут от зависти! Но тетя Магда в синем платье с белым кружевным воротником, на который кольцами падали черные волосы, была еще красивее меча. Пахнув знакомым ароматом жасминовых духов, она надела на племянника перевязь, слегка отодвинула его и спросила:

— Ну, нравится?

Мильн кивнул и тут же ткнул в одну из кнопок на рукояти. С пронзительным «иу-иу» клинок засветился голубым.

Тетя Магда, поморщившись, поднесла пальцы к вискам.

— Прекрати!

Джон поспешно ткнул в другую кнопку, но вместо того, чтобы выключиться, джедайское оружие засветилось красным, «иу-иу» перешло в тонкое «иии». Только третья кнопка обуздала строптивый меч.

Тетя Магда, перестав со страдальческим видом держаться за виски, недовольно напомнила:

— А где «спасибо»?

— Спасибо, — пробормотал Джон.

Вот вечно при ней он терялся и начинал запинаться, особенно здесь, в директорском кабинете. Ну ничего! Сегодня они, наверное, опять пойдут в городской парк – тогда он и расскажет тете про близнецов Холм, которых могут разослать в разные города, про собаку, поселившуюся под крыльцом на заднем дворе, и про черного призрака, который несколько раз мелькал в окне второго этажа... Нет, про призрака лучше не надо, не то тетя Магда снова скажет: «Опять твои странные фантазии, Джон». Самое главное – наконец-то набраться смелости и хоть шепотом назвать тетю Магду «мамой»…

— Ну и субботка нынче выдалась, хуже понедельника, — сказал директор, разворачивая монитор боком, чтобы лучше видеть Мильна. — Послушай, Джонни... Ты ведь любишь читать, да? Вот и господин Пак говорит, что тебя не вытащишь из книжек. Да и по тестам видно, что математика из тебя не выйдет, уж извини, зато у тебя явные гуманитарные наклонности. Словом, что ты скажешь насчет Мурленбургской филологической спецшколы? Там огромная библиотека, отличные учителя, а совсем рядом столица, и в ней — музеи, зоопарки и... и... Хммм... Госпожа Синджон, может, вы ему скажете пару слов?

Мильн, вежливо улыбавшийся в ответ на глупые директорские шуточки, перестал улыбаться и удивленно посмотрел на тетю Магду. Почему директор все время называет ее «госпожа Синджон», ведь она — госпожа Доррис?

— Разумеется, скажу! — отрезала тетя Магда. — Слава богу, он уже большой и умный мальчик и отлично сможет меня понять. Послушай-ка, Джонни… — она сказала это как раз таким тоном, каким говорят с Очень Маленькими и Глупыми Мальчиками, и тревога зазвенела в Мильне сперва тихонько, потом все громче и громче, пока не заполнила комнату оглушительным пожарным трезвоном. — Видишь ли, обстоятельства сложились так, что мне нужно уехать за границу, года на два, а может быть, на три. Как бы тебе объяснить... Понимаешь, жизнь — это сложная штука, в ней не всегда все идет так гладко, как нам бы того хотелось. Ты меня понимаешь, Джон?

— Не...

— «Не»? Что ж, твое счастье, козленок. Хотела бы я быть таким же беззаботным малышом! Ничего, вырастешь — поймешь, а сейчас...

Тетя Магда запнулась и посмотрела на директора, словно ожидая его подсказки, но господин Роткер каменно молчал, уставившись в монитор, и она снова повернулась к Джону.

— Не крути головой, послушай меня внимательно: я вышла замуж за господина Синджона, а он должен по контракту отработать два года в Марселе. Потом, возможно, контракт будет продлен еще на год... Хотя ты в этом не разбираешься, и не надо. Но ты понял, что мне обязательно нужно уехать? Я, конечно, буду тебе писать, а когда мы с мужем вернемся, мы привезем тебе подарки...

На столе пронзительно завопил телефон, директор вздрогнул, схватил трубку и стал отрывисто говорить:

— Да... Слушаю... Да... Нет... Пока не знаю... Перезвоните, пожалуйста, позже, сейчас я занят. Нет... Нет... НЕТ!

— Так что, Джон, договорились? — откинувшись на спинку кресла, спросила тетя Магда. — Слышишь? Ты меня слышишь, Джон?

Джон ее слышал, но словно издалека — все вокруг звенело и качалось, все кружилось в душных волнах жасминового аромата, и единственно прочным и надежным предметом в комнате оставался стул, за сиденье которого он держался обеими руками.

Не дождавшись ответа, тетя Магда укоризненно покачала головой.

— Я-то думала, ты большой и умный мальчик! И господину Синджону сказала: «Джонни — умный мальчик, он всё поймет!» А ты ведешь себя, как годовалый младенец... Эх, козленок, мне бы твои огорчения и заботы!

Директор с грохотом вернул трубку на базу, выдвинул ящик стола и, копаясь в нем, сказал:

— Мне бы не хотелось вас торопить, госпожа Синджон, но сегодня у нас проверка тестов и распределение, очень суматошный день.

— У меня тоже куча дел, но мне ведь надо было попрощаться с ребенком? Что ж, если вы меня выгоняете... — Тетя Магда взъерошила Мильну волосы и встала. — Может, все-таки поцелуешь меня на прощание, племянник? Или хотя бы скажешь «до свиданья»? Нет? Ты меня удивляешь, честное слово! Всего хорошего, господин Роткер, удачного вам «суматошного» дня.

Мильн молча проводил тетю глазами и так же молча вздрогнул, когда за ней захлопнулась дверь.

Директор осторожно задвинул ящик, взглянул на воспитанника, но увидел только коротко стриженый светлый затылок — вцепившись обеими руками в сиденье стула, Джонни опустил голову ниже плеч и, похоже, внимательно рассматривал свои колени.

— Эх, грехи наши тяжкие, — вздохнул директор. — Может, оно и к лучшему, а? Тебе наверняка понравится в Мурленбурге. Давай-ка позовем господина Пака и вместе с ним неспеша все обсудим...

Дверь открылась, впустив в кабинет коридорный гвалт и воспитателя старшей группы.

— Мои шалопаи решили напоследок еще разок меня развлечь, — сообщил господин Пак, прихлопнув дверью вопли и топот беззаботной малышни. — Похоже, братцы Хольм сбежали.

— Как — сбежали?

Директор резко привстал. Монитор на столе опасно качнулся.

— Куда?!

— Кейти Шенк считает — в столицу, на поиски мамочки. Рич думает, что в Америку, в Техас, объезжать диких лошадей, как герои сериала «Мустангеры». Факт тот, что близнецов нигде нет, и их курток и ботинок нет тоже.

— Вы позвонили в полицию?

— Разумеется. — Господин Пак протопал к столу и опустился в кресло тети Магды, заполнив его до краев. — В участке меня уже узнают по голосу, как какого-нибудь старого кляузника... Джон, твоя тетя уже ушла? Что-то она быстро сегодня…

— Ах, да! — спохватился директор. — Джонни, иди пока в спальню, мы позже поговорим. Что вам ответили в полиции, господин Пак?

Мильн сполз со стула и медленно побрел к двери.

— А что они могли ответить? «Укажите приметы, обязательно примем меры, явитесь, чтобы заполнить заявление». Сейчас мне только не хватало тащиться в полицейский участок. С тех пор, как к нам повадились столичные охотники за вундеркиндами, у нас ни один август не обходится без потрясений. Вспомните, как в прошлом году Эрве Лундсен сбежал, чтобы не ехать в кассизскую математическую школу, как в позапрошлом Бо пытался выпрыгнуть в окно. А теперь Билли, должно быть, сообразил, что их с братом могут разослать по разным городам — ну, и принял меры. Знаете, что я скажу, господин Роткер? Раньше не было комиссий по отбору талантов, но талантливых детей было ничуть не меньше, зато было куда меньше побегов и слез.

— С одной стороны, вы правы, но с другой... Господин Пак!..

Воспитатель с удивительным проворством выплеснулся из кресла, но опоздал: не дойдя пяти шагов до двери, Джон Мильн без всякого предупреждения рухнул ничком на пол.

Звон исчез, качка исчезла, исчез жасминовый аромат, весь мир исчез за черной немой темнотой.

ГЛАВА ПЯТАЯ. ЧЕРНАЯ КОРОЛЕВА. ЯНИССА

В начале сентября второй этаж приютского дома опустел — старшая группа разъехалась кто куда.

Том, обливаясь слезами, отбыл в Кассиз, куда так мечтал попасть Кейти Шенк. Братьев Хольм, выловленных на вокзале, отправили вместе в Ольж, и Билл на прощание отсалютовал восхищенным мальчишкам сжатым кулаком. Остальные старшие уже неделю жили в госхольнском приюте и ходили в школу на улице Орер — все, кроме Джона Мильна, который только что вышел из «больничного закутка» и сидел на своем любимом подоконнике в пустой полутемной спальне. Прижавшись носом к стеклу, он смотрел на клены у крыльца и на безлюдную улицу за оградой.

Листья кленов в желтых прожилках хлопали, как паруса...

*

Осенью на темную воду речушек в столице Белосонии Одакире лег ковер из желтых и красных листьев. Начали дуть холодные северные ветра, торговые корабли один за другим возвращались в гавань, а однажды с мола приветственно ударили пушки, и к пристани подошел черный корабль со знаками треф на парусах: к королеве приехала погостить ее старшая сестра, правительница Черносонии.

— Как же давно мы не виделись, моя дорогая! — воскликнула королева Черносонии. — И я целую вечность не получала от тебя вестей… Поосторожней с коробкой, болван, в ней моя любимая шляпка!

Слуга, прижимая к груди шляпную картонку, на цыпочках двинулся в гостевые покои вслед за другими слугами, которые тащили восемнадцать чемоданов и двенадцать сундуков.

Пока повара готовили угощение для вечернего пира, королева Белосонии проводила сестру в малую гостиную, чтобы попить чайку и обменяться новостями.

— Ах, Магдалина, мне давно не до гостей и не до вестей, — пожаловалась хозяйка, разливая чай. — С тех пор, как меня угораздило родить второго мальчишку, во дворце все пошло шиворот-навыворот. Министры предлагают законы один глупей другого, придворные дамы дерзят, а мой муженек…

— Кстати, где король, почему он меня не встретил? – обиженно поджала губы старшая сестра.

Королева Белосонии махнула рукой.

— Он опять пошел на встречу с каким-то шарлатаном-колдуном.

— С колдуном? — удивилась королева Черносонии. — Зачем ему колдун?

— Да понимаешь, муж вбил себе в голову, что от младшего принца можно избавиться с помощью колдовства. Совсем свихнулся, право слово! Недавно притащил прохиндея, который пообещал извести мальчишку страшными заклятьями. Прохиндей пробормотал свои «заклятья», прихватил самый большой рубин из королевской сокровищницы и смылся. Конечно, принц от его бормотания даже не чихнул, но мой супруг решил, что у другого чародея может получиться лучше…

За дверью раздался топот и детский смех, и королева с криком:

— Опять шумит, неугомонный! — подпрыгнула так, что расплескала чай себе на юбку.

Старшая сестра поправила черный локон. Она всегда одевалась в черное и подписывала свои указы: «Черная Королева, правительница Черносонии и Черных островов».

— Дорогуша, а может, отдашь горлопана мне? — вдруг спросила она. — Мужа и детей у меня нет, а королевству нужен наследник. Если уступишь своего младшего, я увезу его и сделаю наследным принцем Черносонии.

— Уступлю ли я?! – в восторге вскричала младшая сестра. – Магдалина, да я еще отдам тебе свое лучшее жемчужное ожерелье в придачу! Забирай крикуна, увози куда хочешь, только после не передумай, я его обратно не возьму!

— Не передумаю, — пообещала старшая. — Значит, договорились. Неси ожерелье!

*

Спустя неделю подул северо-западный ветер, и черный корабль распустил паруса с трефовыми тузами: он отправлялся в обратный путь, увозя на борту принца Джона, который был теперь сыном королевы Магдалины и наследным принцем Черносонии.

Король с королевой Белосонии помахали с причала вслед кораблю и заторопились к карете.

— Ну наконец-то избавились от крикуна, — облегченно вздохнула королева, и ее муж согласился:

— Наконец-то!

*

Черный корабль плыл по Южному морю — день за днем, неделя за неделей; то дожди барабанили в стекла кают, то подолгу светило жаркое солнце.

Принц лазал по вантам, помогал матросам тянуть шкоты и так же свободно, как с командой, болтал с корабельным котом, штурвалом, чайками и парусами. Он почти забыл дворец в Одакире и называл Черную Королеву мамой.

Но однажды, когда Черносония была уже близко, корабль остановился в маленьком порту, и на борт поднялся толстяк, назвавшийся герцогом де Свином. Толстяк попросил подвезти его до Свиношира, где у него, дескать, огромные владения, и сразу расположился на корабле, как у себя дома. Не прошло и трех дней, как он предложил королеве выйти за него замуж, и та с радостью согласилась, хотя герцог был старый, уродливый и жирный.

— Только вот что, моя дорогая! — сказал де Свин, едва королева чмокнула его в бородавчатый нос. — Я согласен стать твоим мужем и королем Черносонии при одном условии: убери с моих глаз маленького паршивца Джона!

— Принца Джона? — растерянно спросила Черная Королева. — Но куда же мне его девать? Сестра сказала, что не возьмет его обратно.

— На твоем месте, дорогуша, я бы вышвырнул мальчишку за борт, — пожал плечами герцог. — Скоро у нас будет свой сын и наследник, зачем нам чужой сопляк?

— Через пять минут мальчишка будет за бортом! — воскликнула королева и выбежала из каюты.

А герцог де Свин стал примерять перед зеркалом ее корону.

Королева ворвалась в трюм, где Джон отбывал наказание за то, что засунул маркизу де Свину дохлую кильку в карман. Принц коротал время в беседе с подвесным фонарем и при виде королевы вскочил с ящика из-под галет.

— Мам, я больше не буду! Можно мне выйти?

— Ступай за мной, — строго велела Черная Королева.

Фонарь под потолком встревоженно скрипнул.

Стояла лунная ночь, попутный ветер наполнял паруса корабля. За штурвалом попыхивал трубкой старый штурман, вахтенные матросы болтали друг с другом на корме.

Королева привела принца на нос и поставила у низкого ограждения.

— Ты уже большой и умный мальчик и сможешь меня понять, — торжественно сказала она. — Понимаешь, жизнь — это сложная штука, в ней не всегда все идет так гладко, как нам бы того хотелось. Ты понимаешь, Джон?

— Не…

— «Не»? Что ж, твое счастье, козленок. Не крути головой, послушай меня внимательно: я выхожу замуж за герцога де Свина, и ты мне больше не нужен. Поэтому хочешь не хочешь, а придется выбросить тебя за борт!

С этими словами Черная Королева толкнула принца назад, к рейлингу. Джон был сильнее самого сильного матроса на корабле, но теперь обмяк от внезапного ужаса.

— Мама, не надо…

— Убийца! – зашелестели паруса.

— Убийца! – скрипнула фок-мачта.

— Убийца! – подхватил носовой фонарь.

Но они ничем не могли помочь принцу, а Черная Королева, схватив его за рубашку на груди, толкнула еще сильнее.

— Я-то думала, ты большой и умный! И герцогу де Свину сказала: «Джонни — умный мальчик, он все поймет». А ты ведешь себя, как годовалый младенец!

— Мамочка, не надо! — вскрикнул принц. Он сильно откинулся назад, только рука королевы удерживала его на палубе.

— Эх, козленок, мне бы твои огорчения и заботы…

— Подлая тварь!!!

Этот крик грянул сверху, как удар грома, и у грот-мачты возник призрачный всадник на призрачном белом коне. Сквозь всадника и скачущего галопом скакуна виднелись канатные бухты и паруса.

— Отпусти мальчишку, мразь! – проревел всадник, выдернув из ножен меч. По темному клинку побежали яркие искры.

Королева испуганно взвизгнула… И отпустила принца.

— А-а-а-а! — закричал он, падая в пустоту.

На мгновение он увидел луну и звезды, отражённые в густо-черной воде, увидел, что призрак скачет к нему по воздуху, оставив корабль позади… Потом волна захлестнула принца с головой, и больше он ничего не видел, пока кто-то не пихнул его снизу и не вытолкнул на поверхность.

Жадно вдыхая, кашляя, он понял, что лежит на чьей-то гладкой спине.

— Человеческий детеныш! – просвистел-прощебетал тонкий голосок.

Несколько дельфинов плавали вокруг и возбужденно галдели, высовывая из воды улыбчивые морды. Призрачный всадник исчез.

— Он упал с того черного корабля! – щебетали дельфины.

— Его нужно отнести к людям, не то он замерзнет!

— Догоним корабль, малыша увидят и подберут!

— Я не хочу на корабль, — цепко держась за дельфиний плавник, сказал принц. — Меня выбросили оттуда, я туда не хочу!

Дельфины на мгновение удивленно примолкли, потом загалдели громче:

— Он умеет говорить на нашем языке!

— И его выбросили с корабля!

— Что же делать, Молчаливый? Скажи-ка, охэй!

— Люди выбрасывают за борт только то, что им не нужно, — сказал дельфин, на спине которого лежал принц. — Они не примут детеныша назад. И мы не сможем отнести его к берегам Черносонии — он замерзнет прежде, чем мы доберемся туда. Отнесем-ка его на остров русалок, пусть о нем позаботится морской народ.

— На остров русалок! На Иннэрмал! — подхватили дельфины, и стая рванулась по звездно-чернильным волнам следом за Молчаливым.

— Скоро ты увидишь остров русалок, детеныш, — свистели дельфины.

— Там живут русалки и их дети!

— Русалки позаботятся о тебе, малыш…

— Скоро мы будем там, охэй!

Так кричали дельфины, но стало уже светать, когда впереди показался берег, белеющий, как мыльная пена, на темной воде.

Стая выгнулась крутой дугой, слева поредевшие звезды погасли, заслоненные двумя остроконечными скалами, над морем пронесся гулкий торжественный звук. Принц вздрогнул и уткнулся лицом в бок Молчаливого.

— Не бойся, это Поющие Скалы! — тут же защебетали дельфины.

— Они готовятся петь Утреннюю Песню Моря!

— А там, впереди — видишь? — белеет Песчаная бухта.

— Сейчас перепрыгнем через рифы и будем там…

Чайка с криком прочертила крылом по воде, на мальчика надвинулся светлый берег, впереди качнулась стена ночных джунглей, перекликающихся голосами зверей и птиц. Принц увидел лунную дорожку на черной воде, метелки пальм над высокими утесами, искры звездного дождя над снежными вершинами далеких гор.

Дельфины взвились в воздух, плюхнулись в море за барьером рифов и понеслись к берегу, крича:

— Русалки! Русалки! Проснитесь, всплывайте скорей!

— Что случилось? — спросил сонный голос, и рядом с Молчаливым всплыла красивая женщина с распущенными длинными волосами. — Что вы расшумелись в такую рань?

— Мы принесли вам маленького человека!

— Человека?!

Вода в бухте заплескалась и забурлила — это разом всплыли еще пять или шесть русалок. Они окружили стаю и забросали дельфинов взволнованными возгласами и вопросами:

— Откуда вы его взяли?

— За ним ведь явятся взрослые люди!

— Отнесите его назад, пока не поздно!

— С ума сойти, в первый раз вижу человека так близко...

— Он умеет говорить на нашем языке! — наперебой кричали в ответ дельфины. — Люди не будут его искать, они сами выбросили его за борт!

— Возьмите детеныша и отнесите на берег, здесь для нас слишком мелко!

— После мы приплывем навестить его, а сейчас нам пора! Охэй!

Русалки загомонили еще громче, размахивая руками и вспенивая хвостами воду. Среди них всплыл всклокоченный круглолицый малыш и, протирая глаза, уставился на принца.

— Ух ты! Мам, это кто?

— Эйки, марш домой, немедленно спать!

— Конечно, как что интересное, так сразу — «спать», — пробурчал малыш, еще раз с любопытством зыркнул на принца и нырнул, взмахнув чешуйчатым хвостом.

Одна из русалок сняла мальчика с дельфиньей спины, и все дельфины устремились в открытое море, выкрикнув на прощанье свое веселое:

— Охэй!

Русалка с принцем выбралась на песок, а ее подруги, по пояс высунувшись из воды, испуганно смотрели на человеческого подкидыша.

— Что же нам с ним делать, Янисса? — спросила одна.

— Сухопутный человек не может жить в море, с морским народом, — отозвалась другая.

— Лучше догнать дельфинов и вернуть им ребенка, пока не поздно...

Среди взрослых русалок снова всплыл всклокоченный малыш.

— Мам, это взаправду человек?

— Эйки, горе мое, домой!

Русалка легонько шлепнула сына по затылку, тот ойкнул и нехотя нырнул.

— Янисса, будь с ним поосторожнее, я слышала, что среди людей встречаются и ядовитые экземпляры…

Янисса посмотрела на принца, принц посмотрел в ее голубые глаза и до крови прокусил губу, чтобы не заплакать.

Тогда Янисса сказала:

— Он будет моим сыном.

— Ты с ума сошла! — всполошились русалки. – Как? Зачем? Почему?

— Он будет моим сыном, — твердо повторила Янисса. — И не кричите так, вы пугаете моего дельфиненка...

— Я не боюсь, — отозвался принц. — И меня зовут не Дельфиненок, а Дэви!

Он сам не знал, откуда взялось это имя, но стоило ему заговорить, как последние силы оставили его, он задрожал, задохнулся — и заплакал навзрыд.

Корабль Черной Королевы уходил все дальше, там в ярко освещенной каюте королева пила чай с де Свином, смеялась и целовала герцога в тройной подбородок; призрак, пытавшийся спасти принца, бесследно исчез, и дельфины уплыли неизвестно куда… А Дэви сидел на мокром прибрежном песке в окружении полурыб-полуженщин и выл, словно потерявший свое логово волчонок. Уж лучше бы он утонул в море!

К его губам прижался край раковины-чаши, он хлебнул горькой жидкости, поперхнулся и посмотрел на Яниссу.

— Пей, — шепнула она. — Это роса забудь-травы. Если выпьешь ее, позабудешь все, что было с тобой раньше, и станешь моим сыном. Пей, малыш!

Дэви заглянул в голубые глаза русалки и выпил до дна горько-жгучую смесь из волшебной росы и собственных слез.

А пока он пил, Янисса бормотала заклинание:

— Ты забудь-траву срываешь —

все, что было, забываешь.

Ты забудь-травой пройдешь —

как в тумане пропадешь.

Все забудь-травой сотрется,

пропадет и не вернется,

ты не видел ничего,

ты не слышал ничего,

ты не помнишь ничего!

А теперь — спать, Дэви. Завтра ты познакомишься со всеми ребятами и их мамами, завтра я покажу тебе Драконью бухту и хрустальные гроты, а сейчас — спать… Спать, сынок.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ИННЭРМАЛ

Любой демон бури, летающий по обе стороны Края Света, скажет, что в мире нет острова прекраснее Иннэрмала. И нет острова безопаснее, потому что кольцо рифов надежно защищает Иннэрмал от акул, бурь и кораблей. Только одной маленькой яхте «Дельфин» удалось бросить якорь в Песчаной Бухте: эту яхту, разбившуюся однажды грозовой ночью у Поющих Скал, перетащили через рифы сами морские люди, и она стала домом для Дэви и его мамы, русалки Яниссы.

Сын Яниссы не мог дышать под водой и жить в подводном хрустальном дворце, в каких живут русалки и их дети, зато умел и мог многое другое, чего не умел и не мог больше никто из морского народа.

Дэви запросто бегал по суше, понимал язык обитателей леса и ладил даже с королевскими кобрами. В лунные ночи он охотился с волками Зеленой Лощины, бывал в тайных урочищах слонов и плавал наперегонки с ягуаром Тангой в быстрых водах реки Сконы. Он знал множество лесных сказок (а может, былей), умел мурлыкать колыбельные песни пантер и изображать боевые кличи слонов… И он был таким сильным, что однажды в одиночку отнес обратно в море выброшенного на берег китенка.

Дэви знал все наречия здешних рыб, и самая угрюмая мурена по кличке «Старая Грымза» ворчливо окликала его: «Охэй!», когда он проплывал мимо. Он умел на ощупь выбрать нужный поток из запутанного клубка холодных и теплых подводных течений, раньше чутких медуз слышал приближение бури, когда большая волна чуть слышно гудела, толкаясь в Барьерный Риф, и плавал быстрее любой взрослой русалки.

Остальные дети Иннэрмала завидовали ему, но не удивлялись. Просто сыну Яниссы повезло таким родиться, ведь недаром «Дэви» на языке Древних означало «счастливчик».

*

В один из жарких дней, когда лето изо всех сил старалось доказать, что еще не уступило место осени, пятеро морских мальчишек и двое девчонок возвращались из похода к Жемчужному побережью. Шестеро ребят несли найденные жемчужины в маленьких сумках через плечо, а Дэви набил жемчугом карманы штанов, которые мама сшила ему из кожи химеры.[1]

По пути домой путешественники поиграли в подводных гротах в акулу Баскервилей, погонялись в устье реки Сконы за иловыми прыгунами, а перед тем, как сделать последний рывок до Песчаной Бухты, устроили привал на Драконьем побережье.

Дэви принес из джунглей большую охапку фруктов, ребята растянулись на границе моря и суши и принялись с аппетитом уплетать бананы, манго и апельсины.

— Хороший сегодня денек, — сказал Вик, кидая чайке банановую кожуру. — Охэй, смотрите — дракон!

Громадная крылатая ящерица в золотой и зеленой чешуе, медленно взмахивая изумрудными перепончатыми крыльями, пролетела на рифами и скрылась где-то за Поющими Скалами.

— А вон еще один — мелкий, красный, — показал пальцем маленький Юми по прозвищу Шпротик. — Что-то драконы распорхались, и все почему-то на юг!

— Потому что скоро осень, глупыш, — сказал Эйф. Лежа на животе, он пошевеливал в воде хвостом и выводил пальцем узоры на влажном песке.

— Ну и что же, что осень? А почему они не могут перезимовать в своей Долине Драконов?

— Кондоры говорят, что зимой вся долина покрывается снегом и льдом, — объяснил Дэви. — Не замерзают только горячие источники, где в кипящей воде лежат драконовы яйца. Скоро я доплету веревку из лиан, переберусь через Снежные Горы и увижу все это своими глазами!

— Да-а, я тоже хочу все это увидеть, – надулся Шпротик. — Почему у Дэви ноги, а у меня — дурацкий хвост? Я хочу тоже бегать по джунглям и дружить с ягуарами и кондорами.

— А ты попроси морскую колдунью превратить твой хвост в ноги, — ухмыльнулся Кейтус.

— Такое бывает только в книжке… А я все равно хочу увидеть, как живут драконы, — упорствовал Шпротик.

— Много хочешь – мало получишь, — поддразнил Вик, но Дэви утешил малыша:

— Может, еще увидишь. Если драконы разрешат, я возьму у них одно яйцо, опущу в горячие источники, и из него выведется маленький дракончик.

— Ух ты! А когда выведется, что мы будем с ним делать?

— Как – «что»? Выкормим и будем на нем летать. Представляете, ребята, куда можно будет забраться верхом на драконе? Я давно хочу посмотреть вблизи на Поющие Скалы. Если с драконом не получится, я все равно туда поплыву...

— За рифы выбираться нельзя, — сказала примерная Алико. — Там водятся акулы.

— Подумаешь, — фыркнул Дэви. — Пусть только ко мне сунется акула, я оборву ей хвост и плавники!

— Дэви ей все оборвет, — пропищала малышка Ильми.

— Мама говорит, что в открытое море можно выплывать только взрослым, – упорствовала Алико.

— Охэй, а знаете, почему она так говорит? — вдруг спросил Эйф. Он помотал головой, чтобы вытряхнуть песок из светлых кудрявых волос, и обвел друзей серьезным взглядом. — Потому, что мы, морские люди, становимся взрослыми после того, как впервые повстречаемся с акулой.

— Врешь! — в несколько голосов усомнились ребята.

— Честное морское, — Эйф прижал к груди растопыренную пятерню. — Папа рассказал мне по секрету…

— Ерунда, — фыркнул Вик. — Стать взрослым можно, только если повстречаешься с акулой. Встретиться с акулой можно только за рифами, в открытом море. А выплыть в открытое море можно только после того, как станешь взрослым... Вот и получается ерунда ерундовская!

— В том-то и дело! Папа сказал: если бы он все время слушался свою маму, он бы никогда не сделался взрослым. А знаете, что он еще сказал? Что мамы не позволяют нам выплывать за рифы потому, что хотят, чтобы мы вечно оставались детьми и жили всегда вместе с ними. Ведь мы, морские люди, отправляемся странствовать по морям, когда вырастаем... Мы, мужчины!

— Я тоже отправлюсь странствовать по морям, — заявила Ильми, выкладывая из жемчужин звезду на песке. — Вместе с Дэви!

— Ты еще маленькая, подрасти, — снисходительно сказал Дэви. — Но я…

Из воды вынырнул взъерошенный прибойный бесенок и тоненько завопил:

— Разлеглись тут! Болтают! А в Песчаную бухту вернулся Лойне! Эйф, твоя мама велела тебе сей момент возвраща…

Не дослушав, Эйф с восторженным воплем метнулся в воду, остальные ребята – за ним.

Лойне, отец Эйфа, вернулся на Иннэрмал! Значит, несколько дней будут полны удивительных рассказов о том, где он успел побывать и что успел перевидеть за время своих странствий.

Прибойный бесенок сгреб жемчужины, забытые Ильми на песке, сунул их за щеку и тоже нырнул.

Обычно морские люди варят еду в подводных горячих источниках, но сегодня в честь возвращения Лойне на берегу Песчаной бухты разожгли костер и зажарили рыбу над огнем. У костра собрались все русалки и их дети; в набегающих на берег волнах кувыркались любопытные прибойные бесенята.

Папа Эйфа был таким же светловолосым и улыбчивым, как сын, но на этот раз он был непривычно серьезным.

– Летать на драконе? – переспросил Лойне. – И думать об этом забудьте. Я знаю, у Дэви хватит упрямства и сил, чтобы оседлать дракона, но нет, только не сейчас.

– Почему не сейчас, пап? – спросил Эйф, прижимаясь к боку отца.

– Почему – «нет», дядя Лойне? – спросил Дэви.

Лойне замешкался с ответом, переводя взгляд с Дэви на Ильми, с Ильми – на Шпротика, со Шпротика – на сына. Дэви затаил дыхание, боясь услышать ужасное: «Дети – домой!» Но папа Эйфа, наверное, решил, что не только взрослые русалки, но и дети Иннэрмала должны знать о том, что сейчас творится в большом мире, за кольцом рифов.

– У королевы Черносонии появился новый главный советник, маг Конрад, – медленно проговорил Лойне. – Не знаю, какой он маг, но человек он премерзкий. Он мутит воду, распускает слухи, будто Древние только и мечтают о том, чтобы истребить людей во всем королевстве.

– Истребить людей в человеческом королевстве? – засмеялась мама Вика. – Кто поверит в такую чушь?

Лойне хмуро посмотрел на нее, и мама Вика перестала смеяться. Прибойные бесенята подплыли ближе, один из них выбрался на песок и сел, поджав тонкие ножки; лохматая темно-зеленая шевелюра делала его похожим на клубок водорослей, выброшенный волнами на сушу.

В небе зажглись первые звезды, в джунглях резко вскрикнула птица-колокольчик. Поющие Скалы тихо загудели, готовясь петь Вечернюю Песню моря.

– Говорят, Конрад пустил в ход сильные чары, чтобы запугать и заморочить людей, – сквозь торжественный гул Скал сказал Лойне. – Я проплыл по реке через столицу Черносонии, Глор: в этом городе люди сотнями вступают в армию Конрада, чтобы защищать своих сородичей от… – Отец Эйфа запнулся, прежде чем договорить: – От поганой нечисти.

– Что такое «поганая нечисть», дядя Лойне? – спросил Шпротик.

Лойне ответил вопросом на вопрос:

– Вы помните, как появилось Запределье?

Первой вылезла с ответом Алико:

– Запределье создал Светоч, прилетевший сюда со звезды Иннэрмал!

– Не со звезды, а с планеты возле этой звезды, – поправил Кейтус. – Ага, его космический корабль опустился прямо на наш остров, в Долину Драконов, поэтому остров назвали Иннэрмалом в честь прародины Древних…

– Светоч был самым великим магом во Вселенной, – подхватил Эйф, торопясь показать отцу, что знает не меньше друзей. – А еще он был великим непоседой. Когда ему надоела родная планета и все известные обитаемые миры, он снарядил громадный космолет «Древний Хаос» и отправился за пределы обжитого космоса…

Тут все ребята загомонили наперебой:

– Со Светочем полетели его друзья с других планет: обитатели гор, обитатели пустынь, обитатели морей, обитатели льдов...

– И даже небесные жители, сильфы. На корабле всем нашлось место!

– «Древний Хаос» много лет был для путешественников общим домом, и они стали называть себя Древними…

Пробившись сквозь гвалт друзей, Дэви принялся шпарить прямо по книжке из корабельной библиотеки:

– Уставшие от долгого полета Древние обнаружили Землю и решили, что лучше мира им не найти. Здесь было все, что мог пожелать каждый, от высоких гор до глубоких океанов, от огнедышащих вулканов до дремучих лесов. Вот только люди Земли были тогда совсем дикими, вечно дрались друг с другом, а Древних и вовсе не захотели принять. Поэтому Светоч разделил Землю на Предел и Запределье. Древние поселились в Запределье, которое Светоч окружил непроницаемым барьером — Краем Света…

– …Но он оставил в барьере дырку – Прорву, и через нее в Запределье пролезли люди, – встрял Шпротик.

– Люди появились в Запределье вовсе не из-за «дырки», – покачал головой Лойне. – Тут ты напутал, малыш. Светоч оставил брешь потому, что некоторые Древние решили все-таки поселиться в человеческом мире, и Великий Маг про них не забывал. Но люди в Пределе относились к Древним все хуже: называли их «проклятой нечистью», изгоняли дикарскими обрядами… И, в конце концов, все Древние решили уйти в Запределье. Светоч привел за ними «Хаос», но к тому времени в Пределе начали преследовать не только Древних, но и человеческих магов: их тоже изгоняли и даже сжигали на кострах вместе с их фамильярами…

Шпротик подавился рыбой, раскашлялся и придвинулся ближе к маме.

– …поэтому Светоч взял на борт «Древнего Хаоса» много семей людей, спасающихся от этого безумия.

Поющие Скалы гудели уже так громко, что Лойне пришлось повысить голос, чтобы перекрыть их торжественную песню:

– Прошли века. Светоч умер – а может, отправился на поиски новых миров, кто знает. Запределье разделилось на разные страны. Иногда здесь случались смуты, но длились недолго – и эльфы, люди, тролли, гномы, гоблины и остальные снова жили в мире друг с другом, по справедливым Древним Законам. Эти законы соблюдали не только Древние, но и люди, в Запределье почти забыли презрительное слово «нечисть». Но теперь…

– Неужто будет новая смута? – испуганно спросила Ловисса.

– Похоже на то, – мрачно сказал Лойне. – Литты Конрада…

– Кто Конрада? – не понял Эйф.

– Так называют себя те, кому колдун заморочил головы, «литты» – «защитники». Говорят, по всей Черносонии люди готовятся защищать своих соплеменников от «нечисти» и вооружаются против Древних…

– Если люди вооружаются против нас, мы должны вооружиться против людей! – Дэви вскочил, сжимая кулаки.

– Да! – подхватили его друзья. – Верно! Дэви правильно говорит!

– И думать забудь, – Янисса испуганно схватила сына за руку.

– Так и начинались все прежние смуты, – покачал головой папа Эйфа. – Одни вооружались против других, те начинали вооружаться в ответ, и в конце никто уже не помнил, кто начал первым. Просто будьте осторожны, слышите? Никаких полетов на драконах! Черносония недалеко, оттуда могут приплыть корабли, а попасть из арбалета или из лука в низко летящего дракона не так уж трудно.

– У нас пока и дракона-то нет… – начал Дэви.

Внезапный порыв ветра выбросил из костра фейерверк мелких искр, звезды на мгновение закрыла большая тень. Демон-Вестник, поднявший крыльями этот маленький ураган, на лету выкрикнул:

– Древние покидают Черносонию! – и без остановки помчался дальше. Прежде чем скрыться в вечерних светлых облаках, Вестник прокричал: – Надвигается большая смута-а-а!

Так Дэви впервые услышал слово «смута». С приходом осенних штормов это слово стало звучать все чаще и чаще.

— Смута! — кричали химеры с обожженными крыльями, летя с востока.

— Смута! — щебетали дельфины и рассказывали, что с судов с трефовыми тузами на парусах стреляют даже в безобидных тритонов и маленьких прибойных бесенят.

— Смута, — тревожно перешептывались русалки и загоняли детей под воду с первыми всполохами заката.

Даже в голосе Поющих Скал все чаще чудилось зловещее слово «смута».

Демоны-Вестники начали пролетать над Иннэрмалом каждый день, и вести, которые они приносили, раз от раза становились тревожнее:

— Колдун Конрад именем Черной Королевы велел изловить в Черносонии всю «нечисть», до последнего домового в деревенском домишке, до последнего водяного в лесном пруду! Тех, кого ловят, доставляют в королевский замок, откуда еще ни один из Древних не возвращался!

— Армия Конрада двинулась к границе королевства светлых эльфов – Авалона!

— Авскор, король светлых эльфов, собрал войско и готовится сразиться с литтами!

— На помощь Авскору пришли темные эльфы Дальстана и горные тролли Таурина!

Демон-Вестник, выкрикнувший последнюю новость, едва не задел крылом верхушку мачты «Дельфин» и спустя несколько мгновений превратился в черную точку в голубой дали.

— Я тоже хочу сражаться с людьми, — заявил Дэви.

Он только что поужинал вместе с мамой на камбузе, а теперь стоял на палубе яхты, глядя вслед умчавшемуся Демону. На западе собирались тучи, в бурлящих волнах мелькали лохматые штормовые тритоны. Раньше Дэви с радостью оседлал бы такого тритона, чтобы промчаться на нем через бухту, но сейчас думал совсем о другом.

Янисса, сидя у стола на высоком табурете, встревоженно смотрела на сына через распахнутую дверь камбуза.

— Помнишь, что сказал дядя Лойне? – спросила она. – «Будьте осторожны»!

— Как будто он сам осторожный, – помотал головой Дэви. – Эйф сказал: его папа уплыл к побережью Черносонии, чтобы разведать, что замышляют тамошние люди.

— Лойне взрослый, а ты еще малыш!

— Мне скоро десять, – Дэви оглянулся на маму. – И я сильнее всех остальных морских людей. А раз у меня есть ноги, я могу биться не только в воде, но и на суше…

— Никаких «биться»! И слышать об этом не хочу! — Голубые глаза Яниссы потемнели, как предштормовое море. — Марш в каюту!

Еще никогда Янисса не разговаривала с сыном так строго.

Дэви молча ушел в каюту и, взяв с полки первую попавшуюся книжку, лег на койку. Он открыл книжку наугад, но ему не читалось. Как можно читать, когда Поющие Скалы гудят не только про надвигающийся шторм, но и про надвигающееся сражение?

Спать Дэви тем более не хотелось, к тому же в последнее время ему все чаще снились «мутные» сны. В этих снах он был не самим собой, а человеческим мальчишкой по имени Джон, который жил в жутковатом месте под названием «сиротский дом». В том «доме» не было ни моря, ни джунглей, ни дельфинов, ни друзей-русалок, ни мамы... Дэви ненавидел мутные сны.

— Армия литтов подходит к реке Серебрянке-е! – прорезал шум надвигающейся бури голос Демона-Вестника.

Дэви кинул книгу на стол, перевернулся на живот и нащупал под подушкой рукоять длинного кухонного ножа, который утащил с камбуза.

Он очень любил маму, но что сказал Эйф? Тот, кто все время слушается маму, никогда не сделается взрослым. А стать взрослым для маленького морского человека проще, чем для всех остальных детей.

[1] Химеры линяют дважды в году, и из их сброшенной кожи можно шить не только сумки, но и прочную одежду, которая растет вместе со своим владельцем.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. АКУЛА И ПРИЗРАК

Наутро Поющие Скалы затянули такую неистовую песню, какой Дэви никогда еще от них не слышал. Грозному пению вторил рев бури, «Дельфин» раскачивался и вздрагивал под порывами штормового ветра, врывающегося в Песчаную Бухту.

— Кажется, надвигается битва, о которой кричал Демон-Вестник, — сказал Дэви: прилипнув носом к стеклу иллюминатора, он смотрел, как две грозовые тучи заглатывают разделяющую их полоску чистого неба.

— Не бойся, сынок, — отозвалась Янисса со своей кровати. — Ни один корабль не доберется до Иннэрмала.

— Угу, нас защищают рифы. Но кто защитит других Древних?

— У короля светлых эльфов большое войско и много союзников. Демоны-Вестники кричали, что на помощь королю Авскору пришли даже гномы Хонга, которые сотни лет не покидали своих пещер. — Янисса старалась говорить уверенно и спокойно, но ее голос слегка дрожал. — Армию литтов не пустят дальше границы Авалона. А если литты все-таки попытаются переправиться через Серебрянку, король светлых эльфов протрубит в трубу, заклинающую негодяев…

— Какую трубу? – обернувшись, живо спросил Дэви.

— Я не рассказывала тебе эту историю? Наверное, думала, что ты слишком мал. Иди сюда, я расскажу.

Дэви нехотя отошел от иллюминатора и сел у стола. «Дельфин» продолжал раскачиваться, Дэви видел, что у мамы слипаются глаза (качка всегда убаюкивает русалок, привыкших пережидать шторма на глубине), но Янисса начала напевным голосом, каким обычно рассказывала сказки перед сном:

— Давным-давно, когда в Пределе обитало еще много светлых эльфов, их принц влюбился в человеческую девушку из большого прибрежного селения. На это селение повадились нападать бандиты, и принц, который был хорошим магом, смастерил волшебную трубу, заклинающую негодяев. Ты ведь читал сказку про гиммельнского крысолова, помнишь?

— Ага, на звуки его дудочки бежали все крысы.

— А звуки волшебной трубы принца эльфов действовали точно так же на людей, которым нравилось грабить, мучить, предавать, убивать... — Янисса помолчала, пережидая длинный раскат грома. — В каждом таком человеке, думаю, есть что-то крысиное. И вот, когда бандиты опять напали на селение, принц выплыл на лодке в море и начал играть на волшебной трубе. Негодяи не смогли противиться ее зову, устремились к берегу и все утонули… Но вслед за бандитами в воду кинулись любимая девушка принца и ее отец.

— Почему?!

— Отец девушки оказался в сговоре с бандитами, сынок. Он показывал банде, какие дома богаче, а кто из односельчан приготовил оружие, чтобы сопротивляться. Он тоже был негодяем. А девушка тайком встречалась с главарем банды и принимала от него подарки, купленные на кровавые деньги.

— Вот это да… И что тогда принц?

— Принц навсегда ушел в Запределье, забрав с собой трубу. Нынешняя королевская династия Авалона – его потомки, много веков волшебная труба хранится в столице Авалона, Тэннисоле. Если будет нужно, король Авскор или один из его сыновей заиграют на этой трубе. Негодяи с крысиной душой никогда не перейдут через Серебрянку…

Янисса умолкла, Дэви посмотрел на маму и увидел, что она спит. Ее не разбудил даже удар грома такой силы, будто небо над Песчаной Бухтой раскололось пополам.

Дэви спрыгнул с табурета и подбежал к иллюминатору.

В грозовом небе мелькали огненные и белые небесные кони, во весь опор скачущие по тучам; снизу нельзя было рассмотреть, есть ли на них всадники. Еще один громовой удар – и тучи сошлись, столкнулись, и громыхание грома, вой ветра, ржание и храп небесных коней сплелись с безумным боевым гимном Поющих Скал.

А если труба не одолеет литтов? Как можно сидеть дома и ничего не делать, если ты самый сильный морской человек Иннэрмала, а снаружи творится такое?

*

— …Мы уже над Иннэрмалом! — крикнул Рыцарь-Бродяга.

Мимо него, увязая копытами в тучах, мчались огненные, белые и черные кони без седоков.

Данн Альстон, младший принц светлых эльфов, окликнул, обернувшись через плечо:

— Торопитесь, Рыцарь! Скорей, пока нас не догнал серый туман!

— Сюда, Древние, сюда, ко мне!!! — раздался рев Верховного Тролля. — Все, кто уцелел, — на запад! На запад! В Ассагардон!

Небесные кони, одурев от баса владыки троллей, рванулись вперед быстрее самого быстрого ветра, валькирии с истошными воплями взмыли под кроваво-красные небеса.

Светлый эльф Хон-Хельдар поправил за спиной лютню и придержал своего вороного, чтобы поскакать бок о бок с Рыцарем-Бродягой.

— Забудьте про Иннэрмал. – Хон-Хельдар бросил на рыцаря угрюмый взгляд из-под окровавленной повязки на лбу. – Наши лучшие воины затерялись в сером тумане, король Авскор погиб, и кто знает, где сейчас старший принц Ронгхэльм? А раз пало Великое Королевство Эльфов, Остров Русалок тем более обречен…

Когда-то от голоса эльфийского певца распускались цветы и оживали камни, но сейчас за ржанием разгоряченных гонкой коней едва можно было расслышать его надсадный усталый хрип.

— Охэй, рыцарь!

Рыцарь-Бродяга посмотрел туда, откуда донесся крик, и увидел фею Амину верхом на огненно-рыжем коне. Рядом с ней несколько светлых эльфов подгоняли небесных единорогов.

Скакуны легко перемахнули с одной тучи на другую, маленький отряд присоединился к другим беглецам, и Данн Альстон громко заплакал, не увидев среди всадников старшего брата, а Хон-Хельдар затянул своим новым неузнаваемым голосом «Песню перелетных птиц».

Рыцарь-Бродяга и фея поскакали бок о бок среди всеобщего безумного бегства. Рыжий конь Амины, как все небесные скакуны, мчался без седла и поводьев, и фея света легкими движениями пальцев выколдовала хрустальный шар.

— Ну, видите что-нибудь хорошее? — спросил Рыцарь-Бродяга. – Порадуйте меня, госпожа Амина!

— Уцелевшие тролли отступили в Черные Горы. — Фея сжала хрустальный шар в ладонях, вглядываясь в его изменчивые глубины. — Зеленый Дол все еще затянут серым туманом, но туман быстро рассеивается… Похоже, это колдовство Конрад исчерпал.

— Охэй, вы слышали? – крикнул Рыцарь-Бродяга. — Туман забвения рассеивается!

Беглецы встретили новость радостными возгласами, некоторые начали заворачивать коней.

— Куда вы? – крикнул им Хон-Хельдар. — Поздно, слишком поздно! Нас уже победили, не силой оружия, а краденым колдовством. Нет смысла возвращаться в Зеленый Дол, горстке беглецов не одолеть войско Конрада!

Фея света прищурилась – длинная грива коня хлестала ее по лицу – слегка повернула шар и охнула.

— А это очень плохие новости, Рыцарь! Наш с вами крестник, Дэви...

— Ну? Что там натворил сорванец? Отрадно послушать во время гибели мира о проделках шустрого мальчишки.

— Он сейчас в открытом море, недалеко от Поющих Скал. И прямо на него плывет большая акула!

Рыцарь-Бродяга резко повернулся в седле и уставился на фею сквозь темную щель забрала.

— Дэви вот-вот встретится со своей первой акулой?

— Да.

— И тогда станет взрослым?

— Если уцелеет, — тихо ответила фея.

— Разумеется, уцелеет! Зря я, что ли, подарил ему львиную силу и храбрость? Но когда он станет взрослым, в него вцепится заклинание «сламона», которое пострашнее любой акулы!

— Тут мы ничего не можем поделать, — горестно сказала фея света.

— Черта с два «ничего»! – Рыцарь-Бродяга, пришпорив призрачного скакуна, карьером догнал Владыку Троллей. – Кауфрин, ты владеешь Большой Магией! Сделай меня обычным человеком, а моего Ястреба – обычным конем!

Верховный Тролль – косматая глыба верхом на гигантском караковом жеребце – скосил на Рыцаря-Бродягу налитый кровью глаз.

– Хочешь рухнуть отсюда в море и разбиться?

Призрачный рыцарь выругался.

– Я не подумал об этом.

– Зачем тебе становиться человеком? – подозрительно спросил Кауфрин.

– Из-за крестника, Дэвида. Ты ведь слышал о нем?

– Кто ж не слышал о крестнике семерых Древних, – буркнул Верховный Тролль. – Говорят, Конрад проклял мальца еще в колыбели, но от принца отвели злое колдовство.

– Только на время. Тройное Заклятье должно настичь Дэвида, когда он станет взрослым. Но его усыновила русалка, а у русалок дети становятся взрослыми, впервые повстречавшись с акулой. Это вот-вот случится, и тогда любой человечишка, сказавший в Пределе дурацкое слово «сламона», утащит моего крестника к себе!

Верховный Тролль поскреб косматый затылок.

– Ну, и что ты тут можешь поделать?

– Я – ничего, дьявол меня побери! Но Теварец из Ассагарадона – последний Великий Маг Запределья, уж он-то непременно придумает, как избавить Дэвида от Тройного Заклятья. Я должен забрать крестника в Ассагардон… Только как это сделать бесплотными руками, сидя на бесплотном коне? Помоги мне, Кауфрин! Ильмар просил меня присматривать за младшим принцем Белосонии, потому что…

Владыка Троллей поднял огромную ручищу, прося рыцаря умолкнуть.

– Я не побывал в сером тумане, стирающем память, и помню предсказание Ильмара и Древний Закон Стрелы: «Смертельную рану, нанесенную стрелой, можно вылечить только наконечником той же стрелы. Большое зло, причиненное одним человеком, может исправить только другой человек». Если есть шанс, что твой крестник однажды станет Магом Стрелы и справится с большой смутой, я тебе помогу.

С толстых пальцев тролля сорвались белые молнии, ударили Рыцаря в грудь, растеклись по призрачному всаднику и призрачному коню, оплели их извивающимися щупальцами. Там, где пробегал волшебный огонь, полупрозрачная тьма густела, плотнела, обретала цвета, а когда спустя несколько мгновений молнии погасли, по тучам скакал обычный белый конь со всадником в длинной кольчуге, в железном шлеме, в потрепанном буром плаще. Рыцарь-Бродяга недоверчиво потрепал лоснящуюся шею коня, хлопнул себя по бедру, поднял забрало и поднес руку к лицу, чтобы лучше ее рассмотреть.

– После битвы у меня осталось мало Древней Силы, и скоро ты снова сделаешься призраком, – пророкотал Кауфрин. – У тебя не больше пары часов. Торопись!

Рыцарь-Бродяга молча отсалютовал Верховному Троллю, развернул коня и погнал его вниз, к двум синим скалам, распевающим грозовую песню среди неспокойного моря.

*

Дэви уже видел глаза акулы – блеклые, с черными точками зрачков. Большая белая опустила грудные плавники, готовясь напасть, и Дэви крепче сжал в руке нож. От дельфинов и взрослых русалок он знал, что акулы любят паникующую, барахтающуюся добычу, от которой веет страхом, но опасаются всего непонятного. Так и случилось: озадаченная тем, что добыча ведет себя слишком нагло, акула свернула и пошла по дуге, выжидая, не решаясь атаковать…

«Добыча» атаковала сама.

Вода была мутной из-за шторма, но Дэви, нырнув, увидел над собой светлое брюхо – и воткнул в него нож. Продолжая плыть, он вспорол акулу от жабр до хвоста и тут же ушел еще глубже в краснеющую воду, чтобы его не задела мечущаяся тварь. Акула утонет, когда лишится сил, а ее победитель скоро станет взрослым.

Вынырнув метрах в пяти от кровавого пятна, Дэви присоединил свой торжествующий крик к оглушительному пению Поющих Скал:

– Охэ-э-э-эй!

Сверху спикировала тень, стремительная, как тень дракона, затянутые в жесткие перчатки руки схватили Дэви, выдернули из воды и швырнули в седло. Выронив нож, отчаянно отбиваясь, победитель акул завопил:

– Мама-а!

– Не дергайся, крестник, – сказал низкий голос, отдавшийся во всем теле Дэви: стальное кольцо крепких рук прижимало его к чьей-то твердой груди. – Мы должны добраться до Ассагардона, прежде чем иссякнет магия Верховного Тролля!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ВОЛЬНЫЙ ГОРОД АССАГАРДОН

– Вот он, Ассагардон! – крикнул Рыцарь-Бродяга. – Скоро будем в маяке, малыш!

– Я не малыш, – ответил Дэви, крепко держась за луку седла. – Я почти взрослый!

– Тебе повезло, что «почти», – хмыкнул рыцарь. – Когда ты и вправду станешь взрослым…

– …Любой человек, сказавший «сламона», утащит меня в Предел и сделает своим рабом. Ты говорил.

Закон Стрелы, крестины, Тройное Заклятье, Черная Королева – все, о чем рассказал громогласный рыцарь на белом коне, перепуталось у Дэви в голове, и он не знал, чему верить, а чему нет. Меньше всего ему хотелось верить, что он не сын русалки Яниссы, не морской человек, а просто человек. Один из тех, с кем он мечтал сражаться.

Рыцарь-Бродяга как будто прочитал его мысли; хрипловатый голос снова прозвучал над макушкой Дэви:

– Можешь мне не верить, но я обещал Ильмару приглядывать за тобой и свое слово сдержу.

Дэви не ответил, завороженно глядя на приближающийся город. Конечно, он видел города на картинках в человеческих книжках из корабельной библиотеки и в книгах, которые давали ему почитать друзья: на толстых гладких страницах русалочьих книг рисунки оживали и двигались, стоило прикоснуться к ним пальцем. Но он впервые видел город по-настоящему, к тому же с большой высоты.

Конь Рыцаря-Бродяги оставил позади облака и побежал вниз прямо по воздуху, как по пологой дороге; мощные копыта уверенно топтали пустоту. Дэви вытер ладонями слезы, которые ветер выжимал из глаз, и снова стал жадно разглядывать приближающийся Ассагардон.

Город раскинулся на морском берегу: сотни домов, таких разных, что среди них не найти было двух похожих. Низкие домики; высокие дома; домищи из громадных валунов; изящные дома-башенки; дома, сплошь увитые зеленью; дома, полускрытые деревьями; дома, соединенные висячими мостами и галереями… Над улицами выгибались увитые цветами арки, а из центра города, с широкой площади, в небо круто поднималась радуга и утыкалась в серые облака. Когда конь Рыцаря-Бродяги подскакал ближе, Дэви понял, что это не радуга, а мост. По радужному мосту с облаков на землю мчались всадники, у мальчика закружилась голова при виде этой безумной скачки.

Вдоль берега и в гавани покачивались суда, такие же разные, как и дома: большие, маленькие, совсем крошечные; некоторые без мачт и свернутых парусов, но со сложенными крыльями – белыми, серыми, черными, радужными.

Большую часть города охватывала высокая каменная стена. На западе, у моря, концы стены сближались, тянулись слева и справа по берегам узкого мыса и примыкали к стоящему на конце мыса маяку. Сложенная из грубых валунов, высоченная башня маяка напоминала крепостной бастион.

– Раньше здесь не было стен, их возвели магией и руками после того, как началась смута, – снова заговорил рыцарь. – Сейчас многие бегут в Ассагардон, не столько под защиту городских стен, сколько под защиту Великого Мага Теварца. Надеюсь, у него хватит сил разобраться и с литтами, и с Тройным Заклятьем. Быстрей, Ястреб, быстрей!

Рыцарь-Бродяга послал Ястреба круто вниз, к мысу, копыта грохнули о скалу, Дэви подбросило в седле. В следующий миг он понял, что белый конь скачет уже не по воздуху, а по земле между двумя стенами на мысу, направляясь к распахнутой двери маяка. До башни осталось всего несколько метров, когда высокая лука, за которую держался мальчик, растаяла в его руках, сделалась полупрозрачной, неосязаемой, седло как будто выдернули из-под него, и Дэви кубарем покатился на землю.

– Вставай, крестник! Беги в маяк!

Дэви вскочил, оглушенно мотая головой, и увидел гарцующего рядом призрачного коня с призрачным рыцарем на спине. Из щели забрала на него глядели не серые глаза, а сверкающие, как огоньки, только голос Рыцаря-Бродяги остался прежним.

Моря больше не было видно, его заслоняли встающие слева и справа стены.

Дэви запрокинул голову, когда сверху мелькнула огромная тень, и успел увидеть два раскинутых черных крыла, а между ними — тело, похожее на кусок ночи.

– Корабли Черносонии идут на восток! – раздался вопль Демона-Вестника. — Армия Конрада и Черной Королевы вступила в Южный Предел!

– В маяк, Дэвид, прах тебя побери! – заорал Рыцарь-Бродяга.

Дэви повернулся и побежал к распахнутым дверям маяка.

Переступив через порог, мальчик замер как вкопанный и пораженно завертел головой. Как в узкой башне, которую он видел с высоты, может умещаться такое громадное пространство?

Повсюду, куда ни глянь, горели костры, вдали сливаясь в звездную россыпь, вблизи полыхая огненными столбами, и на каменных стенах шевелились тени тех, кто сидел и бродил у огня.

– Раз-два-три-четыре,

Мы живем в подлунном мире,

Мы не померли пока

И валяем дурака!..

Дэви пригнулся, когда что-то пронеслось над его головой, мягко задев по макушке.

Грифон!

На Иннэрмале не водилось таких существ, но сын Яниссы сразу узнал грифона по рисункам в книжке: густая грива, вытянутые задние лапы, ритмично машущие орлиные крылья, мотающийся львиный хвост с кисточкой. Верхом на грифоне сидел некто маленький, взъерошенный, ушастый. Всадник скрылся в глубине маяка, пропал в мелькании света и теней, за ним с лихими воплями и свистом промчались еще несколько малышей – кто на химерах, кто на небесных жеребятах, кто на собственных крыльях.

– Человек?!

Дэви подпрыгнул. Появившийся рядом парень с серыми волосами подался к нему, раздувая ноздри.

– Ты человек? – снова спросил сероволосый, ухитрившись прорычать слово, в котором не было ни единой буквы «р».

– Я… Я морской человек!

– Но у тебя нет хвоста, только ноги.

Парень шумно потянул носом, его глаза блеснули красным, уши вытянулись, заострились, лицо стало покрываться шерстью, рубашка пошла волнами, превращаясь в шкуру...

– Это мой крестник! Оставь его в покое!

Сквозь оторопевшего Дэви скользнул Рыцарь-Бродяга.

– И все-таки он человек, – с сомнением сказал оборотень, поводя остроконечными ушами.

– Ты тоже наполовину человек. И я раньше был человеком. В Ассагардоне живет столько же людей, сколько Древних. Большая смута – не причина звереть! Пойдем, Дэвид.

Рыцарь-Бродяга зашагал в глубину маяка то между кострами, то прямо сквозь костры.

Дэви поспешил за крестным, то и дело оглядываясь через плечо – вдруг оборотень пустится в погоню? Но через минуту мальчик совсем забыл о неприятной встрече. Вокруг было столько удивительного, что хотелось смотреть одновременно вправо, влево, вперед и вверх.

Вверху маяк казался высоким, как ночное небо, и там, в полутьме, плавали светящиеся шары, мелькали белые крылья, светились то ли светлячки, то ли чьи-то глаза. Внизу, у разведенных на земляном полу костров, сидели сотни разных существ, и все громадное пространство маяка гудело, жужжало, тревожно вибрировало от их голосов.

Дэви остановился у костра, возле которого вместе с длинноухими пушистыми существами сидели… люди.

— ...Демоны-Вестники кричали, что они идут, но мы не верили, все никак не могли в это поверить, понимаешь? — говорил один из людей – старый, но статный, с длинными серебристыми волосами. — И вот рано утром мы увидели первых литтов: они шли по склону лощины с ружьями и зажженными факелами, не отвечая на наши оклики и вопросы. Все, кто жили в крайних домах, бросились в лес, но Торфин пошел к ним навстречу, будто это были темные эльфы из соседнего лога. Тогда литты начали стрелять серебряными пулями… Они убили Торина, Гемли, Томшана, а после стали швырять негаснущие факелы на крыши домов, и вскоре вся наша лощина превратилась в большой костер...

— А у нас в Тихом Доле не осталось ни одного дерева с дриадой, литты вырубили их все, — скорбно сказал пушистик, теребя большой зеленый лист. — Как дриады кричали, никогда не забуду их крик!

— Да, иногда позавидуешь тем, кто побывал в сером тумане и потерял память, — кивнул сереброволосый.

— Значит, это правда — про замороков? – испуганно спросил один из пушистиков. — Те, кто попадают в серый туман, навсегда теряют память?

— Чистая правда. Лучше погибнуть в бою, чем позабыть все на свете, попасть в руки Конрада и отдать свою магическую силу Кровавому Кристаллу...

— Дэвид, не отставай! – окликнул Рыцарь-Бродяга.

Дэви бегом догнал призрака и показал назад.

— Там, у костра, сидят люди!

— Это светлые эльфы, их не отличить от людей.

— А пушистые?

— Тануки, – ответил рыцарь. – Еноты-оборотни. Пошли, пошли!

Впереди мерцало красное зарево, такое широкое и высокое, будто крестный вел Дэви прямиком в пожар. Подойдя ближе, мальчик понял, что никакой это не пожар, а гигантский камин. Длиной с крупного синего кита, высотой – с такого же кита, если бы тому вздумалось встать на хвост, очаг уходил глубоко в стену, гудящее за каминной решеткой пламя отбрасывало на земляной пол теплый мерцающий полукруг. В световом полукруге сидело несколько Древних, среди которых Дэви узнал по картинкам в книжках только длинноухого баггейна с лошадиными копытами и темную эльфку… Ну, и конечно, дракона: он дремал сбоку камина, сложив крылья, опустив на передние лапы массивную голову. Огромное тело было покрыто зелеными чешуйками величиной с большую тарелку, на голове чешуйки редели и мельчали. При каждом выдохе из широких ноздрей вились струйки белого дыма. Дэви впервые увидел дракона так близко.

У правой драконьей лапы спал, свернувшись на боку, светловолосый мальчик; возле его головы в земляной пол были воткнуты два меча. Рядом с мальчиком сидел человек (или светлый эльф) с перевязанной головой, перебирал струны лютни и вполголоса пел:

— Мы были соседями, были друзьями,

но смута кровавая встала меж нами,

и мы забываем, кем были когда-то,

мечи обнажая для страшной расплаты,

и мы забываем, что были мы братья,

и в памяти темные ищем заклятья…

— Охэй, Хон-Хельдар! — окликнул Рыцарь-Бродяга.

Певец кивнул и продолжал играть уже без слов, пристально глядя на Дэви. От этого взгляда по коже Дэви побежали мурашки, будто он попал в подводный ледяной ключ.

— Где Теварец? – спросил Рыцарь-Бродяга.

— Там, — вместо Хон-Хельдара ответил баггейн, махнув куда-то в темноту, за дракона. – Только Великий Маг обещал прикончить каждого, кто будет к нему приставать.

— Меня уже прикончили несколько веков назад, – хмыкнул призрачный рыцарь. Бросил Дэви: — Жди здесь, – и растворился в воздухе.

— Иди ближе к камину, малыш, — пригласил крошечный седобородый старичок, выглянув из-под двух досок, приставленных друг к другу перевернутой буквой V. – Погрейся, ты весь мокрый.

Вообще-то одежда из кожи химеры уже высохла, мокрыми были только волосы Дэви, но он послушно сделал несколько шагов вперед по теплой, плотно утрамбованной земле.

Старичок осторожно выбрался из-под досок, оправил рваный красный камзол, подошел к Дэви и наклонил голову к плечу.

— Я – Монтус. А тебя как зовут?

— Дэви.

Дэви наклонился (старичок был чуть выше его колена) и пожал протянутую шершавую ручку.

— Откуда ты? – продолжал расспрашивать Монтус.

— С Иннэрмала.

— С острова русалок? Я думал, там живут только морские люди.

— Я и есть морской человек.

Монтус уставился на ноги Дэви, и мальчик быстро сел, поджав их под себя. Сын Яниссы всегда радовался, что родился с ногами, но теперь об этом жалел. Чтобы перевести разговор на другое, Дэви показал на две доски и спросил:

— Зачем вам это?

Монтус оглянулся на доски.

— Это мой дом… Временный. Мы, домовые, не можем долго жить без дома. Раньше я жил в большом, красивом доме в Глоре, но, когда началась смута, люди открыли на меня охоту… Мои люди! – В голосе Монтуса зазвучали слезы. – Я так хорошо прибирался, и следил за огнем в очаге, и почти не шалил, а они бегали по комнатам, рисовали везде руны «зевас» и «вир» и орали: «Сдохни, поганая нечисть!» Еле сумел удрать. А сколько других домовых не сумели? Скольких отвезли к Конраду, чтобы проклятый колдун скормил их Древнюю Силу Кровавому Кристаллу?

Хон-Хельдар провел пальцами по струнам лютни и запел:

— Полыхали костры по земле -

города и древни горели,

исчезали в безмолвной золе,

головешками черными тлели.

В бесприютной, изменчивой мгле

оробевшие, еле живые,

по свирепой скитались земле

потерявшие дом домовые…

— О Светоч, что ж такое творится? – стонуще вздохнула эльфка, откидывая за остроконечные уши черные короткие косички. – Мы в Дальстане всегда жили в мире с людьми! Темных эльфов никогда не беспокоило, светятся по ночам у соседа глаза или нет, есть у него крылья или нету, человек он или Древний, а если древний, то кто – эльф, гоблин, гном или еще кто-нибудь. Дети Древних всегда мирно играли с человеческими детьми, и вдруг…

— Все это кончится, все скоро кончится, вот увидите, — задом заползая в свой шаткий дом, заверил домовой. — Запределье пережило три смуты, и всякий раз Древние Законы оказывались сильнее подлости и злобы. «Убийца будет убит, предатель будет предан, трус будет брошен в беде» — так здесь было всегда, так случится и с Конрадом, уж поверьте!

— Я тебе верю, Монтус, только те, кого Конрад успеет убить, этого уже не увидят, — с длинным вздохом сказал баггейн. – Их не воскресит даже волшебная труба принца эльфов.

— Кстати! – встрепенулась эльфка. — А где эта труба, заклинающая негодяев? Говорят, король Авалона погиб в зеленодольской битве, но где принц Ронгхэльм, почему он позволяет негодяям бесчинствовать в своем королевстве?

Хон-Хельдар прижал струны ладонью, оборвав их протяжный аккорд.

— Надо было сразу идти в бой, еще из-за реки кидать в литтов смертельные заклятья, — глухо сказал певец. — Но король Авскор, Верховный Тролль и правитель гномов всё пытались образумить этих тварей, разъезжая туда-сюда над Серебянкой. А потом стало слишком поздно. На нас обрушился дождь огненных стрел, литты начали переправу по Кувшинковому броду. Авскор погиб… Тогда Ронгхэльм начал дуть в волшебную трубу, но с запада накатил серый туман и накрыл все от брода до побережья… Дальше – хаос. – Хон-Хельдар взглянул на спящего мальчика и добавил совсем тихо: — Вряд ли мы когда-нибудь увидим старшего принца Ронгхэльма и трубу, заклинающую негодяев.

У камина воцарилось тягостное молчание, только сопел спящий дракон, потрескивал огонь в гигантском очаге да гудели голоса тех, кто сидел у ближних и дальних костров. Потом домовой робко спросил:

— А сам ты видел колдуна Конрада? Там, в Зеленом Доле?

Смешок Хон-Хельдара был похож на треск разбитого стекла.

— Конрад слишком труслив, чтобы приблизиться к битве хоть на милю. Этот ублюдок сидел где-то безопасном месте и оттуда швырял в нас ворованными заклинаниями, вытаскивая их из Кровавого Кристалла…

— Что такое Кровавый Кристалл? – не выдержал Дэви. – Все здесь про него говорят, а я о нем ничего не знаю…

Древние запереглядывались.

— Счастливый остров Иннэрмал, где дети не знают о Кровавом Кристалле! – Монтус выбрался из своего смешного «дома», подошел к Дэви и сел напротив, аккуратно расправив слегка подпаленную бороду. – Я тебе расскажу, малыш, слушай. Много веков назад сумасшедший маг Зигурд вырастил кристалл, который умел высасывать чужую Древнюю Силу, хранить в себе чужие заклинания — и передавать все это своему господину. Кровавый Кристалл затерялся во время первой смуты, многие начали думать, что он – просто выдумка, страшная сказка, как вдруг недавно Кристалл объявился в руках ничтожного человечишки по имени Конрад. И хуже этого ничего не могло случиться, потому что у людей такие ничтожества как раз бывают опасней всего. Понимаешь, Дэви, Конрад всегда мечтал стать магом. Он напросился в ученики к Великому Магу Бернгарду, но оказался таким бездарным, тупым и подлым, что старый Бернгард его прогнал. С тех пор Конрад возненавидел всех магов… И всех Древних — потому что у самого маленького домового от рождения больше магической силы, чем у этого негодяя. Заполучив Кристалл, Конрад из жалкого ничтожества сделался главным советником Черной Королевы и начал убивать всех Древних и магов, до каких сумел дотянуться. Он скармливает Силу убитых Кровавому Кристаллу, и Кристалл всё растет, разбухает от чужой магической силы и чужих заклинаний…

— Этот, что ль?

Дэви, вздрогнув, вскинул голову. Рыцарь-Бродяга как будто сгустился из воздуха – в общем, как и положено призраку. Но Древний, который спросил: «Этот, что ль?» тоже появился рядом совсем бесшумно. Засунув руки в карманы потрепанных черных штанов, он слегка покачивался с носка на пятку и глядел на Дэви из-под взлохмаченных черных волос угрюмым давящим взглядом.

— Этот малёк? – скривив губы, спросил лохматый. — Да ты шутишь, рыцарь.

— Не шучу! – Рыцарь-Бродяга прижал призрачный кулак к призрачной груди. – Клянусь звездой Иннэрмал, это Дэвид, крестник семерых Древних… Мой крестник. Тот, кто может стать Магом Стрелы.

Все Древние у камина уставились на Дэви, как на чудище с тремя головами. Монтус слегка отодвинулся от него, потом придвинулся снова.

— Маг Стрелы, Маг Стрелы, Маг Стрелы... — шепотом, бормотанием, удивленными переспросами пробежало вокруг. А следом понеслось тише: — Человек… Человек… Человек…

Дэви вскочил, сжав кулаки.

— Я не малек, я почти взрослый! И я – морской человек. А ты кто такой?

Рыцарь-Бродяга, скользнув к крестнику, положил ему на плечо прохладную бесплотную руку.

— Это Теварец, смотритель маяка Ассагардона. Он человек, как и ты. И он последний Великий Маг Запределья.

Дэви разинул рот. Вот это – Великий Маг?! Он думал, Теварец будет похож на того статного эльфа с серебристыми волосами. Он думал, Великие Маги носят какие-нибудь величественные одеяния – например, длинные мантии. Вместо этого на него смотрел высокий худой человек, уткнувший небритый подбородок в растянутый воротник черного свитера. Под глубоко запавшими серыми глазами темнели круги, пламя камина зажигало в этих глазах зловещие огоньки.

Теварец глубже засунул руки в карманы и спросил:

– Морской человек, вот как? Ладно. Скажи, морской человек, как называются рыбки, которые нянчат своих мальков во рту?

Вконец растерявшись, Дэви с запинкой ответил:

– Маут… маутбрудеры.

– Так вот – я не гожусь в маутбрудеры. Нянчить тебя я не буду, ни во рту, никак. Отойди в сторону и не путайся…

— Охэй! – раздался в полутьме далекий отчаянный крик. – Корабли Черносонии приближаются к Лунной Гавани! Все, владеющие Защитной Магией и Магией Разрушений, идите на стены! Скорей! Скорей!

Крик отразился от невидимых в темноте стен, пронесся эхом по необъятному пространству маяка. Гул голосов на мгновение смолк, но тут же зазвучал с новой силой. У костров всё задвигалось, зашумело, послышались речитативы заклинаний и звяканье оружия.

– Демоны Бури подняли в гавани шторм, но он не продержится долго! – прокричал тот же отчаянный голос. – На востоке армия литтов перешла через Оранжевый Перевал! Все, владеющие Защитной Магией и Магией Разрушений, идите на стены, охэй!

Костры здесь и там начали гаснуть.

Хон-Хельдар встал, покачал лютню в руках, как ребенка, – и швырнул ее в огонь, за низкую каминную решетку. Со стонущими протяжными звуками струны начали одна за другой лопаться, выбрасывая снопы разноцветных искр – желтые, синие, голубые…

Светловолосый мальчик вскочил, протирая глаза, и выдохнул:

— Что?..

— Литты идут. — Хон-Хельдар выдернул меч из пола.

Мальчик (он был года на три-четыре старше Дэви) тут же выдернул второй, но Хон-Хельдар останавливающим жестом поднял руку.

— Дан, ты теперь единственный принц Авалона. Ты должен уцелеть...

Дан замотал головой так, что длинные волосы захлестали по щекам.

— Ты не заставишь меня остаться! Можешь уйти без меня, но я все равно поднимусь на стену. Я отомщу литтам за брата и отца!

Хон-Хельдар опустил голову, вытер меч о свой высокий черный сапог, пробормотал:

— Что ж, так тому и быть… — Повернулся и пошел в темноту, все быстрее заглатывающую костры.

Дан с мечом в руке побежал следом.

Дэви повернулся к крестному как раз вовремя, чтобы заметить, что тот начал таять в воздухе.

— Я с тобой! – крикнул Дэви.

Рыцарь сгустился снова.

— И думать об этом забудь.

— У меня есть сила ста берберийских львов! И храбрость, ты сам мне их подарил! Я не хуже тебя смогу драться, ведь ты призрачный, а я настоящий…

— Я призрачный, но мой меч – нет, — нетерпеливо перебил Рыцарь-Бродяга. – Тебе нельзя выходить из маяка, Дэвид. Ты видел над дверью каменную плиту с изображением летящей птицы?

— При чем тут какая-то плита?

— При том, что эта плита – хобо Теварца, его талисман. Хобо Великого Мага защищает всех, кто прячется в его жилище, от любого зла, и магического, и простого. Пока ты здесь, Тройное Заклятье тебя не достанет, но стоит тебе сунуться за порог, как тебя может настичь заклинание «сламона»...

— А может не настичь!

— Хватит. – Теварец сказал это тихо, но таким тоном, что Монтус, торопясь забиться в свой домик, чуть его не развалил.

Великий Маг повернулся к Дэви, и мальчика пробрало ознобом от взгляда лютых серых глаз. Он приготовился к тому, что Теварец тоже покроется шерстью и отрастит волчьи клыки, но смотритель маяка только скрестил пальцы обеих рук в странном знаке.

– С меня довольно. Перестань верещать и спи!

Дэви открыл рот, чтобы заявить, что не хочет спать… Но пол под ним вдруг закружился, все вокруг начало размываться, тускнеть, а колени сделались зыбкими, как медузы. Падая на бок, он уже знал, что проваливается в мутный сон.

* * *

— Джонни! Ау!

Щелкнул выключатель, спальня осветилась стосвечовой лампочкой. Мильн встрёпано сел на кровати.

— Уже половина седьмого. – Господин Пак зевнул, прикрыв ладонью рот. – Одевайся, умывайся, завтракай – и в путь.

— Ку-уда?..

Сон про маяк был таким ярким, что Джону показалось – его вытащили из настоящего в ненастоящее. В пустой ненастоящей спальне сиротского дома, между аккуратно застеленными ненастоящими кроватями стоял ненастоящий толстяк и озадаченно смотрел на него.

— Поезд в Мурленбург уходит через час... – Воспитатель снова зевнул. – Ты еще не спроснулся, что ли? Или забыл, о чем мы вчера говорили?

Джон съежился.

– Не хочу в приют…

Господин Пак вздохнул и сел напротив Мильна на пустую кровать, на которой раньше спал Олле.

— По-другому не получится, друг мой. Мурленбургская школа не успела закончить ремонт жилого крыла к учебному году, комнаты еще не готовы. – В терпеливом тоне воспитателя слышалось: «Об этом мы тоже вчера говорили». – Первоклашки сейчас живут в местном пансионате, но раз ты… гм… так припозднился, на тебя не заключили договор. Ничего, в приюте ты поживешь всего месяц-другой, пока не закончится ремонт. Давай, поднимайся, Джонни, поезд нас ждать не будет!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. В МАЯКЕ

За распахнутой дверью маяка грохотал гром, струи дождя хлестали через порог, смывая защитные каблограммы с земляного пола, и двое альков лихорадочно рисовали их снова и снова. Дэви высмотрел место у косяка, где дождь смыл знаки, начал бочком продвигаться туда, но старший альк – морщинистый, словно грубо вырезанный из коряги, с длинной зеленой бородой – преградил ему путь.

— Ишь, чего удумал! Даже не мечтай!

Альк быстро дорисовал каблограмму, и Дэви попятился, по опыту зная, что невидимая преграда не пустит его дальше порога. Альки, хранители леса, как никто другой умели чертить запирающие знаки.

— Я только посмотрю, что там, за стенами – и сразу вернусь, — без надежды пообещал Дэви.

Альки, переглянувшись, дружно замотали головами.

— Нетушки! — Младший альк подправил узор на влажной земле ножкой, похожей на узловатую веточку. – Мы не хотим лишиться Мага Стрелы. Мы тебя не выпустим, верно, деда?

— Ну какой же я маг…

— Пока не маг, но станешь им, — сказал старый альк. – Иди, иди отсюда, Дэви. Если хочешь узнать, что там, за стенами, слушай Демонов-Вестников.

Дэви вслушивался в далекие крики и редкие хлопки выстрелов, пока не зазвенело в ушах, но Вестники молчали. Дождь продолжал врываться в маяк с порывами плотного холодного ветра, вместе с ним врывалась такая же плотная, знобящая тревога.

— Сотрите знаки хотя бы у лестницы, — наконец взмолился мальчик. — Я не буду нырять с маячной площадки, честное морское! Я только посмотрю сверху, что делается за…

Шум бури пронзило выворачивающее душу верещание. Дэви подпрыгнул, младший альк превратился в пенек с испуганно моргающими глазками.

— Ну вот, верещатели заголосили. – Зеленобородый старик похлопал ладонью по пеньку. – Не бойся, Олли, даже если литты ворвутся в город, хобо Великого Мага не впустит их в маяк!

Олли поднял глаза на висящую над дверью каменную плиту с изображением летящей птицы, встряхнулся и принял прежний облик.

— Кто такие верещатели? – спросил Дэви.

Вдали завопило уже несколько голосов, злобный визг сложился в слова:

— Откройте ворота, люди, не то кровожадная нечисть убьет вас всех! Коварные домовые разрушат ваши очаги! Мерзкие овинники сожгут ваши дома! Злобные русалки утопят ваших детей в фонтанах! Откройте, люди, мы вас спасе-е-ем!

— Они сумасшедшие?! – воскликнул Дэви, тряся головой (визги смолкли, но у него продолжало звенеть в ушах).

— Такие уж они, верещатели, — развел руками старый альк. – У нас в Дальстане они тоже голосили всякую чушь перед тем, как туда нагрянули литты. Самые сильные из верещателей умеют наводить черный морок…

— Морок? Это как серый туман, который превращает всех в замороков?

— Нет, морок не отбирает память, он отбирает разум. – Альк постучал себя пальцем по лбу. — Не слушай их, Дэви, от воплей верещателей можно спятить.

Вытащив из зеленой бороды несколько клочков мха, старик заткнул уши, оставшиеся клочки отдал внуку, и два алька вернулись к рисованию узоров.

— Нечисть мечтает вас извести, люди-и-и! – снова завопили вдали. — Откройте ворота, литты вас защитя-а-ат!

Крутнувшись на пятке, Дэви побежал вглубь маяка.

Теперь на огромном пространстве горело не больше десятка забытых костров: все, кто мог сражаться, ушли на стены, кто не мог – спрятались за камином (места там, похоже, было больше, чем на городской площади). Маяк окутывала тоскливая темнота, но в очаге по-прежнему ровно гудел огонь, отбрасывая на пол уютный теплый отсвет.

Перед очагом в кресле с высокой спинкой сидел Великий Маг Теварец и, закинув ногу на ногу, смотрел на огромную карту, висящую в воздухе над каминной доской. На этой карте Запределье рассекала поперек извилистая синяя черта. Страны справа от черты были окрашены серым, как будто затянуты дымом: Авалон, Касл, Хонг, южная часть Дальстана... Земли, которые захватили литты. Слева от черты ярко светились земли, не тронутые смутой: Висс, Лорхус, Кольдр, Вейнур, северная часть Дальстана, Великая Стынь. Синяя черта очень медленно ползла с запада на восток, от Лунного океана к Радужному, ее конец сейчас не дотягивался до побережья на каких-то два пальца.

Теварец творил большое волшебство, закрывая от литтов север Запределья. Раньше Дэви ни за что бы не поверил, что можно колдовать, не произнося непонятных слов, не жестикулируя, не размахивая волшебной палочкой, просто посиживая в кресле или расхаживая туда-сюда, но Теварец как-то ухитрялся это делать.

— Хватит таращиться. Сгинь, — не шевельнувшись, сказал смотритель маяка.

«Сгинь» было лучше, чем «спи»: Дэви до ужаса надоели мутные сны. Но и «сгинь» от того, кто мог, не вставая с места, преградить путь целым армиям, звучало зловеще и грозно. Дэви попятился, прикидывая, куда бы сгинуть… И краем глаза заметил, как в очаге что-то мелькнуло. Он повернулся туда и сразу за каминной решеткой увидел ящерку – оранжево-багровую, словно налитую изнутри огнем. Ящерка стояла на задних лапках среди низких языков пламени и, упершись передними лапками в железный прут решетки, таращила на мальчика ярко-красные глаза.

— Саламандра… — прошептал Дэви. – Ух ты!

Он присел на корточки, чтобы заглянуть в похожие на горящие угольки глазки. Саламандра подмигнула, стрельнула красным языком и метнулась вглубь очага. Янисса рассказывала, что для этих созданий огонь все равно что для морских людей – вода, но Дэви все равно ойкнул, тревожно высматривая ящерку среди гудящего пламени. Вскоре он ее увидел: саламандра вынырнула из огня в другом месте, побежала по горящему бревну, завертелась, заплясала среди рвущихся в дымоход искр, ловя их лапками, кувыркаясь. Это был завораживающий танец огня среди огня, и Дэви следил за ним до тех пор, пока не начали слипаться глаза.

Когда он понял, что засыпает, было уже поздно – его затянуло в мутный сон.

*

Когда в вагоне гаснет свет и остаются гореть только маленькие синие светильники под потолком, когда рядом спят незнакомые люди и звенит ложечка, забытая в чьем-то стакане чая, тогда от нестерпимой тоски начинает ныть не только душа, но и живот, и зубы, и даже волосы на голове.

Джон съежился под одеялом, подтянул колени к подбородку, зажмурился и заткнул уши, но все равно продолжал слышать безжалостный стук колес, с каждой секундой приближающих его к городу Мурленбургу, к тамошней филологической школе. Чтоб она сгорела, эта школа! Если бы он умел колдовать, он прошептал бы заклинание, которое перенесло бы его в Госхольн, в знакомую спальню…

Нет.

Лучше в тот волшебный мир, в котором он все чаще оказывался во сне. В теплое море, чтобы плавать наперегонки с друзьями. В джунгли, чтобы на спине слона скользить сквозь зеленые заросли. В каюту яхты «Дельфин», чтобы слушать мамины сказки. Или…

*

— Пусти-и-и! Пусти-и-и! И-и-и-и!..

Дэви вскочил, одурело мотая головой, попятился, споткнулся.

Двое мокрых, взъерошенных Древних швырнули к камину дико визжащего толстяка. Полный ненависти визг прошивал голову насквозь, Дэви заткнул уши пальцами, но все равно продолжал его слышать.

— Ты говорил, тебе нужен верещатель, Теварец? Получи!

Великий Маг вместе с креслом повернулся к толстяку, и тот замолчал так резко, будто ему зажали рот.

Дэви вытащил пальцы из ушей и посмотрел, нет ли на них крови.

Один из тех, кто приволок верещателя — высокий длинноволосый парень с перевязанным запястьем – приставил к груди пленника изогнутый меч.

— Эта тварь заползла на стену, как паук!

— Сам тварь! Мерзкая нелюдь! – взвизгнул пленник.

— Я-то как раз человек. – Парень мотнул головой, отбросив со лба мокрые волосы, и издевательски улыбнулся. – Это Коррин – гоблин, ты перепутал.

Коррин – мускулистая глыба с короткими кривыми ногами и длинными руками – энергично кивнул, разбрызгав капли дождя с мохнатых ушей, и оскалил острые зубы.

— Вам меня не запугать, адские выродки! – Толстяк задрал тройной подбородок, повел носом – и вдруг резко сменил тон со злобного на проникновенный: – Литты пришли с миром, поверьте! Откройте ворота, и в Ассагардоне воцарятся справедливость и добро…

— Такое же добро, какое литты принесли в Хонг? – прорычал Коррин. – Обугленные головешки вместо лесов, развалины вместо домов, выжженные пещеры горного народа, люди и Древние, бегущие через перевал на юг?

— Все это низкие выдумки врагов! Ничего подобного в Хонге нету, клянусь! – Толстяк прижал пухлую ручку к груди.

— Нету?! Да я сам бежал из Хонга, визгливый жирный лгун!

— Значит, тебе показалось, – нахально заявил толстяк. – Великий Маг Конрад дает слово чести: в Ассагардоне не пострадает ни одна цветочная фея, если вы откроете…

Теварец подался вперед, заглянул толстяку в глаза, и верещатель как будто сдулся, стал меньше ростом, худее.

— Меня заставили… — ерзая, забормотал он. — Я не виноват, у меня не было выбора, меня заставили…

— Стань, кем был, — негромко сказал Теварец.

Дэви вскрикнул: ему показалось, что толстяк разлетелся в кровавые клочья. Но нет, его просто поглотила беззвучная вспышка, а когда холодный алый свет погас, там, где только что сидел верещатель, ошалело поднялась на дыбки жирная крыса.

Гоблин моментально выбросил длинную руку и сграбастал крысу за загривок. Она отчаянно запищала, но куда было этому звуку до прежнего оглушительного визга.

— Мне морочила голову какая-то крыса! – вскричал Коррин. – Позор, позор на мои уши! – Гоблин поднес крысу к лицу и щелкнул зубами. — А ведь когда он заверещал, что гоблины мечтают сожрать всех человеческих детишек в Ассагардоне, я сам на минуту поверил, что я — кровожадное чудовище. Чуть не скинулся со стены, спасибо Кевину, удержал!

— Ха! Я тоже чуть было не поверил, что я — пособник монстров и предатель рода человеческого, — весело сказал длинноволосый Кевин.

— Значит, верещатели – крысы? – изумленно спросил Дэви.

— Наверное, не все. — Теварец задумчиво почесал щетинистый подбородок. – Думаю, среди них есть и люди, и Древние. Но с крысами Конраду легче договориться, как-никак он сам — крыса. Держи тварюшку крепче, Коррин.

— Уж у меня не вырвется! – Гоблин встряхнул крысу за шиворот, она запищала громче.

Теварец покрутил указательным пальцем, и писк оборвался. Из широко разинутой пасти барахтающегося в хватке Коррина грызуна вырвалось зеленое мерцание, устремилось в глубину маяка, и Дэви, обернувшись, увидел, как далеко-далеко, над дверью, на мгновение ярко вспыхнул высеченный на каменной плите силуэт летящей птицы.

— Все, — тяжело переведя дух, сказал Теварец. – Можешь его бросить.

Коррин с сомнением посмотрел на бывшего верещателя, но послушался, и ставший очень тихим крыс шмыгнул в темноту.

— А если он снова?.. – начал Кевин.

Теварец помотал головой.

— Верещателем ему больше не стать. А смесь из его голоса и пары заклинаний заткнет пасть всем верещателям на много миль вокруг.

— Отлично! – сказал Коррин. – Но как быть с литтами? За стенами от них черным-черно, они уже дважды пытались штурмовать Звездную башню. Наши демоны бури выбились из сил, а когда шторм уляжется, в гавань войдут корабли с прорвой пушек на борту. Ты можешь превратить всех литтов в крыс?

Теварец кинул на гоблина убийственный взгляд.

— Думаешь, я не делаю этого потому, что мне лень? Или я буду тянуть Зарочную Черту, или…

Из носа Теварца вдруг хлынула кровь, он прижал руку к лицу.

Кевин и Коррин переглянулись.

— Ладно… Просто сделай, что сможешь, – попросил Кевин. — И мы тоже сделаем всё, что сможем.

Человек и гоблин повернулись и пошли к выходу из маяка.

Великий Маг уронил руку, что-то прошептал, вытер рукавом разом засохшую кровь и снова уставился на карту.

Сидя на полу между креслом и очагом, глядя снизу вверх на серое лицо Теварца, Дэви думал, что творить большое волшебство, даже не вставая с кресла, – очень нелегкий труд.

Гром снаружи ворчал все реже и вскоре совсем стих. Несколько раз мимо Дэви пробегали женщины и дети, чаще всего человеческие — молчаливые, пахнущие недавним дождем и страхом — и исчезали за камином. Когда мимо пробежали и нырнули за камин два знакомых алька, дед и внук, Дэви крикнул им вслед:

— А как же хобо? – но альки не ответили.

Раз стало некому обновлять знаки у двери, стоило бы их проверить, но мальчик продолжал сидеть на полу, посматривая то на карту, то на Теварца.

Наконец, синяя линия уткнулась в океан. Огромная многомильная Зарочная Черта закрыла литтам путь на север Запределья. Дэви думал, что когда это произойдет, над камином загорится радуга, или с потолка обрушится звездный дождь, или произойдет еще что-нибудь в том же роде. Но ничего подобного не случилось, только Великий Маг откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза.

— Корабли Черной Королевы вошли в Лунную гавань! – раздался далекий крик Демона-Вестника. – Корабли литтов спускают паруса в Лунной гавани!

— Теварец, — нерешительно окликнул Дэви. — А почему ты сказал, что Конрад — крыса?

Теварец перекатил голову вбок и посмотрел на мальчика из-под полуопущенных век.

— Ты еще здесь? Ступай за камин, пока пушки не начали палить по маяку.

— Нас же защищает хобо.

— Хобо без моей магии — ничто… — пробормотал Теварец. – А я сейчас…

Не дождавшись продолжения, Дэви снова спросил:

— Почему Конрад крыса, ведь он человек?

— Теперь человек, но раньше был крысой. Самая блажная затея моего учителя Бернгарда…

— Бернгард превратил крысу в человека? Зачем?

Теварец не ответил.

— Господин Монтус говорил, что крысы милые и умные, — вспомнил Дэви. — В своем доме в Глоре он учил их танцевать под свирель.

Смотритель маяка выплюнул хриплый смешок.

— Милые? Угу, чаще всего. Но тот крысеныш был таким мерзким и подлым, что даже сородичи терпеть его не могли и выгнали из норы. Старик Бернгард сжалился и налил ему в блюдце молока... На следующее утро налил снова… — Теварец как будто разговаривал сам с собой. – Крысеныш повадился приходить за подачкой каждое утро, и спустя несколько дней его крысиного умишка хватило на то, чтобы встать на задние лапки и завилять хвостом. По мне — отвратное зрелище… Но Бернгард умилился и поспорил, что сделает из тварюшки человека. Что ж, он дал крысенку человеческое обличье. Мало того, взял льстивую тварь в ученики. Несколько тупо вызубренных заклинаний – и бывший крысенок понял, что воровать чужое проще, чем изобретать свое...

Теварец поднял руку, сложив большой и указательный пальцы в кольцо. Карта над камином исчезла, на ее месте как будто распахнулось окно, за которым была видна гавань со множеством судов с убранными парусами. Дэви не успел как следует разглядеть человеческие корабли, как изображение рывком приблизилось, все окно занял один-единственный борт, утыканный пушечными портами – из них торчали черные жерла пушек.

Теварец резко встал, опрокинув кресло.

— За камин! Быстро!

Дэви вскочил.

— А ты?..

Пушки одна за другой стали выплевывать облачка дыма.

— За камин! – заорал Теварец, раскинув руки. Из его пальцев вырвались ослепительные дрожащие молнии, слились, взметнулись вверх, растянулись в мерцающий купол.

Дэви не успел сделать и пары шагов, как грохот, похожий на сто ударов грома, расколол мир и обрушил вниз хаосом пыли и камней.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. МАГ СТРЕЛЫ

— Господин! Как вас там... Уймите вашего мальчишку! С ума сойти... Час ночи!

— А?.. Что?.. Гхм…

Господин Пак перестал храпеть, повозился, отвернулся к стене, укрылся с головой и захрюкал снова.

Господин с верхней полки упрятался обратно в темноту и сердито затих.

Джон робко высунул нос из-под одеяла: вокруг было тихо, синие ночники в купе погасли, по потолку пробегали блики заоконных огней. Кошмар, заставивший его с криком вскинуться на полке, отзывался во всем теле такой дрожью, что зубы стучали в ритм со стуком колес.

Если сейчас и вправду был час ночи, значит, до Мурленурга оставалось ехать еще семь часов.

Джон закрыл глаза. Дрожь прошла, мерное постукивающее покачивание медленно потащило его в немую темноту. Он уже знал, где окажется, когда подступит сон, и не боялся этого.

* * *

— Воздух, земля, и вода, и огонь —

Красный пожар, тебя больше не тронь…

Красный пожар боли и вправду быстро гас, но потом мир немилосердно подбросило, тряхнуло — это ударил второй пушечный залп. Он прозвучал глуше первого потому, что Теварец упал на Дэви, прижав его к мелким камням. С волос Теварца сыпались камушки и земля, от колючего свитера Великого Мага пахло землей и сырой шерстью.

— Воздух… огонь… и вода, и земля…

Черный пожар… отступает… в поля…

Еще пара рывков — и Теварец выволок Дэви из-под камней, нависших над головой.

— Воздух, огонь, и земля… и вода…

Белый пожар… уходи навсегда…

Слова заклинания не только унимали боль, но и возвращали память, стертую когда-то росой забудь-травы и русалочьим наговором, и память жгла сильнее боли.

Кое-как усевшись, Дэви со стоном обхватил голову руками.

— Смотри-ка, живой, — пробормотал Теварец и закашлялся.

— За борт…

— А?

— Королева выбросила меня… за борт… меня спасли дельфины… мама напоила меня росой…

— Удивил, акх-ха. Всё Запределье это знает.

Дэви поднял голову. В воздухе висела пыль, сквозь нее пробивался слабый, размытый свет, повсюду громоздились камни, от больших булыжников до мелкого щебня. Теварец сидел рядом, прислонившись к куче такого щебня; в его лохматых волосах запуталась каменная крошка, по грязному лицу текла кровь из рассеченной щеки.

— Маяк рухнул? – шепотом спросил Дэви и тоже закашлял.

Теварец кивнул.

— Старина Конни… кха… не поскупился на ворованные заклинания. Но больше он ничего не сможет… кхха… поделать с моим маяком.

— Почему?

Теварец сплюнул кровь.

— Жилище Великого Мага могут разрушить только заклинания другого Великого Мага. Конни украл у Бернгарда заклинания Херви, которых хватило на два удара. А дальше… выкуси!

Смотритель маяка встал и, сильно припадая на левую ногу, заковылял прямо на большой завал. Не успел Дэви удивиться — куда идет Теварец, как камни зашевелились, как живые: те, что побольше, стали откатываться в сторону, те, что поменьше, просто превращались в облачка искрящейся дымки.

Дэви поднялся, потер голову (она больше не болела, только слегка кружилась) и побрел за Теварцем.

За завалом открылся камин, вернее, то, что от него осталось. Часть каминной доски была разбита вдребезги, от дымохода уцелел трехметровый кусок с торчащими наверху зубцами кирпичей, за искореженной решеткой чернел зев погасшего очага.

Тварец привалился боком к погнутой решетке, Дэви сел на большой камень и обнял себя за локти. Было ужасно холодно.

«Так холодно, как тогда, когда меня бросили в море…»

Наклонившись, Теварец сильно дунул в очаг. Потом еще раз. В глубине черного провала затлело несколько угольков. Смотритель маяка дунул в третий раз, и красное пятно стало быстро расползаться, между углями пробились огненные язычки… И вот уже поднялось, загудело большое пламя, обдав Дэви восхитительным теплом.

— Вилли, — хрипло позвал Теварец. – Эй, Вилли?

Из пещерки между красными углями выглянула саламандра, взбежала на вершину пирамиды горящих поленьев и закувыркалась, как раньше, ловя лапками искры, которые рвались вверх и бесследно исчезали в остатках дымохода.

— Хвала Светочу, вы живы!

К Дэви, протягивая ручки, засеменил домовой Монтус. Вслед за Монтусом из-за камина выбрался старый зеленобородый альк, оглянулся и крикнул:

— Оба мага живы!

— Я не маг, — привычно запротестовал Дэви.

— Опять за своё! – махнул рукой альк. – Скоро Теварец тебя всему научит, и ты станешь магом.

— Да уж лучше я буду учить свою саламандру, — огрызнулся Теварец. – У вас там всё в порядке? Все целы?

— Все, все!

Из загадочного убежища один за другим стали появляться те, кто переждал за камином пушечные залпы: простучал копытами знакомый баггейн, за ним вышел седой гоблин, потом — светлый эльф (или человек) с перевязанной головой, за эльфом — трое седобородых гномов с кирками на плечах… Тут у очага закончилось свободное место, и все принялись деловито разбирать завалы, передавая камни по цепочке за камин.

Теварец оттолкнулся плечом от решетки и захромал прочь. Дэви торопливо отдал поднятый камень баггейну и побежал за Великим Магом.

— Сгинь! – рыкнул Теварец, сверкнув на мальчика глазами – очень светлыми на перемазанном грязью и кровью лице.

— Нет, я с тобой…

Но по дороге к двери Дэви не раз и не два казалось, что он и вправду сейчас сгинет — вместе с Теварцем. Поскрипывающие балки еле удерживали свалившийся на них каменный груз; пыль мешалась с дымом непогашенных костров; снаружи время от времени раздавалось гулкое баханье, заставлявшее развалины содрогаться.

Наконец в лицо повеяло свежим воздухом: они добрались до выхода. Дверной проем загораживало сорвавшееся со стены хобо, но что значит такая пустяковая преграда для Великого Мага, который только что убрал с пути валун размером со слона?

Теварец дотащился до плиты, ударил по ней кулаком и что-то пробормотал. Как ни странно, хобо не дрогнуло, не превратилось в пыль, не сдвинулось ни на миллиметр; трещина, пересекавшая одно крыло высеченной на плите птицы, не стала шире.

Дэви отпрыгнул, когда между ним и плитой вдруг закрутился прошитый молниями маленький вихрь. Теварец выкрикнул какое-то заклинание, что-то вроде «твоюмать», и вихрь унялся так же внезапно, как и поднялся, рассыпался комьями земли. Искоса посмотрев на Дэви, Великий Маг по-звериному щелкнул зубами.

— Придется все-таки взять тебя в ученики, — злобно прохрипел Теварец.

*

Без помощи Кровавого Кристалла литтам ни за что не удалось бы войти в Ассагардон. Проклятый талисман всосал в себя заклинания десятков погубленных Конардом магов, Силу тысяч убитых им Древних — и колдун без устали посылал все это на подмогу своему войску. День стал черным от дыма пожаров, ночь стала красной от немеркнущего огня, а на рассвете, разбив городские ворота ядрами и ворованным колдовством, литты ворвались в город.

Битва закипела уже на улицах, на которые никогда раньше не вторгалась война.

От столкновения враждебных магий дома разлетались на части, мостовые вставали дыбом; вырвавшиеся из разрушенных очагов разъяренные саламандры поджигали все, что могло гореть, и по переулкам текли серебряные ручейки — это плавились пули, усыпавшие мостовые. В Квартале Диких Роз горные тролли громоздили из обломков домов перевалы до небес, там ревели камнепады, как в горах их родного Таурина; мосты превращались в гигантских змей, едва на них ступали враги; самые добродушные домовые вспоминали полузабытые заклинания, встречая литтов на порогах своих домов, — и бок о бок с Древними сражались люди, не одураченные ложью Конрада.

Весь город превратился в кромешный ад, но самый страшный бой разгорелся на Площади Вечерней Звезды у подножия поднебесного моста.

Там Демон Бури Даттон дрался с литтами еще целый час, прежде чем понял, что он уже мертв. Там в отчаянной рубке погиб младший принц светлых эльфов Данн Альстон. Там дальстанский маг Дхорн исчез в созданном им черном смерче, захватив с собой полсотни врагов… А когда литты все-таки прорвались к мосту, площадь раскололась пополам, и из трещины в фонтанах огненных брызг взметнулись неистовые файяры — обитатели подземного Огненного Мира. Размахивая пламенеющими мечами, файяры кинулись в бой, и булыжники площади плавились под их ногами. Но защитники Ассагардона напрасно бились за мост, соединяющий небо и землю: жители Верхнего Мира, небесные всадники сильфы, так и не пришли им на помощь.

Сражение откатилось к морю. Все файяры сгинули в воде гавани, успев испепелить дюжину стоявших на якоре кораблей Черносонии. Битва шла за каждый пирс, за каждый переулок, за каждый дом. Заклинания схлестывались с заклинаниями, порождая чудовищных крокк – монстров, пожиравших всех без разбору, и никто не удивился, когда на помощь Рыцарю-Бродяге, разившему литтов и крокк волшебным мечом, вдруг явился дух короля Ильмара. Два призрачных друга бились плечом к плечу, пока магия Кровавого Кристалла не обрушилась на них красной волной и не унесла невесть куда.

Весь Ассагардон превратился в руины. Между грудами обгорелых камней и дымящихся балок бродили литты, разыскивая уцелевших: Конрад обещал щедрую награду за каждого Древнего, которого доставят к нему в Глор, а еще большую награду обещал за магов.

Но те, кому удавалось проскользнуть в маяк, оказывались в безопасности. Жилище Великого Мага, хоть и полуобвалившееся, пробитое пушечными ядрами и украденными у Бернгарда заклинаниями, оставалось неприступным для любого зла – и магического, и простого.

И там, в развалинах маяка, будущий Маг Стрелы учил защитные заклинания вместо того, чтобы сражаться, крокка его сожри!

*

Сорвавшийся с указательного пальца Теварца светящийся шарик врезался в магический Щит, и тот лопнул, перестал быть невидимым, разлетелся радужными клочьями.

— Ой! – вскрикнул Дэви – шарик больно ударил его в плечо.

— Вот тебе и «ой», тупица, – буркнул Теварец.

— Что я сделал не так? – потирая плечо, спросил мальчик.

Глубоко засунув руки в карманы потрепанных брюк, Теварец мрачно посмотрел на ученика.

— Щит был неплох, но твоя абракадабра не сработала. Страдай дальше.

— Дэви, хочешь, я открою тебе абракадабру, которую придумал мой прапрапрадедушка? – окликнул господин Монтус.

Великий Маг кинул на домового такой взгляд, что тот втянул голову в плечи и рысцой припустил к своему дому – уже не деревянному, а сложенному из обломков камней. У северной стены вырос целый городок жилищ бездомных домовых, над их домиками уютно светились окошки, над трубами вились вкусно пахнущие дымы.

Руками и магией маяк полностью очистили от завалов, но пробитые стены по-прежнему не поднимались выше полутора десятков метров. Вместо потолка огромное пространство накрывал мерцающий купол, под которым иногда пролетали химеры, демоны, грифоны и тирки. Там, где купол опускался к остаткам стен, сгущалась тьма, в ней светились глаза вервольфов и кицунэ. У южной стены клубились тучи, вспыхивали молнии и громыхал гром — это дальстанский маг Корвин испытывал свое новое заклинание.

В центре маяка земляной пол густо порос травой, над которой вставали крутые радуги, по ним и под ними носились десятки боевых скакунов: Древние собрали оставшихся без хозяев небесных коней и единорогов и заново их объезжали. Смешные, еще безрогие разноцветные единорожики и буйногривые жеребята иногда скакали рядом с родителями, но чаще вырывались за пределы поля и носились везде и всюду, такие же неугомонные, как и малыши Древних.

У края огромного камина темные эльфы разожгли синие костры и ковали в их огне мечи из чистейшей ненависти. Хлопотливые паки топотали за камин и обратно, поднося мастерам живую воду для закалки оружия, хватаясь за ведра с мертвой водой всякий раз, когда чья-нибудь ненависть начинала полыхать опасно ярко. Поодаль гномы из Хонга мастерили шлемы, кольчуги и широкие кожаные перевязи: мечи из ненависти рассекали самые прочные ножны, но соглашались висеть за спиной в петле из зимней кожи химеры после специального заговора.

Готовые мечи торчали между кострами в земле, дожидаясь, пока их владельцы будут готовы выйти из маяка. Каждый Древний и каждый человек ненавидел по-своему, поэтому клинки мерцали разными цветами, от бледно-голубого до алого, только меч Хон-Хельдара получился густо-черным, похожим на полосу ночной тьмы…

— И думать забудь.

— А?

Дэви оторвал взгляд от мечей, встретился глазами с Теварцем и поежился. Сидя в кресле, закинув одну ногу на подлокотник, хозяин маяка сверлил ученика хмурым взглядом.

— Даже не мечтай получить меч из ненависти, пока не овладеешь Защитной Магией. — Теварец вынул из ничего зажженную сигарету.

— А можно мне пока позаниматься с обычным мечом?

— На кой умение махать мечом тому, кто не смеет высунуть нос из маяка? — Теварец затянулся сигаретой, на ее кончике вспыхнул красный огонек. — Пока ты не научишься защищаться от заклинания «сламона», меч тебе нужен, как русалке — зонтик.

— Может, у меня лучше получится подбирать абракадабры к заклинаниям разрушения, а не к защитным? – небрежно спросил Дэви.

Теварец опасно прищурился, и Дэви приготовился вскинуть Щит, чтобы попытаться отразить то, чем кинет в него Великий Маг (в прошлый раз это был большой дикообраз), как вдруг рядом спросили:

— Хочешь, я тебя укушу?

Неподалеку стоял крошечный клочкастый волчонок.

— За что укусишь? – слегка обиженно спросил Дэви.

— За ногу.

Как и все оборотни, волчонок говорил, почти не раскрывая пасти.

— Нет, я спрашиваю – зачем ты хочешь меня укусить?

— Чтобы ты стал оборотнем и загрыз Конрада. – Малыш навострил отороченные густым мехом уши. – Бабушка говорит – ты должен прикончить колдуна, а как же ты будешь его приканчивать без острых клыков?

— Магией, — мрачно ответил Дэви.

Теварец молча выпускал кольца табачного дыма, прислушиваясь к разговору и, вроде, слегка ухмылялся. А может, нет. Половина лица Великого Мага скрывалась в тени, к тому же ее пересекал длинный шрам, приподнимающий краешек рта.

— Так побыстрее уже становись колдуном. – Волчонок, встряхнувшись, превратился в лохматого мальчишку в серых потрепанных штанах и рваной рубашке. – Мне здесь надоело. Хочу домой, в Лорхус.

— Чтобы убить Конрада, я должен стать не колдуном, а магом. Это намного трудней, — уныло сказал Дэви.

— Маг, колдун — какая разница? – Мальчишка заложил руки за спину.

— Колдун пользуется чужими заклинаниями, а маг должен уметь сочинять свои, — объяснил Дэви. — Чтобы стать магом, мне надо сочинить заклинания хотя бы к трем магическим искусствам из пяти. А у меня пока не получается даже подобрать абракадабру к заклинанию Щита. Абракадабра – это набор звуков, который усиливает заклинание, – опередил он новый вопрос малыша.

— Так попроси абракадабру у Корвина. — Маленький оборотень махнул рукой туда, где продолжала громыхать гроза. – У него их, наверное, мно-ого!

— Чужие абракадабры помогают в сто раз хуже…

Теварец вынул сигарету изо рта и резко бросил вервольфику:

— А ну, брысь отсюда! Не то я сам тебя укушу.

Мальчишка взвизгнул, упал на четвереньки и бросился наутек, на бегу превращаясь в волчонка.

— Ну? – Теварец, бросив окурок в камин, остро посмотрел на ученика. – Может, хватит бездельничать? Абракадабра сама себя не придумает…

За ближайшим проломом в стене раздался истошный тонкий крик и сразу — два пистолетных выстрела. Дэви едва успел повернуться в ту сторону, как Теварец выметнулся из кресла и прыгнул в пролом.

Невидимая преграда остановила Великого Мага на середине прыжка. Он опрокинулся на спину, лежа швырнул в пробоину огненный шар, и сгусток пламени, ударившись о незримый барьер, разбрызгался на тысячи искр.

— Назад! — рявкнул Теварец подскочившему к пролому Дэви.

Один из темных эльфов-оружейников нырнул в пробоину и вскоре вернулся, неся на руках маленькую крылатую девчонку. Ее рваное красное платье было перепачкано пеплом, обвисшее левое крыло чертило кончиком по земле.

Бормоча то ли ругательства, то ли заклинания, Теварец встал и бросил сбежавшейся отовсюду детворе:

— Брысь, мелюзга.

Малыши отступили, но не ушли, а молча смотрели, как Великий Маг заговаривает новенькой сломанное крыло. Когда Теварец кончил шептать заговор, эльф передал маленькую валькирию гоблинше Лиуре, которая опекала в маяке детей, оставшихся без родителей.

За пробоиной снова загремели выстрелы, несколько серебряных пуль расплющилось о защитное поле за плечом Теварца.

— Выходи, любитель нечисти! – на разные голоса завопили снаружи. – Вылазь, продажная шкура! Со следующего нечистика мы сдерем шкуру прямо перед твоей берлогой, предатель рода человеческого!

Теварец не обернулся, только сжал кулаки. Вокруг его колен стал закручиваться прошитый трескучими искрами пылевой вихрь, и малыши бросились кто куда: они знали, что лучше держаться подальше, когда Великий Маг отводит душу с помощью волшебства. Вихрь превратился в змею, змея взметнулась на высоту роста горного тролля, перекусила себя пополам, извивающиеся половинки упали на пол, растеклись кровавыми лужами…

— Когда-нибудь я уберу твое хобо, Теварец, честное морское! — выпалил Дэви.

Кровавые лужи впитались в пол, смотритель маяка уставился на Дэви лютыми глазами попавшего в капкан волка.

Любая магия имеет свои границы. Любой волшебник имеет не только силу, но и слабости, и чем могущественней чародей, тем строже правила, которым он повинуется. Великие Маги Запределья испокон веков подчинялись двум непреложным Древним Законам: Закону Дверей и Закону Хобо. Закон Дверей гласил, что Великий Маг может покинуть жилище только тем же путем, каким в него вошел. Согласно Закону Хобо, если на защитном талисмане появлялась хоть маленькая щербинка, хобо выходило из-под власти своего создателя, и убрать его мог только более могущественный маг.

Заговор на хобо Теварца был так силен, что даже сброшенная со стены, пересеченная трещиной, плита с изображением летящей птицы продолжала защищать маяк – но она же сделала Великого Мага узником развалин, загородив путь наружу и ему самому, и его волшебству. Внутри маяка Теварец был почти всесилен, но за пределами пробитых стен не мог даже щелкнуть по носу обнаглевшего литта. И так должно было продолжаться до тех пор, пока в Запределье не появится более сильный чародей, который сумеет убрать от двери треснувшее хобо.

— Какими древними искусствами должен владеть Великий Маг? – продолжая давить своего ученика звериным взглядом, спросил Теварец.

— Всеми пятью, — ответил Дэви, стараясь не обижаться на детский вопрос. — Малой Магией — умением видеть. Магией Воплощений — умением превращаться и превращать. Защитной Магией — умением защищаться от зла. Большой Магией — умением из ничего сделать что-то. И Херви — Магией Разрушений…

— Что ж, Херви, Магию Воплощений и Большую оставим до лучших времен. Малая Магия тебе худо-бедно дается, раз ты сумел увидеть в хрустальном шаре Иннэрмал. А сколько ты знаешь заклинаний Защитной?

— Э-э… Пять?

Теварец приподнял бровь.

— Четыре, — поправился Дэви.

Теварец издевательски скривил губы.

— И только одно защитное заклинание ты создал сам. Мне пора искать парадный галстук? Не сегодня-завтра я смогу выйти из маяка?

Не дожидаясь ответа, Теварец повернулся и захромал обратно к камину.

Дэви никогда не спрашивал учителя, почему тот с легкостью заговаривает чужие раны, но не залечит свою искалеченную ногу и не заживит багровый рубец у себя на щеке. Теварцу было видней. Хромой или нет, со шрамом или без — он был последним Великим Магом Запределья, самым мудрым, самым могущественным, самым искусным, самым... Самым.

Если бы кто-нибудь другой сказал Дэви, что его «мутные сны» — никакие не сны, а видения о жизни, которую его двойник ведет в Пределе, он бы не поверил. Жить по обе стороны Края Света, быть одновременно сыном русалки, учеником Великого Мага — и в то же время сиротой Джоном Мильном? Это с трудом укладывалось в голове. Но Теварцу Дэви верил – и изо всех сил старался овладеть магическими премудростями вместо того, чтобы выскочить из развалин, добежать до моря и уплыть домой, на Иннэрмал.

Он выйдет из маяка магом и воином, а не рабом того, кто ляпнул заклинание «сламона». Он обязательно станет Магом Стрелы, и тогда Конрад пожалеет, что старый Бернгард решил сделать из крысы человека.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. МЕЧ ИЗ ЧИСТЕЙШЕЙ НЕНАВИСТИ

Дэви потерял счет дням, проведенным в маяке. У камина росли баррикады из книг; земляной пол был исписан защитными знаками; магические формулы, которые сперва перепутывались в голове, болью долбились в виски, начали выстраиваться во что-то понятное.

Он все лучше управлялся с эфирной магией. На языке Древних эфирная магия не зря называется «мэгикооном» — магическим океаном. Магический океан во многом похож на водный: в нем встречаются глубокие и мелкие места, быстрые и медленные течения, отмели и опасные водовороты. Как рыбы отталкиваются от воды плавниками, как птицы опираются крыльями о воздух, так маги, колдуны — и Древние, от рождения наделенные магической силой — опираются о мэгикоон, приводят его в движение, направляют во врага, сгущают абракадабрами. Находить нужные потоки в мэгикооне не проще, чем находить нужные течения в незнакомых местах океана, но Дэви учился и этому.

Когда созданный им Щит начал выдерживать попадание небольшой шаровой молнии, Теварец нехотя позволил своему ученику взять в руки меч, сперва – деревянный, после – выкованный из звездного железа. Желающих натаскивать «будущего Мага Стрелы» в искусстве боя на мечах было хоть отбавляй, вот только фехтовальщиков в маяке становилось все меньше. Залечив раны, обучив небесных коней и единорогов скакать сквозь огонь, бойцы покидали маяк и мчались на север, к Авалону. Королевство светлых эльфов истекло кровью, над ним все еще стелился дым пожарищ, но в Зеленых Холмах за сожженной эльфийской столицей, Тэннисолем, собирались Небесные Мстители. Демоны-Вестники уже трижды кричали об освобожденных от литтов урочищах и долинах, и все надеялись – это только начало.

Одним из последних маяк покинул Хон-Хельдар. Бывший певец светлых эльфов взял себе самого злобного скакуна, одичавшего вороного небесного жеребца, и долго его укрощал, гоняя по воздуху, по земле, сквозь огонь, даже по стенам. Копыта дробили камни, на яростное ржание иногда отзывался утробным ревом дракон за камином, Теварец рявкал, что не будет исцелять Хон-Хельдара, если конь размозжит ему башку.

Битва двух упрямцев длилась так долго, что Дэви надоело за ней следить. Растянувшись на животе, зажав ладонями уши, мальчик читал толстую книгу «Магия крылатых», когда на него упала густая тень. Он поднял глаза — и вздрогнул. В полуметре над полом гарцевал раздувающий ноздри вороной конь, Хон-Хельдар с его спины сверлил Дэви беспросветно-черными глазами. С тех пор, как светлого эльфа еле живым принесли в маяк и Теварец заговорил его раны, Хон-Хельдар стал таким, что от него шарахались даже вервольфы.

— Почитываешь книжки, человек? – с каменным лицом спросил Небесный Мститель.

Дэви встал и задрал подбородок.

— Я – морской человек!

Ему пришлось поверить, что русалка Янисса – его приемная мама, но он знать не хотел никакой другой и не собирался считать себя не морским человеком, а обычным.

Хон-Хельдар щелкнул языком, веля коню опуститься.

— Хоть морской, хоть каменный, хоть облачный. – Спрыгнув на пол, эльф скрестил руки на перевязи, пересекающей черную рубашку. — Ты почитываешь здесь книжки, когда в Зеленых Холмах нужен каждый меч.

— Оставь его, Хон, — сказал из своего кресла Теварец.

Хон-Хельдар перевел взгляд на смотрителя маяка.

— Ты тоже хорошо устроился там, где тебя никто не может достать.

Теварец встал. Он побелел так, что на его лице с многодневной щетиной вспыхнул багровый рубец.

— Если бы Теварца тут не было, тебя бы тоже не было! – крикнул Дэви. — Ни здесь, нигде!

Хон-Хельдар, словно не услышав этих слов, пошел к Великому Магу. Меч из чистейшей ненависти за спиной Мстителя угрожающе запел, по черному клинку побежали быстрые искры.

— Что ты собираешься де…

Не успел Дэви договорить, как Теварец шагнул навстречу Хон-Хельдару – и оба они исчезли, скрылись под появившимся из ниоткуда серым куполом. Спустя мгновение купол осветился изнутри короткой молнией, потом еще одной, и еще: под ним бушевала гроза, но наружу не вырывалось ни раската грома, ни шума дождя, ни крика.

— Что вы там делаете, охэй?

Дэви подскочил к куполу, стукнул по нему кулаком, попытался рассечь серую стену Заклинанием Кленового Листа, но она даже не дрогнула.

— На твоем месте я бы туда не лез.

Обернувшись, Дэви встретился взглядом с оружейником, сидящим возле низкого голубого костра у дальнего конца камина. Все остальные голубые костры погасли: темные эльфы-оружейники, выковав друг другу мечи из чистейшей ненависти, умчались в Зеленые Холмы, остался только этот старик.

— Не лезь, — повторил оружейник. – Сами разберутся.

— А вдруг они поубивают друг друга?

— Плохо же ты думаешь о своем учителе, — пожал плечами старик.

— А если Теварец убьет Хон-Хельдара?

— Тогда я пойму, что выковал певцу никудышный меч… Охэй! Вот видишь, оба живы-здоровы.

Купол исчез, взорвался брызгами, как большая волна, ударившая о скалу, и из брызг появился Хон-Хельдар – хвала Светочу, без меча в руке. Метя пол подолом мокрого плаща, эльф прошел мимо Дэви, коротким свистом подозвал коня, прыгнул на неоседланную спину и направил вороного круто вверх, в потолочный мрак.

Теварец встряхнулся, разбрызгав воду со свитера и волос, заложил руки за спину и уставился в темноту, в которой исчез Небесный Мститель.

Дэви перестал отфыркиваться и тоже замер, прислушиваясь: не раздадутся ли снаружи выстрелы, не зазвучат ли мерзкие торжествующие вопли? Нет, за пробитыми стенами было тихо. Хон-Хельдар сумел подняться в небо, не попав под серебряные пули литтов, до сих пор рыщущих по Ассагардону.

Теварец вынул из воздуха зажженную сигарету, сунул в рот и уставился на ученика. В серых глазах Великого Мага не было зловещей тьмы, какая поселилась в глазах Хон-Хельдара, и все равно Теварец умел смотреть так, что храбрости берберийского льва едва хватало, чтобы не попятиться.

— Так и быть, ты получишь меч из ненависти.

Дэви радостно подпрыгнул.

— Да!

— Но при одном условии. – Теварец выпустил из носа струйки дыма, дым соткался в маленького ощетинившегося волка.

— Каком? – Дэви готов был выполнить хоть сто условий.

— Пообещай не выходить из маяка, пока я не разрешу. – Дымный волк свирепо оскалился, прежде чем рассеяться в воздухе.

— Честное морское! Я помню про заклинание «сламона», не беспокойся…

— Наконец-то, – сказал оружейник и встал. — Значит, не зря я здесь торчу. Что ж, мальчуган, сейчас посмотрим, хватит ли твоей ненависти, чтобы выковать из нее меч.

Дэви еще ни разу не подходил к кострам оружейников и сейчас удивился, обнаружив, что голубое пламя не греет, а наоборот, холодит.

— Я — Арн хорт Улм ван Вилфред. — Темный эльф протянул узкую жесткую ладонь.

Лицо оружейника было таким же узким и жестким, резкие морщины пролегли на лбу и возле рта, длинные седые волосы были заправлены за остроконечные уши. Светлые эльфы с виду в точности похожи на людей, но темных можно сразу распознать по заостренным ушам и ровным, без клыков, зубам.

— Я – Дэви…

Мальчик запнулся, не зная, как представиться. «Хорт Улм» означало «сын Улма», но Дэви понятия не имел, как зовут его отца, короля Белосонии, и не интересовался этим.

— Кто ж тебя не знает. – Эльф показал на место между костром и камином. – Сядь там.

Дэви сел, скрестив ноги, и оказался как будто между южным течением и северным: его спину грел огромный очаг, а в лицо веяло холодом пламени, переливающегося оттенками зимнего неба. Появившиеся откуда ни возьмись паки захлопотали, раздувая костер, холод усилился.

Пак-подмастерье поднес оружейнику небольшую плетеную корзину, Арн порылся в ней, чем-то глухо постукивая, и вынул длинный прозрачный кристалл толщиной с три своих пальца.

– Что это? – вытянув шею, с любопытством спросил Дэви.

– Живой хрусталь из Тауринских гор. – Эльф строго посмотрел на мальчика. – Запомни вот что: раны, нанесенные ненавистью, не заживают. Будь осторожнее с мечом, когда его получишь.

— Буду.

— Не то станешь таким же, как Хон-Хельдар.

— Каким «таким же»?

Арн покусал нижнюю губу.

— Ты видел повязку у него на запястье?

— Ага, видел.

— Он резанул себя мечом по руке, чтобы отравить свою кровь ненавистью. Эта рана никогда не заживет, зато остальные его раны будут заживать очень быстро. Хон-Хельдар сам теперь – как оживший меч, горе литтам, которые встретятся с ним в бою, но он никогда больше не будет смеяться и петь. Никому не пожелаю стать таким, как он, поэтому поосторожнее со своей ненавистью, понял?

— Понял. – Дэви нетерпеливо заерзал.

Темный эльф некоторое время испытующе глядел на него, потом протянул кристалл.

— Держи крепко и не отпускай, пока я не скажу.

Кристалл кольнул острыми гранями правую ладонь, и, сжав его, Дэви впервые понял, что такое режущий холод.

— Ой!

— Держи! Уронишь – останешься без меча, – предупредил Арн. – Закрой глаза и не открывай. Думай, вспоминай… И ненавидь.

Первое, что представил Дэви, когда зажмурился, – бурю с грозой, которая бушевала над Иннэрмалом в тот день, когда он решил стать взрослым. Сквозь раскаты грома пробивался мамин дрожащий голос: Янисса уверяла сына, что литты не перейдут через реку Серебрянку…

Но они перешли. Благодаря ворованному колдовству, благодаря проклятому серому туману забвения. В маяк несколько раз приводили тех, кто попал в серый туман и забыл всё, кроме своего имени. Таких бедолаг называли замороками, и Дэви слышал, как страшно они кричали, если кто-то пытался разбудить их память. Замороков не могли исцелить ни заговоры, ни зелья, даже Теварец ничем не мог им помочь.

– Протяни руку, – услышал Дэви голос Арна и торопливо протянул вперед руку с зажатым в ней кристаллом.

Он не видел, что делает оружейник, но раздавшиеся рядом вибрирующие звуки были мальчику хорошо знакомы: так звенели молоты из ночного мрака, которыми темные эльфы ковали ненависть. Горный хрусталь в ладони Дэви начал вздрагивать, тяжелеть, мысли и воспоминания заметались чайками перед бурей.

«Древние покидают Черносонию!» – кричали Демоны-Вестники, проносясь над Иннэрмалом.

Но это было только началом большой смуты. Укрывшиеся в маяке чародеи показывали в хрустальных шарах, что творилось там, куда приходила армия Конрада. На мирные города и деревушки обрушивались испепеляющие молнии; леса окутывала черная пелена, оставляя после себя только головешки; на улицах захваченного литтами Тэннисоля некому было хоронить погибших; вереницы беженцев уходили через горные перевалы в Хонг и Глор.

Уйти удавалось не всем.

Холод в ладони Дэви превратился в раскаленный жар и тут же снова – в ледяной холод. Сын Яниссы представил, как литты добираются до Иннэрмала, и ненависть потекла по его руке то лютым морозом, то обжигающим огнем, прерывая дыхание, заставляя бешено колотиться сердце.

«Очистим Запределье от нелюдей! – вопили верещатели Конрада. – Убьем нечистиков, пока они не убили нас!»

Древних, схваченных недалеко от побережья, отправляли в столицу Черносонии, Глор, где Конрад скармливал их Силу Кровавому Кристаллу. С теми, кого слишком долго было доставлять на корабли, литты расправлялись на месте.

В хрустальном шаре валькирия с отрубленными крыльями исходила криком и кровью, вокруг нее хохотали литты.

«Мы сделаем из тебя человека!»

Водяной, опутанный сетью, медленно умирал на суше.

«Поделом тебе, склизкая нелюдь!»

На огненного файяра ведрами выливали воду.

«Хорошая нечисть – дохлая нечисть!»

В Потерянных Землях, где правил колдун-неудачник с душой крысы-изгоя, не было места Древним, не было места и человеческим магам. Всех магов объявляли самозванцами, клеймили рунами «зевас» и «вир» — «завистник» и «вор» — и отправляли на расправу в Черносонию. Конрад, исступленно завидующий всем, кто владел Древней Силой, приказал считать себя Великим Магом, больше того – единственным магом Запределья.

В Потерянных Землях не было места и «пособникам нечисти»: людям, которые не выдавали своих домовых, не отрекались от дружбы с Древними, защищали свои очаги с саламандрами...

Хрусталь неистово задергался у Дэви в руке, Арн резко крикнул:

— Не отпускай!

Дэви крепче сжал пальцы… В которых был уже не кристалл, а рукоять меча.

Память накатывала штормовыми волнами.

Серые одеяла на кроватях в сиротском доме.

Черная Королева толкает его к рейлингу.

— Не крути головой, послушай меня внимательно: я выхожу замуж за герцога де Свина, и ты мне больше не нужен. Поэтому хочешь не хочешь, а придется выбросить тебя за борт…

Пронзительный ужас падения, холод черной воды…

— Можешь открыть глаза и посмотреть.

Тяжело дыша, Дэви распахнул глаза.

Он держал в руке меч. Шершавая белая рукоять без гарды переходила в длинный прозрачный клинок, и в этом клинке была заперта гроза. У рукояти бурлила темная синева, к острию она чуть светлела, в кипении заключенных в мече туч посверкивали молнии.

Вокруг Дэви, удивленно переговариваясь, столпились паки и гномы.

— Никогда еще у меня не получалось такого меча. — Арн положил черный молот на длинной рукояти возле поникшего голубого пламени. – Мне доводилось ковать кровавые мечи, мечи из тьмы, один раз я выковал даже меч из тумана, но никогда еще не встречал грозовую ненависть.

— Литтам скоро не поздоровится, охэй! – радостно взвизгнул маленький вервольфик, пробравшийся сквозь толпу в первый ряд. – Дэви будет грозным Магом Стрелы!

— Грозовым, — поправил пак.

Один из гномов поднес Дэви черную, с крошечными чешуйками, широкую ленту.

— Туманный, кровавый или грозовой – любому мечу из ненависти нужна перевязь.

Полоса из кожи химеры наискось охватила грудь, сперва слишком туго, потом — неощутимо. Дэви встал, продолжая завороженно разглядывать свое оружие. Меч был таким длинным и тяжелым, что пришлось взять его двумя руками; клинок отзывался на каждое движение мальчика короткими всполохами, просвечивающими темную синеву.

— Нареки его, — сказал Арн.

— А?

— Чтобы меч тебя слушался, ты должен дать ему имя.

Имя пришло сразу.

— Шторм. Я назову его Шторм!

— Теперь попробуй вложить меч в петлю…

Снаружи зазвенел истошный вопль, оборвавшийся с пистолетным выстрелом.

Даже много времени спустя Дэви не мог объяснить, что случилось потом. Вроде бы меч сам рванулся на крик, с такой силой, что с трудом удалось удержать его в руке. У всех проломов были нарисованы зарочные знаки, но грозовой клинок мгновенно рассек невидимую преграду, она лопнула со звоном порвавшейся струны, и Дэви прыгнул в пролом.

В лицо его хлестнул морской ветер, в спину — бешеный крик Теварца.

«Сто чертей и одна ведьма, я же обещал не выходить!»

Балансируя на булыжниках, наваленных у обвалившейся стены, Дэви повернулся, чтобы вернуться в маяк...

Камни под ногами внезапно поменялись местами с сумрачным небом, пропахший гарью и морской солью мир закружился, и всё провалилось в темноту.

*

По его лицу метались быстрые огни, над головой что-то нависло, и Дэви на мгновение показалось – он снова под каменными завалами в рухнувшем маяке.

Нет. Все было гораздо хуже!

Он лежал на нижней полке вагона, глядя на верхнюю полку. Неподалеку кто-то грозно рычал…

Храпел.

Господин Пак.

Поезд.

Поезд в Мурленбург.

Его везут в филологическую школу, не в «мутном сне», а наяву!

Дэви откинул одеяло, спрыгнул на пол, споткнулся, задел столик, на котором что-то зазвенело.

Храп прервался.

— Э-э… Джон, ты куда?...

— Мне нужно домой…

— Что? Э, нет, стоп-стоп-стоп!

Большая лапа схватила его за руку выше локтя.

Дэви запросто бы вырвался, но Джон даже не попытался это сделать. Съежившись, он остался сидеть на полке, на которую его толкнул воспитатель.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. МУРЛЕНБУРГСКИЙ ПРИЮТ

— Джон, это твой новый воспитатель, господин Куси. Господин Куси, это Джон Мильн. Тот, из Госхольна.

— А. Явился. Я уж надеялся — не приедет.

Мильн, сидя на краешке стула, робко поднял глаза на человека, который вошел в директорский кабинет. Воспитатель был похож на бандита Пенна из ковбойского сериала «Черный ястреб»: такой же высокий, плечистый, курносый, в голубой рубашке и серых джинсах. Заложив руки за спину, он посмотрел на Мильна и щелкнул языком.

— Всю жизнь мечтал нянчиться с вундеркиндами.

«Я тоже всю жизнь только о тебе и мечтал. Откажись от меня, что тебе стоит?»

— Джон к вам совсем ненадолго. — Господин Пак защелкнул свой кейс и встал. — Только пока в школе идет ремонт. От силы на…

— Знаю я эти «ненадолго», — грубо перебил воспитатель. – В прошлом году мне подкинули одного «ненадолго», вожусь с ним до сих пор. — Господин Куси шагнул к Джону и за руку сдернул его со стула. — Ладно, вундеркинд, пошли. Живее перебирай ножками!

Джон рысцой припустил рядом с воспитателем и только возле порога рискнул обернуться.

Здешнего директора не интересовало ничего, кроме бумаг, разложенных на столе. Господин Пак стоял с удивлённо приоткрытым ртом, прижимая к круглому пузу кейс: он явно не ожидал такого стремительного прощания, но не собирался отбивать своего воспитанника у ковбойского бандита. Таким Джон и запомнил того, кто много лет учил его, что такое хорошо и что такое плохо, а потом запросто бросил в приюте, в лапах человека, сказавшего заклинание «сламона».

*

Второй этаж, куда господин Куси привел Мильна, был похож на первый: с одной стороны длинного коридора с серыми стенами тянулись обшарпанные коричневые двери, с другой – окна без занавесок, забранные снаружи решетками. Только внизу ходили большие парни, а здесь все звенело от топота и криков мальчишек помладше.

При виде воспитателя приютские сразу перестали носиться сломя голову и перешли на неторопливый шаг; некоторые тихо здоровались. Господин Куси не отвечал.

Дошагав до двери в середине коридора, воспитатель распахнул ее и буркнул:

— Заходи давай, клоп.

В квадратной комнате двумя рядами стояли кровати, разделенные тумбочками (три кровати, три тумбочки слева, три кровати, три тумбочки — справа), под потолком болтался бумажный желтый абажур, у занавешенного куцей занавеской окна скучал пустой стол, в углу стоял большой шкаф. Больше Мильн ничего не успел разглядеть, потому что с пола в проходе между кроватями вскочили пятеро мальчишек.

— Вот вам подарочек из Госхольна, — буркнул господин Куси, выпустив наконец руку Мильна. — Это Джон Мильн, он поживет тут, покуда для него в спецшколе не отремонтируют хоромы. Объясните ему, что к чему… Да уберите с пола свой бардак, не позорьтесь перед вундеркиндом, шкеты!

Воспитатель пнул валяющуюся у порога детальку лего и повернулся к Мильну:

— Значит, так. Обед ты уже пропустил, стало быть, потерпишь до ужина. Помоги парням прибрать этот свинарник, и чтобы к моему возвращению в комнате было чисто!

Господин Куси повернулся и вышел, а Джон остался стоять у порога, не зная, куда девать глаза и руки и что сказать.

Приютские таращились на него, как на трехголового инопланетянина. Молчание длилось лет сто или двести. Наконец, самый рослый мальчишка спросил у остальных:

— Как-как его обозвал Куси-Хватай? Вундер... кто?

— Вун-дер-кинд! — по слогам выговорил коротко стриженый толстяк. — Это те домашние из школы на правобережье. Ну, мы вчера их видели в парке, помнишь, Бэк-Джой?

— Если он из спецшколы, чего он здесь забыл? – Бэк-Джой вразвалочку пошел к новичку. – Слышь, вундер! Тебя спрашивают – чего приперся?

Мильн переступил с ноги на ногу, засунул руки в карманы, тут же выдернул их и заложил за спину.

— А что… Тебе жалко, что ли? — пробормотал он – и сразу понял, что этими беспомощными словами себя добил и похоронил.

Приютские переглянулись и двинулись за Бэк-Джоем, который явно был главарем этой маленькой компании.

Подойдя вплотную, Бэк-Джой пихнул новенького плечом. Мильн попытался отодвинуться – пухлощекая физиономия приютского была так близко, что расплывалась перед глазами – но уперся спиной в дверь.

— Ага, мне жалко, — ухмыляясь, сказал Бэк-Джой. — А тебе жалко, Кен?

— Жалко в жопке у пчелки, – буркнул мальчишка с волосами мышиного цвета. – А вот чего у вундера в карманах, интересно?

— Давай, показывай карманчики, – Бэк-Джой ткнул грязной кроссовкой ботинок Мильна. – Ну? Оглох?

— Показывай! – подхватили толстяк и тощий лопоухий пацан с лейкопластырем на лбу.

— Фиг, – ответил Мильн и сощурился, чтобы сдержать слезы.

В сиротском доме к новичкам никогда не залезали в карманы.

В маяке всех, вырвавшихся с разрушенных улиц Ассагардона…

Стоп. Он не в маяке. Маяк остался за Краем Света, а он…

Кто он?

Дэви?

Джон?

Он сложил пальцы в знаке Коу, чтобы поставить Щит между собой и напирающими мальчишками... Щит не появился.

— Он еще нам фиги крутит, видали? – возмутился лопоухий, а самый маленький из мальчишек – курчавый, светловолосый, с большими голубыми глазами – просунулся вперед и изо всех сил пнул Мильна в лодыжку.

— Ты больной?! — взвыл Мильн и хотел пнуть в ответ, но курчавый отскочил, и пинок достался Бэк-Джою.

— Ах ты ж, сука!.. – схватившись за ногу, сквозь зубы прошипел Бэк-Джой.

В следующий миг приютские всем скопом налетели на новичка, и у двери образовалась вопящая куча-мала.

— А ну, пр-рекратить!

По свалке долбанула распахнувшаяся дверь, крик воспитателя окатил сцепившихся мальчишек, как каскад ледяной воды. Куча-мала распалась, все вскочили и виновато зашмыгали носами. Последним поднялся Мильн в распахнутой куртке, в выбившейся из штанов расстегнутой рубашке, держась за плечо, которым его только что повозили по деталькам лего.

Куси-Хватай швырнул на ближайшую кровать стопку белья и обвел всех ужасным взглядом.

— Я что велел сделать, когда уходил? Что — я — велел — вам — сделать?

— Господин Куси, кинд меня пнул! — Бэк-Джой вздернул штанину. — Видите, какой синяк?

— А меня он за руку укусил, — пожаловался толстяк.

— Он ваще какой-то припадочный, — буркнул лопоухий.

— А меня-а он... — радостно подхватил курчавый, но, мявкнув, заткнулся: воспитатель с оттяжкой хлопнул его по затылку.

— Закрыли рты! По-хорошему, значит, не хотите, паршивцы? Ладно, придется тогда по-плохому. Живо ноги в руки и марш на кухню! Будете дежурить каждый день после обеда до воскресенья, и чтобы никаких телеков и компьютерных игр! Кого увижу возле игровой — ноги вырву из задницы, поняли, засранцы?

— Да, господин Куси… — нестройным хором отозвались засранцы.

Джон промолчал, застегивая рубашку на уцелевшие пуговицы.

— А если поняли, чего застыли, как паралитики? МАРШ!!!

Мальчишки один за другим выскочили за дверь. Замешкавшегося толстяка воспитатель подогнал тычком между лопаток и повернулся к Мильну.

— Теперь разберемся с тобой, вундеркинд. Что-то, я вижу, ты шибко разрезвился! Решил — раз будешь учиться в школе для умников, а не в общей городской, можешь вести себя как вздумается, да? Драться, свинячить, устаивать здесь бардак?

Мильн, сглотнув слезы, попытался объяснить:

— Они первые начали, господин Ку...

Шлепок по макушке прервал его на полуслове.

— Придержи язык! В спецшколе будешь перебивать старших, а сейчас ты не в ней! Заруби себе на носу: вундеркинд ты или нет, порядок тут для всех один, а будешь выпендриваться — я тебя живо обломаю, не таких обламывал, понял, гений?

Схватив «гения» за подбородок, воспитатель вздернул его голову вверх. Мильн с дрожащими губами уставился на свирепую рожу Куси-Хватая, которая расплывалась в кривом зеркале слез. Сказать, что понял? Промолчать? В сиротском доме воспитатели никогда себя так не вели, и Джон просто не знал, что делать.

— Не распускай сопли, лютик-цветочек. — Разжав пальцы, воспитатель с отвращением вытер их о бедро. — В детстве мы таких окунали рожами в мазутные лужи, тьфу. Значит, слушай внимательно, филолух: переоденешься в нормальные шмотки, застелешь постель, приберешь с полу барахло... Постели-то хоть стелить умеешь?

Мильн несколько раз сглотнул и рискнул ответить:

— Да, господин воспитатель...

— Во, сразу видно — вундеркинд, — хмыкнул Куси-Хватай. – Значит, застелешься, сложишь все барахло с пола в нижний ящик шкафа… Да не забудь умыться, если явишься на ужин с грязной физиономией — вылетишь из столовой. Ужин в восемь, по звонку, не вздумай опоздать, понял? Я тебя спрашиваю: ты понял?

— Да, господин воспитатель!

Ободрав Мильна презрительным взглядом, Куси-Хватай покрутил головой.

— Небось только таких недоделков и берут в разные там идиотские спецшколы... Ну, трудись, вундеркинд, привыкай!

— Да, госпо...

Воспитатель вышел, не дослушав ответ.

*

Человек, сказавший «сламона», велел застелить постель — и Мильн поправлял подушку и одеяло на ближней к двери кровати до тех пор, пока она не перестала отличаться от других кроватей.

Человек, сказавший «сламона», велел убрать барахло в шкаф. Собрав с пола детали лего, пару конфетных фантиков и свою оторванную пуговицу, Джон сложил все это в нижний ящик.

Человек, сказавший «сламона», велел переодеться в «нормальные шмотки». Спрятавшись за раскрытой дверцей шкафа, Мильн торопливо переоделся в воняющую химической гадостью одежду: синие трусы, носки с протертыми пятками, серые кусачие брюки и застиранную рубашку в бело-голубую полоску. Из прежних вещей на нем остались только пыльные ботинки, которые он на всякий случай вытер своими старыми носками.

Теперь нужно было умыться: человек, сказавший «сламона», пообещал вышвырнуть его из столовой, если он явится туда с грязным лицом.

Мильн подкрался к двери, долго-долго прислушивался к голосам и топоту в коридоре, вернулся в закуток за открытой дверцей шкафа и уселся на пол, на свою старую куртку. Умыться все равно придется, даже если в умывальной комнате его будут поджидать голодные акулы… Но акулы — такие пустяки по сравнению с толпой приютских мальчишек, встретиться с которыми было выше всяких сил!

Мильн уткнулся лицом в воняющие химией колени и тихо заскулил.

Тройное Заклятье беспощадно жевало его, крутило и мяло, лишая храбрости и сил, превращая в слабака, каким хотел его видеть колдун Конрад. И не было впереди никакого просвета, ведь после умывания придется пройти через полприюта и впервые появиться в здешней столовой... Потому что так приказал человек, ляпнувший заклинание «сламона».

А если Джон каким-то чудом переживет этот день, завтра его ждет еще целый день в унылом, страшном доме с серыми стенами, а потом еще один день, и еще…

Сбежать? Попробовать вернуться в сиротский дом? Но Тройное Заклятье его не отпустит. Даже если каким-то чудом удастся добраться до Госхольна, его тут же отвезут обратно в приют, и тогда сумасшедший Куси-Хватай точно утопит его в мазутной луже, обломает, сделает из него человека…

Он не хотел быть человеком.

Он не хотел быть Джоном Мильном.

— Я – Дэви, — прошептал он. – Моя мама – русалка Янисса. Мой учитель – Великий Маг Теварец. Я должен стать Магом Стрелы и остановить большую смуту…

Он замолчал, ужаснувшись тому, как неуверенно это прозвучало. Облизнув губы, пробормотал самое простенькое заклинание, которое должно было зажечь огонек на кончике указательного пальца… Напрасно. Мэгикоона здесь было так мало, что если бы Джон им дышал, он бы задохнулся.

– Я – не Джон! – громче сказал он. — Я – Дэви, Дэви, Дэви!

А может, он никогда и не был Дэвидом, крестником семерых Древних? Может, Запределье только приснилось ему?

У Мильна перехватило горло.

— Я…

— Дэвид!!!

Воздух в проходе между кроватями заколыхался, загустел, потемнел — и в нескольких шагах от шкафа возник Рыцарь-Бродяга.

Мильн разинул рот и заморгал.

— Что уставился на меня, как священник на черта?! — скользнув вперед, рокочуще вопросил Рыцарь. — Может, еще захочешь меня перекрестить? Хватит хлопать глазами, крестник, охэй!

Мильн неуверенно протянул руку. Она прошла сквозь высокий сапог на правой ноге Рыцаря, как сквозь пар.

— Ты… живой?

— Это как посмотреть, — ответил Рыцарь-Бродяга, то почти растворяясь в воздухе, то густея.

— Крёстный!

Дэви вскочил, попытался обнять Рыцаря — и чуть не упал носом вниз. Крёстный был не плотнее света, сочащегося сквозь грязное окно, но главное — он был!

— Ну и видок у тебя, Дэвид, — сказал Рыцарь-Бродяга, скрестив руки на груди. — И что это за паршивое местечко с решетками на окнах? Тюрьма?

— Хуже. — Дэви завозил ладонями по мокрым щекам. – Это приют. А человек, который сказал «сламона», он просто сумасшедший…

— Дьявол с ним! Я за тобой, крестник. Погостил за Краем Света — и будет! Пора возвращаться в маяк.

— Смеешься? — Дэви вытер нос рукавом. — Я не могу вернуться! Только Великие Маги и Демоны Бури могут проходить сквозь Прорву... Погоди, а ты как это сделал?

— Видать, сильно по тебе соскучился, — фыркнул Рыцарь-Бродяга.

— Я тоже по тебе соскучился! – Дэви хотел схватить Рыцаря за руку, но, конечно, из этого ничего не вышло: пальцы скользнули сквозь кольчужную перчатку, как сквозь прохладный туман. — Демоны-Вестники прокричали, что ты погиб, но я знал, что они ошиблись. Ведь тебя уже прикончили давным-давно, значит, больше не могут прикончить, верно?

— Не заговаривай мне зубы, – прогудел Рыцарь-Бродяга. – Быстрее читай какое-нибудь заклинание и возвращайся! Когда стало ясно, что ты исчез, Теварец как с цепи сорвался, я уж думал – от маяка вообще ничего не останется. И бушевал не он один. Еще бы: пропал Маг Стрелы, пропала надежда всего Запределья! О чем ты думал, выскакивая из развалин?

— Я тогда вообще не успел подумать.

— Так я и понял, — покачал головой Рыцарь. – Ладно. Может, Теварец и не превратит тебя в каракатицу, когда ты явишься, но поторапливайся, сто чертей и одна ведьма!

— Но я не могу вернуться! — с отчаянием воскликнул Дэви. Вздрогнул, с опаской взглянул на дверь и перешел на шепот: – Я совсем ничегошеньки не могу здесь сделать, даже самого простого заклинания. Я не знаю, как…

— Не знаешь?! – Рыцарь-Бродяга и не думал шептать, его трубный глас заставил задребезжать оконное стекло. — А знаешь ли ты, что на яхте «Дельфин» теперь никогда не гаснет палубный фонарь? Твоя мать днем и ночью ждет пропавшего сына, а ты сидишь тут и ноешь, что не можешь справиться с Тройным Заклятьем!

— Мама? Но… я много раз просил Демонов-Вестников пролететь над Иннэрмалом и крикнуть, что я жив-здоров!

— Видать, у Демонов-Вестников есть сейчас дела поважнее, чем летать по твоим поручениям. – Рыцарь-Бродяга скользнул еще ближе, его глаза в черной щели забрала полыхнули яростным огнем. – И вот какую весть недавно принесли Вестники: Черная Королева послала к Иннэрмалу пять кораблей. Рифы не пустили суда к острову, но возле Поющих Скал литты повстречали двух русалок, одну русалку убили гарпунами, а вторую поймали сетью и увезли в Черносонию, в Глор!

Дэви с ног до головы пробрало колючей дрожью.

— Как… зовут этих русалок? – выдавил он, боясь услышать ответ.

— Почем мне знать? Я знаю только, что Конрад убивает всех Древних, которых привозят в Глор, и скармливает их Силу своему проклятому кристаллу!

Дэви сжал кулаки, и ему показалось, что правую руку обжигает рукоять меча из чистейшей ненависти. Ненависть поднималась в нем крутой штормовой волной, эта волна росла, как цунами над побережьем, смывая страх, смывая тоску и боль, смывая бессилие и отчаяние, становясь сильнее всех злобных чар, сильнее даже Тройного Заклятья...

— Может, пленницу уже замучили в Подвалах Погибших Душ, а ты сидишь здесь и бубнишь, что ничего не можешь сделать! Ты слышишь меня, Дэвид, охэй?

Слышал ли он Рыцаря-Бродягу? Еще бы! Но громче голоса крестного взвыли спиральные потоки воздуха и воды в широко распахнувшейся пасти Прорвы, и Дэви отозвался на этот вой таким неистовым яростным воплем, что стены приюта лопнули, как мыльные пузыри, и больше не смогли его удержать.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. ПОДВАЛЫ ПОГИБШИХ ДУШ

Он рухнул на каменный пол и еле устоял на ногах: жуть невероятного перехода все еще отдавалась дрожью во всем теле от макушки до пят. Едва попав в Прорву, Дэви крепко зажмурился, перестал дышать и теперь жадно глотал сырой воздух. Отдышавшись, он рискнул открыть глаза — и испугался, что ослеп, такая чернота его окружала. Но, поморгав, он разглядел слева слабое мерцание. Свет сочился через приоткрытую дверь, за ней кто-то разговаривал.

Дэви сделал осторожный шаг и чуть не упал. После круговерти Прорвы пол норовил поменяться местами то со стенами, то с потолком, и все ощущалось каким-то странным, непривычным… Не только вокруг, но и в нем самом. Он больше не был перепуганным слабаком, каким проснулся в поезде после того, как его настигло Тройное Заклятье, и все же что-то стало совсем другим.

Неважно! Главное — он вернулся, и его руку холодила рукоять меча из чистейшей ненависти. Шторм как будто тянул хозяина в сторону двери, храбрость берберийского льва звала туда же, и все-таки Дэви заколебался. Однажды, послушавшись меча, он уже угодил в большую беду. Но не торчать же вечно тут, в темноте?

Он пошел влево, ногой распахнул дверь и шагнул через порог.

Каменную комнатушку без окон освещали только три факела на дальней стене... Нет, не три, а два. За третий факел Дэви сперва принял огненно-оранжевую шевелюру парня, который висел на стене, прикованный за руки к вбитым в камень железным кольцам. На парне были голубые джинсы и завязанная узлом на животе ковбойка. В Запределье ни люди, ни Древние не носили такую одежду, и у Дэви упало сердце: неужели Прорва выплюнула его не за Краем Света, а где-то в Пределе?

Присмотревшись к тем, кто стоял перед пленником, он облегченно вздохнул.

Литты. И не просто литты, а стражники Черной Королевы, потому что на спинах их камзолов были нашиты трефы, знак правительницы Черносонии.

Низенький толстяк и широкоплечий верзила препирались простуженными голосами.

— …спустить его с лестницы, – говорил толстяк. — Пусть бродит в Подвалах, пока не найдет амулет!

— Дурак, – огрызнулся высокий. – Если упустишь пленника, маг Конрад превратит тебя в жабу или блоху, и меня заодно.

— Да куда нечистик денется из Подвалов? — Толстяк звонко чихнул. – Пусть только найдет наш амулет…

— А если нечисть сгинет в подземелье? Я не буду его отковывать! Мне велено его сторожить, а не отпускать.

— Никудышные вы сторожа, — встрял в разговор пленник. – Раз взялись меня сторожить, так сторожите как следует. Сгоните вон паука у меня с ноги…

— Заткнись, наглец! – в два голоса тявкнули литты.

Увлеченные перебранкой, они не заметили, что в комнате появился кто-то еще, но пленник через головы тюремщиков посмотрел на Дэви и сказал:

— Привет.

Литты круто обернулись. Толстяк взялся за рукоять короткого меча, верзила выхватил пистолет. Грянул выстрел, но Дэви успел скрестить пальцы левой руки в знаке Коу, и пуля расплющилась о Щит. Жаль, что Теварец этого не видел! Но Дэви недолго радовался своим успехам в Защитной Магии: оба литта налетели на него с мечами в руках.

Шторм коротко зазвенел, яркие сполохи просветили бурлящую в клинке грозовую тьму, и двумя стремительными взмахами клинок из чистейшей ненависти снес голову с плеч верзилы, а потом обезглавил толстяка. Два тела почти одновременно рухнули на пол, по каменному полу покатились головы, похожие на обугленные кокосовые орехи. Крови не было, только слабо дымились обрубки шей.

Дэви, быстро дыша через рот, уткнул нос в сгиб свободной руки. Все случилось так быстро, что он даже не понял, кто расправился с литтами: он сам? Шторм? Ненависть, заключенная в волшебном клинке?

— Ну и ну-у… — сдавленно сказал со стены огненноволосый. — Что у тебя за меч такой?

Шторм дернулся на голос, и Дэви крепче сжал холодную рукоять.

— Тише… Тише… Тише…

Вдруг разошедшийся меч захочет убить и пленника? Но к счастью, Шторм перестал нетерпеливо дрожать, молнии в клинке погасли, черно-синяя мгла затянула его от кончика до рукояти.

Впервые после возвращения Дэви внимательно посмотрел на свою правую руку, стискивающую эту рукоять, оглядел себя, насколько смог, – и удивленно охнул.

Он стал взрослым! Его руки были вдвое больше, чем раньше, он смотрел на пол с непривычной высоты, меч, еще недавно казавшийся слишком длинным и тяжелым, теперь ощущался продолжением руки. Одежда и обувь из летней шкуры химеры выросла вместе с Дэви, как и перевязь, которую надел на него гном в маяке.

— Охэй! – окликнул пленник. – А железки твой меч рубить умеет? Может, снимешь меня отсюда? Осточертело тут висеть.

Дэви встряхнулся, вложил меч в петлю за спиной (это оказалось легко — петля как будто притянула клинок), подошел к пленнику и разорвал железные браслеты у него на руках.

Парень приземлился на ноги с тихим облегченным «уфф».

Он был ростом с Дэви, его глаза зеленели ярче первой весенней травы, лохматая шевелюра полыхала всеми оттенками пламени — от светло-желтого до багрово-красного, по переносице и щекам щедро рассыпались веснушки. И он был Древним, потому что ни один человек не может правильно выговорить любимое словечко Древних «охэй».

— Ну ты силе-ен! – растирая ободранные кандалами запястья, улыбнулся рыжий. – Спасибо. Что-то я совсем здесь заскучал, да и пауки тут ужас какие нахальные.

Он дрыгнул босой ногой, и паук, отцепившись от потертой джинсовой штанины, улетел в угол.

— Как тебя зовут, освободитель? – наклонив голову к плечу, спросил парень.

— Дэви. А тебя как?

— Ронгхэльм.

— Тебя назвали в честь старшего принца светлых эльфов? А сам ты кто — тоже светлый эльф? Ты попал в плен в Авалоне?

Ронгхэльм перестал улыбаться, в его глазах мелькнули растерянность и боль, он сморщился и прижал ладони к вискам. Такой жест был Дэви хорошо знаком: он видел его у замороков в маяке. Любая попытка вспомнить о том, что с ними было до колдовского тумана, причиняла заморокам дикую боль, все знали, что их нельзя расспрашивать о прошлом. Но о том, что случилось после тумана, замороки помнили не хуже других, поэтому Дэви быстро задал самый важный вопрос:

— Ты знаешь, где Подвалы Погибших Душ?

Ронгхэльм перестал растирать виски и мотнул головой влево.

— Конечно, знаю – вон за той дверью. – Развязав ковбойку, заморок начал застегивать пуговицы. — Толстяк потерял там свой амулет и хотел, чтобы я нашел его цацку. Сам он почему-то в подвалы не рвался.

– Понятно, почему. Непонятно только, как он смог выбраться из подвалов без амулета.

Заморок захихикал.

— Как-как, да очень быстро. Бежал сломя голову, зацепился цепочкой за гвоздь в двери – и цацка укатилась куда-то вниз, поминай, как звали.

— А у второго стражника был амулет?

— Не, им дали один на двоих… Постой, ты куда?

— В подвалы. Подожди меня здесь. — Дэви вынул факел из железного держателя на стене.

Ронгхэльм тут же схватил второй факел.

— Я с тобой!

Дэви покачал головой.

— Лучше не надо. Подвалы Погибших Душ – самое паршивое место на земле…

— Но ты туда идешь.

— Я должен. Мне надо кое-кого там найти.

— Кого?

— Русалку.

— Русалку – в подвалах? – засмеялся Ронгхэльм, посмотрел на лицо Дэви и оборвал смех. — Ну, русалку так русалку. Но для меня самое паршивое место на земле — эта каморка, так что я иду с тобой!

С полминуты Дэви с замороком глядели друг на друга, и в этом безмолвном поединке Дэви сдался первым. Времени на споры не было: кто знает, когда проклятое слово «сламона» выдернет его обратно в Предел, в жалкую шкуру Джона Мильна?

— Ладно, идем. Только не жалуйся, если там станет жарко.

— А там должно стать жарко? — возликовал Ронгхэльм. — Так чего же мы ждем, бляха-муха? Пошли скорей, не то от здешней холодины у меня вот-вот начнется насморк!

*

В развалинах маяка рассказывали много страшных историй о Подвалах Погибших Душ. Единственным Древним, сумевшим вырваться из подземелий под замком Черной Королевы, был эльфийский маг Корвин, и маленькие крылатые вестники-тирки подхватывали каждую его скупую фразу и разносили по всему маяку:

— В этих подвалах холоднее, чем в Великой Стыни…

— Даже после смерти оттуда нет выхода: души погибших Древних вечно скитаются там, среди созданных черной магией чудовищ и запирающих пентаграмм...

— Тамошняя темнота имеет лапы, которыми гасит факелы…

— Ступеньки в подвалах умеют отращивать зубы…

— Прутья решеток там превращаются в ядовитых змей…

С каждым шагом по каменным ступеням, ведущим в бездонную темноту, Дэви убеждался, что многие из этих страшилок правдивы.

Лестница узкой щелью прорезала скалу, факелы в руках Дэви и Ронгхэльма как будто вовсе не разгоняли мрак. Сперва Дэви пытался высмотреть потерянный толстяком амулет, потом плюнул на эти попытки и думал только о том, чтобы не проморгать ловушку. Один раз сверху посыпались камни, и он едва успел вскинуть над головой Щит, растянув его на двоих. Несколько мелких камней пролетели сквозь края Щита, Ронгхэльм ойкнул у Дэви за спиной, но тут же восхитился:

— А ты, старик, оказывается, маг!

— Ты цел? – продолжая удерживать Щит, спросил Дэви.

— Целехонек. Ты не мог бы намагичить малость тепла? Говорил – тут будет жарко, а покамест наоборот.

— Не мог бы. — Дэви убрал Щит и зашагал дальше.

Мэгикоона здесь было мало, очень мало – наверное, почти весь он тратился на таящуюся в подвалах злобную магию. Дважды из стен высовывались когтистые лапы и пытались ухватить Дэви за ногу, но Шторм всякий раз вовремя оказывался у него в руке и мгновенно отрубал скрюченные пальцы. Один раз ступеньки внезапно покрылись льдом, и босоногий заморок, торопясь убраться со льда, чуть не спихнул Дэви с лестницы.

Мороки с этим замороком было много – он то насвистывал, то напевал себе под нос, то жизнерадостно ругался дурацкими человеческими словами, но ни разу не пожаловался и не предложил повернуть назад.

Наконец, факелы начали освещать вырубленные в черном базальте пещеры – большие и маленькие, загороженные ржавыми прутьями. Некоторые прутья извивались и злобно шипели; Шторм за спиной Дэви отзывался на шипение предостерегающим грозовым погромыхиванием.

Все пещеры, и большие, и маленькие, были пусты. А вдруг Конрад уже расправился с пленницей, скормив ее Древнюю Силу своему проклятому Кристаллу?

— Дэви! — окликнул Ронгхэльм.

— А?

— По-моему, эта лестница ведет не в Подвалы, а на другую сторону Земли. Еще немного — и мы пройдем весь глобус насквозь. Знаешь, где мы тогда окажемся?

— Где?

— В Пределе.

— А что ты знаешь про Пре...

Дэви прикусил язык, вспомнив, что замороку нельзя задавать таких вопросов, но Ронгхэльм отозвался все так же бодро:

— Прикольное местечко. Ты там бывал?

— Доводилось… Стоп!

— Что? — Заморок выше поднял факел. – Опять ступеньки обледенели?

— Нет, просто исчезли.

Ронгхэльм помянул загадочную «бляху-муху» и втиснулся на ступеньку рядом с Дэви.

— Ничего себе дыра!

Они стояли над краем провала, не видя ни дна его, ни дальнего края… Если там вообще был край.

Заморок оторвал пуговицу от ковбойки, отпустил ее над бездной, с полминуты напрасно прислушивался, потом плюнул в провал и спросил:

— А как через такие дыры перебирается здешняя королева? Если, к примеру, ей приспичит спуститься в подвальчик за банкой варенья?

— Двести лет назад по приказу тогдашнего короля Черносонии маг Шиксу распихал здесь сотни магических ловушек, — мрачно сказал Дэви. — А чтобы король и его стражники могли входить и выходить, Шиксу изготовил охранные амулеты, которые помогают пройти мимо ловушек…

— Теперь понятно, почему толстяк так переживал из-за потерянной висюльки.

— …Король пообещал магу за работу полцарства, но, как только получил амулеты, бросил Шиксу в самую дальнюю пещеру Подвалов. Там маг и сдох, а его душа, говорят, до сих пор блуждает по подземелью в поисках выхода.

Из черного провала вылетело нечто полупрозрачное, трепещущее, взъерошило волосы Дэви и Ронгхэльма порывом ледяного ветра и с длинным дрожащим вздохом унеслось незнамо куда. Заморок вздрогнул, но, как только вздох затих вдали, легкомысленно захихикал.

— Наверное, до него долетел мой плевок! А может, это душа Шиксу? Вот что называется «наплевать в душу», верно?

— Угу, — поводя факелом туда-сюда, согласился Дэви.

— Значит, никто из пленников никогда отсюда не выбирался?

— Кроме мага Корвина. Он прикончил литта, который его привел, забрал амулет, прошел через десяток залов королевского замка, пробил внешнюю стену Заклинанием Падающей Звезды и бросился в море со сторожевой башни, — сказал Дэви, надеясь, что заморок наконец-то замолчит и даст ему подумать.

Как же, размечтался!

— Бляха-муха, ты ведь маг, как я забыл! — Ронгхэльм так хлопнул Дэви по спине, что тот чуть не слетел со ступеньки в провал. — Почему же мы здесь торчим? Ты наверняка умеешь пробивать стены не хуже какого-то Корвина.

— Нет.

Дэви вовремя вспомнил, что Ронгхэльм — заморок, и ограничился этим коротким словом.

— Ну, а летать? — не унимался любознательный заморок. — Летать-то наверняка умеешь?

— Нет!

— А...

— Нет! И строить мосты через пропасти я тоже не умею! — прорычал Дэви.

«И если ты не угомонишься, одной Погибшей Душой тут станет больше!»

— Ладно, — пожал плечами заморок. — Значит, придется прыгать... На-ка, подержи.

Он сунул свой факел Дэви и побежал обратно, вверх по лестнице, сразу скрывшись в густой, как чернила, темноте.

— Что ты собираешься де... Не смей!!!

Ронгхэльм появился в свете факелов, прыгая через три ступеньки, стрелой промчался мимо — и сиганул в пустоту.

Дэви зажмурился и перестал дышать.

— Охэ-эй! — услышал он гулкий, отраженный стенами, крик. — Кидай мне факелы и прыгай! Не бойся, если чуток не допрыгнешь, я тебя втащу!

Окаянный заморок стоял на краю пропасти, его огненные волосы маячили там, куда едва дотягивался факельный свет.

Дэви задышал снова, швырнул в Ронгхэльма факелы один за другим (тот ловко поймал оба), повернулся и стал молча подниматься по лестнице. В темноте вокруг кто-то завздыхал и захлопал крыльями — наверное, души пленников, сгинувших в подземелье. Дэви не обратил бы на них внимания, даже если бы у него не было храбрости берберийского льва, так он был зол.

«Подожди, дай мне только оказаться на твоей стороне… Придушу. Превращу в погибшую душу!»

— Дэви-и-и!!! — раздался вопль из темноты, в которой теперь маячили два огня. — Давай скорей, она здесь!

Эхо не успело отозваться со дна провала, как Дэви уже стоял рядом с Ронгхэльмом, одолев пропасть одним отчаянным прыжком.

— Где?! — воскликнул он, выхватив у заморока факел.

Он сразу увидел — где.

Загороженная толстыми прутьями пещера была размером не больше шкафа, и на полу этой клетушки лежала маленькая русалка. Русалка — в глубине горы, в темной каменной дыре, куда вода просачивалась лишь редкими каплями, падающими с потолка? Даже саламандра среди снегов Великой Стыни не выглядела бы так невозможно и дико. К тому же это была…

— Ильми, — сдавленно позвал Дэви.

Ильми шевельнулась, приподняла растрепанную светловолосую голову, сощурилась на свет факелов, на два ослепительных солнца, внезапно вспыхнувших в окружавшем ее холоде и мраке.

Великий Светоч, даже если она еще не ослепла в этой норе, все равно она не узнает сына Яниссы, ведь когда они виделись в последний раз, Дэви был чуть старше ее, а теперь он взрослый…

— Дэви-и-и!!!

Звонкий вопль качнул пламя факелов и разметал во все стороны погибшие души. Ильми рванулась вперед, с размаху ударилась лицом и грудью о решетку и протянула сквозь прутья тонкие руки.

Отшвырнув факел, Дэви упал на колени и одним рывком выдернул из камня два прута. Может, решетка и была заговорена, но выстоять перед яростным натиском силы ста берберийских львов у нее не было шансов.

Ильми протиснулась между прутьями, упала Дэви на грудь, крепко обхватила его за шею и замерла, только сердце ее колотилось часто и звонко, как бьется об оконное стекло залетевшая в комнату птица.

Вокруг зашуршало, завздыхало, повеяло ледяным ветром.

— Кыш! – прикрикнул Ронгхэльм.

Дэви вскинул голову и увидел мельтешение полупрозрачных белых крыльев и мерцание огромных глаз: на границе факельного света и тьмы летали погибшие души. Оба факела теперь торчали из щели между камнями, Ронгхэльм стаскивал через голову ковбойку.

Дэви встал с Ильми на руках, и заморок попытался накинуть на нее свою ковбойку, но Дэви покачал головой.

— Не надо. Кожа химеры греет лучше человеческого шмотья.

Он высвободил одну руку, распахнул рубашку и снова ее запахнул, укутав полами Ильми. Она по-прежнему обнимала Дэви за шею, прижималась лицом к его плечу — и молчала… Жаль, что литтов, которые сторожили ее наверху, нельзя прикончить еще раз!

— Сейчас мы отсюда уйдем, Ильми, — пробормотал Дэви. — Мы уже отсюда уходим…

Легко сказать — «уходим», но как это сделать, сто чертей и одна ведьма?

— Не хочу показаться идиотом, — снова надев ковбойку и заправляя ее в джинсы, сказал Ронгхэльм, — но как мы будем перебираться через провал? Прыгать сверху вниз было легко, а ты попробуй прыгнуть снизу вверх! Тем более вместе с малышкой. Может, мне перебраться на ту сторону, упираясь в одну стену ногами, а в другую — спиной? Давай, я попробую, а если получится, вернусь и помогу вам.

Дэви моргнул.

— А если не получится?!

— Тогда тебе придется придумать что-нибудь другое, — Ронгхэльм улыбнулся, блеснув в полутьме белыми зубами.

— Ты спятил?

Дэви недоверчиво уставился на сумасшедшего заморока — и с удивлением понял, что больше не хочет его придушить.

Человеческие словечки Ронгхэльма больно резали слух, от его болтовни иногда хотелось стукнуться головой о стену, план он придумал самоубийственный и дурацкий… Но план был не только дурацким, но и крутым, а заморок — бесстрашным.

Недолго думая, Ронгхэльм шагнул к пропасти. Дэви cхватил его за плечо.

— Нет! Сделаем по-другому. И правда — маг я, бляха-муха, или не маг?

«Магия похожа на песню, — сказал однажды Теварец. – Колдун поет чужие песни, повторяя сочиненные другими мелодии и слова, а маг сочиняет свои. Никто тебе не подскажет, как это делается, просто пробуй снова и снова, и однажды что-нибудь получится. И помни, что рифмы могут усилить заклинания не хуже, чем абракадабры».

Может, выдернуть прутья решетки, вытянуть их и превратить в мостик?

Запинаясь, изо всех сил сгущая жидкий мэгикоон знаком Би, Дэви произнес единственное заклинание Магии Воплощений, которое в маяке ему худо-бедно давалось.

Прутья решетки превратились в змей.

— Итить-колыхать! – вскрикнул Ронгхэльм, отпрыгнув с пути шипящих гадин.

Змеи поползли к провалу, меч за спиной Дэви проводил их предостерегающим погромыхиванием…. И вдруг из холодного сделался таким горячим, что обжег спину хозяина даже сквозь рубашку.

— Уй! Ты что?

Дэви поспешно вынул Шторм из петли. В клинке кипели молнии, как во время боя, он нетерпеливо дрожал.

— Хочешь помочь? Ну, не знаю…

Мысль о том, что меч из ненависти, созданный для разрушения, может помочь в магии созидания, была бредовой, но других идей в голову не приходило.

Дэви направил меч на провал, облизнул губы и проговорил:

— Мост над пропастью создай,

нам отсюда выйти дай!

Меч задрожал сильнее, чуть не вырвавшись из руки мага-недоучки, из клинка выплеснулась полоса сине-голубого тумана, заклубилась над бездной, устремилась к дальнему концу провала.

— Охэй! – радостно завопил Рон. – А говорил: «Не знаю, не могу, не умею»! Все ты умеешь и можешь! Шиксу сдох бы от зависти, если б уже не сдох...

Сжимая горячую рукоять, Дэви повторил уже уверенней и громче:

— Мост над пропастью создай,

нам отсюда выйти дай!

Туман над пропастью сгустился, превратился в тучи, в них замерцали бледные всполохи.

— Ну, я пошел, — сказал Ронгхэльм.

— Нет, погоди!

Но заморок уже прыгнул на тучу – и уверенно зашагал по ней, раскинув руки с факелами.

Дэви крепче прижал к себе Ильми и с отчаянно колотящимся сердцем тоже ступил на грозовой мост. С каждым шагом из-под ног выплескивалась влажная белая дымка, ниже туча густела, темнела, в ее черно-синей глубине молча вспыхивали и гасли пульсирующие огни.

«Мы идем по грозе. Ну и ну! Видел бы это Теварец!»

Туча чуть пружинила под ногами, но отлично держала, и вскоре Дэви добрался до дальнего конца провала. Заморок, схватив товарища за локоть, втащил его на ступеньку рядом с собой и полушепотом сказал:

— С ума сойти, она уснула.

Ильми и вправду спала, положив голову на плечо Дэви.

Грозовой мост уже рассеивался, вместо сполохов в темноте засветились круглые глаза погибших душ. Когда Дэви и Ронгхэльм зашагали по лестнице, души полетели за ними.

*

Путь вверх занял меньше времени, чем путь вниз, как будто злобная магия боялась Шторма (Дэви больше не убирал его в петлю за спиной). На последних ступеньках лестницы на товарищей кинулась гигантская сороконожка, но, лишившись дюжины своих ножек, позорно сбежала. Ильми во время короткой схватки даже не проснулась.

— Куда теперь, старик? – спросил Рон, когда они очутились в комнате, откуда начали свое путешествие.

Здесь было три двери, считая вход в Подвалы Погибших Душ. Дэви подошел к двери со вырезанным на толстом дубе знаком треф, рассек мечом железный засов, толкнул ногой тяжелую створку, шагнул через порог…

И увидел пистолет, нацеленный почти в упор.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. ЧАС ВОЗМЕЗДИЯ И СПРАВЕДЛИВОСТИ

Дэви едва успел развернуться, прикрывая Ильми плечом и спиной. Грохнул выстрел, горячая боль бросила его на колени, а потом над ним пронесся ураган.

Нет, это был не ураган, это вырвались из подвалов сотни погибших душ!

Буря плещущих крыльев промчалась у Дэви над головой, сквозь шум он услышал еще один выстрел и короткий вскрик; стиснув зубы, вскочил, но поскользнулся в кровавой луже и упал бы, не подхвати его под локоть крепкая рука.

— Живой? — спросил Ронгхэльм. — Бляха-муха, как ты?

— Ничего… Слегка царапнуло. А ты как?

— Норм.

Дэви метнулся взглядом сперва к мертвому литту, лежащему в луже крови с пистолетом в руке, потом — к Ронгхэльму. Заморок держал меч из чистейшей ненависти, на грозовом клинке багровели кровавые разводы.

— Упс. — Ронгхэльм протянул Дэви оружие рукоятью вперед. — Извини, одолжил.

Дэви взял меч (Шторм тихо ошалело громыхнул) и взглянул на Ильми. Та уже не спала: приподняв голову с его плеча, смотрела на него большими испуганными глазами.

— Ильми, цела?

Малышка закивала и осторожно, но крепко прижала ладошку к окровавленному разрыву на рубашке Дэви. Он подмигнул и окончательно выбросил царапину из головы: и взрослые, и маленькие русалки отлично умели заговаривать кровь.

— Куда теперь? – спросил Ронгхэльм, вынимая меч из ножен убитого литта.

— Нужно добраться до моря. Хоть через окно, хоть через дверь, хоть как.

— В море. К маме, — прошептала Ильми.

«Одну русалку литты убили гарпунами», — сказал Рыцарь-Бродяга. Наверное, у Ильми больше не было мамы. Но ведь крестный мог ошибиться, правда?

Дэви осмотрелся. Вокруг всё было черным и красным: длинный зал из черного отполированного базальта, длинная красная ковровая дорожка на полу от одной двери до другой, на стенах через равные промежутки — узкие красные драпировки. За драпировками могли скрываться окна, а за окнами — море…

Дальняя дверь открылась, в зал с топотом ворвалась дюжина литтов с нашитыми на груди черных камзолов трефами.

Скрестив в знаке Коу пальцы руки, на которой он держал Ильми, Дэви направил меч на стражников и выкрикнул абракадабру:

— Ойер-хашш!

Здесь мэгикоон был намного гуще, чем в Подвалах, и абракадабра во много раз усилила заклинание. Между литтами и беглецами, растянувшись на всю ширину зала, возник поблескивающий радужными переливами Щит.

Литты резко остановились.

— Маг! – воскликнул один из них.

— И два нечистика, — добавил второй.

— Рыжий, вроде бы, человек? – засомневался третий.

— Точно нечисть! Я помню, как его сюда приволокли.

— За поимку беглецов дадут награду, — жадно потер руки первый литт. — А за каждого живого мага Конрад обещал сто золотых монет!

— Монеты я люблю, но как его возьмешь, мага? – неуверенно спросил кто-то из задних рядов. – Вдруг он превратит нас во что-нибудь такое-этакое? Пойду, позову верещателей!

— Уходим, — сказал Дэви Рону и начал пятиться к двери.

Не успел он сделать и пяти шагов, как за дальней дверью раздались вопли трубы.

Погибшие души, суматошно порхавшие по залу, полупрозрачными птицами взвились под потолок, отряд литтов расступился, и вперед вышли двое в обычной одежде, без знаков треф, без оружия.

— Добро пожаловать в свободную Черносонию! – звучно сказал один из них, низенький и пухлый.

— Слава Великому Магу Конраду! – визгливо провозгласил второй верещатель, тощий и высокий, будто начерченный карандашом.

— Слава Великому Магу Конраду, – нестройно подхватили литты.

— Кто такой Конрад? – полюбопытствовал Ронгхэльм.

— Не разговаривай с ними, — прошептал Дэви. – Идем, идем скорей…

Но верещатели услышали вопрос и заговорили, перебивая друг друга:

— Конрад – самый добрый и самый мудрый человек в Запределье!

— Конрад – единственный в мире Великий Маг!

— Конрад трудится не покладая рук, чтобы освободить города, захваченные подлой нечистью…

— Как освободил Ассагардон? – не выдержал Дэви.

— Ассагардон разрушила нечистая сила! – завопил тощий верещатель так пронзительно, что Ильми вздрогнула.

— А ты знаешь, друг мой, почему нечистики называют себя Древними? — Пухлый верещатель продолжал говорить мягким, проникновенным голосом.

— Потому что они — древнее зло! Выродки! Кровососы! Убийцы! – завизжал худой.

У Дэви тонко зазвенело в ушах и поплыло перед глазами. Он затряс головой, звон стал глуше, но муть осталась… Потому что изо ртов продолжавших говорить верещателей потекли дымные струйки. Струйки опускались к полу, густея, из серых становясь черными; вот они добрались до Щита и расползлись по радужному барьеру жадными щупальцами.

«Черный морок, о котором говорил альк в маяке…»

Дэви хотел отступить к двери, но не смог: у него ослабели ноги, он с трудом удержал меч в опустившейся руке. Молнии в клинке погасли, его края порыжели, словно тронутые ржавчиной, а верещатели, подступая к магическому барьеру, все говорили и говорили.

— Нечистики – исконные враги человеческого рода, — убеждал пухлый (морок клубился у его колен). – Диву даешься, что некоторые люди, отвергнув добро, могут вставать на сторону зла…

— Как это сделал смотритель ассагардонского маяка Теварец! – завизжал тощий. – Самозваный маг! Предатель! Детоубийца!

— Врешь. — Дэви с трудом поднял меч и направил на визгливого. – Теварец не такой…

— Такой! Все это знают! – завопил верещатель. – Чтобы сделаться магом, он убивал невинных детей! И на их крови замешивал свои черные заклятья!

— Стань, кем был! – отчаянно выкрикнул Дэви.

Ничего не случилось.

Верещатели продолжали говорить, и вот щупальца морока прорвали Щит. Пухлый верещатель первым шагнул в брешь, показал на Ильми и доверительно сказал:

— Пусть тебя не вводит в заблуждение невинный вид этого отродья, друг мой. Оно прикидывается безобидным, но в любой миг может перегрызть тебе горло…

Дэви посмотрел на Ильми. У нее дрожали губы, в глазах наливались слезы.

— Я плохая? – спросила она.

Как ни странно, ее тихий голосок легко прорвался сквозь верещание. Дэви тряхнул головой и взглянул на Ронгхэльма — тот, зевая, похлопывал себя мечом по рваной штанине.

— Скучно брешут, — пожал плечом заморок. – Пойдем уже, а?

Молнии в клинке Шторма ярко вспыхнули, его края снова стали пронзительно-синими. Верещатели отпрянули, щупальца морока свернулись кольцами, как обугленные змеи.

— Подавись своею ложью,

Больше лгать ты нам не сможешь! – крикнул Дэви, направив меч на пухлого.

Сладкоголосый верещатель схватился за горло, вытаращил глаза, с хрипением рухнул на бок и задергался, давясь.

Дэви показал мечом на тощего.

— Подавись своею ложью,

Больше лгать ты нам не сможешь!

Визгливый верещатель тоже схватился за горло, опрокинулся на спину – и превратился в тощую крысу, судорожно дергающую растопыренными лапками.

Спустя несколько мгновений человек и крыса застыли, а наведенный ими морок исчез без следа, растаял, всосался в пол.

Но прореха в Щите никуда не делась, и литты, грохоча сапогами по черному базальту, ворвались в нее.

*

Остановившись у бойницы, Дэви обернулся и крикнул:

— Ронгхэльм, поднажми!

— Иду, уже иду, — отозвался тот и продолжал развлекаться, стараясь кончиком меча снять черную шляпу с командира литтов.

Окаянный заморок относился к самой жестокой схватке, как к веселой игре, его выходки порой доводили Дэви до отчаяния. По счастью, мечом Рон владел намного лучше, чем ученик Теварца — магией. Дэви никогда не мог предугадать, как подействуют его заклинания: одна и та же формула могла обрушить люстру на головы литтам, могла покрыть их лица и руки шерстью, могла подсечь им ноги… А могла и вовсе не сработать. Так же непредсказуемо вел себя меч из чистейшей ненависти: Шторм то испепелял противника, то отбрасывал его неистовым громовым раскатом, то — в схватке клинок против клинка — отсекал сжимающую оружие вражескую руку.

Литты почти не стреляли, мечтая взять "нечисть и мага" живьем, но стражников не становилось меньше: из боковых коридоров то и дело выбегали новые.

И все же, магией и мечами пробившись через десяток черно-красных залов, шагая то по красной крови, то по черному каменному полу, беглецы добрались до сторожевой башни королевского замка.

— Ронгхэльм, не отставай! Нужно найти окно!

А еще лучше — дозорную площадку. Дэви был уверен, что сможет прыгнуть в море с любой высоты. Только бы очутиться в море, а там… Сто чертей и одна ведьма, ну почему вместо нормальных окон эта башня истыкана крошечными бойницами, в которые не пролезть даже малютке-тирку?

С каждым витком лестницы Дэви становилось все труднее создавать Щит, а Ильми, снова уснувшая у него на плече, казалась тяжелой и очень горячей.

— Р-рон!

Заморок двадцатью ступеньками ниже забавлялся с парочкой литтов, которые толкались на узкой лестнице, стараясь достать его алебардами и мечами, но только мешали друг другу прикончить наглеца. Над головами стражников метались несколько увязавшихся за Дэви и Роном погибших душ: мерцая круглыми совиными глазами, они кружили так яростно, что казались не дюжиной, а целой сотней.

Дэви поднялся еще на несколько ступеней, заглянул за поворот и радостно вскрикнул. Лестница, штопором вившаяся вокруг каменного столба в центре башни, дальше распрямлялась и круто взлетала к железной двери. Выше маячили только темные балки крыши, значит, за дверью должна была быть сторожевая площадка.

— Рон, шевелись, Прорва тебя забери!

— Иду-иду!

Заморок кончиком меча сдернул с литта широкополую шляпу, подбросил, ловко поймал, нахлобучил на свои пламенные космы и побежал к Дэви.

Они бок о бок помчались вверх по истертым щербатым ступенькам. Сзади грохнул выстрел, Дэви почувствовал, как вздрогнул растянутый на двоих Щит, когда в него попала пуля, но до двери оставалось всего ничего... Хоть бы она оказалась не заперта, хоть бы им повезло!

Им повезло.

Обитая железными полосами дверь отворилась при первом же толчке, так же легко захлопнулась, и Ронгхэльм, уронив меч, вогнал в скобу толстый засов.

Спустя пару мгновений приглушенный рев, ругань и частые удары возвестили, что литты отстали от добычи на каких-нибудь два-три шага.

Прижимая к себе Ильми, Дэви сполз по двери на пол, положил меч и шумно перевел дух. Ронгхэльм плюхнулся рядом, лихо сбил на затылок трофейную шляпу и засмеялся.

— Это было круто! Повторим?

Дэви попытался изобразить волчий взгляд Теварца. Судя широкой ухмылке заморока, до Великого Мага его ученику было далеко.

— А здесь ничего, — сказал Рон. — Уютненько.

Уютненько?

Дэви встал, подобрал меч, сунул его в петлю за спиной и огляделся.

Может, по сравнению с Подвалами Погибших Душ в этой заставленной мебелью берлоге и вправду было светлей и теплей, но насчет уюта Рон явно загнул. Хотя — какая разница? Главное, здесь было окно, большое незарешеченное окно, багровое стекло которого подрагивало от ударов разбивающегося о подножие башни прибоя. Всего несколько шагов отделяло сына русалки Яниссы от моря, а значит — от дома…

— Кто вы такие, наглецы?

Из кресла в дальнем углу поднялась высокая женщина в синем платье, с золотой короной на черных вьющихся волосах.

— Как вы посмели сюда ввалиться? И что там за шум? Эй, стража-а!

Метя пол длинной юбкой, женщина пошла к порогу.

— Отвечайте, когда к вам обращается короле…

Женщина запнулась на полуслове, сбилась с шага, наступила на свой подол.

— Бо… боже мой, Джон, это ты?! Сыноче-ек!

В последний миг Дэви вскинул перед собой магический Щит, и Черная Королева врезалась в него.

Прижимаясь к содрогающейся двери (литты все еще не теряли надежды ее высадить), Дэви лихорадочно укреплял Щит всеми абракадабрами, какие знал, но жасминовый аромат неумолимо проникал сквозь магический барьер, и он зарылся носом в пахнущие морем волосы Ильми.

Черная Королева здорово постарела, в ее черных волосах появилась седина, на подбородке выскочила бородавка, но мозгов у королевы не прибавилось: она снова и снова пыталась прорваться к племяннику, царапая ярко-красными ногтями невидимую преграду.

— Что это за тетка? — вполголоса спросил Рон.

Дэви вспомнил, как надо дышать, и бросил попытки выйти сквозь дверь спиной вперед.

— Королева Черносонии.

Заморок присвистнул.

— Реальная королева, в натуре?

— Реальная и натуральная.

— Джонни! — воззвала королева, наконец-то поняв, что подойти к порогу не удастся. — Иди скорее ко мне, обними свою мамочку! Какой же ты стал взрослый, высокий, красивый! Ни за что бы тебя не узнала, если бы не человекорыба у тебя в руках!

— Старушка, похоже, перепутала тебя с каким-то Джонни, — заметил Рон.

— Старушка?! — королева подпрыгнула, как будто ее ткнули булавкой в зад. — Я покажу тебе «старушку», негодяй! Хам!

— Зачем показывать, я ее и так вижу, — радостно оповестил Рон.

— Ах ты, мерзавец!..

Королева попыталась влепить замороку пощечину, но только отбила руку о Щит.

— Уй! — вскрикнула она, тряся пальцами, унизанными перстнями. — Сколько раз просила Конрада не разбрасывать заклинания, где попало… Но как проницательно он угадал, на какую приманку ты клюнешь, Джонни! Не зря я потратила столько денег, чтобы раздобыть морскую тварь.

Дэви обхватил Ильми обеими руками.

— Конрад посоветовал изловить меня на русалку? И где сейчас этот хитроумный сморчок?

— Как ты можешь называть так Великого Мага? – всплеснула руками Черная Королева. — Это замечательный человек, я ему стольким обязана!

— Какое совпадение — я тоже. А где другой замечательный человек, ваш муженек маркиз де Свин?

— Этот жирный боров? — взвизгнула королева, хватаясь за сердце. — Этот мошенник и вор? Он оказался не маркизом, а поваром, и то никудышным. Мерзавец изменил мне с толстой кухаркой, разбил мое сердце и мой лучший сервиз! Что ж, — королева извлекла из складок юбки серебряное зеркальце, поправила корону и пожевала губами, — он дорого заплатил за свои преступления. Его душа бродит где-то в Подвалах Погибших Душ…

— Между прочим, в ваших подвалах не осталось ни души, — сообщил Рон. — Можете смело переименовать их в Бездушные Подвалы.

Он помахал рукой парочке душ, которые ворвались в комнату вслед за беглецами и теперь висели на люстре, как полупрозрачные летучие мыши.

— Молчи, выродок, — спрятав зеркальце, огрызнулась королева. — Я еще разберусь со стражниками, которые позволили тебе удрать. Джон, немедленно отойди от этого бандита! И брось человекорыбу. Я запрещаю тебе водиться с нечистью — за-пре-ща-ю! Да, похоже, пора всерьез заняться твоим воспитанием. Ты теперь наследник престола и должен…

— Ага, наследил он здесь порядочно, — снова вклинился Рон. — Кровавые следы тянутся через весь дворец — будет у вас хлопот с уборкой, бляха-муха!

Королева вонзилась в Рона тем ужасным взглядом, которым когда-то замораживала матросов на корабле. Даже капитан вздрагивал, когда она так смотрела, а матросы и вовсе немели и примерзали к палубе.

Рона заморозить не удалось. Покачиваясь с носка на пятку, он ответил королеве широкой улыбкой, которая могла бы растопить даже вечную мерзлоту. Королева зашипела, как лед на горячей плите, и перевела взгляд на Дэви. Она была тупее бычьей акулы, и все же молчание племянника начинало ее тревожить.

— Кстати, Джонни, насчет наследства… Ты уже знаешь, что мои войска завоевали Белосонию и тамошнее королевское семейство погибло под развалинами дворца? Я была убита горем, целый день носила траур по сестре! Но что поделать, козленок, жизнь — это сложная штука, в ней не всегда все идет так гладко, как нам бы того хотелось... Зато мои владения теперь увеличились вдвое — ну разве это не замечательно, Джонни? Я не слышу ответа, Джон!

Подождав еще немного, Черная Королева топнула ногой и завопила:

— Почему ты молчишь?! ТЫ ЧТО, НЕМОЙ?!

— Не твой, — ответил Дэви.

Челюсть Черной Королевы стукнулась о кружевной крахмальный воротник.

— Джон-ни! Как тебе не стыдно? Вижу, ты совсем отбился от рук! А я-то еще хотела позволить тебе держать эту человекорыбу в пруду для карпов на заднем дворе… Но теперь — никакой морской нечисти в моем дворце! И никакой сухопутной нечисти! — Черная Королева ткнула красным ногтем в сторону Рона. — Тобой, рыжий негодяй, займется Великий Маг Конрад, уж он-то отучит тебя скалить зубы, будь уверен!

«Рыжий негодяй» приложил два пальца к полям шляпы и улыбнулся еще шире.

— А маленькую хвостатую дрянь я сей момент отнесу на дворцовую кухню…

Королева потянулась к Ильми… И отшатнулась со сдавленным криком: перед Дэви взметнулась к потолку блестящая зеленая волна. Меч из чистейшей ненависти, до этой минуты оцепенело молчавший, очутился у хозяина в руке и с грозным звоном завибрировал, вторя Заклинанию Прибоя.

Волна ахнула пенным гребнем по люстре и обрушилась с гулким грохотом в облаке брызг.

— Йя-а-бль-бль-бль! — пробулькала вымокшая до нитки королева, барахтаясь в воде.

— О-йер-хашш! — выкрикнул Дэви.

Абракадабра закрутила воду воронкой, по комнате промчался ураганный ветер, ударил в окно и вырвался наружу вместе с осколками витражного стекла, настенными часами и шляпой Рона.

Рон схватился за плечо Дэви, чтобы не упасть. Синяя молния задрожала между полом и потолком, принеся с собой новый удар грома, меч яростно взвыл, добавляя силу ненависти к силе магии, еще один порыв ветра погнал волны от дверей к окну.

Давай, Маг Стрелы, покажи, на что ты способен! Ори вслух все заклинания, какие ты слышал, читал, учил — и разнеси на куски эту башню! Обрушь в море логово Черной Королевы! Пусть вода скроет проклятый замок вместе с Подвалами Погибших Душ, затопит даже скалу, на которой этот замок стоял… И да здравствует Час Возмездия и Справедливости!

Стены затряслись, с потолка посыпалась влажная штукатурка, беснующийся в тесной комнате ветер оторвал Ронгхэльма от Дэви и швырнул к окну...

— Море, — сказала Ильми. — И птицы, — добавила она, глядя, как погибшие души мечутся над водой, словно растревоженные чайки.

Дэви, тяжело дыша, уронил руку с мечом.

Он что, и вправду чуть было не разнес по камешку черный базальтовый дворец, похоронив под его развалинами Ильми, Рона и себя самого? Да он вконец спятил!

Что было сил сжав рукоять меча, стараясь сдержать пульсирующую в клинке ненависть, Дэви окликнул:

— Рон, как ты?

— Я-то в порядке, — отозвался заморок, стоя на подоконнике и выжимая воду из полы ковбойки. — А вот шляпа моя — тю-тю!

Он сел, свесив одну ногу за окно, и засвистел быстрый мотив.

— Что за фокусы, Джон?! — отфыркиваясь, спросила Черная Королева. Стоя по колено в воде, она затрясла мокрыми крысиными хвостиками, в которые превратились ее завитые локоны. — Конрад говорил, что ты балуешься колдовством, но я не хотела верить! Не-ет, это уже переходит всякие границы…

Она заткнулась на полуслове, когда Дэви посмотрел ей в глаза. Наверное, холодное купание прояснило монаршие мозги, потому что королева поняла, что сейчас произойдет.

— Убиваю-ут! — взвыла она (Ильми, вздрогнув, уткнулась носом в шею Дэви). — На помощь! Стража-а-а!

За дверью было тихо — наверное, литты отправились на поиски тарана.

— Мне бы сейчас твои огорчения и заботы, — медленно проговорил Дэви.

— Джонни! Неужели ты обиделся на меня из-за того маленького недоразумения? — размазывая по лицу потеки туши, возопила Черная Королева. — О Джонни, мы же с тобой близкие люди, а близкие люди должны прощать друг другу мелкие обиды! Неужто мы будем портить друг другу жизнь из-за пустяков?

— Жизнь — это сложная штука, — напомнил Дэви. — И в ней не всегда все идет так гладко, как нам бы того хотелось.

— Клянусь, я тут не при чем, это все подлец де Свин, это он меня заставил!

— Поцелуйте меня и расстанемся друзьями.

С клинка Шторма сорвалась голубая молния, ударила Черную Королеву в грудь и выбросила в разбитое окно. Следом вылетели погибшие души, их злорадные крики продолжали звучать даже тогда, когда истошный вопль королевы оборвался далеко внизу.

Дверь качнул глухой удар: кажется, литты вернулись с тараном.

— Давай сюда, старик, – позвал Ронгхэльм и снова засвистел.

Дэви сунул меч в петлю за спиной, добрался до окна по бедра в воде среди перевернутых кресел и плавающих пуфиков, вспрыгнул рядом с Роном на подоконник и прижал к себе Ильми так крепко, что та ойкнула.

Разбитое окно сторожевой башни зависло над морем на невообразимой высоте, кипящий у подножия черной скалы прибой казался отсюда пеной в чашке кофе. Впервые в жизни Дэви засомневался, что ему удастся прыгнуть в море и уцелеть. А что тогда говорить об Ильми и замороке?

— Рон, ты хорошо ныряешь?

— Не знаю, ни разу не пробовал, — на секунду прервав свист, беспечно ответил Ронгхэльм.

Дверь вздрогнула от нового удара, Дэви оглянулся на нее, потом снова посмотрел за окно — и пораженно разинул рот.

В десятке метров от башни гарцевал в пустоте неоседланный конь. Он был цвета дикого, не каминного, пламени, цвета самых ярких прядок в шевелюре Рона, но с полуночно-черными гривой и хвостом. Похожий на язык огня со шлейфом черного дыма, конь топтал воздух сильными тонкими ногами и встряхивал головой.

— Какой красивый, — восторженно пискнула Ильми. — Он не упадет?

— Небесные кони не падают, — не сводя глаз с коня, ответил Дэви. — Но зачем он прискакал сюда с облаков?

— Может, ему понравился мотивчик? — предположил Рон, встал и свистнул резко и коротко.

Со звонким ржанием конь галопом помчался к башне и замер в метре от окна.

— Куда?! — Дэви вцепился в мокрую ковбойку заморока, приготовившегося к прыжку.

— Я подведу его ближе, подожди здесь.

С этими словами Рон махнул с подоконника на спину небесному скакуну. Конь встал на дыбы, когда на спине у него очутился парень в человеческой одежде, но заморок уверенно ухватил его за гриву, направил к окну и заставил замереть рядом с подоконником.

— Давай сюда! — крикнул Рон, протягивая Дэви руку.

*

На Иннэрмале царила глубокая ночь, полная луна бросала на воду дрожащую дорожку, в джунглях протяжно кричала бессонная птица-счастье.

Дэви с Ильми на руках спрыгнул на качнувшуюся палубу яхты «Дельфин», потом со спины небесного коня соскочил Рон, и оставшийся без седоков скакун карьером устремился вверх, к жемчужно-серым облакам. Погибшие души, летевшие по пятам за конем, покружили над верхушкой мачты и тоже канули в лунный полумрак.

Дэви огляделся по сторонам.

Здесь ничего, совсем ничего не изменилось. Все так же горел кормовой фонарь, все так же тянуло с камбуза запахом теплой еды, только дверь в каюту стала как будто ниже, и ему пришлось пригнуться, когда он с Ильми на руках шагнул через порог.

Рон нетерпеливо дышал за его плечом, но Дэви остановился у порога и смотрел на маму, а Янисса огромными глазами глядела на сына, уронив на стол иголку с ниткой и рубашку из кожи морского черта. Дыра на рубашке была аккуратно зашита, но сама рубашка была теперь Дэви безнадежно мала.

— Привет, мам, — сказал Дэви. – Это я, честное морское. Просто я немного подрос…

Янисса протянула к нему руки.

Часть вторая. Люди и нелюди. ГЛАВА ПЕРВАЯ. ДВА МУРЛЕНБУРГА

В тринадцатом веке граф Марлен получил в подарок от короля Генриха Воинственного большой надел земли возле реки Дуплы и построил на высоком правобережном холме свой замок. Граф Марлен был почти таким же воинственным, как сам король, поэтому возле замка стали селиться незнатные люди, чтобы в случае чего уйти за крепостные стены, под защиту графа. Так на склонах холма мало-помалу вырос городок, названный в честь своего защитника Мурленбургом.

С каждым годом город становился все больше, а его жители — все храбрее. Они научились сами давать отпор обидчикам, но потомки графа Марлена все равно продолжали требовать денег «за защиту». Когда праправнук графа совсем обнаглел, горожане восстали, взяли замок приступом, разнесли его по камешкам и этими камешками замостили городские мостовые.

Постепенно дома Мурленбурга выплеснулись на левый берег Дуплы, там появились фабрики, большие магазины, банки, заводы и школы, окраину прорезала железная дорога, в главном парке закрутилось колесо обозрения, по ночам городские огни светились так ярко, что на небе не видно было звезд…

Только в Приютском тупике как будто испокон веков горел один-единственный фонарь, и здесь всегда было сумрачно и тоскливо.

По утрам в приютской спальне были холоднее, чем в Подвалах Погибших Душ, но Мильн выпрыгивал из постели при первом же звуке дребезжащего звонка. Он знал: стоит ему чуть-чуть замешкаться, как раздастся вопль:

— Вундер, па-адъем! Хватай его за ноги, ребята!..

Первые два утра его и вправду выволакивали из кровати за руки и за ноги и стукали головой об пол, но потом он наловчился вскакивать и одеваться раньше, чем его одногруппники высунут носы из-под одеял. Младшие, зевая, еще только брались за штаны, а Мильн уже мчался по пустому коридору, чтобы первым добраться до умывалки.

Иногда ему это удавалось, иногда — нет, и тогда он вырывался из умывальной комнаты с мокрыми волосами, в мокрой одежде, с лицом, разрисованным зубной пастой. Все приютские быстро поняли, что над Вундером можно безнаказанно поиздеваться, и редко пропускали утреннее развлечение.

Когда Дэви станет Магом Стрелы, он нагрянет в приют и устроит здесь развлечение поинтереснее.

Ровно в семь тридцать все воспитанники — умытые, одетые и причесанные — должны были ждать, когда дежурный воспитатель проверит чистоту их ушей и рук.

Воспитатели дежурили по очереди, и самым лучшим из них был воспитатель старшей группы по прозвищу Зверь. Во время «зверских» дежурств можно было не торопиться с умыванием, потому что все хулиганы знали — Зверю лучше не попадать под горячую руку.

Джон убедился в этом, когда жирный идиот Булка забросил его ботинок на шкаф. Под хохот одногруппников Мильн ухитрился вскарабкаться на шкаф за секунду перед тем, как в комнату со своим обычным хмурым видом вошел Зверь. Младшие вытянулись в струнку — все, кроме Джона, который замер на шкафу, прижав ботинок к груди. Он был уверен, что с ним сейчас сотворят что-то ужасное: еще никто и никогда не встречал дежурного воспитателя, сидя на шкафу с ботинком в руках.

Могучий, стриженый под «ежик» парень мрачно посмотрел на Мильна, обвел глазами остальных мальчишек (они стояли, как положено, у спинок своих кроватей, но давились хихиканьем) и прямиком направился к Булке, на ходу выдергивая из брючных петель ремень. Не обратив внимания на торопливые уверения, что он тут не при чем, воспитатель молча перекинул Булку через колено и трижды звонко врезал ремнем по пухлому заду, а толстяк только мычал и ойкал, не смея верещать.

Во время этой расправы Мильн съежился и перестал дышать — если Зверь так разделывается с Булкой, что же тогда он сделает с ним?!

Воспитатель сбросил хнычущего толстяка с колена, подошел к шкафу, на ходу всовывая в петли ремень, сдернул Мильна на пол и буркнул:

— Поди умойся, верхолаз, весь извазюкался в пыли.

С этими словами он просто повернулся и вышел, но и после этого мальчишки не сразу рискнули зашевелиться и загалдеть.

Когда Дэви станет Магом Стрелы и научится творить в Пределе заклинания Херви, он не тронет воспитателя с красивым прозвищем Зверь, зато…

Зато в те дни, когда в приюте дежурил Куси-Хватай, Мильну доставалось всегда — и почти всегда доставалось несправедливо.

Даже если у него случайно все оказывалось в порядке, и постель была застелена как надо, и уши были начисто вымыты, Куси-Хватай все равно находил, к чему придраться, отвешивал Мильну привычный подзатыльник, а после начинал орать под злорадное хихиканье Бэк-Джоя, Булки, Задохлика Тяпы, Кена и Никласа:

— Если ты, такой-растакой гений, не научишься вычищать грязь из-под ногтей, я тебя, трам-пам-пам, на целую неделю пошлю учиться уму-разуму на кухню! И нечего на меня так таращиться, ты еще скажешь мне спасибо, что я сделал из тебя человека, трам-пам-пам!..

Когда Дэви станет Магом Стрелы, он скажет Куси-Хватаю спасибо за все: за каждый подзатыльник, за каждое «трам-пам-пам», за каждый штрафной час, проведенный на кухне среди вонючих кастрюль, за все попытки сделать из сына русалки человека.

В полвосьмого истеричный звонок созывал приютских на завтрак, и мальчишки мчались на первый этаж, где в столовой на длинных столах их поджидали тарелки с едой и нахальные тараканы. Спустя еще пять минут верещал второй звонок, дверь в столовку закрывалась, и оставшиеся в коридоре нерасторопные олухи вместо завтрака получали штрафное дежурство.

Мильн пока ни разу не опоздал, хотя завтрак был для него таким же испытанием, как и умыванье. Даже в те дни, когда на завтрак вместо отвратительной манной каши давали вкусную вермишельную запеканку, Джон с радостью бы от нее отказался, только бы не тащиться туда, где орали, выбивали друг из-под друга стулья и плевались хлебными шариками шестьдесят буйных мальчишек.

Стол воспитателей часто оставался пустым, поэтому завтрак напоминал танец на минном поле: никогда не знаешь, с какой стороны бабахнет. Очень скоро Мильн наловчился проглатывать еду в считанные секунды и, прижимаясь к стене, подальше от коварно подставленных ног, змейкой выскальзывать из столовой.

До занятий в школе оставалось еще больше часа, но Джон стремглав взлетал по лестнице на второй этаж, хватал школьный рюкзак и выскакивал из приюта прежде, чем одногруппники успевали его перехватить... Если ему это удавалось. А если не удавалось, он покидал спальню намного позже и, пробегая улицами левобережного Мурленбурга, на ходу прилаживал на место полуоторванный карман куртки или пытался отряхнуть побелку со штанов.

Он бежал по зажатому между кирпичными заборами Приютскому тупику, по угрюмым переулкам Флайта, по сверкающей витринами многолюдной Доусоновской улице, пролетал по пружинящим доскам моста — и наконец-то оказывался на правобережье.

Когда Дэви станет Магом Стрелы, валькирии будут с хохотом носиться над левобережьем от привокзальных улиц до Приютского тупика — но через этот узкий деревянный мостик беда не перейдет.

Отдышавшись, Мильн поднимался по вросшим в склон каменным ступенькам и попадал в старинный город на вершине Замкового Холма, так же мало похожий на левобережный город, как Иннэрмал — на Черносонию.

В правобережном Мурленбурге на подоконниках одноэтажных домов пестрели цветы, между цветами мурлыкали благодушные кошки, в крошечных садиках виляли хвостами добродушные собаки, люди почему-то всегда здоровались друг с другом, а по утрам, цокая копытами по камням, по булыжной мостовой брела пегая лошадь, запряженная в тележку с бидонами молока. Наверное, таким был Ассагардон до того, как его уничтожили литты. И мэгикоона здесь было намного больше, в ветреную погоду его хватало даже, чтобы понимать, о чем поскрипывают над черепичными крышами флюгера.

Покружив по горбатым улочкам, Мильн открывал железную узорчатую калитку, проходил через красно-желтый осенний парк и поднимался по ступеням крыльца филологической школы, похожей на небольшой дворец из красного кирпича. Толкнув створку высокой двери, он оказывался в пустом школьном вестибюле, где пока горели только дежурные лампы. В такую рань все чудеса полутемного, торжественно-гулкого зала принадлежали ему одному.

Джон гладил по прохладной спине вытянувшуюся у двери каменную львицу Типпу, с разгону проезжался по гладким черно-зеленым квадратам пола, быстро скидывал куртку и переобувался в пустом гардеробе и заглядывал под правую из двух лестниц, ведущих в верхние этажи. Под этой лестницей жил старый корабельный якорь Штормяга. Никто не знал, откуда он там взялся, сам Штормяга тоже об этом помалкивал, зато мог бесконечно рассказывать о морских чудовищах и о портах человеческих городов, куда заходил его корабль во время былых странствий.

Некоторые из этих городов Джон находил потом на огромном, подсвеченном изнутри глобусе, неутомимо вращавшемся посреди вестибюля. Океаны, горы, реки, моря медленно проплывали мимо, а Мильн заворожено смотрел на пестрый мир… Пока снаружи не раздавался шум школьных автобусов, которые каждое утро привозили старших учеников из шекского пансионата.

Вскоре школа начинала гудеть от топота ног и громких голосов, и Мильн бежал на второй этаж, в светлый просторный класс с нарисованными на стенах джунглями и зверями. Чуть позже комнату врывались остальные первоклассники, входила учительница госпожа Роза, трижды ударял колокол, заменявший в школе звонок, болтовня стихала — и начинался первый урок.

Иногда уроки бывали скучные и трудные, например, арифметика, чаще — легкие и интересные, например, история и география, но гораздо труднее любого урока Мильну на первых порах давались перемены.

Вообще-то его одноклассники были очень даже ничего (для людей): не задирались, подсказывали ему на уроках и приглашали в свои игры на переменах... Только лучше бы они не приглашали его так настырно, и лучше бы госпожа Роза не приставала к нему на переменах с разговорами и вопросами.

«Какую книжку ты читаешь, Джонни?» «Тебе нравится в Мурленбурге, Джон?» «Ты с кем-нибудь уже подружился в приюте?» «Откуда у тебя на руке синяк?»

Так учительница старалась показать, что, хотя и сплавила Мильна в приют, все равно считает его не хуже Домашних.

И все-таки госпожа Роза была милой: никогда не ругала Мильна, если тот ошибался в ответе, и пришивала ему оторванные пуговицы...

Когда Дэви станет Магом Стрелы, он подарит госпоже Розе жемчужины величиной с эти пуговицы и покатает ее на небесном коне.

Из вундеркиндов самым лучшим был Эдвин Коллин, с которым Мильн сидел за одним столом. Эдвин всегда давал списывать Джону арифметику, делился с ним конфетами, а один раз подарил стеклянного тигренка (Бэк-Джой отобрал и разбил его в тот же вечер). Иногда Мильну казалось, что их посадили вместе потому, что Эдвин тоже был каким-то не таким, как остальные. Он никогда не говорил о своем доме и о маме с папой, а однажды Джон слышал, как Элис болтала, что Эдвина снова не забрали из пансионата домой на выходные — наверное, его родители скоро разведутся…

Когда Дэви станет Магом Стрелы, он возьмет Эдвина с собой за Край Света и найдет ему родителей-Древних, которые ни за что не отдадут сына ни в какую спецшколу, а уж тем более — в приют.

После обеда первоклассники убегали в местный пансионат, а Мильн отправлялся в школьную библиотеку.

Директор сиротского дома не соврал: книжек здесь было читать — не перечитать! Оказавшись в библиотеке впервые, Джон просто ошалел при виде большущей комнаты размером почти со спортзал, уставленной десятками высоких стеллажей. Распоряжались здешними богатствами две милые, хотя и чересчур въедливые, старушки. Они быстро запомнили Мильна по имени и в лицо (конечно, с кем можно было перепутать чучело в приютской одежде?) и так же быстро разведали его любимое убежище на подоконнике за последним стеллажом. Стоило Джону зарыться в книгу, как над ним появлялась одна из библиотекарш и сгоняла его с подоконника словами: «Джонни, здесь же дует! Иди-ка в читальный зал!»

Волей-неволей приходилось выбираться из уютного закутка и тащиться в большущую комнату с тремя рядами длинных столов, где ребята сидели за компьютерами и над книжками. Джон быстренько делал уроки и снова утыкался в книгу, но чем ближе время подходило к семи, тем ужаснее становилось жить на свете и тем громче били часы на ратушной башне. Когда они отбивали шесть, филпсихи один за другим гасили настольные лампы, выключали компьютеры и уходили: автобусы скоро должны были увезти их обратно в столичный пансионат.

Еще через полчаса Мильн семенил через читальный зал, клал на стол книжку, бормотал библиотекаршам: «До сдань!» и выскакивал из библиотеки.

Школа по вечерам была такой же пустой, таинственной и тихой, как и ранним утром, но сейчас Джону было на это плевать. Он проходил через сад, толкал железную калитку ограды, несколько раз глубоко вздыхал — и очертя голову бросался в полумрак вечерних улиц.

Вниз, вниз, вниз — по выпуклым камням мостовых, по крутым изгибам переулков и улиц, мимо домов с уютно светящимися окнами, сквозь красно-желтое пламя аллей, подсвеченных шестигранными фонарями, по истертым ступенькам лестницы, сбегающей к черной реке… Вниз, вниз, вниз!

Правобережный Мурленбург растворялся во тьме за его спиной, зарево огней левобережного города становилось все ярче: Джон как будто снова падал в ночное море, в котором отражались тысячи звезд.

Под ногами гулко пружинили доски моста, Мильн с разгону вылетал на утоптанную тропинку — и оказывался на левобережье.

Каждый раз в этот миг его ноги начинали цепляться одна за другую. Он переходил с бега на быстрый шаг, с быстрого шага — на медленный, со скоростью черепахи проползал по Приютскому тупику и приближался к обшарпанному кирпичному дому, который нетерпеливо чавкал дверями в предвкушении добычи.

Мильн делал глубокий вдох, складывал пальцы левой руки в знак Би, бормотал Заклинание Хамелеона и приоткрывал дверь...

Иногда заклинание срабатывало, и другие приютские его не замечали. Иногда ему везло еще больше, и спальня младших оказывалась пустой. Но это давало только маленькую отсрочку: стоило Джону засунуть рюкзак за шкаф, как злобное верещанье звонка созывало всех воспитанников в столовую… А после ужина сбежать было уже некуда, и Хамелеон почти никогда не помогал против тех, с кем Мильну приходилось делить комнату.

Когда Дэви станет Магом Стрелы...

Нет, он пока еще не решил, что тогда сделает с Бэк-Джоем, Булкой, Кеном, Задохликом Тяпой и Никласом. Теварец говорил, что какие-то там Булки и Тяпы тогда не будут его интересовать, но Дэви в этом сомневался. А когда Тяпа выливал в его постель стакан воды, Джон точно знал – будут интересовать, еще как!

Но, наконец, звонок загонял всех мальчишек по постелям. За шум в спальнях после отбоя полагались Самые Страшные Кары, и вскоре в приюте все стихало, только внизу, в комнате воспитателей, продолжал негромко бубнить телевизор.

Тогда Джон зачерпывал весь мэгикоон, какой мог собрать, и читал Заклинание Спрута. Если бы дежурный воспитатель заглянул в спальню, он решил бы, что Мильн лежит в постели, но на самом деле в постели оставался только бестелесный магический двойник, обманка для тех, кто не будет слишком пристально всматриваться.

— Видишь – я здесь, я тут,

Завесу поставил спрут.

Ближе не подходи,

Глянул – и дальше иди.

Прочитав заклинание несколько раз, Дэви возвращался в мир, где продолжала бушевать война, где бывало опасно и страшно, но откуда никогда не хотелось возвращаться.

ГЛАВА ВТОРАЯ. БИТВА ЗА ТЭННИСОЛЬ И ТИМТАЛИБРИС ТРЕТИЙ

— Дэви, сзади!..

Дэви обернулся и подпрыгнул что было сил: прямо на него несся черный паук размером с кабана. Волосатые лапы взметнулись, пытаясь ухватить добычу, но заскребли по невидимому Щиту. Дэви выкрикнул Заклинание Метеорита, и паук лопнул, словно в него угодила шаровая молния.

Прикрывая голову от летящих во все стороны черных клочьев, Дэви услышал вопль Рона и почти вслепую хлестнул на голос Заклинанием Прибоя. Земля содрогнулась, воздух надрывно зазвенел.

— Ешкин кот!.. — простонал Рон.

Дэви вскочил и пинком сбросил с друга второго паука, дергающегося в предсмертных судорогах.

Заморок сел и очумело затряс головой.

— Смотри, куда лупишь, — выдохнул он. — У меня чуть уши не оторвались!

— Сам виноват. Мог бы надеть кольчугу и шлем. — Дэви за локоть поднял Рона с земли.

— Во-первых, в Глоре я дрался в таком же прикиде и даже без кроссовок — и ничего, — Ронгхэльм сплюнул паучью шерсть и поддернул истрепанные джинсы. — Во-вторых, фига с два от этих волосатиков помогли бы шлем и кольчуга. А в-третьих…

— Он тебя не цапнул? Ну, и что же «в-третьих», даже интересно?

— В-третьих, откуда здесь взялись эти пугала? Только посмотри на них, бр-р!

Дэви тронул сапогом круглое мохнатое тело с крестом на спине и отскочил: издыхающий паук бешено засучил лапами.

— Это сторожевые крестоносцы Конрада. Мы вышли из пентаграммы, и старикан швырнул нам на головы своих восьмилапых любимцев. Пошли обратно в луч, быстрей! — Кинув тревожный взгляд на проносящиеся над холмом фиолетово-черные тучи, Дэви поспешил к своему воткнутому в землю мечу.

В вершину каждого из пяти холмов, окружающих Тэннисольскую равнину, был сейчас воткнут меч из чистейшей ненависти. Пять мечей удерживали пять лучей пентаграммы, растянувшейся через всю равнину, и в центре этой гигантской звезды Древние с рассвета сражались с войском литтов, пытаясь отбить у них столицу Авалона, Тэннисоль.

За четырьмя другими лучами пентаграммы следили четыре сильных мага: на Лунном Холме нес вахту темный эльф Корвин, на Холме Черных Звезд метались вспышки заклятий гоблина Виттанга, на двух самых дальних холмах пентаграмму удерживали два вейнура, Сигурд и Хегин. Пентаграмма мешала Конраду посылать на помощь своей армии магию Кровавого Кристалла, поэтому литты из кожи вон лезли, чтобы выдернуть мечи и уничтожить мерцающую ярко-голубым светом звезду.

Дэви и Рон давно потеряли счет отбитым атакам, давно перестали окликать пролетающих мимо Демонов-Вестников, чтобы узнать, на чьей стороне сейчас перевес в битве. Склоны холма, на котором раньше вили гнезда химеры, были покрыты толстым слоем золы: зола скрипела под ногами, зола хрустела на зубах, зола взмахивала лохматыми крыльями под порывами ветра и оседала на трупах врагов. Будущий Маг Стрелы знал пока немного заклинаний Херви, зато недавно научился делать двойные знаки, придававшие его волшебству силу лесного пожара.

Положив ладони на прозрачную рукоять меча, Дэви прошептал Заклинание Амальгамы. Звонкий стонущий крик вырвался из-под воткнутого в землю клинка, по нему потекли волны голубого света, сбегающие с холма линии запульсировали такой же чистой пронзительной голубизной.

— Атас, — негромко сказал Рон. — Они снова идут.

Дэви обернулся и выругался. Почти незаметные на фоне золы — черные на черном — по склону Холма Химер шагали литты. Теперь они наступали не со стороны Тэннисоля, чтобы не попасть внутрь луча пентаграммы, и их было… полтора десятка. Нет, из-за камней справа вышли еще шестеро… И еще трое — слева.

Многовато для одного мага-недоучки и одного заморока.

— Ешкин кот, — выдохнул Рон.

— Да.

Укрепив удерживающее луч заклинание, Дэви проверил, легко ли вынимается из ножен обычный меч. Рон сделал несколько шагов вниз по склону, подобрал свой меч, оброненный при нападении паука, вытащил второй клинок из ножен убитого литта и бегом вернулся внутрь пентаграммы.

— Ну, будет сейчас веселуха! — сказал заморок, крутанув обоими мечами.

Его огненные волосы были припорошены золой, лицо стало почти черным, тем ярче на нем блестели ярко-зеленые веселые глаза и белые зубы.

Дэви с сомнением посмотрел на друга.

— Ты уже когда-нибудь дрался двумя мечами?

— Я…

Широкая улыбка Рона дрогнула, и Дэви мысленно себя обругал. Он так вымотался во время бесчисленных атак, что забыл: замороку нельзя задавать таких вопросов.

— Неважно! Постарайся не выходить из луча и из-за Щита.

— А ты постарайся на этот раз не сжечь дотла всех литтов! Я хочу добыть себе шляпу взамен той, которую потерял в Глоре.

Серебряный болт ударил в Щит, отлетел, и Дэви швырнул ему вслед Заклинание Кобры.

— О-йер-хашш!

Абракадабра прогремела над склоном, заклинание Херви атаковало, как стремительно разворачивающаяся змея, раскидывая клочья обугленной травы, оставляя на золе тонкий след. Трое передних литтов упали, словно им подсекли колени, остальные перешли на бег. Некоторые были вооружены арбалетами — люди почему-то считали, что мага легче уложить серебряным болтом, чем серебряной пулей.

Воткнутый в землю Шторм разразился долгим громовым раскатом, просясь в бой.

Ему ответил вопль Рона, соглашающегося с мечом.

— Держись рядом! — крикнул Дэви и сделал знак Аш. — Кин зи рен!

На склоне больше нечему было гореть, но на нескольких бегущих литтах вспыхнула одежда.

«Настоящие маги не выкрикивают заклинания вслух, тем более в битве, — мысленно услышал Дэви хмурый голос Теварца. — Кричать заклинания — значит заранее подсказывать противнику, чего от тебя ждать. Даже слабенькому колдуну может хватить доли мгновения, чтобы сделать ответный ход».

Конечно, Теварец был прав, но пока Дэви лучше удавались заклинания, произнесенные вслух. К счастью, в армии Конрада, мечтающего стать единственным чародеем на земле, не было колдунов. Никто из литтов не умел сделать даже простенький знак, а сам Конрад, наверняка наблюдавший за битвой в Кровавый Кристалл, не мог достать врагов внутри пентаграммы.

— Ар ки тон!

Пламя сделалось черным, вопли литтов оборвались, так быстро их пожрал магический огонь.

— Ешкин кот! Ну вот опять — прощай шляпы, — прокомментировал Рон.

— Не ругайся, когда я колдую, болван, — прорычал Дэви.

— Сам болван! И ты сам ругаешься! Аркитон – ну и загнул…

Перебранку друзей прервали несколько болтов, звякнувших о Щит. Уцелевшие люди были уже в двадцати шагах от вершины. Когда арбалетчики остановились, чтобы перезарядить оружие, Дэви убрал Щит, воткнул в землю меч и сложил пальцы правой руки в знак Аш, а пальцы левой — в знак Би.

— Рип кан зи!

Сегодня он уже пускал в ход два знака нападения сразу, но на этот раз пасс оказался неточным, и мэгикоон зверски рванул его за правую руку, выбив из равновесия, вышвырнув за пределы пентаграммы.

Дэви упал, перекатился через плечо, хотел встать, но ткнулся лицом в золу, на секунду усомнившись, что обе руки еще при нем. Сзади бешено взвыл Шторм, литты радостно заорали, потом смолкли.

Дэви приподнял голову и увидел возле своего плеча потрепанную кроссовку. Вторая, с красным проводком вместо шнурка, впечаталась в спекшуюся землю у другого его плеча.

— Ну, давайте, ешкин кот! — стоя над Дэви, крикнул заморок.

Резко зазвенел металл о металл, убитый литт опрокинулся на спину, покатился вниз, по нему протопало несколько пар ног в черных сапогах.

Дэви оперся на локоть, вскочил и затряс руками, разминая онемевшие пальцы.

Рон и вправду умел драться двумя мечами. Сделав шаг вперед, он уложил еще одного врага, а после Дэви пустил в ход Заклинание Метеорита, пробив в толпе людей кровавую дорожку. Оставшиеся литты попятились, сперва медленно, потом быстрее, но шагах в двадцати от вершины холма остановились.

— Сто чертей и одна ведьма, — пробормотал Дэви, увидев, что арбалетчики расходятся широким полукругом.

— Сумеешь удержать Щит? — слегка запыхавшись, спросил Рон.

— Если они начнут стрелять с разных сторон — нет. У меня не хватит Силы, чтобы поддерживать и круговой Щит, и пентаграмму.

Честно говоря, Дэви временами удивлялся, что у него еще хватает сил, чтобы стоять.

— Давай назад, в луч. Если Конрад швырнет в нас еще какой-нибудь магической дрянью…

— Смотри!

Дэви кинул взгляд туда, куда показал мечом заморок, и до боли закусил губу: острие луча пентаграммы на Лунном Холме исчезло. Вслед за острием начал гаснуть весь луч; ярко-голубые линии быстро укорачивались, словно их затаптывал невидимый великан. Дэви взглянул в другую сторону и увидел, что на Холме Черных Звезд темным-темно.

— Они достали Корвина и Виттанга!

Из-под клинка Шторма все еще струились голубые линии, но что толку будет с одного луча, если вся пентаграмма погибнет?

— Сдавайся, маг! — заорали литты. — Сдавайся, нечисть! Сдавайтесь оба, и Великий Маг Конрад сохранит вам жизнь!

— Ага, только шнурки поглажу – и сдамся, ешкин кот, — сквозь зубы отозвался Ронгхэльм. — Эй, Дэви…

— А?

— Думаешь, единственная башня стоит того, чтобы цепляться за этот холм?

Дэви быстро оглянулся. Всю равнину укрывала низкая пелена серого дыма; над ней, уходя к черно-фиолетовым тучам, вздымалась высокая белая башня. Вокруг башни кружили всадники на небесных конях и валькирии, дым и тучи содрогались от выстрелов, конского ржания, грома и криков.

Когда-то на равнине стояла прекрасная, как сон, столица королевства светлых эльфов. После того, как литты «освободили Тэннисоль от нечисти», от города осталась только груда безжизненных развалин, но белая башня — донжон королевского замка — уцелела. В этой башне испокон веков хранилась труба, заклинающая негодяев, и кое-кто из Древних надеялся, что старший принц Ронгхэльм, уйдя от серого тумана, вернул ее в донжон. Одна только труба стоила того, чтобы сражаться с полчищами врагов. Если литтов удастся вышвырнуть из Тэннисоля, Древние одержат самую большую победу в этой войне; если удастся отыскать трубу и избавиться от всех негодяев разом, смуте просто придет конец.

Вот только Дэви не мог рассказать об этом беспамятному замороку, поэтому ограничился коротким:

— Да, стоит.

— Тогда лады. — Рон сверкнул белыми зубами на черном лице и, повернувшись к людям, гостеприимно развел в стороны клинки мечей.

Арбалетчики вскинули арбалеты.

Остальные литты тоже приняли приглашение и медленно двинулись вверх по склону.

Дэви сложил пальцы в знаке Коу.

Щит лопнул, когда Дэви и Рона оттеснили к воткнутому в землю мечу. К этому времени почти вся пентаграмма погасла, держать последний луч не было смысла, и Дэви, выдернув Шторм из обугленной земли, встал с Ронгхэльмом спина к спине.

— Как вы мне надоели, ешкин кот! — Рон, судя по звуку, сломал меч о кольчугу напирающего литта.

Дэви из последних сил начал выговаривать формулу Заклинания Черного Пламени, зная, что оно подарит только несколько секунд передышки…

И тут разразилось светопреставление.

Нечто невыразимо ужасное рухнуло на литтов, визжа, шипя, беснуясь у них на головах, на плечах, на спинах, под ногами. Во все стороны полетели кровавые брызги, обрывки черной одежды, клочки волос и усов, куски перекушенных серебряных болтов и обломки арбалетов. Светопреставление перемещалось так быстро, что его не удавалось рассмотреть.

С паническими воплями, толкая и опрокидывая друг друга, уцелевшие литты помчались вниз по склону холма в десять раз быстрее, чем перли по нему вверх. Из дюжины добравшихся до вершины людей смогли удрать только трое, остальных беснующаяся погибель повергла в прах и диким, долгим, скрежещущим воем возвестила о своей победе.

Бешеные черные глаза в упор уставились на Дэви из забрызганного кровью серого меха, и Дэви невольно крепче сжал рукоять Шторма. Меч из чистейшей ненависти потрясенно молчал. Даже храбрость берберийского льва поджала хвост при виде окровавленных когтей длиной с кухонные ножи, шерсти, торчащей во все стороны иглами разъяренного дикообраза, слипшихся от крови кисточек на ушах и толстого хвоста, воздетого грозной шипастой палицей.

— Кто… это? — пробормотал Дэви и чуть не опрокинулся назад, когда спина Рона перестала подпирать его спину.

Перемазанный больше прежнего, тяжело дышащий заморок в порванной в клочья ковбойке встал рядом с другом и уставился на спасительный кошмар.

— По-моему, это ешкин кот, — после недолгого молчания сказал Рон.

— А?

— Я помянул ешкина кота, ты кинул заклинание – и вот вам нате, получите-распишитесь.

Дэви рискнул оторвать взгляд от утробно рычащего чудовища, чтобы проверить — шутит Ронгхэльм или говорит серьезно?

— Спятил? Я не владею Большой Магией, я не могу из ничего сделать что-то!

И все же Дэви невольно прокрутил в голове заклинания, знаки и пассы, которые делал перед появлением «ешкина кота». Последний пасс он и вправду выполнил очень небрежно; вполне возможно, что и заклинание выговорил не совсем правильно. Но… Нет, такого не может быть!

— А я говорю — это ешкин кот, — упорствовал Рон. — И скажи еще спасибо, что я не помянул тебе под руку черта лысого или ядрену вошь!

Предмет бурных обсуждений с шипением раздулся до размеров медведя и предостерегающе занес лапу с растопыренными когтями, когда неподалеку на сожженную землю опустился небесный конь.

Хон-Хельдар, безумный певец светлых эльфов, спрыгнул с усталого вороного, мельком глянул на припорошенные золой трупы литтов, на двух громадных дохлых пауков, на «ешкина кота» — и звучно возвестил:

— Битва закончена! Мы победили. Тэннисоль снова наш!

— Ура. — Рон уронил меч, который все еще держал в руке. — Жаль только, я так и не добыл себе новую шляпу.

Не рискуя поворачиваться к «ешкину коту» спиной, Дэви быстро оглянулся через плечо.

Дым рассеивался, тучи превращались в кучевые облака, шум битвы стих, на верхушке башни, вокруг которой больше не вились обезумевшие от запаха крови валькирии, вспыхнул яркий огонь.

Дэви сунул Шторм в петлю за плечом, и тот, словно спохватившись, коротко громыхнул.

На это громыхание отозвался злобным звоном черный меч за спиной Хон-Хельдара.

Сам Хон-Хельдар был чем-то похож на свой меч: тонкий, гибкий, зловещий. Он не прикасался к лютне с тех пор, как покинул маяк, но клинок в его руке без устали вызванивал песню мести и смерти. Литты боялись эльфийского певца до ужаса, а также во время ужаса и после ужаса.

— Ты неплохо справился, недоучка, — нехотя сказал Дэви Хон-Хельдар. — Внутри пентаграммы нас не брало ни одно заклятье Конрада, и верещатели ни разу не подали голос ни внутри, ни снаружи.

— А что с человеческим войском?

Небесный Мститель презрительно скривил тонкие губы.

— Когда до литтов дошло, что колдовство Конрада им не поможет, они начали сдаваться в плен сотнями, а потом — тысячами. Будь на то моя воля, я уничтожил бы весь этот скулящий сброд, но наши командиры и маги хотят решить их судьбу на совете. Дэвид, Ронгхэльм, вас ждут в Тэннисоле…

— Вот спасибо, дружище!

Хон-Хельдар вскинул брови до витого шнурка, пересекающего лоб, но Рон обращался не к нему, а к самому милому и мирному коту на свете.

Где вы видели кинжальные когти? Толстые бархатные лапы будто вовсе не приминали золу. Шипастая булава вместо хвоста? Вам почудилось! Пушистый хвост, обернутый вокруг лап, был образцом щегольской кошачьей аккуратности. И вовсе не черные, а золотисто-янтарные глаза благодушно взирали из-под...

Дэви моргнул и тряхнул головой.

…из-под широких полей черной шляпы, перепачканной золой, но каким-то чудом уцелевшей в битве. Гигантский дымчатый кот, сидя перед Роном, вопросительно посмотрел на заморока и коротко, басовито мурлыкнул.

Рон снял шляпу с кошачьей головы (для этого ему почти не пришлось наклоняться) и бесстрашно почесал за пушистым ухом. Кот снова мурлыкнул, слегка подмигнул… и исчез. Если бы не отпечатки лап на золе, можно было бы подумать, что «ешкин кот» просто причудился ошалевшему от усталости магу-недоучке.

— Что… это… было? — запинаясь, спросил Дэви.

— Веркот, — ответил Хон-Хельдар. — Фамильяр старшего принца эльфов.

— Что — кого? — Рон принялся выколачивать золу из шляпы о свои еще более грязные джинсы.

— Ты ведь знаешь, кто такие вервольфы? — повернулся к нему Хон-Хельдар.

— Чуваки, умеющие превращаться в волков. Так?

— Так. А веркоты умеют превращаться в кровожадных бестий, перед которыми пасует даже дракон. В королевском дворце в Тэннисоле испокон веков жила семья последних боевых веркотов — фамильяров королевской семьи…

— Фамильяров?

Рон перестал хлопать себя шляпой по дырке на штанине.

— Защитников. Спутников. Товарищей. Когда в королевской семье рождался ребенок, в семье веркотов появлялся новый котенок, а когда кто-нибудь из королевской семьи умирал, его фамильяр почти всегда следовал за ним.

— А этот пушистик что, заблудился?

Хон-Хельдар прищурился. Дэви очень не понравился взгляд, которым Небесный Мститель впился в его друга.

— Этого пушистика зовут Тимталибрис Третий. Все остальные веркоты погибли в зеленодольской битве или были убиты при падении нашей столицы, но Тимталибрис уцелел. Как?

— Мне-то откуда знать? – пожал плечами Ронгхэльм.

— Когда ты покинул Зеленый Дол, спасая волшебную трубу, Тимталибрис последовал за тобой. — Хон-Хельдар не сводил глаз с Рона. — Помнишь это? Помнишь, как через Серебрянку наползал серый туман?

Рон резко вдохнул и зажал рот ладонью.

— Прекрати! — Дэви встал между ним и Хон-Хельдаром.

Хон-Хельдар оторвал голодный взгляд от Рона и развернулся к Дэви. Из-за расширившихся зрачков светло-серые глаза эльфа стали черными, как у веркота.

— Под королевским донжоном сотни ходов и потайных комнат, — понизив голос, сказал Хон-Хельдар. — Даже если труба все еще в башне, ее можно искать годами. А вдруг она вообще не в Тэннисоле? Если принц не вспомнит, где труба, смута заберет еще сотни, тысячи душ!

— Теварец говорит, что у выпотрошенного живьем больше шансов выжить, чем у заморока, в котором будят память, — Дэви тоже перешел на зверский полушепот.

— Он выживет. Он сильный. Он способен проходить сквозь Прорву, значит, и воспоминания его не убьют. Я верно говорю, принц? — Хон-Хельдар обернулся к замороку.

Рон пошатнулся, уронив шляпу; из его носа хлынула кровь, потекла по прижатым ко рту пальцам.

— Хватит!

Дэви толкнул Хон-Хельдара грудью. Безумный певец вскинул руку к черной рукояти своего меча.

Дэви не прикоснулся к Шторму; вместо этого он кинул Заклинание Кобры, несильно и высоко. Хон-Хельдар схватился за перехваченное невидимой удавкой горло и захрипел.

— Парни, парни, хватит! — заорал Рон, распихивая противников в стороны. — Вы очумели? Уймитесь!

Дэви разжал пальцы, сложенные в знаке Аш.

— Не будь ты будущим Магом Стрелы… — прохрипел Небесный Мститель.

— Не будь ты другом Теварца, — парировал Дэви.

— Кто-нибудь объяснит, из-за чего этот кипиш? — воскликнул Рон, переводя взгляд с Дэви на Хон-Хельдара и обратно.

Хон-Хельдар в два прыжка очутился возле своего вороного, взлетел на неоседланную спину и жестоко ударил коня пятками в бока, направив скакуна круто вверх.

— Всё? Междусобойчик закончен? — спросил Рон, провожая взглядом мчащегося прочь эльфа. — Отправимся следом за ним в Тэннисоль?

Дэви замотал головой.

— Нет-нет-нет!

— Ты не хочешь посмотреть вблизи на башню, за которую мы дрались? — Рон шмыгнул окровавленным носом, провел по нему кулаком и нагнулся за шляпой. – Почему?

«Потому что Тэннисоль — это груда твоих стертых туманом воспоминаний, каждое из которых может тебя убить…»

Как объяснить это замороку, даже не подозревающему о том, что он — заморок?

— Не хочу. Лучше я отправлюсь в Ассагардон, к Теварцу.

— Ну, как знаешь, — Рон задумчиво повертел шляпу в руках. — А я тогда махну на Иннэрмал. У меня появилась одна интересная мыслишка…

Заморок ударом ладони сделал вмятину в черной тулье, нахлобучил шляпу на голову и пронзительно свистнул.

С поредевших туч сорвался небесный конь и карьером помчался к земле. Этого коня, который когда-то вынес Рона, Дэви и Ильми из замка Черной Королевы, звали Флейн-о-Норр, что на языке Древних означало «Огонь-в-Ночи», и он действительно походил на огонь, полыхающий в черноте ночи.

Ярко-рыжий скакун опустился на холм, подскакал к хозяину, взметая тучи золы, и Рон привычно ухватил его одной рукой за гриву.

Дэви ухмыльнулся.

— Чего? — спросил заморок.

— Ты похож на своего коня, только наоборот.

— В смысле?

— Конь у тебя рыжий с черной гривой, а сам ты — черный с рыжей гривой.

Рон скорчил Дэви рожу и ухватился за гриву второй рукой, останавливая попятившегося скакуна.

Неподалеку от Флэйна на вершину холма плюхнулась химера, покрутилась, разрывая лапами золу, и улеглась с довольным видом. Несколько ее товарок приземлились ниже по склону.

Химеры возвращались на свои гнездовья.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ТРИЖДЫ ЗАКЛЯТЫЙ

Держа шлем под мышкой, Дэви прыгнул через пробоину, и кольчуга на его плечах тут же стала вдвое тяжелее. Для того, у кого есть сила ста берберийских львов, это была смешная тяжесть, но стоило ему сделать пару шагов, как перевязь с обычным ножом сползла так низко, что ножны чиркнули по земле.

Теварец снова оставил у стен маяка заклинание, которое сделало его ученика девятилетним — таким, каким Дэви был, когда впервые сюда попал.

Дэви никогда не спрашивал Великого Мага, зачем тот превращает его в малыша. Может, в наказание за то, что нерадивый ученик вышел когда-то из-под защиты хобо и угодил в лапы заклинанию «сламона»? Если так, наказание получилось не очень: в жилище Теварца Дэви не возражал на время снова сделаться мальчишкой.

Уронив шлем, бросив у пробоины перевязь с мечом, он с облегчением вылез из ставших огромными сапог и обвисшей заговоренной кольчуги. Вместе с кольчугой с его плеч как будто упала часть забот взрослого человека. Запрокинув голову, Дэви высунул язык, чтобы поймать капли дождя, смывающего с рук и волос пепел и запах гари, смывающего усталость боя...

Потому что в маяке шел дождь.

В развалинах давно уже не шумели крыльями демоны и грифоны, не звучали заклятья, не горели костры, не светились глаза в полумраке у стен, не носились небесные кони. Большинство Древних, раздобыв оружие и залечив раны, отправились воевать с литтами, только бездомные домовые до сих пор жили в слепленных на скорую руку домиках, по крышам которых сейчас барабанили частые капли.

Дэви заправил за уши мокрые волосы и вгляделся вглубь маяка. Вместо потолочного мрака над развалинами стелились серые тучи; чем дальше от стены, тем они становились плотнее и тем гуще лил дождь, а возле камина хлестал настоящий тропический ливень, скрывая Великого Мага плотной занавеской.

— Теварец! — встревоженно позвал Дэви.

Ему ответил только удар грома, на который коротким рокотом отозвался усталый Шторм.

Дэви побежал к камину — и на полдороге чуть не споткнулся о большой мухомор… Нет, не о мухомор, а о блестящий красный с белыми точками зонтик. Край зонтика приподнялся, из-под него выглянул крошечный кудлатый домовенок и пропищал:

— Демон-Вестник кричал, что вы отвоевали Тэннисоль! Значит, смуте скоро конец, Маг Стрелы?

— Боюсь, еще нескоро, — виновато ответил Дэви.

— Поспешите, пожалуйста, — попросил домовенок. – Ужасно хочется вернуться домой, в Кольдр.

Он засеменил обратно к домику, застрял в дверях, забыв сложить зонтик, потом все-таки сложил и уже из-за двери крикнул:

— Попроси Теварца прекратить этот дождь, у моего дедушки от сырости разболелись колени!

Шлепая босыми ногами по размокшей земле, перепрыгивая через ручейки, текущие между домами, Дэви пробежал через поселок домовых и подскочил к укрытому дождевой пеленой камину.

— Теварец?

Ему никто не ответил. Дэви вдохнул поглубже и нырнул в самый густой ливень, как в море.

Над каминной доской висела густо-черная туча, взблескивая короткими молниями, исходя потоками воды. Среди этого потопа, закинув ногу на ногу, сидел в своем любимом кресле Великий Маг. По небритому лицу стекали дождевые струйки, свитер и брюки насквозь пропитались водой, но сигарета, зажатая между пальцами правой руки, горела как ни в чем не бывало.

— Теварец, — отплевываясь от воды, окликнул Дэви. – Убери дождь, пожалуйста! Зачем ты его устроил?

Теварец скосил глаза на ученика и пробормотал:

— Если тебе не нравится дождь, убери его сам.

— Но я только что...

— Выиграл грандиозную битву? — Теварец сунул сигарету в рот, затянулся, в его глазах вспыхнули зловещие огни ярче огонька на кончике сигареты. — Тогда тебе раз плюнуть справиться с жалким дождиком.

— Ох… Ладно. Хорошо, я попробую.

Дэви вынул Шторм из петли за спиной, положил на каминную полку и начал колдовать.

Усмирять ливень, к тому же не обычный, а магический, было непростым делом, а Теварец всячески старался превратить его в дело невыполнимое. Стоило Дэви чуть-чуть проредить тучу, как Теварец сгущал ее снова, стоило Дэви вызвать теплый ветер, как хозяин маяка тут же вызывал холодный, стоило Дэви проделать в туче брешь, как его учитель небрежным движением пальцев затягивал дыру.

В конце концов Дэви до того вымотался и ошалел, что запустил в тучу заклинанием Падающей Звезды и вместо абракадабры выкрикнул любимое ругательство Рыцаря-Бродяги:

— Сто чертей и одна ведьма!

Чернота над камином забурлила, вскипела и злобно плюнула в мага-неудачника шаровой молнией. Дэви не успел закрыться Щитом, молния чиркнула его по плечу, влетела в камин и гулко взорвалась в дымоходе.

— Ешкин кот! — вскрикнул Дэви, хватаясь за обожженное плечо.

— Ешкин кот тебе здесь не поможет. — Великий Маг бросил сигарету в очаг и одним жестом уничтожил и тучу, и ливень.

— Ты его видел? Веркота? – усевшись рядом с креслом учителя на мокрый пол, с любопытством спросил Дэви.

— Смутно. Альтус приволок мне хрустальный шар — уж не знаю, где он его взял, но оторвать бы руки тому, кто сделал такую халтуру. — Теварец небрежно коснулся плеча Дэви – и ожог сразу перестал болеть, побледнел и исчез, а потом затянулась прореха в рубашке. — «Тени сражаются с тенями в густом тумане» — вот на что была похожа в этом шаре Тэннисольская битва. И все-таки я разглядел, как изящно ты сделал двойной знак, Аш и Коу. Научился отращивать новые пальцы взамен оторванных?

Дэви, покраснев, заерзал на быстро высыхающей земле.

— Да, с двойным знаком плохо получилось… Зато я удержал луч пентаграммы дольше Виттанга и Корвина, ты видел?

Великий Маг сполз в кресле пониже и уперся босыми ногами в каминную решетку.

— Кое-что видел, кое-что – нет. Давай, поведай про свои подвиги, М-маг Стрелы.

Никто не умел насмехаться так, как умел насмехаться Теварец, но никто и не умел слушать так, как умел он… Когда он хотел слушать. А сейчас он, к счастью, хотел — и Дэви начал взахлеб рассказывать про битву на вершине, про спасительное явление веркота и про свою стычку с Хон-Хельдаром.

От земли и камней поднимались клубы пара, влажная одежда Теварца пахла табаком и звериной шерстью, саламандра в очаге крутила сальто, и, хотя снаружи иногда раздавался жуткий вой крокки, не было на Земле места безопаснее и уютнее этого теплого пятачка у камина.

— Что ж, ты справился лучше, чем я ожидал, — сказал Теварец, когда Дэви закончил рассказ. — Пожалуй, когда-нибудь ты и впрямь станешь Магом Стрелы. Лет эдак через десять.

— Хм… Вот спасибо. Теварец, веркот и правду фамильяр Рона?

— Да.

— Почему же он появился только сейчас?

Теварец вынул из воздуха новую сигарету, сильно затянулся, выдохнул дым и слепил из него огромного улыбающегося кота.

— Думаю, Тимталибрис тоже побывал в сером тумане и многое забыл. Он и раньше часто бродил, где вздумается, но Древняя Сила до сих пор связывает его с Ронгхэльмом и приводит к твоему приятелю, как луч маяка. Ты, наверное, еще не раз увидишь мохнатого бродягу.

— Он появился как будто ниоткуда!

— Все веркоты благодаря врожденным магическим свойствам шерсти умеют замыкать пространство. Самые талантливые из них — таких за тысячи лет были считанные единицы — умеют даже проходить сквозь Прорву.

Великий Маг дунул на дымного кота, тот растаял, но в воздухе осталась его улыбка. Дэви впервые видел улыбку без кота, про которую читал в человеческой книжке.

— Чеширский кот тоже был веркотом? – Он приподнялся и потянулся пальцем к улыбке.

— Как у тебя дела с колдовством в Пределе? – ответил вопросом на вопрос Теварец.

Палец коснулся дыма, улыбка рассеялась, Дэви снова шлепнулся на пол и понурил голову.

— Значит, по-прежнему, — задумчиво сказал Великий Маг. — Дуплариусы, Заклинание Хамелеона, срабатывающее раз в неделю… И все.

— Никогда мне не стать в Пределе магом или даже колдуном, — пробормотал Дэви, чертя на земле руну «аш». — Ты просто не видел, каким я там становлюсь.

«И хорошо, что не видел».

Он услышал, как затрещала сигарета, когда Теварец сделал очередную затяжку.

— Колдовать в Пределе нелегко, но все-таки возможно. Это доказали и Мерлин, и Роджер Бэкон.

— Их не заколдовывали Тройным Заклятьем, — быстро возразил Дэви.

— Как ты себе его представляешь? — вдруг спросил Теварец.

— Кого?

— Тройное Заклятье, умник! Как ты себе его представляешь?

— Как клетку в Подвалах Погибших Душ! — выпалил Дэви. Подумал и помотал головой: — Нет… Как прозрачный колпак. Я — внутри, мэгикоон — снаружи, и мне до него не добраться. На правобережье колпак тоньше, сквозь него может просочиться немножко эфирной магии, а в левобережном Мурленбурге колпак такой толстенный, что под ним трудно дышать. И… он давит на меня. Как давит вода на глубине.

Некоторое время Великий Маг молча курил. За камином негромко заиграла флейта. Дэви подумал – не навестить ли тех, кто прячется в загадочном убежище? По слухам, места там было больше, чем на Иннэрмале, там били родники с живой и мертвой водой, висели светящиеся облака и росли фруктовые рощи. За камином до сих пор жили те, кто не мог сражаться, жил даже тот старый дракон, который грелся у очага, когда Рыцарь-Бродяга привел крестника в маяк. Каждый раз, приходя сюда, Дэви хотел заглянуть за камин, но так и не собрался.

— Проблема в том, что в тебе переплелись три магии, — медленно сказал Теварец. – Конрад заклял тебя Тройным Заклятьем, фея-неумеха в попытке расколдовать прибегла к Разделению. А Янисса, напоив тебя росой забудь-травы и прочитав русалочье заклинание, сделала тебя отчасти морским человеком.

— Жаль, что только отчасти, — вздохнул Дэви. – Как бы мне хотелось быть полностью Древним, пусть даже маленьким домовым…

Он представил, что мог бы натворить на кухне приюта неуловимый мстительный домовой. Это были приятные мысли.

— Да, ты не Древний. Но у тебя есть часть Древней Силы короля скельдов, которой хватает, чтобы проходить сквозь Прорву, — развеял его фантазии хрипловатый голос Теварца. – В мире мало кто на такое способен. И, имея такую Силу, ты всего лишь мастеришь в Пределе дуплариусов, и то с грехом пополам?

— Двойники у меня получаются уже лучше, — оправдался Дэви. — Когда я ушел на Холм Химер, Никлас начал что-то мне говорить… не мне, конечно, а моему дуплариусу, но я не стал возвращаться, и Ник отстал.

Теварец посмотрел на ученика, заинтересованно приподняв бровь.

— Ты слышишь отсюда, когда кто-то обращается к твоему двойнику?

— Слышу, только очень тихо. Как шум в раковине. – Дэви приложил ладонь к уху. – Не знаю, что Никласу было надо, но он быстро заткнулся.

— А если бы не заткнулся, тебе пришлось бы вернуться. – Смотритель маяка смял сигарету в кулаке. – А если бы к тебе обратился человек, сказавший «сламона», тебе пришлось бы вернуться мгновенно. Кто бы тогда удерживал луч пентаграммы?

— Рон продержался бы, пока на помощь не пришел кто-нибудь из магов.

— Или не продержался бы. Вот почему я был против того, чтобы тебя поставили на Холме Химер.

— Но…

Великий Маг перекатил лохматую голову по спинке кресла и ободрал ученика волчьим взглядом.

— Вспомни, что я тебе говорил про рифмы, балбес. В бою нет временидекламировать рифмованные строчки, зато в Пределе у тебя времени сколько хочешь. Так дрессируй предельский мэгикоон, лентяй! Взламывай рифмами колпак Тройного Заклятья! Надеюсь, в следующий раз, когда ты сюда притащишься, я узнаю, что ты создал по ту сторону Края Света приличное заклинание.

Дэви хотел спросить, какое заклинание будет считаться «приличным», но передумал. За такой идиотский вопрос Теварец вполне мог превратить своего ученика во что-нибудь склизкое и немое, как однажды уже случилось.

Саламандра Вилли, опершись передними лапками о колосник, показала Дэви язык.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ПРЕДЕЛ

— Рифма в последнем куплете никудышная. «Знал» — «заклял»…

— Да нормальная там рифма, старик. Держу пари, твое заклинание размажет бедняг по пейзажу!

Рон хлопнул Дэви по плечу и запрыгал вниз по ступенькам к мосту через Дуплу.

Подняв воротник куртки до ушей, Дэви поплелся следом.

Сегодня он закончил сочинять свое первое предельское заклинание Херви. Он сочинял его несколько дней и ночей, скрепляя строчки рифмами и запахом подгоревшей манной каши, приправляя вкусом слез и крови на разбитых губах и замешивая все это на ругани Куси-Хватая. Нынче утром по дороге в школу ему наконец-то удалось сложить последний куплет, и теперь осталось проверить заклинание на первом же уроде, который начнет к нему приставать… Но торопиться в приют, чтобы испробовать свое творение в деле, ему совсем не хотелось.

Рон дошагал уже до середины моста, а Дэви еще только ступил на темные доски.

— Охэй, как думаешь, в этой реке живут русалки? — упав животом на перила, окликнул заморок. — А если да, куда они деваются зимой?

Дэви подошел к другу, тоже перевесился через перила и уставился в черную осеннюю воду.

— Какие тут могут быть русалки. Тут, наверное, даже лягушки не живут…

Пробегавший мимо мальчишка удивленно посмотрел на пацана, который разговаривал сам с собой. Мильн покраснел и сердито плюнул в реку.

— Почем ты знаешь, что тут нет лягушек? — с интересом спросил Рон.

Дэви не ответил, провожая взглядом мальчишку, который, прыгая через две ступеньки, поднимался по лестнице на Замковый Холм. Наверное, торопился домой. В домиках, прилепившихся к склону, уже зажигались окошки, кое-где над трубами поднимались дымы. Чем ближе к зиме, тем становилось холоднее — сегодня утром пожухлая трава на склоне была покрыта хрустящим ледком.

Рон развернулся и, усевшись на перила, толкнул Дэви коленом.

— Когда добьешь это заклинание, придумай другое, чтобы я мог попадать на правый берег. А?

То левый берег и приют, то правый берег и филологическая школа – каждый день два человека, одновременно сказавшие «сламона», перебрасывали Джона друг другу. Тройное Заклятье жевало и корежило не только самого Дэви, но и мир вокруг него, и в Пределе Ронгхэльм становился невидимым и неосязаемым для всех, кроме самого Дэви-Джона. Если мягкая власть госпожи Розы еще позволяла замороку попасть на правобережье (пускай невидимым), то на левый берег, где царил чокнутый Куси-Хватай, Рон никак не мог прорваться. Ни прогулочным шагом, ни с разбегу, ни по мосту через Дуплу, ни прямо через Прорву — никак!

— Никогда мне не стать магом по эту сторону Края Света, — пробормотал Дэви. — Когда я здесь, мне иногда кажется, что никакого Запределья не существует, что я его просто выдумал…

Рон возмущенно взбрыкнул и чуть не свалился в воду спиной вперед.

— Ты спятил, блин горелый? — воскликнул он, в последний миг ухватившись за куртку Дэви. — Скажи еще, что и меня ты тоже выдумал!

Дэви скосил глаз на вцепившуюся в его воротник руку, украшенную свежей царапиной, скользнул взглядом по зашитому Яниссой выцветшему рукаву ковбойки, по россыпи веснушек на скуле и на носу заморока, посмотрел на полыхающую, как осенние листья, шевелюру — и улыбнулся краешком рта.

— Не, тебя я точно не выдумал. Если бы я решил тебя выдумать, то выдумал бы в нормальной одежде, а не в человеческом рванье. И придуманный ты никогда не говорил бы «елки-палки», «блин горелый» и другие людские глу…

Блин горелый? Ужин… Сто чертей и одна ведьма!

— Рон, скоро восемь, я побежал!

Бросившись сломя голову по мосту через реку, в которой не водятся русалки, Дэви только махнул на бегу, когда сзади раздалось негромкое:

— Удачи!

Звонок прихватил Джона в коридоре возле столовой, но все-таки он сумел прошмыгнуть в дверь за мгновение до того, как ее захлопнул дежурный.

Уффф, успел!

Мильн плюхнулся на свое место, зачерпнул полную ложку тушеных овощей и замер, собираясь с силами, чтобы отправить в рот эту мерзость... Он не смотрел на других мальчишек, но напряженно ждал, когда кто-нибудь начнет к нему цепляться. Ну, давайте, налетайте, акулы!

Но приютские, как назло, вели себя сегодня на удивление тихо. Бэк-Джой не попытался выбить из-под Джона стул, Никлас не встретил его своей любимой шуточкой: «Эй, гений, сколько будет дважды два пинка плюс три подзатыльника?», Булка почему-то ни разу не плюнул в него жеваным хлебом, а Тяпа...

А Тяпы за столом не было!

Ага-а, опоздал, Задохлик! Ну, теперь Куси-Хватай устроит тебе такое…

— Эй, Вундер! — окликнул Кен.

Только что Мильн мечтал, чтобы кто-нибудь к нему «прискребся», но теперь съежился, замер, и мысли в его голове бросились врассыпную.

«Надо было все-таки переделать ту рифму... И ударение в последнем куплете какое-то неправильное...»

— Что? — вскинув на Кена глаза, спросил Мильн.

— Слыхал? Тяпу усыновили!

Джон судорожно сглотнул, хотя во рту у него ничего не было.

— Как... усыновили? — глупо переспросил он.

— Ты что, не знаешь, как усыновляют, гений?

Мильн заморгал на Кена, потом обвел взглядом остальных мальчишек за столом.

Задохлика Тяпу усыновили? Не может быть! Какой дурак захочет взять себе такого писклявого, глупого, вредного, жадного, изворотливого, трусливого ябеду, как Тяпа?

— Нельзя так просто взять и усыновить! — выпалил Джон. — Сперва нужно собрать кучу разных бумажек!

«Или про это тетя Магда тоже врала?»

— Много ты понимаешь, гений. — Бэк-Джой счистил остатки овощей со своей тарелки на тарелку Мильна, выпил залпом его кисель и вылез из-за стола, по пути пнув «гения» по щиколотке.

Но Джон даже не вспомнил о своем заклинании.

Новость быстро облетела весь приют, и после ужина оба этажа заходили ходуном.

В спальню младших, где с кровати Тяпы еще не сняли постельное белье, набилось столько народу, что в нарушение всех правил мальчишки сидели на кроватях, на тумбочках и даже на полу. В тот вечер всем было плевать на угрозы Куси-Хватая и на ремень Зверя — какая разница, что с ними сделают, если Задохлику удалось пристроиться в семью? Только как же он это провернул? И почему его забрали так быстро?

Те, кто видели триумфальный отъезд Тяпы, рассказывали остальным, как перед ужином к приютскому крыльцу подкатил новенький «фольксваген» с огромным игрушечным медведем на заднем сиденье, как из автомобиля вылезли важный лысый господин и расфуфыренная дамочка, как пятнадцать минут спустя эти двое вывели из приюта Задохлика. Парочка подсадила Тяпу в машину, и, когда «фолькс» выруливал со двора, Задохлик через заднее стекло показал язык столпившимся на крыльце мальчишкам и помахал им медведёвой лапой!

Ну ничего, пусть завтра он только явится в школу…

— А почем ты знаешь, что он будет ходить в нашу школу? Спорим, его запишут в какую-нибудь правобережную, раз его новые папочка с мамочкой живут на Приречной улице, — хмуро сказал Кен.

— Откуда ты знаешь, где они живут? – спросил Бэк-Джой.

— Да полприюта слышало, как тот лысый орал Куси-Хватаю: «Заходите к нам на Приречную, мы будем очень рады!»

— Ага, Тяпа точно будет рад. Помните, как Куси-Хватай приложил его башкой об умывальник?

— Ничего, мы тоже скоро завернем на Приречную, нам-то Задохлик верняк обрадуется, правда, Бэк-Джой?

— Больно мне надо гоняться за ним по всему городу. Я эту курчавую падлу завтра в школе поймаю...

Все снова принялись спорить, в какую школу будет ходить Тяпа, спор оборвало только верещание звонка. Звонку никто не рискнул перечить, и парни из других групп один за другим убрались из комнаты младших, перешагивая через ноги приткнувшегося к тумбочке Вундера вместо того, чтобы на них наступать.

Этим вечером все было не так, как всегда.

В умывалке никто не устраивал «битву Годзиллы с морским монстром», Куси-Хватай во время вечерней проверки закатил воспитанникам всего одно штрафное дежурство за беспорядок в спальне, гавкнув, что засранцев, не умеющих складывать свои шмотки, никто никогда не усыновит.

— Можно подумать, Тяпа всегда складывал свои шмотки, — прошептал в темноте Кен, как только за Куси-Хватаем захлопнулась дверь.

С минуту все напряженно молчали, но в коридоре было тихо, и Кен снова зашептал:

— Завтра после школы топаем на Приречную, да? Если Задохлик не придет на уроки...

— Само собой! Мы его все равно достанем! Вместе с его медведём...

— И поотрываем обоим лапы!

— Эй, а где Приречная, кто знает?

— Я знаю, — вдруг подал голос Мильн. — Могу показать.

— А тебе самому не показать кой-чего, гений?.. — начал Бэк-Джой, но Кен буркнул:

— Да ладно, Бэк, пусть покажет! На правобережье улицы петляют, как чокнутые, попробуй там чего найди.

— Я покажу, — повторил Вундер. — Я там всё знаю.

— Ой-ой, какой умный!

— Не хотите — как хотите. Я и сам могу с ним разобраться.

На несколько мгновений в спальне воцарилась тишина, которая взорвалась сдавленным весельем.

— Все, Тяпа, держись — Вундер тебе задаст!

— И твоим папочке с мамочкой...

— Эй, крутой Уокер, — врезался в приглушенный гвалт голос Бэк-Джоя. — Раз ты такой смелый, достань тарелку с крыши. Достанешь — пойдешь с нами завтра на Приречную. А если сдрейфишь...

Все развеселились еще больше, с полуслова поняв, о какой тарелке идет речь.

Вчера Бэк-Джой, Никлас и Кен взяли из игровой пластмассовую летающую тарелку и забавлялись с ней на заднем дворе, пока Кен случайно не закинул ее на дощатый навес крыльца, проходивший под окном спальни младших. Кен с Никласом попробовали забраться туда по столбам-опорам, но у них ничего не получилось, а вылезти за фрисби из окна никто не решился, потому что вчера дежурил ужасный Зверь. Красная пластмассовая тарелка так и лежала на краю навеса, просто удивительно, что ее до сих пор не хватились в игровой.

— Что, Вундер, в постель напустил со страху? — фыркнул Бэк-Джой.

— А хвалился, хвалился…

— Изображал техасского рейнджера! А сам...

Мильн откинул одеяло, спустил ноги с постели, и шепот смолк.

Приподнявшись, мальчишки смотрели, как Вундер натягивает поверх пижамы штаны и рубашку, как сует босые ноги в ботинки, как идет по проходу к окну, хлопая незавязанными шнурками, как влезает на стол и возится с тугим шпингалетом...

Шпингалет открылся с громким пистолетным щелчком, и Булка выдохнул:

— Во дает гений!

Гений и вправду «давал». В комнату хлынул холодный воздух, когда Мильн потянул на себя створку окна. Потом он перевернулся, лег на подоконник животом, спустил ноги наружу, и вскоре глухой стук просигналил, что Вундер спрыгнул на навес.

Бэк-Джой пулей вылетел из кровати.

— Булка, Никлас, сюда! — скомандовал он, вспрыгивая на стол.

Булка, Кен и Никлас, не раздумывая, бросились на помощь главарю, в несколько рук захлопнули окно и вогнали на место шпингалет.

— Ложимся!

Мальчишки плюхнулись по кроватям, укрылись и начали корчиться от беззвучного смеха.

— Класс! — не выдержав, громко хохотнул Булка, и все сердито зашикали:

— Тшш… Тишшше, дурак!

— Но правда крутой прикол…

— А вдруг он начнет орать и колошматить в окно?

— А мы скажем, что он сам туда вылез. Куси-Хватай ему тако-ое устроит!

— Как — «сам», сквозь запертое окно, что ли?

— Ну чего ты возникаешь, Кен? Если начнет вопить, мы быстренько откроем...

— А если не начнет?

— Тогда пускай посидит там до утра... Подышит свежим воздухом. Небось, не помрет!

Мильн должен был умереть в тот самый миг, когда услышал у себя над головой стук захлопнувшегося окна. Наверное, он и вправду ненадолго умер, потому что совсем перестал дышать и даже сердце у него, похоже, перестало биться.

— Эй, вы что там, совсем уже? Откройте, — тихо вякнул он, задрав голову к темному окну.

Никто ему не ответил и, конечно, никто не открыл. Его поймали в ловушку и не собирались выпускать… То есть, впускать.

Обняв себя за локти, Джон отчаянно огляделся.

Попытаться слезть на землю по одному из столбов? Но попробуй-ка дотянуться до невидимого в темноте столба, который где-то под козырьком! Даже если этот головоломный трюк удастся, в приют все равно не попасть, ведь двери уже заперты на ночь.

О том, что можно заорать, врезать тарелкой в окно, позвать на помощь, Мильн не подумал. Не потому, что Куси-Хватай спустил бы с него все семь или даже восемь шкур за такое неслыханное преступление, как ночная вылазка на крышу (сейчас Джон согласился бы остаться совсем без шкуры, только бы снова очутиться в комнате, под одеялом, в тепле), просто орать и звать на помощь он почему-то не мог.

Свет в окнах верхнего этажа не горел, только уличный фонарь за оградой отбрасывал колеблющийся отблеск на ребристый шиферный навес, на занесенные сюда ветром сухие листья.

Джон еще постоял под окном, дрожа и переминаясь с ноги на ногу, потом подковылял к краю, взял тарелку и побрел с ней обратно.

Оставалось одно: переночевать здесь, а рано утром, когда двери откроют, все-таки попытаться слезть по столбу и незаметно проскользнуть в приют.

Если он доживет до утра.

Джон лег на бок, сунул тарелку под голову, поднял воротник рубашки, подтянул колени к животу и уставился на кирпичную стену вокруг приюта, на торчащие из-за нее далекие заводские трубы. Из труб поднимался дым, чертя светлые полосы в буром предельском небе с редкими звездами — маленькими, ледяными, ничуть не похожими на огромные сияющие звезды Запределья. Здесь все было не так, как в Запределье. И до чего же здесь было холодно!

Мильн сунул руки подмышки, но от этого не стало теплей. Мерзли ноги в ботинках, мерзли уши и шея, мерзли плечи, затылок и спина, мерзли как будто даже волосы на голове. Мерзли мысли и мерзла душа.

По ту сторону Края Света он смог бы одним заклинанием разжечь жаркий костер, но «сламона» отказывалась его выпускать. Холод и страх превратили Тройное Заклятье в ледяную ловушку, весь мэгикоон вокруг как будто вымерз, и, как Дэви ни пытался вырваться, Прорва не раскрывалась. Он застрял в здешнем мире, в жалкой трясущейся шкуре Джона Мильна.

Он пытался хотя бы представить себе нагретый солнцем песок на берегу Иннэрмала, пылающий камин в маяке Теварца, снующую между раскаленных углей саламандру Вилли, огненную шевелюру Рона — но и это не удавалось. Ненавистное заклинание «сламона» давило на него ледяной глыбой, путая мысли, прерывая дыхание в груди…

Ненавистное заклинание…

Заклинание ненависти.

Меч из чистейшей ненависти помог ему выбраться из Подвалов Погибших Душ, может, сейчас ему поможет заклинание Херви?

Джон на мгновение перестал трястись и шевелить в ботинках замерзшими пальцами и зашептал сквозь стук зубов:

— Неудачи одни, неудачи

За тобой всю неделю пойдут...

Ох, заплачешь ты громко, заплачешь,

Когда больно по морде дадут...

Будешь падать везде и повсюду,

И врезаться во все косяки...

Будешь бить зеркала и посуду

И скулить от ужасной тоски...

(Вроде, стало чуточку теплее).

Неудачи, несчастья и беды

Закуют тебя в сотню оков,

И оставят тебя без обеда,

И наставят тебе синяков…

Чтоб и тени ты начал бояться,

Чтобы счастья неделю не знал,

Чтоб от страха ты стал заикаться,

Я тебя заклинаньем заклял!

Джон сомневался, как будет правильно: «заклял» или «заклял». Сработает ли заклинание, если ошибиться в ударении? Оставалось надеяться, что сработает… И постараться дожить до того момента, когда он увидит, получилось ему заклясть своих врагов или нет.

Он шептал заклятье снова и снова, едва шевеля замерзшими губами, как вдруг на очередном «зеркала и посуду» на навес что-то упало. Он широко распахнул глаза — и забыл, какие дальше будут слова.

На краю навеса стоял огромный зверь.

Мильн открыл рот, готовый завопить, но со стуком захлопнул его, когда глаза зверюги сверкнули знакомым золотистым блеском.

Зверь бесшумно двинулся к нему, струясь над грязным шифером, как серый дым. Гордо задранный дымчатый хвост, лобастая голова, растопыренные баки… Последний боевой веркот, фамильяр старшего принца эльфов.

Не потревожив лапами ни один лист, веркот остановился рядом с Джоном. Мильн, моргая, вгляделся в маячащий над ним силуэт. Уши были без боевых кисточек.

— Ты… как... тут?..

Он едва услышал собственный хрип. Веркот опустил голову, обдав его лицо теплым дыханием. Раздался низкий ритмичный звук, похожий на далекий рокот боевых барабанов, и Джон не сразу понял, что слышит веркотовое мурлыканье.

Продолжая мурчать, Тимталибрис улегся рядом, так близко, что его невесомая шерсть коснулась щеки Дэви и защекотала нос. От шерсти едва ощутимо пахло дымом, рыбой — и просто котом. Огромные золотистые глаза погасли: веркот их прикрыл.

Настоящий!

И очень теплый!

Веркот подобрал под себя передние лапы и привалился к Дэви, окутав его облаком густой шерсти. Дэви чихнул — шерсть попала ему в нос — и сам отважился прижаться к вибрирующему боку.

Барабаны внутри веркота гудели воинственную песнь, сулившую разрушение и погибель, спасение и защиту.

— Эй, Вундер! Вставай! Па-адъем! Булка, Никлас, он, кажись, загнулся... Бэ-эк!

— Кто загнулся? А ну, вставай, козел! Харэ выкобениваться, хуже будет! Вста... Ага, зашевелился! Вылезай быстрей, пока я добрый. Куд-да? Давай сперва тарелку, придурок!

Бэк-Джой вырвал из протянутой руки Мильна летающую тарелку, и Никлас с Кеном, давясь хохотом, втащили Вундера в окно.

— Хорошо выспался? — спросил Бэк-Джой, забрасывая тарелку за шкаф.

— В ушки не надуло? — поинтересовался Никлас.

— Смотри, гений, настучишь — пожалеешь!

Бэк-Джой сунул Мильну под нос кулак, захлопнул окно и вогнал на место шпингалет.

За дверью уже звучал утренний гомон, и Кен прокричал от порога:

— Айда в умывалку, забыли, кто сегодня дежурит?

Услышав грохот захлопнувшейся за мальчишками двери, Мильн кое-как сполз со стола, с полузакрытыми глазами доплелся до своей кровати, лег на бок и потянул на себя одеяло.

Не будет он стучать, он не дурак... Полежит немного, оденется и пойдет умываться, а потом – завтракать.

Бедные скельды, как они живут среди вечного холода, снега и льда?

На завтрак сегодня дали манную кашу с какао, и впервые в жизни Мильн с жадностью выпил какао до дна, потому что оно было горячим. Каша тоже была горячей и жидкой, Джон и ее похлебал, но потом его так замутило, что он рискнул отнести в мойку тарелку с недоеденным завтраком. Кто-нибудь обязательно настучит Куси-Хватаю, но — плевать.

Сейчас ему было плевать на все, даже Тимталибрис вспоминался ему, как далекий сумбурный сон.

Мильн не помнил, как вышел из приюта. Только что он был в спальне — и вот уже вокруг приплясывают улицы Флайта, странно искривляясь, как отражение в неспокойной воде. Несколько улиц вообще куда-то провалились, и сразу после Флайта он оказался на мосту.

Мост через Дуплу стал каким-то слишком длинным, река внизу то дышала ледяным холодом, то полыхала огнем. Замковый Холм был высоким, как поднебесный мост, ступеньки – непривычно крутыми. Добравшись до конца лестницы, Джон бросил рюкзак, сел на верхнюю ступеньку и опустил гудящую голову на колени.

Теперь ему было тепло и даже жарко, зато мир вокруг стал холодным, как лед.

Его затеребили за плечо.

— Вставай! – тревожно прокричал ему в ухо Рон. — Сегодня контрольная по арифметике, забыл?

Дэви повернул голову и прищурился. Встревоженное лицо заморока расплывалось у него перед глазами, но напоминание о контрольной заставило распрямиться. Если он завалит арифметику, вдруг его отчислят из филологической школы и переведут в обычную? В этом мире не было ничего страшнее, поэтому Дэви вцепился в протянутую руку Рона и встал.

Дорога до школы заняла целую вечность. Может, Дэви вообще бы туда не добрался, если бы не заморок: Рон не отставал от друга ни на шаг, хватал его за локоть, направляя в нужную сторону, тормошил, если Дэви надолго прислонялся к какой-нибудь стене. Временами Ронгхэльм что-то говорил, но его слова тонули в красном киселе, бултыхающемся в голове Дэви.

Наконец, они добрели до школьной ограды, а потом — шаг за шагом — до самой школы. Забыв, что нужно раздеться, Джон поднялся в класс, плюхнулся на свое место и уронил голову на руки. Он еще успеет немножко подремать до начала урока…

— ...Джонни, что с тобой?!

Госпожа Роза наклонилась над Мильном и дотронулась до его лба.

— Тимми, Дорис, сбегайте за доктором, мигом!

— А можно мне с ними, госпожа Роза?

— Да-да, бегите все, — торопливо сказала учительница, потому что в этот момент Джон забормотал слова, которые первоклассникам филологической школы знать вовсе не обязательно. Но куда больше, чем ругательствам, учительница ужаснулась чуть слышному хрипу:

— Это — предел...

ГЛАВА ПЯТАЯ. ПРОРЫВ

За ледяными окнами дворца сыпал снег.

В светлом огромном зале почти все было сделано изо льда: пол, стены, расписанные морозными узорами, потолок с гирляндами сосулек, длинные столы и скамьи у столов. Даже камин в полстены, в котором гудело яркое ровное пламя, был ледяным.

У этого камина, на лохматой шкуре снежного бугги, Рон играл с малышами скельдов в увлекательную игру — кто быстрее составит из льдинок слово «ВЕЧНОСТЬ». Заморок вылез из-за стола, чтобы посмотреть на чудесный камин вблизи, да так и застрял возле него, угодив в лапы здешней детворе. Среди одетых в серебристо-белое светловолосых маленьких скельдов Рон со своей взъерошенной пламенной шевелюрой, в неизменных рваных джинсах и ковбойке, смотрелся как каминный огонь среди льда.

По пиршественному столу замелькали быстрые тени. Дэви запрокинул голову и уставился на прозрачный потолок.

Над дворцом короля скельдов в бело-синих струях пурги мчались снежные единороги. Один из них звонко процокал копытами по ледяной крыше, остальные пронеслись высоко над шпилями дворца, и вскоре летучий табун скрылся, унеся с собой воющую метель.

— Охэй, скельды! – раскатился под сводами зала звучный голос короля Эрвина. – Пора узнать, зачем сюда явились наши гости. Вряд ли они проделали такой длинный путь для того, чтобы поиграть с нашими детьми и полюбоваться на снежных единорогов.

Дэви перестал глазеть на потолок и посмотрел в ярко-голубые глаза короля скельдов.

— Верно. Не для этого. Мы пришли, чтобы спросить у жителей Великой Стыни: будете ли вы сражаться вместе с другими Древними против зла, которое бушует по ту сторону Зарочной Черты?

Высокие белокурые воины и воительницы, даже во время пира не снявшие кольчуг, зашумели.

— Нам-то какое дело до того, что творится на юге? — крикнул принц Ярс, младший брат короля. — Что нам за дело до смуты, которую затеял твой собрат-человек?

Дэви сжал зубы, Шторм за его спиной сердито громыхнул.

Король Эрвин поднял руку, требуя тишины, и спокойно спросил:

— Значит, ты просишь нас о помощи, Маг Стрелы?

Голос короля был холоден, как лед его замка, а голубые глаза — еще холоднее.

Дэви медленно поднялся и уперся кулаками в стол.

— Нет! Я не прошу вас о помощи.

Среди притихших было скельдов пронесся быстрый удивленный гомон.

— Значит, нас просят о помощи жители Потерянных Земель — так теперь, кажется, называются земли, которые Древние юга отдали литтам? — прищурился король Эрвин.

Меч из чистейшей ненависти громыхнул громче, и Дэви, подняв руку, крепко сжал рукоять, чтобы успокоить дрожащий от негодования клинок.

— Нет! — повторил он. — Древние Потерянных Земель тоже не просят о помощи. Мы воюем с людьми Конрада уже полгода — без вашей помощи. Мы отбили у литтов Дальстан и Хонг — без вашей помощи. Мы освободили почти весь Авалон и половину Таурина — без вашей помощи. Даже в битве за Ассагардон никто из Древних не просил ни помощи, ни пощады. В тех сражениях, где не было вас, маленькие альки из Вейнура превращались в волков, чтобы драться с врагами, — Дэви повысил голос, перекрывая ропот, нарастающий слева и справа, — хотя литты не захватили Вейнур, и его жители тоже могли бы отсидеться за Зарочной Чертой! Наверное, охотиться на снежных монстров безопаснее, чем драться с двуногими монстрами, а, скельды?

Последние слова потонули в шторме негодующих криков.

Скельды вскакивали с покрытых шкурами скамей и хватались за мечи; отовсюду в наглеца летели ругательства и заклинания, от которых ледяная посуда на столе испарялась белыми облачками.

— Ты называешь нас трусами, человек? — гаркнул высокий воин с изуродованным шрамами лицом. — Смотри, как бы мы не поохотились на тебя!

— Он думает, раз он крестник моего покойного отца, ему сойдет с рук любая наглость! — крикнул принц Ярс.

— Не тебе учить нас храбрости, человеческое отродье!

— Охэй, этот наглец хвалился, что никогда не звал на помощь, — может, бросим его в пещеру снежного бугги и послушаем, как человек визжит?

Выкрикнувший это скельд саданул кубком о стол, и кубок разлетелся на тысячу мелких режущих льдинок. Дэви, машинально закрывшись Щитом, поверх плеча Эрвина увидел, как Рон вскочил и быстро зашагал к столу в окружении притихшей детворы.

«Никудышный из меня получился посол! Надо было послать сюда Хон-Хельдара. Отобрать у него меч, сунуть в руки лютню… Говорят, он укрощал своими песнями даже упырей, значит, сумел бы договориться и со скельдами».

Тонкий вопль взлетел под потолок, запутался в зазвеневших сосульках. Не успел оборваться пронзительный крик, как Дэви, перепрыгнув через стол, очутился на середине зала рядом с Роном и детьми.

Кричала самая крошечная девчонка, и только она пустилась наутек. Все остальные маленькие скельды просто заинтересованно уставились себе под ноги, показывая пальцами на ледяной пол.

— Ни фи-га! — присвистнув, воскликнул Рон. — Дэви, ты только глянь…

Дэви глянул — и вскинул руку к завибрировавшему мечу.

Сквозь прозрачный полутораметровый лед была видна густо-синяя морская бездна с медлительными, сонными, спокойными рыбами северного моря. Но в этой густой синеве вздувалось облако пузырьков, внутри которого виднелось что-то черное... Что-то большое... Что-то зубастое... И это «что-то» быстро всплывало, рвалось к яркому свету зала.

— В сторону! — заорал Дэви, оттолкнув ближайшего малыша. — Бегите!

Рон сгреб сразу двух маленьких скельдов и сделал длинный прыжок, дети постарше сами шустро бросились врассыпную — и тут чудовище врезалось в лед.

Пол с хрустом взорвался, взметнулся ледяными обломками, и в окружении брызг и пенистых струй в воздух взвился морской монстр, какого Дэви никогда еще в жизни не видел. Тварь была размером с крупную тигровую акулу, с жабьими выпученными глазами, с тупой, как у жабы, бородавчатой мордой, перерезанной пополам раззявленной пастью. Клацнув тремя рядами острых длинных зубов, чудище с гулким плеском рухнуло обратно в воду.

Маленькие скельды проворно отскочили от полыньи, но одна белобрысая малявка, не удержавшись на мокром вздыбившемся льду, соскользнула в мешанину ледяного крошева и бурлящей воды.

— Ма-а!..

Вода в полынье вскипела — монстр снова начал всплывать.

Дэви махнул на самую большую льдину рядом с барахтающейся девчонкой, ухватил ее за воротник и хотел уже прыгнуть обратно, как вдруг его подкинуло высоко вверх: морская тварь долбанула по льдине снизу.

Дэви увидел под собой гостеприимно распахнутую пасть с треугольными зубами и, падая, сложил пальцы свободной руки в знак Аш.

— Роу!

Эта абракадабра не очень ладила со знаком Аш, зато была самой короткой. Заклинание рвануло так, что у Дэви зазвенело в ушах. Сжимая мертвой хваткой воротник девчонки, он не очень удачно вошел в режуще-холодную воду.

Чудовищу заклинание понравилось еще меньше. Раненая тварь замолотила хвостом по льду, крутясь среди кровавой пены, посылая по полу зигзаги трещин.

Перепрыгивая через трещины, к полынье бежали скельды с мечами в руках, где-то рядом Рон вопил: «Дэви, держись!» — но сейчас Дэви было ни до чего: невероятно живучий монстр метнулся к нему, распялив пасть чуть ли не до хвоста.

Кто-то вырвал девочку из хватки Дэви, он не заметил – кто. Теперь у него были свободны обе руки, и, выхватив из-за спины радостно взвывший меч, он с криком:

— Иннэрмал! — полоснул по бородавчатой башке.

Клинок из чистейшей ненависти рассек громадную голову от ноздрей до середины лба. Слева и справа от раны клацнули жуткие зубы – раз, другой – и чудовище стало медленно погружаться в кровавую жижу.

Не успел Дэви убрать меч, как несколько рук вцепились в его рубашку и вытащили его на лед.

Рон выбрался из полыньи сам и повалился рядом.

— С ум-ма сойти! — проклацал зубами заморок.

— Точно. — Дэви убрал меч за спину. — Тебе обязательно было сходить с ума именно в воде?

— Сам-то ты где был? — огрызнулся Рон.

— Я морской человек! Разбираться с морскими чудовищами — моя работа!

— Конечно, вся на свете интересная работа — твоя. Кстати, морской человек, что это была за рыбешка?

— Спроси у колдуна Конрада, — вытирая мокрой ладонью мокрое лицо, проворчал Дэви. — Держу пари, здесь не обошлось без Кровавого Кристалла.

— Думаешь, Конрад сумел проделать брешь в Зарочной Черте и послал сюда магического кабысдоха?

— Уверен. На месте скельдов я бы покрепче заговорил пол во дворце.

— Уже сделано, — сказал король Эрвин и протянул руку, чтобы помочь Дэви встать.

Поднявшись, Дэви увидел, что полынья бесследно исчезла, только вмурованные в лед пузырьки воздуха обозначали то место, где минуту назад бесновался зубастый монстр. Одна из женщин несла закутанную в меха мокрую девчонку к камину, на месте бывшей полыньи тесной группой стояли тихо переговаривающиеся скельды. Воин, обозвавший Дэви человеческим отродьем, быстро отвел глаза, но Эрвин, с одежды которого стекала кровавая вода, с улыбкой положил ладонь на плечо Дэви.

— Охэй, разожгите поярче огонь в очаге! — крикнул король. — Нашим гостям нужно согреться после холодного купанья.

— Я бывал в местах и похолоднее, — пожал плечами Дэви. — Может, вместо того, чтобы греться, поохотимся на снежного бугги?

— Да! – радостно заорали все маленькие скельды.

Рон чихнул.

*

— ...Джонни! Айда в Ратушный парк! — крикнул Эдвин, врываясь в комнату. — Говорят, там отгрохали ледяной дворец с четырьмя горками!

Он выхватил из шкафа куртку и нетерпеливо посмотрел на Мильна. Тот нехотя отвернулся от окна и сжал в кулак растопыренные пальцы.

— Не, — помотал головой Джон. — Я еще не сделал уроки.

— Я тоже! Сделаем вечером вместе?

— А еще мне надо дочитать библиотечную книжку.

— Ну, как хочешь. А я пошел!

Эдвин вытащил из-за шкафа ледянку и выскочил в коридор, где уже звенели голоса остальных первоклассников. Громче всех голосила Элис: «Тимми, ты лыжи бере-о-ошь?!»

Когда голоса и топот стихли, Мильн снова повернулся к окну.

За окном медленно и торжественно падал снег. Он падал без перерыва уже третий день, превратив весь правобережный Мурленбург в снежную сказку. Послезавтра должны были начаться каникулы, сегодня в школе было всего два урока, а после ребята репетировали рождественский спектакль. Несколько девчонок играли в школьном парке в снежки, вокруг замерзшего бассейна выстроился хоровод из снеговиков... И впереди не было никакой вечерней проверки!

Мильн жил в спальном корпусе филологической школы уже больше месяца, деля комнату с Эдвином, но до сих пор не мог привыкнуть к жизни без мурленбургского приюта.

Привыкать приходилось ко множеству удивительных вещей.

К тому, что по утрам его будит не визг звонка, а тихий перезвон часов в холле.

К тому, что при этих звуках не нужно ошалело слетать с кровати и мчаться по холодному темному коридору наперегонки со страхом, от которого все равно не уйдешь.

К тому, что умываться надо не в общей кошмарной умывалке, а в их с Эдвином собственной ванной комнате, где никто не обливается водой и не пытается запихать тебе в ухо зубную пасту.

К тому, что после уроков не нужно тоскливо ожидать, когда придет время возвращаться на левый берег...

— Джонни, можно?

…А еще к тому, что учителя здесь стучатся, прежде чем войти в комнату учеников.

При стуке в дверь Мильн мигом соскочил с подоконника (здесь разрешалось сидеть на подоконниках, но к этому он тоже пока не привык) и, пискнув: «Можно», перебрался на стул у стола.

— Ты не знаешь, где все ребята? – войдя, спросила госпожа Роза.

— Ушли в Ратушный парк...

— Эдвин тоже?

— Ага.

— А ты почему с ними не пошел?

Мильн затеребил рукав рубашки, соображая, что бы такое ответить. Пока он думал, учительница присела рядом с ним на краешек стула, обняла за плечи и тихонько качнула взад-вперед. Джон вздрогнул, сжался под ее рукой, в его голове закрутился теплый вихрь.

— И в игровую ты не заходишь, — негромко сказала госпожа Роза. — Почему?

— Та-ак... — промямлил Мильн, уставившись на рукав ее синей пушистой кофты.

— По телевизору скоро начнется шестая серия «Белого тигра», ребята уже собираются внизу. Смотришь этот сериал, Джонни?

Мильн помотал головой.

Госпожа Роза вздохнула, погладила его по затылку и встала.

— Если все-таки решишь участвовать в спектакле, скажи, у нас еще есть свободные роли. Да, чуть не забыла — вчерашнее сочинение ты написал лучше всех, молодец!

Мильн расплылся в улыбке, но, когда за учительницей закрылась дверь, пренебрежительно дернул плечом. Игровая, телек, рождественский спектакль? Человеческие дела-делишки!

Он снова залез на подоконник, прижал к окну растопыренные пальцы правой руки и сложил в щепоть пальцы левой.

— Метель, мети,

Вперед лети!

Он полчаса бился, пытаясь поднять с наружного подоконника снежинки, но у него ничего не получалось.

— Метель, мети,

Вперед лети!

Он повторял эти слова так долго, что заклинание норовило превратиться в бессмысленный набор звуков.

А если попробовать так:

— Метель, мети,

Хвостом крути!

Верхние снежинки на толстом слое снега на подоконнике шевельнулись, и Джон затаил дыхание. Это ведь был не просто порыв ветра? А ну, еще раз: знак Вир, левой рукой зачерпнуть мэгикоон…

— Метель, мети,

Хвостом крути!

Снежинки взметнулись, как будто на них дунул великан, и Мильн с бешено стучащим сердцем качнулся к окну, чуть не расквасив нос о стеклопакет.

— Метель, мети!..

Окно под прижатой к окну ладонью стало ледяным, и сразу же — очень теплым. Снежинки попытались вернуться на свою белую постель, но Джон подстегнул их знаком Аш, и над подоконником взметнулся маленький снежный вихрь.

— …Хвостом крути!

Вихрь развернулся, стал похож на белую птицу: она отчаянно хлопала крыльями, стараясь найти опору в жидком предельском мэгикооне.

— Метель, мети,

Хвостом крути! — звенящим шепотом выкрикнул Дэви.

Хлопающие крылья слились воедино, птица превратилась в снежный вихрь, который закрутился, втягивая в себя все новые снежинки, оторвался от подоконника – и полетел, приплясывая, быстро расширяясь, над кленовой аллеей.

— Метель, мети,

Хвостом крути!

Вихрь пронесся между заиндевелыми деревьями, взмыл выше… И рухнул, осыпав снегом хохочущих девчонок.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. СПОР

В маяке Теварца медленно и лениво падал снег. Самые крупные снежинки, с два кулака, не спешили таять. Даже когда такая снежинка залетала в камин, саламандра Вилли успевала поиграть с ажурным шестигранником, прежде чем он испарялся.

Домовые выходили из своих домов и, запрокинув головы, смотрели туда, откуда являлись эти холодные подарки. Домовята с радостным визгом катали снежинки, как колеса, и сравнивали — чья красивее. Черный земляной пол стал белым, возле северной стены покрылся льдом, самые неугомонные из домовят уже устроили там каток. Привлеченные шумом, из-за камина вынырнули несколько малышей-альков и присоединились к забаве.

Давно в маяке не было такого веселья!

Дэви сидел на полу спиной к очагу и любовался на зиму, которую сотворил. Мэгикоона здесь было столько, что он пел в крови, наполнял душу лихостью, так и подначивал что-нибудь наколдовать. Будь так же легко колдовать в Пределе, Джон бы уже освободился от Тройного Заклятья.

Пять минут назад Теварец стряхнул со своей шевелюры и плеч шапки снега, сказал:

— Довольно, — и накрыл оранжевое полукружье перед камином магическим Щитом.

Довольно так довольно. Дэви перестал дирижировать снегопадом, но снежные тучи продолжали колыхаться под потолком, роняя мягкие белые хлопья. Повсюду было белым-бело, как в парке мурленбургской спецшколы, жилища домовых стали похожи на домики с рождественских открыток: на крышах лежали снеговые шапки, из некоторых труб уже поднимались дымки.

Под Щитом снег быстро испарился, пол снова стал сухим и теплым, зато снаружи снегопад все больше облеплял невидимый купол, делая его похожим на эскимосский дом — иглу. Вернее, на половину иглу, потому что один край купола прилегал к темной каменной кладке высоко над камином.

Саламандра носилась в очаге взад-вперед, пытаясь перехватить снежинки в тех концах очага, до которых не дотягивалась магическая защита. Смотритель маяка тоже развлекался — по-своему. Развалившись в кресле, он взглядом зачерпывал снаружи пригоршню снега, втаскивал ее под Щит, превращал в маленького единорога и посылал в полет. Когда единорог таял, Теварец создавал нового.

За камином раздался гулкий низкий звук, пол коротко задрожал, стряхнув с невидимого купола часть снега. Саламандра юркнула в пещерку в углях, Дэви встревоженно привстал.

— Это рычал дракон? Пойду посмотрю, что там...

— Сиди. – Теварец слепил из снега маленького дракона. – Харро – добряк и ничего плохого твоему приятелю не сделает.

— Я волнуюсь не за Ронгхэльма, а за дракона! С тех пор, как Рон решил построить чудо-корабль, он как свихнулся. Поставил на уши весь Иннэрмал, даже слонов припахал работать: они таскали стволы сандала для палубы «Лучезарного»…

Теварец вопросительно приподнял бровь, и Дэви объяснил:

— Так Рон назвал свой корабль – «Лучезарный». Мы с Корвином сделали из красного дерева палубу, а потом мне пришлось нырять за глубоководным хрусталем для каюты. Думаешь, после этого Рон угомонился? Нет, он взялся за русалок. Все русалки Иннэрмала заговаривали хрусталь, чтобы можно было входить в каюту и выходить из нее прямо сквозь стенку, безо всяких дверей.

— Ха. На Иннэрмале, гляжу, теперь весело. – Теварец загнал снежного дракона в камин, к восторгу своей саламандры. – Ильми он тоже припахал?

— Она сама припахалась, помогает вместе с остальными ребятами. Рон обещал ее покатать, когда яхта будет готова. В общем, даже хорошо, что из его дурацкой затеи ничего не выйдет.

Дэви не хотел, чтобы Ильми выбралась за рифы и стала взрослой, ему хотелось всегда иметь младшую сестренку, которая, сияя глазами, встречала бы его дома вместе с мамой.

Как только Дэви привез пленницу из замка Черной Королевы, Янисса напоила малышку росой забудь-травы, но даже Янисса не знала, рассеются ли русалочьи чары, если Ильми повзрослеет. Теварец говорил, что стирать память о матери, убитой человеческим гарпуном, и о Подвалах Погибших Душ – немногим лучше, чем сделать кого-то замороком, но Дэви в кои-то веки был не согласен с учителем.

— Почему ты считаешь затею Ронгхэльма дурацкой? – спросил Теварец. — Иметь корабль, который сможет летать, плавать, нырять и даже проходить сквозь Прорву… По-моему, это неплохо.

— Какой там корабль, — махнул рукой Дэви. — Это не корабль, а огромная шляпа! Летать штуковина точно не будет, я удивлюсь, если она удержится на воде, когда мы столкнем ее в море… Ну, может, нырнуть у нее и получится. А вот вынырнуть – вряд ли.

Великий Маг почесал рубец на небритой щеке.

— Король Авскор тоже все время твердил старшему сыну: «Эта штука никогда не будет работать, хватит валять дурака, займись лучше Магией Воплощений!» Но Ронгхэльм с детства увиливал от занятий магией, зато мастерил что попало из чего попало. Когда ему было лет десять, он соорудил катапульту из отцовского трона и главных дворцовых часов… Потом неделю отсиживался у меня в маяке вместе со своим веркотенком.

— Почему? Катапульта сработала неправильно?

— Она сработала, как часы. Вот только дворцовые часы спешили и пробили раньше срока — как раз тогда, когда Авскор принимал послов из Дальстана. Король говорил, что никогда в жизни не был так удивлен, как в тот миг, когда вылетел в окно с вверительной грамотой в руках…

Дэви засмеялся.

Теварец вздернул верхнюю губу в короткой волчьей ухмылке, зевнул и спросил:

— Зачем твоему приятелю понадобился дракон?

— Не знаю. Надеюсь, Рон не собирается запрячь Харро в «Лучезарный», чтобы хоть так поднять свою яхту в воздух…

Сквозь купол Щита, теперь полностью облепленный снегом, шагнул Хон-Хельдар с мечом в руке. Черные волосы и плащ Небесного Мстителя были запорошены белым, в непрозрачных антрацитовых глазах мелькали злобные сполохи. Щит опасно задрожал, но Теварец, быстро повернувшись вместе с креслом, затянул проделанную мечом брешь.

Дэви встал. Сегодня в маяке он не превратился в мальчишку, поэтому оказался с Мстителем лицом к лицу.

Сунув меч в петлю за плечом, Хон-Хельдар выплюнул:

— Какой из тебя посол? Ты все погубил, идиот.

Шторм негодующе громыхнул на каминной полке, но Дэви только пожал плечами.

— Ничего подобного. Эрвин дал слово, что скельды вступят в войну, когда я укрощу снежного единорога, значит, они так и сделают. Скельды никогда не лгут, верно, Теварец?

— Покамест никто не ловил их на лжи, — сказал Великий Маг. Сидя теперь спиной к камину, он с интересом переводил взгляд с Дэви на Хон-Хельдара и обратно.

— Я еще в детстве укрощал штормовых демонов, — заявил Дэви. — Что мне какой-то единорог! Скельды могли бы придумать испытание и посложнее.

— Посложнее?! — Хон-Хельдар оскалился. Меч за его спиной звякнул коротко и зло. Шторм отозвался предупреждающим громыханьем, и Небесному Мстителю пришлось повысить голос, чтобы перекрыть перебранку двух мечей: — Даже в Великой Стыни не у каждого есть такой скакун! А кроме скельдов никому, никогда, ни разу не удавалось объездить снежного единорога. Ты даже не подберешься к табуну, ты… жалкий колдун-недоучка!

«Разве жалкий недоучка смог бы устроить метель в Пределе?»

Дэви улыбнулся, и Хон-Хельдар как будто зазвенел от возмущения вместе со своим мечом.

— Ты вообще не попадешь в Великую Стынь, тупица. Пять сильных магов трудились, чтобы открыть для тебя и твоего приятеля портал во дворец Эрвина, но никто не сможет перебросить тебя туда, где гуляют снежные единороги! И никто, кроме скельдов, и получаса не выдержит стужи Великой Стыни. Мороз выжжет тебе глаза, сожжет твои легкие, погубит и твоего скакуна, если ты попытаешься добраться до Стыни верхом на небесном коне. Ты никогда не выполнишь условие Эрвина!

— Выполнит, без проблем.

Рон вынырнул из-за камина и примостился на подлокотнике кресла Теварца. Ковбойка заморока была не завязана узлом на животе, а застегнута на все пуговицы, воротник поднят до ушей; у Рона был нахохленный и в то же время ужасно довольный вид. Он обеими руками прижимал к животу неровный диск величиной с большое блюдо, переливающийся радужными разводами, и сам тоже переливался — плутовскими многозначительными улыбками.

— Нашел Харро? — спросил Теварец.

— Ага, но не сразу. Вот кто бы мог подумать, что там столько места, что может затеряться целый дракон?

Рон мотнул головой в сторону камина, чихнул и шмыгнул носом.

— Ты даже не можешь вылечить насморк у своего приятеля, — презрительно бросил Дэви Хон-Хельдар. — Где уж тебе укрощать единорогов!

— Какой насморк? — встрепенулся Рон. — Я здоров, здоровее любого дракона! И теперь знаю, как поднять в воздух «Лучезарный».

— Ну, и как? — спросил Дэви.

За камином заиграла флейта. Хон-Хельдар сморщился, когда она взяла фальшивую ноту.

— Просто-запросто, — сказал Рон. — Как два пальца об асфальт!

Хон-Хельдар снова сморщился, будто у него заболел зуб. Босяцкие выражения принца эльфов раздражали его сильнее фальшивых нот.

— Смотрите все сюда!

Рон широко раскинул руки, выпустив радужный диск. Мгновение ничего не происходило, потом диск, подрагивая, начал медленно подниматься в воздух. Саламандра заметалась в камине, то и дело привставая на задние лапки, выпрашивая новую игрушку.

— Маэстро, туш!

Диск поднялся на три метра и замер, подрагивая, под белым куполом Щита.

— Где-то я уже такое видел… — пробормотал Дэви.

— Конечно, видел. Это же чешуйка дракона! — Рон радостно подпрыгнул на своем насесте. — Усек? Чешуя драконов впитывает солнечную энергию, которая помогает им летать. Харро уже полгода не высовывал нос из-за камина, и все равно его чешуйка худо-бедно может подняться в воздух. А если взять у драконов с Иннэрмала новую чешую и опоясать ею «Лучезарный», яхта полетит, как реактивный самолет!

— Ха. И как ты собираешься «брать» чешую у драконов?

— Запросто! Перелечу на Флэйн-о-Норре через Снежные Горы и попрошу у каждого иннэрмальского дракона парочку свежих чешуек. Драконам от этого не убудет, они все равно регулярно сбрасывают чешуйки, чтобы отрастить новые взамен выгоревших. Если прикрепить чешую к основанию каюты даже в один ряд, «Лучезарному» энергии хватит на целый год, я уже посчитал. В общем, скоро мы сможем смотаться в Стынь за единорогом так же легко, как сейчас — за солью на Соляное побережье Иннэрмала.

— Скоро – это когда? – презрительно спросил Хон-Хельдар. – Через три года?

— Какое там «года» — дня. — Рон снова чихнул. — День на добывание чешуи, день на доделывание яхты… В общем, к концу третьего дня Дэви точно укротит снежного единорога, спорим на что угодно.

— Идет, — быстро сказал эльфийский певец. — Спорим на желание, что до полуночи третьего дня он единорога не укротит. Согласен?

— Лады.

— Эй, погодите!

Дэви встрепенулся, перестал глазеть на висящую под заснеженным куполом чешуйку, но было уже поздно — Рон подался к Хон-Хельдару и хлопнул по его подставленной ладони.

— Ну, я на Иннэрмал, за чешуей.

Соскочив с подлокотника, Рон прыгнул сквозь Щит, и Дэви услышал резкий свист, которым заморок всегда подзывал Флэйн-о-Норра.

— Погоди!

Но, когда Дэви тоже выскочил наружу, Рона уже не было в маяке. Цепочка следов тянулась по снегу метров на пять и резко обрывалась там, где Ронгхэльм оседлал небесного коня.

— Через три дня я приду за своим выигрышем! — раздался звучный голос, и Хон-Хельдар, вышедший с другой стороны Щита, верхом на черном жеребце поскакал по воздуху к редеющим снежным тучам.

— Стой!

Конечно, Небесный Мститель даже не обернулся и через пару мгновений исчез в темно-серой пелене, больше не роняющей снежинки.

Дэви кинул ему вслед Заклинание Лассо, промахнулся и бешено выругался на языке ягуаров. Пронзительный рявк отдался эхом во всех концах маяка, резвящиеся малыши испуганно заоглядывались. Дэви выругался снова, уже на языке Древних, нырнул обратно под снеговой купол – и остановился, как вкопанный.

В двух шагах от камина, рядом с креслом Теварца, восседал Тимталибрис Третий. На шее веркота был небрежно намотан шерстяной шарф в поперечную красно-синюю полоску — зрелище еще сногсшибательнее, чем боевой веркот в черной шляпе. Дэви уже начал привыкать к сногсшибательности Тимталибриса. К его внезапным появлениям привыкнуть было труднее.

— Охэй, — сказал Дэви веркоту.

Тимталибрис скосил на него золотистый глаз и басовито загудел. Это было веркотовое мурлыканье.

Теварец пошевелил пальцами и вылепил из снега большого, хищно ухмыляющегося кота. Веркот пренебрежительно отвернулся от этой карикатуры.

— Рон на Иннэрмале, — сообщил Тимталибрису Дэви.

Гудение смолкло. Веркот дернул ухом — и исчез.

— Рон ведь может отказаться выполнить желание, верно? — с надеждой спросил Дэви.

— Не может, — качнул головой Теварец. Он дунул в камин, разгоревшееся вдвое жарче пламя мгновенно превратило снежного кота в оплывающий снежный комок. — Эльфы всегда держат слово и всегда платят за проигранное пари.

— Но он не помнит, что он эльф!

— Неважно. Людские законы можно обойти, вывернуть наизнанку, нарушить, но Законы Запределья не обмануть.

— Ты ведь знаешь, какое желание загадает Хон-Хельдар, — с отчаянием сказал Дэви. — Он утащит Рона в Тэннисоль или по-другому попытается вернуть ему память, а для замороков это… смерть!

— Значит, тебе остается одно, – задумчиво отозвался Великий Маг. – Укротить снежного единорога.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. «ЛУЧЕЗАРНЫЙ»

— А ты говорил — утонет! Ага! Ну, что теперь скажешь? Ага!

Дэви ничего не сказал. Ему только что понадобилась вся сила ста берберийских львов, чтобы столкнуть «Лучезарный» на воду, и теперь он пытался отдышаться, лежа на берегу.

— А ты говорил — «шляпа»! Ну с какой стороны это чудо — шляпа?

Дэви вытер пот со лба, приподнялся на локте и склонил голову к плечу.

Вообще-то, с какой стороны ни посмотри, «Лучезарный» и вправду был похож то ли на шляпу с широкими полями, то ли на летающую тарелку. Поля, которые Рон называл «палубой», загибались по краям, как поля шляпы-сомбреро, посередине поблескивал колпак из заговоренного хрусталя, опоясанный у основания тройным рядом переливчатых драконьих чешуек — синих, красных, фиолетовых, зеленых. Спокойной жизни драконов, живущих за Снежными Горами, пришел конец, когда на головы им свалился Рон верхом на Флейн-о-Норре и принялся выпрашивать чешуйки. Как ни странно, драконы ему не отказали, и Дэви весь день и полночи прикреплял чешую к колпаку, пустив в ход мощное связывающее заклинание.

— Давай сюда! — гаркнул Рон, стоя на палубе в одних закатанных до колен джинсах. — Посмотрим, как этот красавец летает!

Дэви встал и прыгнул к нему. Палуба из гладкого дерева мягко качнулась под босыми ногами, утренняя прохладная вода лизнула пальцы. В воде вокруг «Лучезарного» возбужденно сновали дельфины и русалочья ребятня — они заплывали под дно, выныривали то там, то здесь и восторженно щебетали:

— Охэй, не тонет, охэй!

Дэви оглянулся на песчаные утесы: из-за них вытягивались первые солнечные лучи. А уже завтра к полуночи Хон-Хельдар явится за своим выигрышем. Но «Лучезарный», покачиваясь на ярко-синей воде, и вправду не думал тонуть — может, есть шанс, что Хон-Хельдар проиграет?

— Разойдись, мелкота! — крикнул ребятам и дельфинам Ронгхэльм и побежал к хрустальному колпаку.

Хрусталь в руку толщиной с тихим звоном пропустил Рона и тут же сомкнулся за ним.

Не успел Дэви тоже войти под колпак, как отполированное влажное дерево под его ногами поехало в сторону, палуба резко накренилась. От неожиданности он сделал несколько быстрых шагов и уперся ступней в приподнятый край «полей шляпы». Дельфины и ребята отплыли подальше; Дэви увидел, как его мама затаскивает Ильми на палубу яхты «Дельфин», а Ильми отбивается, рвется обратно в море и верещит:

— Я хочу с Дэви!

Потом «Дельфин» исчез из виду, вдалеке показались Поющие Скалы — «Лучезарный» медленно вращался.

Дэви с разбегу прыгнул сквозь заговоренный хрусталь.

Пространство под прозрачным куполом разделялось переборкой на каюту и рубку. Каюта пока была пустой, а в рубке вдоль наружной стены выгибалась панель управления с двумя удобными креслами перед ней. Дэви понятия не имел, для чего нужна россыпь кнопок и ручек на панели и что за прозрачный шар размером с маленькое яблоко вставлен в выемку в ее центре — все это мастерил Рон с помощью вейнурского мага-мастера Хегина, пока сам Дэви, темный эльф Корвин и русалки занимались палубой и колпаком. Наверное, только на маяк Теварца было потрачено столько заклинаний, сколько ушло на «Лучезарный».

— Сейчас посмотрим, на что способен наш малыш! — Рон, сидя в кресле перед пультом, нетерпеливо потер руки.

Дэви плюхнулся в другое кресло, обтянутое блестящей черной кожей крокки (память о дне, когда они с Роном решили пешком прогуляться по Ассагардону от Причальной улицы до маяка).

— Готов? – стрельнув в друга шальным зеленым глазом, спросил заморок.

— Готов.

Но к тому, что случилось в следующую секунду, Дэви оказался не готов. Рон потянул за какую-то рукоять, и «Лучезарный» метнулся вперед со скоростью меч-рыбы, чуть не выпрыгнув из воды.

— Охэй! — издал триумфальный вопль Рон.

Дэви вжало в высокую спинку, вода окатила прозрачный купол, края палубы впереди еще больше выгнулись, но потом сработало заклинание обтекания (спасибо Корвину), и палуба вытянулась, изогнулась, став похожей на крылья пикирующей птицы. Рубка зарылась в воду, Дэви бросило грудью на пульт, он чуть не разбил нос об одну из рукояток.

— Дай сюда. — Рон бесцеремонно оттолкнул приятеля, чтобы добраться до этой рукоятки.

Дэви вцепился в подлокотники кресла, и тут «Лучезарный» запрыгал по воде, как плоский камешек, которым «пекут блинчики».

Плюх! Плюх! Плюх!

Впереди разлетались в разные стороны брызги и рыбы, прямо перед яхтой выпрыгнул из воды дельфин Пересмешник и, описав крутую дугу, пролетел у Дэви над головой.

— Осторожней! — Дэви проводил дельфина взглядом, чтобы убедиться, что тот нырнул в воду за кормой «Лучезарного», а не упал на палубу. – Рон, может, хватит?

— Какое «хватит»? Я только начал, — отозвался Рон, лихорадочно дергая и тыча на панели как будто все подряд.

«Лучезарный» совершил еще один грандиозный «плюх», зарылся в воду почти до верха купола, рванулся вперед и вверх… Дэви крепче вцепился в подлокотники, готовясь к очередному удару об воду, но этот прыжок почему-то затянулся.

Сквозь стекающие с купола потоки было видно, как слева от «Лучезарного» пронеслась стайка летучих рыб, а потом впереди встали Поющие Скалы — два темно-синих пика, круто поднимающихся из воды. По морю прошла рябь от протяжного гулкого вздоха: Скалы готовились петь Утреннюю Песню Моря.

— Поворачивай! — завопил Дэви, видя, что пики приближаются с тошнотворной быстротой.

— Ах ты ж ёкарный бабай!

Рон дернул еще какую-то рукоять, а Дэви одновременно сделал знак Би и выкрикнул Заклинание Крыла, которое у него еще ни разу не получалось. Неизвестно, который из этих отчаянных поступков сработал, только «Лучезарный» взмыл вверх и помчался прямиком на Скалы, уже не касаясь воды.

— Выше, красавчик, выше! — взмолился Рон, дергая рукоять так, словно пытался выдрать ее из пульта.

«Лучезарный» устремился круто вверх, но Поющие Скалы приближались слишком быстро.

Дэви захотелось закрыть глаза.

Вместо этого он кинул Заклинание Крыла с двух рук.

Корабль подбросило, скалы ушли вниз, Дэви невольно поджал ноги, увидев сквозь прозрачный хрустальный пол темно-синий зазубренный пик в нескольких сантиметрах внизу. Поднятый «Лучезарным» ветер сдул с верхушки пика несколько камешков, и впервые на памяти Дэви Поющие Скалы начали Утреннюю Песню не торжественным протяжным аккордом, а короткой пронзительной нотой, похожей на вопль ужаса.

— Лети-им!

Рон схватил с пульта управления прозрачный шар и выскочил на палубу.

— Куда ты? — воскликнул Дэви, бросив панический взгляд на осиротевшую панель.

Но корабль летел ровно, не нырял, не вихлял и не думал падать — и Дэви, выбравшись из кресла, на подрагивающих ногах тоже вышел на палубу.

— Летим! — ликующе сообщил Рон. Подставив лицо встречному ветру, заморок улыбнулся от уха до уха, как дымный кот, однажды вылепленный Теварцем.

— Лет-тим, — нетвердым голосом согласился Дэви.

«Лучезарный» несся метрах в двадцати над водой. Ветер трепал волосы Дэви и огненные лохмы Рона, море расстилалось впереди сверкающим синим зеркалом, смыкаясь вдалеке с безоблачным синим небом. Это было…

— Потрясно! — выдохнул Рон.

Дэви кивнул.

— Да.

И тут же услышал:

— Приготовься.

— К чему?

— К повороту.

Заморок переложил шар из правой руки в левую, и «Лучезарный» начал поворачиваться влево. Дэви, привыкший балансировать на ветках деревьев в джунглях Иннэрмала, легко удержал равновесие, слегка согнув ноги в коленях.

— Что это? — спросил он, показав на шар.

— Психокинетический пилот, — ответил Рон, перекатывая шар в пальцах. — Сердце корабля, его душа… Можно сказать, это и есть сам «Лучезарный».

— Ух ты! Где взял?

— Хегин подарил. А ему отдал один приятель, гном из Хонга. Оказывается, раньше в Хонге были пещеры с разумными кристаллами…

— Слышал. Там было восемь таких пещер… Пока туда не пришли литты.

— Ага. Уцелели только несколько кристаллов, и это один из них. – Рон поднял шар выше, в нем отразилось небо и облака. – Он еще совсем маленький и не умеет разговаривать на всеобщем языке Древних, но он умница и быстро научится.

Шар в руке Рона коротко зазвенел и из прозрачного стал матовым. Это означало согласие?

— А Хегин над тобой не подшутил? – засомневался Дэви. – Что-то я никогда не слышал про круглые кристаллы.

— Если ему хочется быть круглым, почему бы и нет? – Рон подкинул шар на ладони. – Правда, Пилот?

Шар, звякнув, стал прозрачным и тут же снова матовым.

Следующие полчаса Ронгхэльм то перекидывал шар из руки в руку, то опускал его, то поднимал — и «Лучезарный» плавно наклонялся вправо и влево, опускался и поднимался.

Во время очередного разворота Дэви снова увидел Поющие Скалы: оправившись от потрясения, они все-таки распевали Утреннюю Песню. За Скалами виднелся желтый берег Песчаной Бухты, маленькая, как игрушка, яхта «Дельфин» возле белых кружев прибоя и ярко-зеленые джунгли над светлыми утесами, на которых сидели крошечные русалки.

«Лучезарный» догнали чайки и с веселыми криками полетели рядом, далеко внизу мчались дельфины, то выскакивая из воды, то ныряя, играя в пятнашки с тенью корабля.

Поющие Скалы гремели вовсю, гулкие аккорды разносились над морем, над джунглями, над утесами из песчаника, и в душе Дэви звучала такая же ликующая песня.

— Здорово, правда? — крикнул Рон.

Широко расставив ноги, он улыбался навстречу восходящему солнцу, веснушки на его щеках и носу поблескивали россыпью золотого песка.

— Еще как здорово.

Дэви несколько раз скакал по небесам на Флэйн-о-Норре за спиной Рона, но скачка на небесном коне не могла сравниться с этим плавным стремительным полетом над синим морем, сквозь теплый ветер, наперегонки с чайками и дельфинами. Дэви чувствовал босыми ногами каждый крошечный поворот и наклон нагретой солнцем палубы, порой ему казалось, что не «Лучезарный», а он сам несется между двумя смыкающимися у горизонта синими мирами — морем и небом.

Неужели где-то сейчас продолжается смута? Неужели Ассагардон все еще лежит в руинах, Теварец — пленник в собственном маяке, а протянутая им Зарочная Черта может вот-вот рассеяться? Неужели в Потерянных Землях литты по-прежнему жгут деревья с дриадами, ломают крылья химерам и тиркам, убивают всех, кто знаком с волшебством? Неужели каждый день продолжаются большие и маленькие бои, где-то гибнут Древние и люди?

Дэви успел поучаствовать в нескольких стычках в Авалоне и в Хонге, сражался на Холме Химер во время битвы за Тэннисоль, но когда возвращался на Иннэрмал, смута порой казалась ему такой же далекой, как жизнь Джона Мильна в Пределе.

Вечерами, после того как Ильми с Яниссой засыпали в каюте яхты «Дельфин», а Рон растягивался под звездами на ее крыше, Дэви поднимался на утесы над Песчаной Бухтой и творил все самые сильные защитные заклинания, какие знал.

Никогда большая смута не придет сюда, на Иннэрмал! Никогда на берега и джунгли этого острова не обрушится подлая магия Кровавого Кристалла! Дети русалок всегда будут резвиться здесь, не опасаясь литтов, а огнедышащих драконов не настигнут серебряные пули…

На «Лучезарный» упала быстрая тень, чайки разлетелись в разные стороны, давая дорогу всаднику верхом на вороном небесном скакуне. Громадные копыта мелькнули у Дэви над головой, хлопающие по конским бокам полы раздвоенного черного плаща обдали его знобящим ветерком.

— Охэй! — крикнул Рон Хон-Хельдару и дружески помахал вслед.

Эльф, не обернувшись, поскакал дальше — зловещий черный силуэт на фоне диска оранжевого солнца.

Дэви потер предплечья, внезапно покрывшиеся колючими мурашками. Ему показалось, что ветер из теплого стал холодным, а море и небо потемнели, как перед грозой.

— Летим в Великую Стынь, — сказал он.

Рон кинул на друга удивленный взгляд.

— Подожди, я еще не испытал…

— Испытаешь по дороге. Поворачивай на север!

— К чему такая спешка, старик? Из-за пари, что ли? — Рон показал на быстро удаляющегося Хон-Хельдара. — Даже если проиграю, невелика важность. Что бы он ни попросил в счет выигрыша — переживу.

«Не переживешь», — подумал Дэви, а вслух сказал:

— Поворачивай. Летим в Ущелье Снежного Бугги!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. СНЕЖНЫЙ ВИХРЬ

«Лучезарный» мчался быстрее любого небесного коня, и через час впереди показалась Зарочная Черта — полупрозрачная синяя стена, закрывающая от литтов север Запределья. Она тянулась от горизонта до горизонта, слева рассекая берег Черносонии за унылым серым городком, справа уходя над морем к невидимому отсюда Краю Света, наверху бледнея в невероятной вышине.

Дэви и Ронгхэльм вздрогнули, когда на яхту откуда ни возьмись налетела огромная стая ворон с надрывными криками: «Слава Конр-раду! Один нар-род, одно Запр-ределье, один Великий Маг!»

— Охренеть, — сказал Рон, слегка пригнувшись — вороны остервенело долбили клювами хрустальный купол у него над головой. – Конрад принимает в литты даже птиц? Совсем плохи дела у старика?

— Наверное, вороны наслушались верещателей, — проворчал Дэви. – Черный морок – штука похуже серого тумана.

— Да уж, лучше стать замороком, чем замороченным, — согласился Рон, потянул за рычаг — и яхта вырвалась из-под атаки.

«Ты даже не представляешь, насколько лучше».

«Лучезарный» пронесся сквозь магическую преграду (в рубке на мгновение все стало синим), и Дэви, обернувшись, увидел, что замороченные вороны врезались в Черту и расплескались вправо и влево – защитное волшебство отказалось их пропускать.

«Лучезарный» помчался дальше.

Промелькнул внизу Висс – королевство крылатых, где на скалах, уходящих под облака, жили кынсы, валькирии, семарглы и другие крылатые существа. Висс не затронула смута, здешние Древние были дружелюбными и любопытными: они снимались со скал, кружили рядом с яхтой, а рассмотрев сквозь хрустальный колпак «Мага Стрелы» и Ронгхэльма, приветственно махали руками и крыльями.

На границе Кольдра и Диммона Рон с Дэви сделали короткую остановку, чтобы повидаться с магом Виттангом и запастись теплой одеждой. Сородичи Виттанга, гоблины пограничных пещер, притащили комбинезоны из редчайшего меха бугги – одного из самых страшных чудовищ Великой Стыни.

Когда «Лучезарный» снова отправился в путь, в рубке на минуту возник Тимталибрис и прибавил к запасам одежды полосатый красно-синий шарфик.

Ближе к северной границе лесистого Диммона исчезли все птицы. В рубке становилось все холодней, Дэви уже видел пар от своего дыхания. Скрестив пальцы в знаке Би, он время от времени шептал Заклинание Очага, но оно не слишком помогало. Заклинание Саламандры было куда сильней, только Дэви боялся пускать его в ход – Теварец говорил, что в исполнении его ученика «Саламандра» похожа на извержение вулкана.

Наконец, Рон встал с кресла и принялся напяливать комбинезон.

— Ёкарный бабай, не завидую я этим бугги! Как они могут таскать на себе такую тяжесть?

Шкура со светлыми лохмами в руку длиной была раскроена и сшита так, что получились сразу сапоги, штаны и куртка с капюшоном. Оставалось только надеть шапку и рукавицы и защитить глаза подаренными Виттангом очками из заговоренного хрусталя.

— А что еще им остается делать, беднягам? — Дэви тоже начал одеваться. — Посмотри, где они живут!

Облачившись в комбинезон, Рон с трудом впихнулся в кресло – в меховом наряде он стал вдвое толще – и спросил:

— Это уже Великая Стынь?

Шар-Пилот, лежащий в выемке пульта, стал матовым в знак согласия.

Да, «Лучезарный» уже летел над Великой Стынью. Последние редкие деревья исчезли, со всех сторон, куда ни посмотри, расстилалась ослепительно-белая равнина с голубыми изломами вечного льда. Ни лесов, ни гор, ни песка, только бесконечные снег и лед. Край безжалостных морозов, самых кошмарных чудовищ и самых умелых воинов и магов Запределья, привыкших выживать в беспощадной холодной глуши.

Иногда белизну прорезала редкая сеть ледяных дорог, возле них мелькали дома, стоящие поодиночке и группами, не только на равнине, но и на ледяных пиках. Между пиками были перекинуты ажурные бело-голубые арки.

— Красиво, — сказал Рон. Потер руки, подышал на них и жалобно добавил: — Только очень уж холодно.

— Скоро станет еще холодней, — «обрадовал» Дэви. — Сейчас мы на юге Стыни, а когда впереди покажется Айсиколд, надо будет повернуть на северо-запад. Пять минут лёта – и мы в Ущелье Бугги. Эрвин сказал, снежные единороги прибегают туда почти каждый день.

— Если здесь юг, страшно подумать, какой тут у них север, — проворчал Рон.

Раздался зловещий звук: это купол корабля трещал в хватке лютого мороза.

«Лучезарный» летел и летел вперед, а Айсиколда, столицы скельдов, все не было видно.

Исчезли последние редкие дома.

Исчезли дороги.

Вокруг было белым-бело.

«Лучезарный» как будто тонул в бесконечной белизне, а в рубке становилось все холоднее – мороз пробирался под защищенный дюжиной заговоров толстый хрусталь. Наконец, шар-Пилот с жалобным звяканьем сорвался с пульта, заметался по каюте, и яхта тоже заметалась, закрутилась волчком.

— Ты что делаешь, ёкарный бабай! — заорал Рон.

Шар подлетел к замороку и забился ему за пазуху.

«Лучезарный» перестал крутиться.

— П-прип-плыли… — пробормотал Рон. – Куда теперь? Где мы в-вообще?

— Н-не знаю, — тоже стуча зубами, выдавил Дэви.

«Лучезарный» то ли летел, то ли висел в бесконечной белизне, небо над куполом было почти таким же белым, как снег, в нем застыло три солнца, похожих на размытые бледно-желтые круги. Которое из солнц настоящее? Где север, где юг, где восток?

— В-вернемся на Иннэрмал, на теплый п-песочек? – предложил Рон, намотавший поверх комбинезона три витка полосатого шарфа.

— Я уже не п-понимаю, где Иннэрмал, в какой ст-тороне, — ответил Дэви. — Растолкай п-пилота, может, он знает, куда лететь?

«Замерзнуть насмерть, даже не попытавшись укротить единорога? Теварец мне этого не простит».

Рон сунул было руку за пазуху – и вдруг воскликнул:

— Смотри!

Дэви посмотрел туда, куда показал Ронгхэльм, – и широко раскрыл глаза.

Метрах в десяти от «Лучезарного» виднелся силуэт всадника, такой же размытый, как солнце за его спиной. Всадник медленно приближался, становился все четче, будто выплывал из тумана, и Рон с ужасом выдохнул:

— Как он не мерзнет, екарный бабай?!

Скельд, сидящий на белом единороге, был голым по пояс, босым, с непокрытой головой, его всклокоченные волосы и бороду посеребрил то ли иней, то ли седина.

— Не мерзнет, потому что он призрак… — прошептал Дэви. – И, кажется, я знаю, чей…

— Чей?

Единорог уже плыл над палубой, медленно перебирая ногами. Всадник наклонился, вгляделся сквозь прозрачный купол в сидящих в рубке, и Дэви, посмотрев в бледно-голубые глаза, сказал:

— Привет, крестный.

Скельд кивнул, выпрямился, развернул единорога и поехал прочь.

— Да кто это такой? – воскликнул Ронгхэльм.

— Мой крестный, Ильмар. Прежний король Великой Стыни.

Ильмар оглянулся через плечо и приглашающе махнул рукой.

— Летим! – закричал Дэви. Надежда согрела его сильнее Заклинания Очага. – Давай за ним!

— Вон оно! Добрались.

Белизну прочертил темно-синий зигзаг, похожий на зигзаг молнии. Ущелье Бугги — самое холодное место Запределья.

Ильмар, все время скакавший впереди «Лучезарного», остановил единорога, и Дэви впервые услышал гулкий голос мертвого короля:

— Дальше действуй сам, крестник! Докажи, что я не зря подарил тебе Древнюю Силу!

Потревоженный криком снег еще продолжал сыпаться с краев ущелья, а Ильмар уже скакал прочь – и вскоре исчез, словно растворился в слепящей белизне.

— Что дальше? – спросил заморок.

— Зависнем над ущельем и подождем, когда единороги прибегут пастись.

— Да где тут можно пастись?! — возопил Рон.

— Эрвин говорил — тут есть сахарно-ледяные кристаллы, единороги их очень любят. Вон эти кристаллы, смотри… И там! И там!

Голубовато-белые кристаллы в руку длиной висели гирляндами на уступах, торчали по краям щели, опасно чиркали острыми гранями по днищу яхты.

Ронгхэльм рукой в рукавице потянул за рычаг, пощелкал тумблерами – и «Лучезарный» поднялся выше, долетел до середины ущелья и остановился.

— Ладно, мы зависли, — напряженно сказал Рон. — Что дальше?

— Когда появятся единороги, я выйду на палубу и прыгну одному из них на спину.

— Че-го? — Рон огромными глазами уставился на Дэви из-под опушки мехового капюшона. — Сам додумался или кто подсказал?

— Чтобы укротить единорога, я должен прикоснуться к его рогу. – Дэви выбрался из кресла и надел очки из заговоренного хрусталя. – А для этого надо прыгнуть ему на спину. Если я прикоснусь к рогу и сразу дам единорогу имя, он станет моим фамильяром. Так объяснил Эрвин.

— А Эрвин тебе объяснил, какой глубины здесь снег?! – Ронгхэльм рывком ослабил шарф, мешающий громко орать. – Раз снег здесь никогда не тает, он может быть хоть в милю глубиной, хоть в двадцать! Чувак, если ты промахнешься мимо единорога и ухнешь вниз, я тебя никогда не найду. И уж точно никогда не откопаю!

— Тс-с! Слышишь?

«Лучезарный» качнулся под внезапным порывом ветра, тревожно зазвенели кристаллы, все громче и громче, но вскоре их звон пропал за нарастающим воем метели.

Метель неслась по ущелью, завывая по-волчьи, и вот из-за поворота ущелья одновременно вылетели и буран, и табун. Единороги мчались наперегонки со снежными струями — белые, пегие, льдисто-голубые, с густыми длинными гривами и хвостами. Копыта величиной с панцирь большой черепахи били по ледяным уступам, витые рога, похожие на рог нарвала, сшибали кристаллы. Впереди скакал огромный белый в голубую крапинку вожак, рядом с которым Флэйн-о-Норр показался бы хрупким жеребенком.

Гулкий грохот бьющих по льду копыт нарастал, как шум горного обвала, и Дэви понял, что вскоре его храбрости берберийского льва не хватит, чтобы броситься в этот обвал.

— Жди здесь! — крикнул он Рону, пробежал по каюте и прыгнул наружу сквозь заговоренный хрусталь.

Мороз ударил наотмашь, вцепился клыками сквозь толстую шкуру и тройные рукавицы, прервал дыхание, обжег нос. Не дав себе времени вконец перетрусить, Дэви очертя голову промчался по палубе и сиганул за край, в бурлящую лавину грив, спин и острых рогов.

Ему показалось, что он и вправду упал в лавину. Белое было сверху, снизу, со всех сторон, что-то жесткое и холодное хлестало по лицу… Густая грива. Эта грива и спасла Дэви от падения в пропасть с бездонным снегом. Он мертвой хваткой вцепился в жесткие от инея пряди, и единорог, которого он оседлал, с бешеным визгом помчался по ущелью, крутясь, вскидывая задом, налетая то на одну стену, то на другую.

Дэви полуоглох, полуослеп и перестал понимать, где верх, где низ. Его руки примерзли к гриве, и он был очень этому рад, потому что иначе не продержался бы на спине беснующегося скакуна и пяти секунд. Нечего было и думать сложить закоченевшие пальцы в какой-нибудь знак, но Дэви ухитрился прохрипеть в бьющую по лицу гриву Заклинание Саламандры и выдохнул абракадабру:

— Роу!

Мерцающий жаркий кокон на несколько мгновений окутал единорога и всадника, бросив вызов убийственному морозу.

Если что-то и могло взбесить единорога больше, чем человек на спине, так это человек, излучающий жар. Скакун круто остановился, встал на дыбы и заметался, как молния, пытающаяся убежать от самой себя. Снег и лед испарялись, выбрасывая облака пара, копыта и рог крушили ледяные стены. Улучив мгновение, когда единорог напрягся, готовясь к очередному прыжку, Дэви оторвал одну руку от оттаявшей гривы, приподнялся, потянулся вперед…

Он не успел прикоснуться к рогу: на ближайший уступ в белом взрыве разлетевшегося во все стороны снега вырвалась меховая громада с круглыми бельмами на плоской морде. Снежный бугги — легендарное страшилище Великой Стыни. Зазубренные желтые когти ухватили единорога за гриву, тот забил копытами, замотал головой, стараясь пропороть чудовище рогом, но мощная лапа не давала ему отодвинуться. С ревом сотни медведей бугги разинул громадную, как пещера, пасть с такими длинными зубами, что непонятно было – как он вообще ухитряется ее закрывать...

Дэви выкрикнул Заклинание Метеорита прямо в эту кошмарную пасть.

Мороз вогнал крик обратно ему в легкие, мир исчез в красно-белой вспышке. Укротителя сорвало со спины единорога, он приготовился к долгому падению навстречу мягкой податливой смерти, но почти сразу рухнул на что-то твердое.

«Лучезарный» вынырнул из метели, подхватил Дэви и единорога и понесся дальше.

Теперь борьба шла на скользкой качающейся палубе: лежащий на боку скакун отчаянно пытался встать, мотая головой, перебирая ногами, издавая бешеный визг, а Дэви, вцепившись в гриву, второй рукой так же отчаянно пытался дотянуться до основания рога. С другой стороны единорога что-то неразборчиво вопил Рон.

Оставшийся без управления «Лучезарный» кружился и трясся, троица неудержимо скользила к краю обледеневшей палубы, и после очередного резкого крена Дэви перевалился за край и повис над пропастью, держась одной рукой за пряди гривы. Единорог теперь лежал на груди, подобрав под себя передние ноги, продолжая мотать головой с грозным нарвальим рогом.

Дэви из последних сил подтянулся, но вместо того, чтобы попробовать забраться обратно на палубу, второй рукой прикоснулся к этому рогу и выдохнул:

— Ты — Снежный Вихрь!

Его закоченевшие пальцы в рукавице разжались, и он ухнул вниз, в кипящую метелью белизну.

На этот раз его падение прервала не палуба «Лучезарного»: под ним возникла спина единорога, переставшего быть безымянным. Спина больше не ходила ходуном, не вставала дыбом, она была надежной, как скала. Выпрямившись на этой широченной спине, Дэви вытер предплечьем запорошенные снегом очки и впервые понял, кого укротил. Крапчатого вожака. И весь табун с бешеным ржанием мчался ему на выручку.

Крапчатый скакун, получивший имя, застыл в пустоте, грозно поднял переднее копыто и предупреждающе направил на других единорогов длинный рог. Снежный Вихрь стал фамильяром Дэви и готов был защищать его даже от своих сородичей.

Единороги отхлынули, как приливная волна, с разгона ударившаяся о прибрежную скалу, и в бурлении грив, в мелькании рогов стали огибать вожака по широкой дуге.

Нагнувшись вбок, Дэви отыскал взглядом «Лучезарный». Корабль завис в пяти метрах внизу, Рон ничком неподвижно лежал на палубе.

— Ронни!

Заморок перекатился на спину и слабо помахал варежкой, но не потрудился ни встать, ни сесть.

— Рон, ты в поряд…

* * *

— …Джон, что ты здесь делаешь?

Мильн рухнул с подоконника.

— Осторожней!

Госпожа Роза потянула его за воротник.

То, что над ним стоит госпожа Роза, Мильн понял только по голосу и по слабому запаху духов: его так внезапно вышвырнуло из убийственного мороза в душную жару, что по щекам неудержимо текли слезы.

— Джонни, что с тобой? — встревоженно спросила учительница. — Сильно ушибся?

— Н-нет…

После отчаянной схватки с единорогом его трясло с головы до ног; он кое-как поднялся на ноги и крепко обнял себя за локти, чтобы унять дрожь.

— Что с тобой, милый?

— Н-ниче… го…

Джону нравилась госпожа Роза, но сейчас он желал ей провалиться в Прорву. Какого морского дьявола ее принесло в самый узкий библиотечный закуток со скучными справочниками, куда никогда не заглядывали даже библиотекарши? Если бы его окликнул кто-нибудь другой, он смог бы отсрочить свое возвращение с помощью Заклинания Якоря, но на зов человека, сказавшего «сламона», должен был отозваться немедленно.

— С тобой все в порядке? – продолжала беспокоиться учительница.

Мильн несколько раз провел по лицу рукавами – плевать, что «воспитанные люди так не делают» — и выдавил:

— Да… Я п-пойду?..

— Куда?

«Что ты ко мне прицепилась?!»

— В туалет… Можно?

— Да, конечно, иди. Ты уверен, что с тобой..

Проскочив под руками госпожи Розы, Джон вырвался из закутка, пробежал между столами под шиканье библиотекарши и выскочил в коридор.

Коридор, еще один коридор, лестница вниз…

Он нырнул под лестницу и, не ответив на приветствие якоря Штормяги, забился в самую глубину темного подлестничного пространства.

Какое заклинание выбрать? Заклинание Следа вернет его в то место, откуда его выдернули в Предел. Но вдруг «Лучезарного» больше нет в Ущелье Бугги? Время в Запределье и в Пределе текло по-разному, причем какими-то беспорядочными рывками, и могло случиться так, что по ту сторону Края Света прошло уже несколько часов. Очутиться в Ущелье без «Лучезарного»? Упаси Светоч!

Джон закрыл глаза, представил самую яркую в мире шевелюру и прошептал Заклинание Маяка.

Он упал на палубу «Лучезарного», лежащего на черной ночной воде. Яхта слегка качнулась, по отражениям созвездий пробежала рябь.

— Рон! — заорал Дэви, срывая с себя жаркий, как печка, мохнатый комбинезон.

— Чего орешь? — сонно спросил Рон и, зевая, выбрался из рубки. Заморок снова был в рваных джинсах, без ковбойки и босиком, и неудивительно — вода и воздух здесь дышали теплом.

Здесь – это на Иннэрмале. Вот знакомые очертания утесов и метелки пальм на фоне огромной луны, вот горящий на корме яхты «Дельфин» фонарь… Далеко в джунглях раздался переливчатый вой: волки вышли на ночную охоту.

— Долго меня не было? – выпалил Дэви, роняя на комбинезон шапку, рукавицы и очки.

— Как видишь, я успел вернуться в Песчаную Бухту. — Рон сел, прислонившись спиной к хрустальному колпаку, и пошевелил пальцами босых ног. – Тебя сгрябчила госпожа Роза?

— Да, что я пропустил?

— Не дергайся, все норм – Эрвин пообещал, что завтра-послезавтра скельды перейдут через Зарочную Черту.

Дэви шлепнулся рядом с другом.

— Ты успел и с Эрвином поговорить?

— Ага. Он и несколько других скельдов явились в ущелье сразу после того, как тебя выдернуло в Предел.

— И что еще сказал король?

Рон слегка улыбнулся.

— Что ты напрочь порвал ему шаблон. Ухайдакать снежного бугги и тут же изловить вожака единорогов – такого еще никому не удавалось! Еще Эрвин сказал, что твой единорог останется в Великой Стыни, но раз Снежный Вихрь теперь твой фамильяр, он придет, когда ты позовешь.

— А Хон-Хельдара ты видел?

«Вдруг мы слишком поздно добрались до Ущелья Бугги и Рон проиграл пари?!»

Улыбка Рона стала широченной.

— Этого лузера? Как только я приводнился, он явился, чтобы узнать, что я пожелаю в счет выигрыша.

— И что ты пожелал?

— Скельды помогли достать со дна ущелья тушку бугги, которого ты уложил, и теперь Хон-Хельдару придется снять с нее шкуру. Ты бы слышал, как он ругался, кричал, что он воин, а не скорняк… Но пари есть пари, и скоро у нас в каюте появится роскошный коврик.

Дэви засмеялся и запрокинул голову, услышав вверху быстрый шорох. Звезды на миг погасли, заслоненные стремительно промелькнувшим крылатым силуэтом — Демон-Вестник спешил на запад, неся весть о том, что скельды стали союзниками других Древних.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ПОВЕЛИТЕЛЬ ГРОЗ

Смута оказалась живучей, как морская звезда: только спустя три месяца скельды оставили позади освобожденный Хонг и соединились с войском других Древних, с боями прошедшим весь Авалон. Впереди было еще много сражений за Потерянные Земли, Ассагардон до сих пор лежал в руинах, но верещатели уже панически кричали, что Древние вот-вот ворвутся в человеческие королевства и истребят там всех людей от мала до велика. «Только Великий Маг, император Конрад может нас спасти!»

— Вот на кой объявлять себя Великим Магом и императором, чтобы потом бояться собственной тени? – спросил Рон: он сидел боком на краю стола Мильна, покачивая ногой.

Его высочество принц Ронгхэльм являлся к Джону Мильну в любое время дня и ночи, упорно отказываясь замечать, что по другую сторону Края Света его друг превращается в мелкого человеческого слабака. Невидимый и неосязаемый для всех, кроме Дэви-Джона, Рон ходил с первоклассниками на экскурсии, катался с высоченной ледяной горы в Ратушном парке и читал книжки из школьной библиотеки, втиснувшись рядом с Мильном на подоконник за стеллажом.

Сейчас заморок появился на уроке естествознания и вклинился в рассказ госпожи Розы о природных зонах Земли сообщением о том, что Рыцарь-Бродяга убил колдуна Конрада. Вернее, попытался убить, отыскав во дворце в Глоре, но как только волшебный меч вонзился в грудь старикашки, Конрад исчез быстрее, чем умел исчезать сам призрачный рыцарь.

— Который это был дуплариус колдуна? – почти не открывая рта, спросил Джон. – Я сбился со счета.

— Вроде, пятый. Первого двойника Корвин накрыл рассеивающим заклинанием… — Рон начал загибать пальцы. – Второй дуплариус поперся на корабле в Одакир, чтобы короноваться императором Черносонии, Белосонии и «Освобожденных Земель», и по дороге его достали Небесные Мстители. Третий двойник попал в Белосонию через портал, и Мстители атаковали его сразу после коронации. Минус дуплариус, плюс ужасно удивленные люди, на глазах у которых император превратился в ничто. Четвертый… Э-э… Ну, с четвертым было неинтересно.

— Не-ет, было очень интересно, — Мильн улыбнулся краешком рта. – Двойник Конрада вопит с балкона королевского замка о победах литтов, а ты направляешь на этот балкон «Лучезарный» с криком: «На абордаж!»

— Откуда я мог знать, что на балконе дуплариус, а не настоящий Конрад? – развел руками Рон.

— А я тебе говорил, что настоящий Конрад побоялся бы выползти на балкон при всем честном народе. Но ты…

— Госпожа Роза, Джон опять бубнит! — громко пожаловалась Элис.

— Вредина. — Рон попытался дернуть за волосы сидящую перед Мильном девчонку, но рука заморока свободно прошла сквозь белобрысый «хвостик».

— Ябеда, — пробормотал Эдвин, который сидел за одним столом с Мильном.

Элис обернулась и показала язык.

Госпожа Роза посмотрела на Мильна (тот втянул голову в плечи) и вздохнула.

— Наверное, Джон хочет сам рассказать о весне в тундре? Давайте послушаем. Можно с места.

Мильн, который во время разговора с Роном краем уха слушал учительницу, начал повторять ее рассказ почти слово в слово:

— Весна в тундре наступает очень быстро. Когда снег тает, тундра оживает: покрывается мхами и яркими цветами — желтыми лютиками, полярными маками, голубыми колокольчиками. Еще там появляется много ягод — морошки, голубики, вороньей… ворон…

— Вороники, — подсказала госпожа Роза.

— Охэй, а ведь я еще ни разу не ел воронику. – Рон встал и попрыгал, разминая затекшие ноги. – И полярных маков никогда не видел. Давай после уроков попробуем на «Лучезарном» прорваться сквозь Прорву? В Запределье нет тундры, охота на нее посмотреть.

Мильн, продолжая отвечать, слегка покачал головой.

Они уже спорили об этом. Ронгхэльму не терпелось направить летающую яхту в Прорву, Дэви опасался, что «Лучезарный» рассыплется там на куски.

— Зуб даю, все получится. – Рон вскочил на стол перед Мильном. – Вы с Хегином вплели в яхту столько заклинаний, я тоже добавил несколько новых приблуд – «Лучезарный» точно пролетит сквозь Прорву! В общем, жду тебя на Иннэрмале, старик.

Заморок прошагал по тетрадкам и учебникам, вышел сквозь стекло и прыгнул на спину гарцующего у подоконника Флэйн-о-Норра.

И Рон, и Дэви могли проходить сквозь Прорву без своих фамильяров: Дэви – благодаря полученной от короля скельдов Древней Силе, Ронгхэльм – благодаря врожденной Силе эльфийской королевской семьи, но иногда заморок являлся в Предел верхом на небесном коне, «чтобы дать Флэйну размяться».

С трудом дождавшись окончания пятого урока, Мильн как попало запихал в рюкзак учебники и тетрадки и побежал к двери.

— Джонни, пошли после обеда в парк?.. – крикнул ему вслед Эдвин.

Мильн, не оборачиваясь, помотал головой и выскочил из класса.

В холле кишело слишком много людей, чтобы лезть под лестницу к Штормяге, и Джон свернул влево, в короткий коридорчик, заканчивающийся тупиком. Там, перед какой-то запертой дверью, давно была свалена старая мебель, и Мильн, забравшись под колченогий стол, загородился таким же колченогим стулом. Здесь его точно никто не найдет! – поэтому он даже не стал создавать дуплариуса, прежде чем сотворить Заклинание Маяка.

Он очутился в рубке «Лучезарного», и Рон встретил его восклицанием:

— Ну наконец-то! Я уже провел предполетную подготовку.

Дэви провел ладонью по лицу и встряхнулся. Когда он вырывался из Предела, у него всякий раз уходило несколько секунд, чтобы заново угнездиться в своем взрослом теле, а главное – в своей запредельской свободной душе.

Джон Мильн теперь носил такую же красивую одежду, как и другие ученики, ему выдали новый школьный рюкзак с мультяшным львенком и не заставляли коротко стричься, как заставляли в приюте, поэтому с виду он сейчас мало отличался от других первоклассников. И все равно над ним как будто висели таблички со светящимися надписями: «НИЧЕЙ». «НЕУКЛЮЖИЙ». «БРОШЕННЫЙ». «СТРАННЫЙ». «ДРУГОЙ». Как ни старался Мильн быть похожим на Домашних, у него ничего не получалось; то, что давалось его одноклассникам без труда, для него было трудней самого сложного заклинания Магии Воплощений. Что отвечать, когда к тебе обращаются? Куда при этом девать глаза и руки? Как заговорить с кем-то, если нужно заговорить? Возвращаясь в Запределье, он вспоминал, как все это делается… чтобы, попав в Мурленбург, тут же снова забыть.

— Что встал? — поторопил Ронгхэльм, ерзая в кресле перед пультом. – Садись уже, охэй! Говорю — у нас все получится. Пилот, подтверди!

Шар-Пилот, летая над головой Рона, сменил цвет с фиолетового на зеленый и прозвенел:

— К полету через препятствие готов!

Разумный кристалл из Хонга быстро научился всеобщему языку Древних, Дэви понял все, что он сказал, но, усевшись во второе кресло, покачал головой.

— Даже если «Лучезарный» пролетит сквозь Прорву, тундры мне не видать. В Пределе я должен быть там, где велит «сламона», значит, снова окажусь в Мурленбурге, в шкуре Джона Мильна. А туда я могу попасть и без яхты.

— А может, в Прорве Тройное Заклятье рассыплется на куски? – живо возразил Рон. – Разве тебе не хочется проверить?

— Как бы на куски не рассыпалась наша яхта. Что тебе далась эта тундра?

— Не только тундра, еще я хочу посмотреть на венецианский карнавал.

Дэви, моргая, уставился на заморока.

— Ты хочешь сунуться туда, где люди кишат, как тараканы в приютской столовке?!

— А что, люди прикольные. – Рон прищурил зеленый глаз.

— Жестокие!

— Забавные.

— Подлые!

— Стремные.

— Мерзкие!

Рон склонил голову набок.

— А Теварец?

— Он — Великий Маг! — возмутился Дэви.

— И все-таки он человек. А Рыцарь-Бродяга?

— Он уже семьсот лет не человек, а дух!

— Но он был человеком. А Эдвин?

— Хм. Ну, он — ничего так… Хотя и приставала.

— А госпожа Роза?

Дэви промолчал и, кажется, слегка покраснел.

Ронгхэльм широко улыбнулся, потом посерьезнел.

— Люди в Пределе умеют делать такое оружие, какое здесь и не снилось. Если мы протащим какую-нибудь ужасную штуковину через Край Света и жахнем из нее по дворцу в Глоре, может, смута на том и закончится?

— Шутишь?! – воскликнул Дэви. Присмотрелся к замороку и сказал: — Нет, не шутишь.

— Ну, так что?

Пилот подхватил звенящим эхо:

— Ну, так что? Что? Что?

— Ладно, — кивнул Дэви. — Попробуем.

— Курс на Прорву! – заорал Рон и ударил кулаком по кнопке защиты на подлокотнике.

После активации защиты кресла наполовину складывались, надежно сжимая пассажиров в своих объятьях; Дэви при этом часто вспоминалось, как в детстве он вступил в дружескую борцовскую схватку с большим удавом.

Кресла вцепились в Рона и Дэви, Пилот юркнул в выемку на пульте, и «Лучезарный», все это время лежавший на глади Южного моря, взлетел и рванул вперед так быстро, что море внизу размазалось в ярко-синюю простыню.

Когда Дэви-Джон, Ронгхэльм или Тимталибрис хотели попасть из Предела в Запределье и обратно, Древняя Сила швыряла их прямиком в Прорву, но в Запределье брешь в Краю Света всегда виднелась в нескольких милях к юго-востоку от Иннэрмала, как колеблющийся черный вихрь на горизонте.

Этот вихрь быстро приближался, он приплясывал и издавал зловещий вой, в котором сплелись вой сотен волчьих стай и десятка ураганов.

Дэви с Роном вскрикнули в один голос, когда корабль с разгону ворвался в Прорву. Разрывающий уши шум, тьма, неистовое кружение длились несколько секунд, а потом мрак исчез, взорвался оранжево-красным сиянием, и «Лучезарный», вырвавшись из черной круговерти, помчался навстречу огромному рассветному солнцу. Солнце вставало над бескрайним лесом, ветер пробегал по верхушкам деревьев, как будто огромная невидимая рука ерошила шерсть зеленого зверя.

— П-прорвались? – слегка заикаясь, спросил Рон.

— Ка-ажется… — таким же нетвердым голосом отозвался Дэви. – Только это не похоже на тундру.

— Зато и на Мурленбург не похоже. – Рон всегда и во всем старался видеть хорошие стороны. – Пилот, ты знаешь, где мы?

— Это Канада, Северный Квебек, — прозвенел шар.

— Охэй, мы прорвались!

Рон долбанул кулаком по кнопке защиты, подхватился с кресла, выскочил на палубу сквозь колпак и принялся отплясывать какой-то дикарский танец.

— Квебек, Лондон, Париж, Бразилия, Африка, Парагвай, Венеция! Да здравствует свобода! Да здравствует целый мир!

Дэви посмотрел на свои руки, чтобы убедиться: он не превратился в Джона Мильна, а остался самим собой. Неужели Тройное Заклятье и вправду рассыпалось и «сламона» его больше не доста…

— …Что ты здесь делаешь, мальчик?

Мильн вскинулся, больно стукнулся головой и ойкнул.

Какая-то женщина, нагнувшись, заглядывала под стол. Джон попытался глубже упрятаться в свое убежище, но тут же понял – это бесполезно. Его засекли, значит, прячься – не прячься, все равно вытащат и зададут взбучку.

— Ну-ка, вылезай!

Джон выбрался из-под стола, вытянул за лямку рюкзак и прижал его к груди, как щит. Сердце бухало так, что стук отдавался в ушах, ноги слегка дрожали.

— Зачем ты туда забрался? – быстро и сердито спрашивала женщина — она держала на весу трехногий стул. – Я же могла тебя случайно придавить!

— Я… — Джон несколько раз сглотнул. – Я… просто… там играл…

— Тебе мало игровой комнаты и парка? Нашел где играть! Из какого ты кла…

Мазнув плечом по стене, Мильн рванулся мимо женщины и выскочил из закутка.

Он взбежал по лестнице, промчался по трем коридорам и галерее, ведущей в жилое крыло, ворвался в комнату (к счастью, Эдвина сейчас здесь не было) и плюхнулся на кровать. После быстрого бега кололо под ребрами, мысли метались, как всполошенные летучие мыши.

— Мне не страшно и не больно,

Смута где-то далеко,

В море тихо и спокойно,

В море дышится легко…

Заклинание Тихого Моря помогло с четвертого раза. Джон перестал хватать ртом воздух и решил, что тетка вряд ли наябедничает госпоже Розе, ведь он так и не сказал, из какого он класса.

Пора было подумать о вещах поважнее.

Тройное Заклятье не рассыпалось в Прорве. Но и «Лучезарный» тоже не рассыпался. От заклинания «сламона» Дэви не освободился, но вдруг и вправду какое-нибудь мощное предельское оружие поможет разом покончить с колдуном и смутой? «Большое зло, причиненное одним человеком, может исправить только другой человек»… Что, если колдуна удастся убить из оружия, созданного людьми Предела? Тогда и смута погаснет. Разве не о таком исходе говорится в Законе Стрелы?

*

Увы, из затеи с оружием ничего не вышло: Прорва не желала раскрываться, если на борту «Лучезарного» оказывалось оружие посерьезнее ножа. Друзья попробовали прорваться сквозь Прорву с автоматами, отобранными у сомалийских пиратов, потом – какой-то с громадной штуковиной, украденной ночью со двора одного из российских музеев. Штуковина была такой тяжелой, что Дэви с трудом затащил ее на яхту, только все усилия пропали зря: Прорва не раскрылась, и страхолюдную установку пришлось выбросить в море.

— Хорошо, что Светоч был таким умным, – хмыкнул Теварец, узнав об этих неудачах, – уж он постарался сделать так, чтобы идиоты вроде вас не тащили в Запределье всякую смертоносную дрянь.

— Здешние люди бывают смертоносными и без предельской дряни, — возразил Дэви – он сидел, скрестив ноги, на своем обычном месте у камина и кидал щепочки саламандре. – Позавчера на границе Белосонии и Касла снова пролился огненный дождь, и одна деревня сгорела дотла. Конрад все чаще убивает издалека, колдовством, а не руками литтов… Но как его достать, если он повсюду распихал своих двойников, а сам неизвестно где?

Теварец затянулся сигаретой и выдохнул вместе с дымом:

— Я знаю, где он.

— Знаешь?!

Дэви вскочил и пораженно уставился на учителя.

— Ты знаешь, где Конрад, и до сих пор не сказал?

Теварец дернул острым плечом.

— Там, куда он забился, тебе его не достать. Никому не достать.

— Все равно скажи!

Великий Маг невыносимо долго молча курил (саламандра устала метаться в ожидании новой игрушки и обиженно скользнула вглубь камина) и, наконец, ответил:

— Готов поспорить на что угодно – он сейчас в Немой Горе. Слыхал про такую?

— Единственное место в Запределье, где не действует магия. – Дэви хлопнул себя ладонью по лбу. – Ну конечно! Конрад до смерти боится чужого волшебства, трясется за свою жизнь, а в Немой Горе его не достать ни магией, ни обычным оружием. Никто не сунется туда, где кишат пауки-крестоносцы, один укус которых может убить взрослого дракона… Но почему пауки не трогают Конрада?

— По старой памяти. Когда-то Бернгард пытался выяснить, почему в Немой Горе и вокруг нее нет мэгикоона. Он прожил в горных пещерах почти год – вместе с Конни, который тогда еще был его учеником. Загадку Бернгард так и не разгадал, но сумел приручить крестоносцев, а что до Конрада… — Теварец сделал паузу, чтобы выдохнуть табачный дым и слепить из него паука. Паук, быстро перебирая лапами, устремился в камин, и саламандра Вилли атаковала его в прыжке. — …что до Конрада, среди пауков ему самое место. С ними он ладит лучше, чем с людьми.

Дэви сжал кулаки.

– Да уж, Немая Гора – отличное убежище для такого труса. А когда Конрад хочет пустить в ход магию Кровавого Кристалла, он поднимается на Паучий Пик — там, на самой высокой точке горы, мэгикоон есть и можно колдовать.

— Точно.

— Должен быть какой-то способ до него добраться! – Дэви снова сел и ударил себя кулаком по колену. – Раз я Маг Стрелы…

— Ты еще не маг, – резко оборвал Теварец. – И не станешь им, пока не сотворишь в Пределе мало-мальски приличное Заклинание Воплощений.

— Это нечестно! – воскликнул Дэви. — Я создал заклинания для всех магий, кроме Большой! Любого другого за такое уже назвали бы магом.

— Ты – не любой другой, — язвительно сказал Теварец. – Ты существуешь по обе стороны Края Света, значит, и твои заклинания должны действовать по обе стороны Края Света. А сколько ты можешь наколдовать, когда ты Джон Мильн? Помнится, ты ныл, что на левобережье почти нет мэгикоона. Что ж, теперь ты живешь на правобережье, так похвастай своими успехами.

— Я умею разговаривать со Штормягой…

— Это ты и раньше умел.

— …слышу, о чем переговариваются флюгера, замечаю, как по вечерам мосты иногда разминают спины…

— Ладно, будем считать, что умение слышать и видеть тебе дается. Что насчет Защитной Магии?

— Я придумал Заклинание Спокойного Моря, у меня все лучше получаются дуплариусы...

Теварец толкнул Дэви босой ногой.

— Дуплариусы, которые могут обмануть только тех, кто смотрит на них краем глаза и не пытается с ними заговорить. То ли дело дуплариусы Конрада! Даже его придворные лизоблюды не могут отличить, где их «император», а где его двойник.

— Он наколдовывает их с помощью Кровавого Кристалла, а я справляюсь сам!

— С чем ты справляешься лучше всего – это с самооправданиями. Так уж и быть, я готов признать твои крошечные предельские успехи в Защитной Магии. Но как насчет Магии Воплощений?

— Я поднял метель, помнишь?

— Один-единственный раз.

— Я бы ее повторил, да весь снег растаял.

— Так сотвори грозу, ученик, – сказал смотритель маяка. Его голос сочился ядом, которому мог бы позавидовать паук-крестоносец. – Только не говори, что над Мурленбургом растаяли все облака и не из чего сотворить грозовые тучи.

*

Мильн безуспешно пытался устроить грозу до середины марта и уже начал думать, что у него никогда ничего не получится, когда ему помог случай.

В один из мартовских дней, отправившись навестить каменного кота, живущего в нише дома в конце переулка Трубочистов, Джон повстречал Задохлика Тяпу. Тяпа шел со своей приемной матерью и не сразу узнал Мильна, а когда узнал, повис на руке мамаши, чтобы та его покачал. Так обычно делают только малыши, но мамаша послушно покачала девятилетнего переростка. Пройдя мимо, Джон обернулся, и Тяпа скорчил ему злорадную гримасу.

Через пять минут небо над городом застелили тучи, по улочкам закружились сорванные ветром первые листья, коротко и зло громыхнул гром. В Запределье Дэви увидел бы, как в небесах гуляют призрачно-зеленоватые волны мэгикоона, закручиваются в воронки, густеют, стекают к его рукам. В Пределе мэгикоон нельзя было увидеть, но Мильн чуял его резкую свежесть – так пахла свобода, пахла магия, пахла Древняя Сила.

Джон бежал по городу, шепча заклинания, и гроза катила за ним по пятам, громыхая все громче, все чаще сверкая молниями, дребезжа металлом водосливов. Люди спешили убраться под крыши, все кошки и голуби исчезли с улиц. Хоть бы гроза накрыла Тяпу и его мамулю прежде, чем они доберутся до дома!

Тучи разразились ливнем, когда Мильн был у школьной калитки. Дождь замолотил по мощеным и песчаным дорожкам опустевшего сада, взбил воду в фонтанном бассейне, гром разорвал небо прямо над головой.

— О-йер-хашш! – выкрикнул Мильн, остановившись у фонтана, раскинув руки с пальцами, сложенными в знаки Аш и Би.

В парке не осталось ни единого человека, никто не видел, как чокнутый мальчишка выкрикивает непонятные слова, стоя под проливным дождем.

— Кин-зи-рен…

— Джон! Скорее в дом!

В приоткрытых дверях школы стояла госпожа Роза и махала одной рукой, второй пытаясь прикрыть лицо от брызг, которые швырял в нее ветер.

Мильн побежал к ней, шлепая по мокрым дорожкам, и, едва ворвавшись в холл, радостно сообщил:

— Я – повелитель гроз!

Только тут он увидел, что в холле собралось много учеников, глядящих в окна на разбушевавшуюся стихию. Некоторые посмотрели на него, один старшеклассник постучал себя пальцем по виску. Госпожа Роза засмеялась, взяла Джона за плечо и подтолкнула к лестнице.

– Иди и переоденься, повелитель гроз. И обязательно прими горячий душ!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ВЕСНА И ЛЕТО МАГА СТРЕЛЫ

Теварец сам изобразил на внутренней стороне запястья своего ученика маленькую синюю стрелу, и собравшиеся в маяке маги подняли за здоровье нового собрата бокалы с колдовским вином ринг-бо-ри.

— За Мага Стрелы, за погибель колдуна Конрада!

Но если кто-то думал, что Дэви немедленно покончит с Конрадом, этого не случилось: колдун затаился так, что до Древних перестали доходить вести даже о его дуплариусах. Кое-кто надеялся, что настоящего Конрада сожрали пауки-крестоносцы. Смертоносные заклинания Кровавого Кристалла больше не обрушивались на Запределье, смута съежилась, как костер под дождем, Погибшие Земли милю за милей становились Освобожденными.

Пятого апреля Джону Мильну исполнилось десять лет. В Мурленбурге его поздравили одноклассники и госпожа Роза и подарили потрясный маленький глобус-радиоприемник, а Эдвин еще добавил от себя книгу про Маугли.

В Запределье Дэви не хотел ничего праздновать, пока не закончится смута. К тому же он и сам не знал, сколько лет ему по другую сторону Края Света – десять? Двадцать? Но мама сказала, что они будут праздновать его день рождения, как и раньше, в весеннее равноденствие – в тот день, когда Дэви попал на Иннэрмал.

Янисса приготовила сыну все его любимые лакомства и подарила браслет из мелкого голубого жемчуга, приносящего удачу. Теварец отдал ученику толстенный том «Магия света», Ильми достала из глубины редкую раковину для коллекции Дэви, а Рон подарил ему падающую звезду. Это была именно падающая звезда, а не упавшая: Рон изловил ее с палубы «Лучезарного» в небе над Снежными Горами и уверял, что если маленький камешек подкинуть вверх и выговорить желание до того, как он упадет на землю, желание непременно сбудется.

Дэви хотел загадать, чтобы Теварец вышел из маяка, но Великий Маг с кривой усмешкой сказал:

— Для выполнения такого желания потребовался бы метеорит размером с сам маяк, куда там справиться этой крошке.

О том, чтобы пожелать освободиться от Тройного Заклятья, Дэви даже не думал, чахлого мэгикоона Предела точно не хватило бы на такое огромное волшебство. Так и не решив, что загадать, слегка сомневаясь, что невзрачный камешек и вправду падающая звезда, Дэви спрятал его в карман, на потом.

Хотя мэгикоон в Пределе не шел ни в какое сравнение с запредельским, у Джона Мильна все лучше и лучше получалось колдовать. Он уже умел уходить в невидимость (правда, только на теневой стороне улицы и ненадолго), иногда устраивал короткие дожди (если дул северо-западный ветер) и заставил сирень в школьном парке расцвести на неделю раньше, чем она зацвела в других местах правобережья.

К маю волны цветущей сирени захлестнули весь правобережный Мурленбург и выплеснулись на левобережный. В парках, садиках, на подоконниках, балконах пестрели яркие цветы, между булыжниками мостовых рвались к солнцу ярко-зеленые травинки, голуби ворковали, как одержимые, короткие теплые дожди шли без всякого колдовства.

Весна пришла! Весна! Весна!

В Запределье весна бушевала неудержимо, как тропический ливень. Штормовые демоны водили сумасшедшие хороводы, закручивая воду в смерчи, в Долине Драконов из яиц вылуплялись крошечные дракончики, из Дальстана на юг с клекотом потянулись стаи перелетных грифонов, демоны бури устраивали такие грозы, что небесные кони срывались с туч и скакали над волнами и по верхушкам деревьев, перестав соображать, где небо, где море, где земля.

Следуя за весной, Дэви и Рон пролетали в «Лучезарном» от Великой Стыни до Южного моря, с разгона прорывались сквозь Прорву и мчались над реками, бурлящими от растаявшего снега, над полями тюльпанов и маков, наперегонки со стаями перелетных птиц…

А потом как-то внезапно учебный год в филологической школе закончился, и ученики приготовились разъезжаться по домам.

Несколько дней Мильн жил в гложущем страхе, что его отдадут на лето в приют. Он чуть не расплакался от облегчения, когда госпожа Роза сказала, что учитель географии господин Тольд остается в школе на все каникулы, два старшеклассника тоже будут тут все лето, и, если Джон даст слово слушаться старших и соблюдать режим, он будет жить где раньше — в своей комнате. Мильн тут же дал самое честное слово, а после повторил обещание уже господину Тольду, отдельно поклявшись не ходить купаться в одиночку.

Незримо присутствовавший при этом разговоре Рон расхохотался, и Джон кинул на него свирепый взгляд. Да, это смешно, когда сын русалки обещает не лезть в воду, но он пообещал бы что угодно, лишь бы не возвращаться в приют.

Двадцать пятого мая старшеклассники растянули над дверью учебного корпуса транспарант: «ДА ЗДРАВСТВУЕТ СВОБОДА!». За школьной оградой с утра выстроилась вереница машин: как только одни уезжали, на их место тут же пристраивались другие.

Стоя у окна в пустом коридоре второго этажа, Мильн смотрел на веселую суету внизу.

На большом клене неподалеку от фонтана развесили старые физкультурные кроссовки, и Элис гонялась вокруг этого клена за лохматым щенком, которого ей привезли в подарок родители. Большая семья Тимми — человек шесть, не меньше — качала его с криками: «Ура отличнику!» (Джон отстал от Тимми всего на два балла). Дорис, разряженную в белое платье, с громадным белым бантом на макушке, мама несла к машине на руках, как будто Дорис вдруг превратилась в младенчика и разучилась ходить. Эдвина никто на руках не тащил — он вприпрыжку бежал к калитке за своим отцом, то и дело оглядываясь на школу.

— Джон, вот ты где! — воскликнула госпожа Роза, внезапно появившись в коридоре. — Эдвин тебя повсюду искал, хотел попрощаться. Может, он еще не уехал, беги быстрей!

Мильн съежился и никуда не побежал. Тройное Заклятье старалось отрезать его не только от предельского мэгикоона, но и от предельских людей, даже тех, которые ему нравились. Он вздохнул с облегчением, когда черный Эдвинов «пежо» отчалил от парковой ограды.

Госпожа Роза не стала спрашивать, почему Джон никуда не бежит. Она подошла, встала рядом и некоторое время тоже молча смотрела на суматоху в парке и за оградой.

— Послезавтра я уезжаю домой, в Шек, — наконец сказала учительница. — Я буду писать в группу нашего класса, заглядывай туда, не забывай.

— Ага…

— А хочешь, я буду посылать тебе бумажные письма? Интересно переписываться с кем-то по старинке, правда?

— Ага… — снова пробормотал Джон.

Госпожа Роза опустила ладонь на его затылок, и Мильну стало так жарко, будто он заплыл в горячий подводный источник.

— Осенью, когда ребята вернутся, мы все вместе съездим в Джамбл. Директор сказал, что отпустит нас на пару деньков. Сходим на экскурсию на парусный корабль, посмотрим город, пособираем на берегу ракушки. Неплохая идея, как ты считаешь?

— Ага, — как дурак, повторил Мильн.

Госпожа Роза взъерошила его волосы — и вздрогнула, когда Джон неуклюже прижался к ее боку.

Через день учительница уехала, и Джон остался делить школу со старым господином Тольдом и старшеклассниками Миком и Сваном. Школьная столовая закрылась; завтракать, обедать и ужинать теперь полагалось в ближайшем кафе. Сперва Мик и Сван водили туда «малька», потом Мильн ходил уже сам, всякий раз умирая от смущения, но боясь нарушить обещание насчет режима.

Библиотека тоже закрылась, полсотни книг из нее и три компьютера перенесли в общую гостиную. Каждый день Джон заглядывал в школьную группу и смотрел, что пишут его разъехавшиеся одноклассники и учительница. Эдвин жил дома, в Кассизе, Элис хвасталась фотками с Багамских островов, Тимми с семьей путешествовал по Италии, госпожа Роза выкладывала фотографии парков и музеев Шека. Она часто спрашивала Мильна, как у него дела, и он коротко отвечал, что все в порядке. Да, он делает летние задания. Да, он ладит с господином Тольдом. Да, он не ходит на реку один, только с Миком и Сваном, и они учат его плавать.

Что еще он мог ответить?

«Весь Мурленбург засыпало тополевым пухом, я леплю из него драконов и птиц, которые взлетают выше самых высоких крыш»?

«Сегодня во время погружения в Марианскую впадину на «Лучезарный» напал гигантский кальмар, и мне пришлось пустить в ход Заклинание Метеорита, чтобы яхта вырвалась из громадных щупалец»?

«Я вплавил в пульт управления «Лучезарного» мощное заклинание невидимости, и теперь мы с Роном можем летать куда угодно, не боясь, что в Пределе по нам шарахнут из какой-нибудь ракетной установки»?

Если бы он такое написал, его отправили бы уже в психушку, а не в приют.

Но по вечерам Джон вытаскивал из-под подушки листки, оставшиеся от школьных тетрадок и альбомов, и записывал или зарисовывал то, о чем никогда не расскажет ни одному человеку в Пределе. Вместо тяжести кольчуги на него до сих пор иногда наваливалось кошмарное ощущение, что его запредельская жизнь – просто морок, наваждение, сон, и записи помогали не забывать, кто он такой на самом деле.

Потом Джон прятал листки под подушку и создавал дуплариуса. Господин Тольд все время говорил одни и те же слова, поэтому уже к началу июля Дэви научился делать говорящего двойника, который отлично его заменял, в нужные моменты отвечая «да», «нет» и «хорошо, господин Тольд».

Оставив вместо себя дуплариуса, настоящий Джон Мильн вылезал через окно и отправлялся бродить по вечернему правобережью.

Он шептал заклинания, делал знаки (стрела на его запястье ярко вспыхивала, реагируя на сгустившийся мэгикоон), и город превращался в ожившую сказку. Флюгера принимались скрипуче болтать друг с другом, крыши ерошили черепичную чешую, в витринах магазинчиков начинали двигаться игрушки и манекены, в парке пробуждалась ото сна каменная львица Типпа... Если он будет упражняться достаточно долго и упорно, может, однажды ему удастся сгустить мэгикоон настолько, что Тройное Заклятье рассыплется в пыль, и он станет свободен по обе стороны Края Света.

Ну, а пока Джон получал глоток предельской свободы, проносясь сквозь Прорву на «Лучезарном».

«Лучезарный» летал по всему миру, а мир был велик!

Ронгхэльма почему-то упорно тянуло к людям, при каждом удобном и неудобном случае заморок направлял яхту в самые многолюдные места — Нью-Йорк, Шанхай, Лондон, Токио, Париж… В Париже «Лучезарный» зацепился бортом за верхушку Эйфелевой башни, от толчка вышел из невидимости и, пока Рон и Дэви лихорадочно устраняли неполадку, внизу собрались тысячи парижан, глазеющих на «летающую тарелку». Хвала Светочу, «Лучезарный» сумел отцепиться и уйти в невидимость прежде, чем на место происшествия прибыли войска.

А потом были африканские саванны со стадами жирафов и зебр, зеленое буйство индийских джунглей, спокойный простор тундры, штормы и штили Тихого Океана, ослепительные гавайские рассветы, ревущая мощь Ниагарского водопада, заснеженные пики Альп, неистовство вулканов Чили, зеленые омуты амазонской сельвы…

Иногда на яхте в своей обычной ошеломляюще-внезапной манере появлялся Тимталибрис Третий («Для бешеного веркота сто верст – не крюк», — смеялся Ронгхэльм). Тимталибрис мог возникнуть на палубе над Средиземным морем, небрежным движением огромной лапы закогтить летучую рыбу, заглотать ее и пропасть, чтобы возникнуть уже над Большим каньоном и положить перед Роном другую добычу: ножны с метательным ножом.

Ронгхэльм питал такую же слабость к человеческому оружию, как и к человеческим шляпам. Убедившись, что Прорва не пропустит никакое огнестрельное оружие, он начал коллекционировать копья, томагавки, ассегаи, но больше всего обожал ножи.

После того, как друзья поучаствовали в родео, Рон ненадолго сменил кроссовки на ковбойские сапоги, а ножи — на лассо. Умение бросать лассо пригодилось во время стычки с колумбийскими бандитами, захватившими в заложники международную экспедицию. Окончательно расправился с бандитами Тимталибрис, исполнив свой коронный номер «пляска боевого веркота на головах врагов».

Но иногда даже Рон уставал от приключений и отпускал «Лучезарный» в свободный полет, позволяя Пилоту направлять яхту, куда ему вздумается.

Дэви очень любил такие полеты. Лежа в каюте на мохнатой шкуре бугги, он любовался сквозь прозрачный купол стаей перелетных лебедей в небе над сибирской тайгой, ненадолго закрывал глаза — а когда открывал их, над куполом уже медленно взмахивали плавниками огромные скаты, скользя через зеленоватую воду Карибского моря.

Весь мир крутился перед ним, как глобус в вестибюле мурленбургской спецшколы: жара Сахары сменялась холодом Антарктики, мелькающие мимо бортов небоскребы Нью-Йорка — склонами тибетских гор, растрепанные пальмы Сейшельских островов — ледяными каньонами Гренландии… Он мог заснуть под черно-звездным небом африканской саванны, слыша внизу порыкиванье львов, а проснуться под далекий шум машин и тихий перебор гитарных струн: Рон сидел на озаренной оранжевым рассветом палубе и играл на гитаре задумчивую мелодию, аккомпанируя шуму шоссе, прорезающего кукурузные поля.

За лето «Лучезарный» несколько раз облетел земной шар, но ни разу не завернул в Шек, где жила госпожа Роза. Какой смысл? Она все равно не узнала бы своего ученика.

Учительница прислала Джону Мильну три бумажных письма, он не ответил ни на одно.

Между тем август подходил к концу, скоро госпожа Роза должна была вернуться, и тогда они всем классом поедут в Джамбл. А после, кто знает…

Почему только Тяпа может ходить, повиснув на руке своей мамы?

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. СНОВА «СЛАМОНА»

За лето Джон Мильн успел отвыкнуть от многолюдья в игровых комнатах и в библиотеке, от суеты в коридорах и в парке, от обедов в столовой в большой шумной компании — и от своих одноклассников тоже. Все они выросли, вырядились в новые непривычные шмотки и сами стали какими-то новыми и непривычными. Эдвин перерос Мильна на полголовы. Бран привез большую коллекцию морских камешков. Тимми расхаживал по коридорам в шляпе-сомбреро.

Зато из первоклассников только Мильн все лето был хозяином школьного дворца, а хозяину глупо отсиживаться в уголке, когда гости веселятся по всему его дому. С такими мыслями Джон отважно совался в густую коридорную толчею и путался под ногами старшеклассников на верхнем этаже, иногда получая веселое: «Привет, Джонни! Как делишки?» от Свена и Мика.

Самой последней в школу вернулась Элис. Она ворвалась вечером тридцать первого августа в гостиную, где первоклассники (нет, уже второклассники) пытались смотреть мультики, но скорее болтали, чем смотрели, и с порога огорошила всех сногсшибательной новостью: госпожа Роза больше не будет их учить, она вышла замуж и осталась в Шеке, теперь учителем второго класса будет господин Джоунз!

— Врешь! — дружно закричали все. — Врешь! Откуда ты знаешь?

— Директор сказал моей маме. — Сверкнув коричневыми коленками, Элис повалилась на диван. — Он сказал, нас будет учить господин Джоунз.

— Это такой высокий, лысый, бородатый? — спросил Тимми. – Который в прошлом году вел географию у четвероклассников?

— Ага. — Элис отобрала у Тимми пульт телевизора и приглушила вопли телепузиков. Она не любила, когда кто-нибудь голосит громче нее самой. — Я спросила у Гиацинты из четвертого… ой, уже из пятого, она сказала – Джоунз очень ничего, только задает много домашки.

— А госпожа Роза что, уже никогда не вернется? — жалобно спросила Дорис.

— Ну ты стра-анная! Я же сказала: она! Выхо-одит! За-амуж! — почти пропела Элис. — Иди спроси у директора, если не веришь.

Дорис испуганно замотала головой и глубже упихалась на диван, но Тимми сказал:

— А что, пошли, спросим. Не может быть, чтобы госпожа Роза не вернулась. Она же обещала, что в сентябре мы все поедем в Джамбл, помните?

— Эй! А ведь Джонни хвастал, что госпожа Роза писала ему письма, — вдруг вспомнил Той. — Джон, она вправду тебе писала?

— Ага... — тихо ответил Мильн.

Сидя в кресле в углу, он отковыривал с коленки засохшую болячку и не принимал участия в галдеже.

— А она писала, что не вернется из Шека?

— Не-а...

— Стала бы она ему про такое писать, — фыркнула Элис. — Может, она еще должна была прислать ему фотку своего жениха? И пригласить Джонни на свадьбу, хи-хи?

Тим опять предложил пойти и выяснить все у директора. Под горячие споры, кто именно пойдет, Мильн сполз с кресла и выскользнул за дверь.

* * *

Снежный Вихрь мчался над руинами Ассагардона, над разбитыми почерневшими домами, над улицами, засыпанными камнями, над остатками разорванных мостов. Воздух, который топтал копытами единорог, пах гарью, пеплом и смертью. Когда-то здесь все утопало в цветах, сейчас развалины оплетали только шипастые черные лозы с мелкими черными цветами. Кое-где в шипах застряло нечто похожее на колышущихся зеленоватых медуз: сражение за город было таким жестоким, что некоторые сгустки мэгикоона не рассеялись до сих пор.

«Освободив» Ассагардон от Древних, литты не стали его отстраивать, а просто ушли. Сначала улицы наводнили крысы, но вскоре их пожрали порожденные магией чудовищные крокки. Крокки возникли из столкновения разных заклинаний Херви, поэтому сами были очень разными: со щупальцами или с когтистыми лапами, с толстой безволосой шкурой или мохнатые, с ядовитыми жвалами или с клыкастыми пастями… Но все они жили только для того, чтобы убивать и пожирать.

За год крокки почти истребили друг друга, Дэви уж думал, что не встретит ни одной, как вдруг в конце Маячной улицы увидел внизу светлую волосатую тушу: скребя по камням длинными когтями многосуставчатых лап, крокка вылезала из пробоины в полуобвалившейся стене.

— Вихрь, вниз, охэй!

Единорог, чувствуя ярость хозяина, рванул к добыче, нацелив на нее длинный рог. Меч за спиной Дэви взвыл в предвкушении битвы, Дэви присоединил свой голос к этому воплю, выкрикнув Заклинание Луча.

Луч мазнул по крокке, она завертелась волчком, размахивая лапами. Копыта Вихря грянули о булыжники разбитой мостовой, и Дэви спрыгнул с широкой спины уже со Штормом в руке. Клинок, в котором бушевала гроза, отсек одну из когтистых лап; крокка оглушительно взревела, разинув клыкастую пасть. Из пасти выстрелил длинный шипастый язык, и Дэви едва успел увернуться. Тут в битву вступил Вихрь: он прыгнул вперед и пригвоздил язык острым рогом к земле. Рев крокки перешел в вой, но Дэви ударил Заклинанием Метеорита, и вой оборвался — крокка исчезла в кровавом взрыве ошметков плоти и шерсти.

Теварец в кои-то веки не сидел в кресле у камина, а стоял у двери маяка, перегороженной рухнувшим хобо. Как только Дэви пролез в пробоину неподалеку от дверей, Великий Маг шагнул к нему и резко спросил:

— Что там за шум? Опять сцепился с кроккой?

— Да.

Теварец быстро обшарил ученика взглядом.

— Цел?

— Да.

Теварец снял с плеча Дэви окровавленный клочок мохнатой шкуры.

–– Решил порезвиться вместо того, чтобы уничтожить тварь одним заклинанием?

–– Да!

Оставшийся снаружи Снежный Вихрь, отзываясь на яростный голос хозяина, ударил копытами по верху полуобвалившейся стены маяка, обрушив с нее маленький камнепад.

— Понятно. — Теварец сунул руки в карманы, повернулся и пошел прочь.

Дэви свистом велел Вихрю улетать и побрел за учителем.

Дэви сидел на полу возле кресла Великого Мага, почти касаясь ноги в черной, обтрепанной внизу брючине, глядел в пламя камина и молчал. Теварец тоже молчал, куря бессчетную сигарету. Никто в мире не умел молчать так красноречиво, как умел смотритель маяка портового города Ассагардон.

— Неужели это никогда не кончится? — наконец тихо спросил Дэви, швырнув в камин последнее, третье письмо. — Неужели меня всю жизнь будут перебрасывать друг другу люди, сказавшие «сламона»?

Саламандра на этот раз почему-то не выпрыгнула из-за углей, чтобы поиграть с конвертом. Теварец взглядом закинул письмо поглубже, в гудящее пламя, и сказал:

— Все когда-нибудь кончается. Придет конец и Тройному Заклятью.

— Когда?!

— Во-первых, заклятье может иссякнуть, когда ты вырастешь.

— Но я уже...

— Когда в Пределе Джон Мильн станет взрослым.

— Это все равно что никогда, — пробормотал Дэви.

— Во-вторых, ты можешь сделаться Великим Магом — настолько великим, что сумеешь побороть силу Тройного Заклятья.

Дэви прерывисто вздохнул.

— Да, это тоже все равно что никогда, — хмыкнул Теварец. – В-третьих, «сламона» потеряет смысл, если в Пределе тебе повстречается человек, которому ты сам захочешь принадлежать.

Дэви вскинулся, сжав кулаки, и огонь в камине заметался, окрасился ядовито-зеленым, со злобным гудением выплеснулся через колосник.

— Чтобы я сам захотел быть чьим-нибудь рабом?!.

— Уймись. – Теварец мимолетно прикоснулся к плечу ученика. – Это лишь предположение. Тройное Заклятье Конрада велит тебе быть рабом того человека в Пределе, который сказал слово «сламона», так? Но если ты сам захочешь быть с таким человеком, это не будет рабством. Возможно, тогда заклятье потеряет смысл и исчезнет, рассеченное Законом Сильной Части Клинка.

— Никогда не понимал этого закона, — мрачно признался Дэви.

— Потому что ты привык носить меч, который целиком выкован из ненависти. – Теварец махнул туда, где на каминной полке отдыхал Шторм. — А у каждого обычного меча Древних есть две части: слабая, со вплавленной в нее ненавистью, – чтобы убивать. Сильная, со вплавленной в нее любовью, – чтобы защищаться.

— Знаю, Рыцарь-Бродяга мне говорил. И все равно я не понимаю Закон Сильной Части Клинка. «Там, где не спасает ненависть, может спасти любовь» — но разве любовь спасла тех, кто погиб в завоеванных Конрадом землях?

— Ты забыл слово «может».

Дэви ударил себя кулаком по колену.

— Тогда это уже не закон. Зачем вообще Светоч напридумывал столько законов?

— Думаю, он пытался создать справедливый мир.

— Что справедливого в Законе Дверей и в Законе Хобо? – горько спросил Дэви. — Из-за них ты стал пленником в собственном маяке!

— Слабость каждого заключена в его силе, — глухо отозвался Теварец. — И за все надо платить. Это справедливо.

— Ты-то за что платишь? За то, что владеешь всеми пятью магиями?

— Чем выше могущество — тем выше плата. И втройне справедливо платить за свою тупость, лень и слепоту.

Дэви повернулся и удивленно посмотрел на учителя. Теварец смотрел только в огонь. Теперь его голос звучал так тихо, что едва можно было расслышать слова:

— Я слишком долго не верил, что такой трусливый идиот, как Конрад, способен устроить большую смуту. Слишком долго не обращал внимания на подкрадывающееся зло. Слишком долго не желал знать ничего, кроме своего маяка, звезд и книг. А потом…

Великий Маг сильно затянулся сигаретой и выкинул окурок в камин.

— …А потом было уже поздно.

— Ты-то как раз сделал все, что мог, — запротестовал Дэви. — Разве ты мог предвидеть, что в руки Конрада попадет Кровавый Кристалл?

— Должен был предвидеть, — отрезал Теварец.

После этого в маяке наступила тишина, только гудел огонь, пожравший бумагу с написанными на ней лживыми словами, да бездомные домовые перекликались вдалеке с порогов своих временных жилищ.

* * *

Почему он не родился беспечным сильфом? Тогда бы он целыми днями странствовал по мягким облачным полям, никуда не спеша, ни о чем не заботясь, не думая о том, что творится внизу, на земле. На облаках никогда не появятся люди, поэтому там никогда не будет ни предательства, ни вранья, ни обид, ни...

— Кто это у нас залюбовался облаками?

Мильн вздрогнул, отвернулся от окна — и увидел нацеленные на него почти в упор очки господина Джоунза. Глаза за стеклами очков смотрели скорее насмешливо, чем свирепо, и все равно сердце Мильна затрепыхалось, как пальмовый лист в бурю. Чего от него хочет очередной господин, сказавший заклинание «сламона»?

— Перекличка... — в ответ на отчаянный взгляд Джона шепотом подсказал Эдвин.

Здорово, он ухитрился прошляпить перекличку!

— Я — Джон Мильн! — отрапортовал Джон, но господин Джоунз продолжал стоять в проходе между столами и таращить на него окуляры, дожидаясь чего-то еще.

— Скажи, откуда ты, — шепнул Эдвин.

— Я из... из... — Джон запнулся, соображая, что сказать: «из Мурленбурга» или «из Госхольна», и, наконец, пробормотал: — Из Мурленбурга…

— И где ты провел летние каникулы?

— В Мурленбурге, — теплея ушами, пробормотал Мильн.

Эдвин сообщил, что он — Эдвин Коллин из Кассиза, каникулы провел в Кассизе, на том перекличка и закончилась.

— Отлично. — Господин Джоунз повернулся, широко шагнул по проходу — и Мильн тут же ухватил его за ногу Спотыкательным Заклинанием.

Знак Эр, захват, мысленное: «Не иди — упади!» — и учитель споткнулся, как будто его сильно дернули за лодыжку. Он ухитрился не упасть, отбив длинными ногами отчаянную чечетку, но потерял очки.

Тимми хихикнул, Дорис сочувственно сказала: «Ой!»

Джоунз подобрал очки, осмотрел их, протер, водрузил на нос, дошагал до своего стола и повернулся к классу.

— Итак, наш первый урок мы посвятим рассказам о том, кто где провел минувшее лето. Это поможет, так сказать, перевернуть летнюю страницу и войти в учебную колею. Начнем, пожалуй, с нашего любителя облаков Джона Мильна.

Элис, прожужжавшая всем уши Багамами, обиженно опустила руку, вскинутую при словах «кто где провел минувшее лето».

— Прошу к доске, Джон, — пригласил учитель. — Отсюда тебя всем будет хорошо слышно и видно.

«Ну что ты ко мне прицепился? Вызвал бы лучше Элис, она бы трещала про свои Багамы до самой перемены!»

Но ослушаться человека, сказавшего «сламона», было нельзя, и Мильн обреченно встал, перелез через ноги Эдвина и подошел к доске.

Учитель встретил Джона улыбкой, наполовину затерявшейся в бороде.

Джон уставился на свои кроссовки.

Подождав немного, Джоунз кашлянул и спросил:

— Итак, что интересного ты повидал за летние каникулы?

Мильн облизнул губы, открыл рот и снова его закрыл.

— Хорошо. Скажем так: что из увиденного тебе больше всего запомнилось? – мягко подтолкнул учитель.

Чувствуя, что багровеет, отчаявшись собрать разбежавшиеся мысли, Джон выпалил первое, что подвернулось на язык:

— Я был в ратушном музее!

— Ну на-адо же, — тихо протянула ехидна-Элис.

— Да, вы все ходили в ратушу на экскурсию, и, наверное, не один раз, — сказал учитель, покачиваясь с носка на пятку. — Но если Джон вспомнил про музей, значит, увидел там что-то такое, на что раньше не обращал внимания… Что же именно?

Мильн посмотрел на окно, на далекие кучевые облака. С облачной высоты все дома, и поезда, и машины, и люди казались такими мелкими и неважными… Представив это, он вытер потные руки о штаны и сказал:

— В музее есть горн, похожий на волшебную трубу принца эльфов.

— Какую-какую трубу? – удивился учитель.

— На трубу принца эльфов, — продолжая глядеть на облака, сказал Джон. — Я читал про нее в одной книжке. Когда-то принц светлых эльфов влюбился в человеческую девушку и поселился среди людей...

Элис хихикнула, господин Джоунз укоризненно шикнул: «Тшш!». Разглядывая облако, смахивающее на лохматого йетти, Мильн монотонно продолжал:

— Девушка жила в прибрежной деревне, на которую часто нападали разбойники, их было так много, что никто не мог с ними справиться, даже принц. Тогда принц попросил Великого Мага своей страны сделать волшебную трубу, заклинающую негодяев. Стоило заиграть на этой трубе, как все негодяи бежали на ее звук, как крысы на звук дудочки гим… гим-мельнского крысолова...

Теперь все слушали молча. Джон заставил себя посмотреть на класс – никто не смеялся. Приободрившись, он продолжал:

— Принц хотел сесть в лодку, заиграть на трубе, заманить всех негодяев в море и утопить... Как крыс.

— Утопил? — с интересом спросил Тимми.

— Не-а... Принц отплыл в лодке от берега, начал играть на трубе, но первыми на берег прибежали не разбойники, а родня его девушки… А после и она сама. Оказалось, что они все помогали разбойникам. За часть добычи. Тогда принц навсегда ушел в свое королевство и унес волшебную трубу.

— Всё? – спросил господин Джоунз.

— Ага… — сказал Мильн и, спохватившись, тут же поправился: — Да.

— Интересная сказка, никогда такой не слышал. Любопытно, любопытно… А как называется книга, в которой ты это прочитал?

— Не помню.

— Ну, а кто автор сказки?

«Автор — Видер Крылатый. Глава шестая первого тома «Истории Авалона от старины до наших дней. А еще мне когда-то мама про это рассказывала».

— Не помню…

— За это, друг мой, с большим сожалением придется снизить тебе балл. Названия и авторов прочитанных книг надо запоминать. Я рекомендую тебе завести тетрадку, в которую ты будешь записывать…

— Можно выйти? — выпалил Мильн, вскинув руку.

Учитель, наклонившийся над раскрытым журналом, выпрямился и удивленно посмотрел на Джона.

— Прямо сейчас? В начале урока?

— Прямо сейчас! Можно, господин Джоунз?

Джон затряс поднятой рукой, умоляюще глядя в стекла учительских очков. Плевать, что подумают о нем Джоунз и одноклассники — потому что к школе мчался по воздуху огненно-черный конь, и Рон, перегнувшись со спины Флэйн-О-Норра, с трудом удерживал за длинную гриву скачущего рядом белого единорога.

Как замороку удалось справиться со Снежным Вихрем, который не слушался никого, кроме Дэви? И что такое стряслось в Запределье?

— Можно, господин Джоунз?

— Э-э… Ладно, иди, — озадаченно сказал учитель. — С тобой все хорошо?

Ему ответил только дробный стук подошв в коридоре.

Джоунз покачал головой и вернулся к журналу. Дети, которым нехорошо, не носятся, как бешеные мустанги. Мальчик то ли переволновался, отвечая незнакомому учителю, то ли выпил перед уроком слишком много сока.

Перепрыгивая через три ступеньки, Джон сбежал на первый этаж, проскользил по плиткам вестибюля и выскочил на крыльцо. Небесный конь уже приплясывал у нижней ступеньки, не касаясь копытами песчаной дорожки.

При виде хозяина Снежный Вихрь вырвался из рук заморока и на радостях чуть не проткнул Дэви рогом, тычась виском в его плечо.

— Ходу! — вместо объяснений проорал Рон, сбил на затылок ковбойскую шляпу, развернул Флэйна и поскакал круто вверх, почти по отвесной прямой.

Дэви едва успел сотворить дуплариуса и укрыться заклинанием невидимости, прежде чем махнуть на спину единорогу и рвануть вдогонку за огненно-черным небесным конем.

Школьный парк стремительно провалился вниз; оглянувшись, Дэви увидел, как маленькая фигурка на крыльце повернулась и вошла в школу. Если одноклассники не будут доставать дуплариуса разговорами и учитель больше не вызовет Мильна к доске, люди не отличат магического двойника от настоящего Мильна.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. КАТАСТРОФА

Когда мчишься сквозь Прорву верхом, все, что нужно делать, — очень крепко держаться. Лучше изо всех сил зажмуриться, вжаться лицом в шею скакуна и подождать, пока тебя перестанут терзать порывы ледяного ветра, пока стихнет оглушительный рев.

Дэви так и сделал. А когда открыл глаза, не увидел вдалеке знакомого зеленого острова.

Прорва выплюнула всадников высоко в небе, под копытами скакунов, как неспокойное море, бурлили грозовые тучи. В черно-синей глубине то и дело загорались короткие всполохи, вокруг них пульсировало такое чистое фиолетовое сияние, какого не увидишь нигде на земле. Воздух был пропитан электричеством, запахом мэгикоона и лихорадочной тревогой; из-за водяной взвеси здесь было мокро, как под дождем.

Между Роном и Дэви промелькнул демон бури с шальными круглыми глазами, рассыпая с косматых волос трескучие мячики шаровых молний. Дэви машинально закрылся Щитом и крикнул:

— Что происходит, Рон? Куда мы?

— В Китовую скалу! – Заморок свистом подогнал Флэйн-о-Норра, который и без того мчался карьером над кипением туч. – Расскажу обо всем, когда доберемся!

*

В миле от побережья, на границе Черносонии и Южного Предела, торчит из моря высокая скала, мимо которой во время своих кочевий проплывают киты. Недалеко от вершины в скале есть большая, как три огромных кита, пещера. В ней много лет жил крылатый маг Свелер, наблюдая отсюда за звездами. С началом смуты Свелер покинул обжитое место и улетел в свой родной Висс, но оставшиеся в пещере домашние заклинания действовали до сих пор. Вход по-прежнему был заговорен от ветра и волн, пол из зеленого мрамора даже не покрылся пылью, в камине в дальней стене тлели вечные угли.

Рон и Дэви с разгона ворвались в этот домашний уют, и в камине сразу вспыхнул огонь, погнав по пещере волны тепла.

Рон спрыгнул с Флэйн-о-Норра и помотал мокрыми волосами, рассеяв вокруг облако брызг. Шляпу он потерял еще в Прорве.

— Уфф! Хорошо, что Свелер так любит простор, — сказал заморок, взглянув на высоченный потолок, под которым начали зажигаться голубые шары-светильники.

Дэви сполз со спины Снежного Вихря и выплюнул дождевую воду.

— У Свелера размах крыльев, как у дракона, еще бы ему не любить простор.

Он огляделся по сторонам и разинул рот. Светильники продолжали загораться один за другим, и в их мягком сиянии стало видно, что в глубине пещеры на полу лежит «Лучезарный». Купол яхты не светился, некоторые из опоясывающих его основание драконьих чешуек были пепельно-серыми, словно выгоревшими.

— Рон, что случилось?

Ответ заморока был коротким и невероятным:

— Конрад уничтожает мэгикоон.

— Что?!

— Посмотри сам, — предложил Рон, повернувшись к порогу.

Дэви подошел к широкому, как камин в маяке, устью пещеры — и впервые увидел со стороны, через что они сюда прорвались.

Вход в пещеру находился выше туч, и гроза бушевала прямо под ногами. Молнии, похожие на горящие разлапистые деревья, схлестывались друг с другом, вспарывали тучи вдоль и поперек, рассекали их огненными мечами. Единорогу и небесному коню удивительно повезло, что они невредимыми проскакали между этими выплесками убийственной силы.

Но куда больше грозы Дэви поразило небо вдалеке, там, где тучи редели. Небеса словно сошли с ума: тускло-зеленый, режуще-фиолетовый, воспаленно-багровый цвета волнами бились друг о друга, закручивались в спирали, гуляли туда-сюда пьяными смерчами.

— Это началось около часа назад, — сказал Рон, вставший рядом с другом. Заклинания Свелера не только защищали пещеру от ливня и дождя, но и приглушали рев грома, так что Дэви слышал каждое слово заморока. — Я был на восточном берегу Иннэрмала, когда Демоны-Вестники полетели от Немой Горы, крича, что мэгикоон исчезает. А потом закрутилась эта свистопляска — как будто кто-то вылил в небо сумасшедшие краски и начал их смешивать, а они не желали смешиваться. После ударила гроза и с севера рванули небесные кони, грифоны, химеры — все, кто умеет летать…

— Разве можно уничтожить мэгикоон? Это все равно, что уничтожить океан или воздух!

— Не знаю. – Молния ударила в скалу прямо под ногами Рона, он сделал шаг назад, подождал, пока стихнет гром, и продолжил: — Но я сразу понял, что без Конрада и его Кровавого Кристалла тут не обошлось. Я поднял нашу яхту и полетел к Немой Горе, чтобы посмотреть, что происходит…

— Спятил?!

— Охэй, я ведь знал, где именно вокруг Немой Горы проходит граница, за которой нет мэгикоона! И не собирался приближаться к этой границе даже на милю.

Дэви оглянулся на «Лучезарный». Рон кивнул.

— Да. Граница оказалась не на месте. В трех милях от Немой Горы я влетел в компот из смешавшихся небесных красок. Старик, это было фигово.

— Что именно?

Рон сморщился, пытаясь подобрать слова.

— Ну… Там была полная безнадега. Чешуйки начали гаснуть, я понял, что дело швах, развернулся, дал деру, укрыл яхту здесь, высвистел Флэйна и Вихря и рванул за тобой в Предел.

Дэви посмотрел на скакунов. Огненно-черный небесный конь лежал в полуметре над полом, подогнув ноги, и мирно дремал в теплом воздухе, накатывающем от очага. Снежный Вихрь, всегда предпочитавший холод теплу, стоял у дальнего конца порога и с интересом наблюдал за свистопляской снаружи, иногда высовывая голову под дождь.

— Без мэгикоона никто в Верхнем Мире не выживет, — сжав кулаки, хрипло сказал Дэви. — Снежные единороги, небесные кони, демоны-вестники, тирки — все они держатся в воздухе, опираясь на мэгикоон…

— Поэтому я решил, что Вихрю и Флэйну пока будет безопаснее с нами, — кивнул Рон. — Но жители Верхнего Мира хотя бы могут убраться от этой дряни. А что будет с Древними Среднего и Нижнего Миров? В пещерах гномов почти все держится на волшебстве. Скельды и дня не протянут без магии среди того ледяного кошмара, который они называют «Великой Стынью». И дриады погибнут без волшебства, и файяры, и…

— Русалки! — воскликнул Дэви. — Они не могут долго жить на суше, а без волшебства их хрустальные дворцы не выстоят!

Он сделал знак Эр, выкрикнул Заклинание Окна, и перед друзьями как будто и вправду распахнулось широкое окно с видом на Песчаную Бухту. В пещере даже повеяло запахом морской соли и ароматами джунглей.

Дэви облегченно вздохнул, увидев, что в бухте все по-прежнему: дельфины играли в догонялки с русалочьей ребятней, небо над синим морем было голубым и безоблачным, и Янисса, сидя на трапе яхты «Дельфин», окликала Ильми, спрашивая, что приготовить на обед…

— Поднимись выше, — попросил Рон.

Пара пассов – и бухта ушла вниз, а за ней и весь Иннэрмал, превратившись в зеленое пятнышко на синем фоне. Мимо Окна проплыли утыкающиеся в облака радужные мосты Авалона, успевшие вырасти взамен сожженных, потом потянулись горные цепи Хонга с заснеженными вершинами, с громадными малахитовыми колоннами на скальных уступах, там, где находились входы в подземные города. Самые большие колонны должны были выситься у входа в Ольвин, столицу гномов, но Дэви так и не сумел высмотреть их за стеной ливня: над юго-западным Хонгом бесновалась гроза. Он «поднялся» еще выше, миновал грозовой фронт…

— Южнее! – крикнул Рон. – Вон там, видишь?

На границе моря и земли чернело нечто вроде бесформенной кляксы.

— Да, это она, — сквозь зубы сказал Дэви. — Немая Гора.

Малая Магия, умение видеть, не могла проникнуть туда, где не было мэгикоона, поэтому заклинания всегда показывали вместо убежища колдуна Конрада бесформенную кляксу. Но еще никогда эта клякса не была такой огромной. И черное пятно увеличивалось на глазах, выпуская отростки — безволшебная пустота тянулась на юго-запад, гоня перед собой смешение красок и грозу.

— Как он это делает? — пробормотал Дэви.

Ему захотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что ему не мерещится.

— Наверное, нашел в своем Кристалле волшебство, уничтожающее волшебство. Типа аннигиляции, — предположил технически мыслящий заморок.

— Одно заклинание может уничтожить другое. Но как можно полностью уничтожить мэгикоон?

— Тебе, магу, виднее. А я скажу одно…

— Его надо остановить!

Пилот, вылетев из «Лучезарного», заметался по пещере.

— Этого ублюдка надо остановить! — звенел шар. — Карахо! Каррамба! На абордаж!

— Прежде чем пойти на абордаж, надо как-то добраться до Паучьего Пика, — напряженно сказал Дэви – он уже с трудом удерживал Заклинание Окна. — Конрад сейчас наверняка там, на вершине, шаманит со своим проклятым Кристаллом.

— Наш корабль — не только магия, но и техника, — быстро напомнил Рон. — Мы сможем дотянуть до Паучьего Пика и без помощи заклинаний.

Пятно за Окном продолжало расти — отвратительный черный паук, норовящий сожрать все Запределье. Чернота была обведена толстой разноцветной каймой: наверное, именно в такое место, где мэгикоон еще не исчез до конца, и влетел Рон на «Лучезарном», угробив несколько чешуек… И, возможно, повредив или уничтожив какие-то заклинания корабля. Стоило бы проверить, какие именно, но мэгикоон исчезал слишком быстро, чтобы тратить на это время. Еще немного — и пятно доберется до Хонга… Дэви содрогнулся, представив, что будет, если в царстве гномов исчезнет мэгикоон. Олвин, столица Хонга, простирался на много миль в толще горы, его небо-своды из светящегося камня держались на головокружительной высоте благодаря тысячам колонн, созданных не только руками искусных мастеров, но и силой искусных магов. Если из переплетения рукотворного и магического вырвать магическое…

— Что будем делать, охэй? — нетерпеливо спросил Рон. – Зуб даю, «Лучезарный» сумеет дотянуть до Паучьего Пика без магии!

Дэви схлопнул Окно и повернулся к замороку, над плечом которого подрагивал Пилот.

— Даже если дотянет, заклинание невидимости перестанет действовать там, где нет мэгикоона. Конрад нас увидит.

— Ну и что? Пусть полюбуется. Все равно он ничего не сможет с нами поделать в гребанной безволшебной пустоте!

— Зато он будет готов нас встретить, как только мы влетим в мэгикоон над Пиком. Но…

— Но?

— Мэгикоон над Паучьим должен где-то вливаться в остальной волшебный океан, иначе Конрад не смог бы рассылать заклинания Кровавого Кристалла по всему Запределью.

— Старик, ты гений! Конечно, над Пиком должен подниматься луч из мэгикоона. И по этому лучу мы сможем упасть прямо на лысину Конрада!

Судя по виду Рона, мысленно он уже добрался до Конрада и объяснял ему, как колдун был неправ, учинив большую смуту.

Дэви покусал нижнюю губу.

— Понимаешь, никто не знает, насколько высоко уходит этот луч. Демоны-Вестники говорят, что мэгикоон над Немой Горой расстилается на такой высоте, что туда ни разу не добирался ни один демон, ни один сильф.

— Я доберусь, — самоуверенно прозвенел Пилот.

— А если луч окажется уже, чем «Лучезарный»? Если мы не впишемся в него?

Заморок шагнул к Дэви и ткнул его пальцем в грудь.

— Послушай, Маг Стрелы, все очень просто. Мы можем или рвануть к Паучьему Пику напрямик, через безволшебную пустоту, с криком: «Здравствуй, Конни, я пришел к тебе с приветом, с топором и с пистолетом!» Или подняться туда, куда сильф небесных коней не гонял, и упасть с высоты на башку ничего не подозревающего колдуна. Я за второй вариант. Это будет круче спуска по Ниагарскому водопаду!

— Я тоже за второй! — Пилот метнулся к «Лучезарному» и, пролетев сквозь заговоренный хрусталь, исчез в рубке.

— Согласен, — кивнул Дэви. – Давай попробуем.

«Все-таки магия — моя стихия. И тогда от меня хоть что-то будет зависеть».

— По коням!

Пришлось потратить несколько минут, чтобы убедить Флэйн-о-Норра и Снежного Вихря, что выкрик Рона: «По коням!» не означает, что скакуны сейчас ринутся в бой; наоборот, они должны дожидаться в пещере возвращения «Лучезарного».

В конце концов снежный единорог и небесный конь негодующе взмыли под самый потолок, давая дорогу кораблю, и «Лучезарный», покинув безопасный приют, вылетел в безумие грозы.

Дэви всегда любил грозы, но сейчас больше всего радовался тому, что основная защита «Лучезарного» не пострадала. Мэгикоон сражался как мог, не желая исчезать, вслепую нанося удары ураганом, хлеща ливнем, полосуя небо молниями. Купол то и дело обвивали потрескивающие голубовато-белые щупальца, похожие на щупальца гигантского кракена, слепя глаза даже сквозь Сумеречный Щит.

Пилот знал, куда лететь, и Дэви, доверив управление ему и Рону, лихорадочно проверял слабые места в магии яхты. Он залатал трещины во Внутреннем Щите и как раз проверял, на какие чешуйки еще можно положиться, когда «Лучезарный» вырвался из шторма в полное безветрие без молний и дождя.

Лучше не стало. Стало хуже.

Они попали в то самое смешение красок, о котором рассказывал Рон — туда, где мэгикоон почти сдался. Дэви сразу понял, почему Ронгхэльм назвал это место «безнадегой». В мутно-буром мареве как будто не было ни верха, ни низа, ни конца, ни краю, ни выхода, ни надежды, и Дэви почему-то вспомнились часы в приютской спальне после отбоя.

Опоясывающие купол драконьи чешуйки одна за другой стали тускнеть, и Рон завопил:

— Выше, выше!

«Лучезарный» уже рвался вверх под истошный перезвон Пилота. Дэви бросил на помощь Пилоту Заклинание Крыла, заморок быстро нажимал на пульте какие-то кнопки и дергал за рычаги — и, наконец, общими усилиями они вырвались из безнадеги в чистое ветреное небо.

Увы, полет сквозь безнадегу не прошел для яхты даром: «Лучезарный» содрогался и сильно кренился на правый борт, где погасли почти все чешуйки. К счастью, сильный ветер, дующий в корму, гнал яхту в нужном направлении, и вскоре сквозь хрустальный пол Дэви увидел далеко внизу нечто похожее на навозную кучу, утыканную белыми кольями. Немая Гора — мерзкое логово трусливого колдуна. То, что казалось кольями, было скалистыми пиками, оплетенными паутиной гигантских пауков; на самом высоком, центральном, пике наверняка стоял сейчас Конрад со своим Кровавым Кристаллом…

— Справа по борту! — вдруг вскрикнул Рон.

Дэви взглянул вправо и увидел нечто невероятное: метрах в шести от «Лучезарного» скакал всадник на вороном коне; раздвоенные полы знакомого черного плаща хлопали по бокам спотыкающегося жеребца. Небесный конь был при последнем издыхании, но седок безжалостно гнал его по безжизненному небу в сторону Немой Горы.

— Хон-Хельдар! — воскликнул Дэви. — Клянусь Светочем, он задумал то же, что и мы! Но как он сумел подняться так высоко?

— Он падает!!! — заорал Рон.

Черный конь споткнулся, словно о невидимое препятствие, не смог его преодолеть — и полетел вниз, кувыркаясь, не пытаясь прервать свое ужасное падение.

У Дэви и Рона не было времени даже переглянуться.

Заморок рванул какую-то рукоять, Дэви выкрикнул:

— Роу! — и «Лучезарный» метнулся за падающим всадником, пытаясь под него поднырнуть.

Небесный Мститель и конь падали уже порознь: конь — безжизненным черным камнем, Хон-Хельдар — широко раскинув руки, сжимая в правой меч, выкованный из чистейшей ненависти. Полы его плаща распростерлись, как крылья ворона, но, конечно, не могли удержать эльфа в воющей ветром пустоте.

«Лучезарный» поймал его дюжину биений сердца спустя и сильно качнулся, когда Хон-Хельдар упал на правый, уже искалеченный, борт. Конь продолжал падать, пока не исчез в бурой мути колышущейся внизу безнадеги.

— Кому-то надо выйти и втащить чувака внутрь, — сказал Рон, дергая рычаги.

«Если он еще жив», — подумал Дэви, взглянув на неподвижно лежащего на борту эльфа.

— Мы слишком низко! — панически зазвенел шар из гнезда на пульте. — Мы слишком низко, вверх, вверх, вве…

Он замолчал — и погас, сделавшись пепельно-серым, как «выгоревшие» драконьи чешуйки.

Рон и Дэви переглянулись.

— Мы в безволшебной пустоте, — слишком спокойно сказал заморок. — Кранты твоей магии, дело за моей техникой.

— Ветер гонит нас на Немую Гору, — отозвался Дэви.

Он тоже старался говорить спокойно, но чувствовал, как внутри все дрожит, а руки и ноги наливаются мерзкой слабостью. Волшебные дары его крестных перестали действовать там, где не существовало мэгикоона; у него больше не было ни храбрости берберийского льва, ни львиной силы, ни…

Рон вдруг выпустил рычаги, схватился за голову и закричал.

— Что с тобой? — Дэви перегнулся через подлокотник своего кресла и схватил заморока за плечо. — Ронни!

Хрустальный купол взорвался, обрушившись внутрь миллионом осколков, похожих на прозрачные леденцы. Дэви оглушил свист ветра в ушах; прикрывая голову от падающих хрусталиков, он мельком увидел, как Хон-Хельдар соскользнул с еще сильнее накренившейся палубы…

А потом страшный удар выбросил Дэви из кресла — и вокруг стало черным-черно, как на дне Марианской впадины.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. НЕМАЯ ГОРА

— Дэви! Дэви! Охэй, ты живой?

— Погоди… — Дэви повернул голову туда, откуда доносился настырный голос. — Еще не понял…

Под тихий смех его потянули за куртку на плече, он кое-как сел и только потом открыл глаза.

Большая квадратная комната без окон, освещенная десятком свечей в ржавом канделябре, была тут и там затянута паутиной. Дэви поморгал, паутины стало меньше, но полностью она не исчезла. Углы по-прежнему были опутаны ею, как и единственное кресло посреди унылого помещения. Кое-где паутина висела на стенах, толстая и грязная, как рыбачья сеть.

— Сможешь порвать?

Дэви не ответил, даже не глянул на Рона. Дрожа, он смотрел на двух громадных пауков, застывших слева и справа от кресла – на их полутораметровые мохнатые черно-красные лапы, на медленно шевелящиеся челюсти. Два больших глаза над челюстями таращились непойми куда, по бокам торчали глазки поменьше. В битве за Тэннисоль, на вершине Холма Химер, сторожевые крестоносцы не были даже на сотую долю такими кошмарными...

— Старик, очнись, нас еще не едят!

Дэви сильно пихнули в бок, он вздрогнул, оторвал взгляд от пауков и наконец-то повернулся к Рону. Заморок сидел рядом с ним на пыльном дощатом полу, скрестив ноги и держа перед собой руки, от запястий до локтей обмотанные толстой блестящей паутиной.

— Рви, быстрее! — велел Рон, протягивая руки. — Пока сюда не притопал Конрад.

Дэви послушно взялся за отвратительные скользкие нити, не сомневаясь, что расправится с ними в два счета, но добился только того, что несколько прядей прилипли к его ладоням. К горлу стремительно подкатила тошнота, он быстро отвернулся, уверенный, что его сейчас вырвет.

— Ладно, — сказал заморок. — Не прокатило. Охэй, ты как? Ты здорово стукнулся головой, когда мы шлепнулись.

— Нор… мально, — быстро дыша открытым ртом, судорожно вытирая руки о штаны, выдавил Дэви.

На самом деле он чувствовал себя хуже некуда. На него давила невидимая тяжесть, ему отчаянно не хватало воздуха... Нет, не воздуха, мэгикоона. Наверное, так и должен себя чувствовать в Немой Горе маг, у которого к тому же отобрали силу и храбрость. Дарованные волшебством силу и храбрость… Но разве у него нет своих?

— Хон-Хельдар… что с ним? Он жив? – сглатывая, очень стараясь не смотреть на пауков, спросил Дэви.

— Не знаю. Говори тише, — Рон придвинулся ближе и перешел на шепот. — Говорят, эти твари слышат ногами. Не знаю, насколько хорошо они соображают, но спутать меня они догадались, а отобрать кое-что — нет. Глянь у меня в левом заднем кармане.

Дэви завел руку за спину заморока и вынул из кармана его джинсов складной нож, когда-то прихваченный Роном в Пределе.

— Попробуй разрезать паутину, — прошептал Ронгхэльм. — Жми на кнопку, он выкидной…

Заморок не договорил, а Дэви быстро сунул нож в рукав, под подаренный Яниссой браслет, когда паутина на стене качнулась, словно от порыва сквозняка. Припавшие к полу крестоносцы резко приподнялись, слегка распрямив лапы. Может, для них такая поза была как для людей — стойка «смирно», но выглядело это настолько жутко, что Дэви на мгновение зажмурился.

Он открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как в запаутиненную дверь входит низенький старик в странном наряде. Длинный фиолетовый балахон, изукрашенный серебряными звездами, мел подолом пыльный пол, фиолетово-звездный остроконечный колпак держался на голове в основном благодаря оттопыренным ушам. В таких «мантиях» и колпаках в детских книжках рисуют магов. На груди старика висел на толстой серебряной цепи оправленный в серебро темно-красный, заостренный кверху кристалл размером с кулак, похожий на застывшую каплю крови.

Именно Кристалл убедил Дэви, что перед ним — Конрад. Теварец много раз говорил, что «Конни» — ничтожный крысеныш, по чистой случайности ставший человеком, но все равно трудно было поверить, что такое плюгавое существо огнем, мечом и заклиниями подчинило себе треть Запределья.

По пятам за Конрадом семенил паук размером с овчарку, казавшийся малюткой по сравнению с двумя сторожевыми великанами. Паучонок тащил в челюстях длинную железяку, в которой Дэви не сразу узнал свой меч, выкованный из чистейшей ненависти. Шторм потускнел, стал из голубого темно-серым, как умершие чешуйки «Лучезарного».

Колдун уселся в кресло, прислонил к нему ставший безвредным клинок и вперил в Дэви бесцветные глаза.

— Ну, здравствуй, крестничек.

— Я тебе не крестник.

Сделав над собой героическое усилие, Дэви встал, и Рон поднялся рядом с ним.

— Тебе не рассказывали, что я был на твоих крестинах? — Конрад приподнял брови. — Не рассказывали, какие роскошные подарки я тебе преподнес?

— Рассказывали. А еще мне рассказали, как одна девчонка перечеркнула все твое краденое волшебство.

Колдун сощурился, и Дэви лишь огромным усилием воли заставил себя не отвести взгляд. За пределами Немой Горы он играючи прихлопнул бы мозгляка в шутовском наряде, но здесь...

— И где теперь эта девчонка? — проскрежетал колдун.

Дэви промолчал. Фея Утренней Звезды бесследно сгинула в кровавой круговерти смуты, как и фея света Амина, и Конрад наверняка прекрасно это знал.

— Зачем ты все это затеял? — вдруг спросил Рон. — Большую смуту, всю эту бойню… Зачем?

— Умолкни, нечисть! — Конрад скользнул по замороку брезгливым взглядом.

— За что ты ненавидишь Древних?

Теперь колдун посмотрел на Рона в упор. Так глядит акула, облюбовывая добычу, и Дэви машинально попытался вскинуть перед собой и другом Щит, но тут же уронил бессильную руку.

— Вы, нечисть, вообще не должны существовать, — прошипел Конрад. — Все вы — эльфы, гоблины, тирки, тролли — подлые враги человеческого рода, и скоро я с вами покончу. Я спасу от вас людей, Запределье станет вторым Пределом, и на всей Земле воцарится мир! Человеческий мир. Другого просто не должно быть.

— Он сумасшедший, — чуть слышно выдохнул Дэви. — Не разговаривай с ним…

Но заморок продолжал непривычно серьезным тоном:

— Мы никогда не враждовали с людьми. Мы всегда мирно жили бок о бок. Мы даже не задумывались о том, кто из нас — Древний, а кто — человек. В Тэннисоле часто играли свадьбы людей и эльфов, в Авалоне нет ни одного человека без примеси эльфийской крови и нет ни одного эльфа без примеси крови человеческой. А теперь человеческие города тоже лежат в руинах, от Белосонии мало что осталось, Ассагардон, где жило не меньше людей, чем Древних, разрушен и сожжен. Не только Древние, но и люди покидают свои дома, сотнями гибнут в боях или попав под твои заклятья — зачем? Для чего тебе это нужно?

— ПОТОМУ ЧТО Я ТАК ХОЧУ!!!

Тонкий вопль колдуна заставил Дэви вздрогнуть, пауков — осесть на задние лапы, но Рон лишь склонил голову набок.

— Ты и вправду псих, Конрад. А ушами шевелить умеешь? Без шевеления ушами не получится настоящее «ой, боюсь-боюсь».

— Рон, не надо, — Дэви в отчаянии потянул заморока за локоть, но тот пренебрежительно дернул плечом.

— Да ладно! После того, что устроил мой веркот, когда я в котячестве назвал его «пуфыфтик» — чем этот задохлик может меня напугать?

Дальше все произошло стремительно, как горный обвал. Конрад вытянул руку в сторону заморока и щелкнул пальцами; повинуясь этому знаку, маленький паук прыгнул вперед и сомкнул челюсти на ноге Рона выше колена.

Друзья вскрикнули в один голос. Паучонок тут же вернулся к Конраду, оставив на штанине Рона две дыры, через которые сочилась кровь… И черный яд.

Ронгхэльм и Дэви переглянулись. Ужас на побелевшем лице заморока отозвался ужасом в сердце Дэви.

— Как тебе такое «ой, боюсь-боюсь», языкастая нечисть? — колдун погладил паучка по мохнатой спине. — Скоро твой длинный язык перестанет болтать, потом ты перестанешь двигаться, а когда яд дойдет до сердца, еще одним врагом рода человеческого станет меньше.

— Если ты так любишь… людей… почему… тебя окружают… одни… пауки?.. — с трудом выговорил Рон — и опустился на пол, неловко опершись на связанные руки.

— Ронни!

Дэви упал на колени рядом с другом. Руки Рона подломились, он опрокинулся на бок, его затрясло. Дэви схватил его за ногу, пытаясь выдавить яд — и отдернул руку: черная пакость обожгла пальцы, как жидкий огонь.

— Ты встал не на ту сторону, крестник, — с мерзким хихиканьем сказал Конрад. — Люди всегда будут сильнее нечисти — а знаешь, почему? Потому что Древние Законы лишают нечистиков силы, связывают по рукам и ногам. Возьмем, к примеру, Закон Возмездия и Справедливости. «Убийца будет убит, предатель будет предан, трус будет брошен в беде» — какая тупость! Человеческие законы говорят: «Убивай, предавай — и не бойся возмездия». Поэтому нечисти никогда не одолеть нас, людей!

— Лжешь, — выдавил Рон. — Люди… Запределья… всегда жили… по тем же… законам… что и Древн…

Голос заморока прервался, голова откинулась вбок, глаза начали тускнеть.

— Рон!

— Он еще жив, — сообщил Конрад. — И все слышит. Если трактаты о гигантских пауках не врут, после укуса небольшого паука жертва слышит даже стук собственного сердца. А мой голос сейчас грохочет в его ушах, как гром. Хор-рошо!

Держа руку на плече Рона, Дэви поднял глаза: Конрад улыбался, упиваясь видом медленно умирающего «врага человеческого рода».

— Не беспокойся, крестник, он не сдохнет, пока не отдаст свою Силу Кровавому Кристаллу. Как и ты. У нас есть еще время, чтобы поболтать…

— Ты истребляешь Древних, потому что завидуешь им, — перебил Дэви. Ненависть, жгучая, как паучий яд, затопила его душу, напрочь вытеснив страх. — Ты всегда хотел стать магом, но даже у малышей Древних больше магической Силы, чем у тебя. Вот почему Древние для тебя «поганая нечисть». Теварец говорит, что ты…

— ТЕВАРЕЦ СДОХНЕТ ВМЕСТЕ СО СВОЕЙ ЛЮБИМОЙ НЕЧИСТЬЮ!

Визгливый вопль колдуна заколебал пламя свечей, качнул свисающую с канделябра паутину, но на этот раз Дэви не вздрогнул.

— Ты понял, что никакие ворованные заклинания не помогут тебе стать магом, — глядя в блеклые глазки колдуна, сказал он. — Поэтому начал уничтожать мэгикоон. Раз у тебя не получается им управлять, пускай никто этого не сможет, так?

Конрад, вскочив, швырнул в Дэви мертвый меч, но хилые ручонки и подслеповатые глаза помешали колдуну попасть в «крестника», и меч глухо стукнулся о доски в метре от цели.

— Я САМЫЙ ВЕЛИКИЙ МАГ В МИРЕ! – завопил Конрад. — Я НА ЛЕТУ СБИВАЮ ВЗГЛЯДОМ ДРАКОНОВ И ОДНИМ ДВИЖЕНИЕМ ПАЛЬЦА НАСЫЛАЮ УРАГАН! КОГДА Я СТОЮ НА ПАУЧЬЕМ ПИКЕ, Я ТРЕХМЕТРОВОГО РОСТА, КРАСИВ, КАК БОГ, И СИЛЕН, КАК СТАДО СЛОНОВ!

— А когда спускаешься в эту запаутиненную берлогу, снова становишься самим собой — ничтожным человечишкой с душой паршивой крысы, — обмирая от собственной храбрости, сказал Дэви.

Старик с нечленораздельными воплями затопал ногами. Колпак слетел с его головы, продемонстрировав блестящую плешь. Пауки приподнялись на задних лапах, вскинув передние, на их челюстях повисли капли яда. Дэви знал, что укус большого крестоносца убивает за долю секунды, и приготовился к страшной, но быстрой смерти.

Но Конрад так и не подал сигнала восьмилапым стражам; вопли колдуна перешли в кашель, он подобрал колпак, нахлобучил на голову и снова сел.

— Когда почти вся нечисть передохнет, а выживших нечистиков и магов добьют литты, мэгикоон вернется, — сквозь кашель просипел он. — И тогда я стану не только величайшим, но и единственным магом на Земле. Жаль, ты этого уже не увидишь, крестник.

— Мне тоже жаль, — сказал Дэви, сняв руку со вздрагивающего плеча Рона.

— Кхе-кхе… Э?

— Жаль, что я раньше не знал, какими ужасными заклинаниями ты владеешь. Теварец лгал насчет тебя. Ты и вправду Великий Маг.

Конрад заморгал, вглядываясь в пленника.

— Жду не дождусь, когда мы поднимемся на Паучий Пик и я увижу в деле твое магическое искусство… Крестный.

Конрад захихикал.

— Задумал помериться со мной магическими силами на Паучьем? И не мечтай. — Старик закинул ногу на ногу, показав дырявые носки. — Когда мы туда попадем, ты будешь таким же смирным и молчаливым, как и твой рыжий приятель. Малютка позаботится об этом.

Конрад потрепал паучонка по перечеркнутой крестом спине.

— Но прежде я хочу рассказать тебе одну историю… Рыжей твари тоже будет интересно послушать. Эй, языкастая нечисть, хочешь знать, кому Запределье обязано большой смутой? Твоему дружку, так называемому «Магу Стрелы»!

— Ты конченный псих, — обреченно выдохнул Дэви.

На этот раз колдун не оскорбился, наоборот — его крысиная мордочка расплылась в улыбке.

— А откуда у меня, по-твоему, Кровавый Кристалл? Я раздобыл его благодаря тебе, крестник, только благодаря тебе. Видишь ли, малыш, мама с папой терпеть тебя не могли и готовы были на все, лишь бы от тебя избавиться. Сперва они надеялись, что нечистики изведут тебя на крестинах, а когда этого не случилось, король нанял меня, чтобы я убрал младшего принца любым способом, кроме убийства. Такой вот добрый был у тебя папуля. Конечно, я потребовал плату вперед. Щедрый король отвел меня в свою сокровищницу и предложил выбрать любую приглянувшуюся драгоценность…

— Нет! — вырвалось у Дэви.

— Да! — Колдун ликующе хлопнул себя по груди. — Можешь представить, крестник, что я почувствовал, когда увидел в одном из ларцов между рубинами, сапфирами и прочими побрякушками этот камень? Дурак Бернгард не раз показывал своим ученикам изображения Кровавого Кристалла и рассказывал его поучительную историю, поэтому я сразу узнал Кристалл. Тогда он не был таким большим, — Конрад любовно погладил застывшую каплю крови, — и магии в нем было не так уж много, кхе-кхе, но я нашел в нем заклинание морока. Морок помог мне начать великий путь к могуществу и славе. Хочешь кем-то править — заморочь ему голову, и я заморочил голову твоей тетке, убедив назначить меня министром. Потом заморочил несколько языкастых людей, Древних и даже десяток самых смышленых крыс, сделав их верещателями. Золото из сокровищницы Черной Королевы помогло превратить в верещателей тех, с кем не справилось заклинание. Верещатели начали морочить головы множеству идиотов, те морочили головы другим, и морок стал расходиться все шире, как круги по воде…

Теперь Дэви слушал вполуха: он медленно двигал рукой, чувствуя, как спрятанный в рукаве нож скользит в ладонь.

Он больше не надеялся выбраться отсюда живым и вытащить Рона. Но Конрад тоже никогда отсюда не выйдет. В конце концов, разве не ради этого Ильмар завещал человеческому ребенку свою Древнюю Силу? Разве не ради этого муштровал своего ученика Великий Маг Теварец? Разве не об этом говорится в Законе Стрелы?

Смертельную рану, нанесенную стрелой, можно вылечить только наконечником той же стрелы. Большое зло, причиненное одним человеком, может исправить только другой человек.

«Но без меня не было бы большого зла, не было бы смуты… Не думай об этом, не думай, не думай о Яниссе-Теварце-Ильми-Иннэрмале-теплом-море-«Лучезарном»-летящем-в-рассвет… Не думай ни о чем, кроме того, что ты должен сделать…»

— Интересно, когда ты отдашь концы здесь, сдохнет ли в Пределе твой двойник? – Колдун продолжал говорить, наслаждаясь звуком собственного голоса. — Думаю, сдохнет, кхе-кхе, ведь Дэви и Джон — одно, хоть и похожи друг на друга, как порося на карася. Скоро придет конец еще одной глупой выдумке Светоча под названием «Закон Стрелы». Да, крестник, ты такой же неудачник, как и твой учитель. Думаю, пора нам попрощаться…

— Прощай!

Дэви одним движением раскрыл и метнул нож, вложив в этот бросок все свое отчаяние, всю ненависть и всю оставшуюся силу. Он не так хорошо управлялся с ножами, как влюбленный в человеческое оружие Рон, и попал не совсем туда, куда метил: вместо того, чтобы пронзить сердце колдуна, клинок ударил в Кровавый Кристалл, разбрызгал его на мелкие осколки и наискось воткнулся в узкую грудь.

Колдун потрясенно опустил глаза на опустевшую серебряную оправу. Недоверчиво моргая, несколько секунд смотрел на перемешавшиеся на «мантии» капли крови и красные останки Кристалла.

Когда он снова поднял глаза, Дэви стоял над Роном с мертвым мечом в руке, готовый принять самый короткий в своей жизни бой.

Но пауки медлили, неуверенно перебирая лапами. Господин не давал им сигнала, а без сигнала они не знали, что делать.

Господину было сейчас не до них.

— Не-ет… — тряся подбородком, проблеял колдун. — Кре-естни-ик…

Паучонок с забрызганной кровью спиной сорвался с места. Теперь им управляли не чьи-то команды, а только паучье чутье, которое верещало, что рядом — еда! Много еды! Полудохлой еды, легкой добычи!

Конрад истошно завизжал, когда крестоносец вспрыгнул ему на колени и запустил челюсти в плечо, в нарисованную на мантии звезду. Ноги в шлепанцах засучили, колпак свалился с плешивой головы, визг сделался невыносимо пронзительным, перестав напоминать человеческий голос. Так могла бы визжать агонизирующая крыса.

Два огромных крестоносца подпрыгнули и обрушились на колдуна, спеша присоединиться к пиру. Визг оборвался, перейдя в булькающий хрип.

Дэви положил меч; стиснув зубы, взвалил Рона на плечо и зашагал к двери, через которую сюда вошел Конрад. Уже перешагнув через порог, придерживая одной рукой заморока, другой — нащупывая засов, Дэви бросил последний взгляд в комнату.

Колдун полностью скрылся за круглыми мохнатыми телами, но Дэви показалось, что между шевелящимися паучьими лапами мелькнул судорожно извивающийся крысиный хвост.

— Прощай, неудачник, — прошептал он, закрыл дверь и быстро задвинул засов.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. КОНЕЦ НЕГОДЯЕВ

— Воздух, земля, и вода, и огонь —

Красный пожар, тебя больше не тронь.

Воздух, огонь, и вода, и земля,

Черный пожар отступает в поля.

Воздух, огонь, и земля, и вода —

Белый пожар, уходи навсег…

Рон оттолкнул руку Дэви и кое-как сел, хотя лохматая голова все еще неуверенно моталась, а мутные глаза смотрели невесть куда.

— Сколько пальцев? — Дэви поднес к лицу друга растопыренную пятерню.

— Э-э… Пять?

Рон прищурился и заморгал. Сладил с непослушной головой, попытался отыскать взглядом того, кому принадлежит рука, и заморгал снова. Муть в зеленых глазах быстро исчезала, они снова становились прозрачными, как вода Южного моря.

— Как тебя зовут? — продолжал приставать Дэви.

Прочитанный несколько раз целебный заговор подействовал — но кто знает, что творит со своей жертвой яд крестоносца? Никто не знает. Потому что еще никто после такого укуса не выживал.

— Я — Ронгхэльм хорт Авскор ван Диэн.

Рон посмотрел Дэви в глаза.

— Все верно… Что?!

— Я — Ронгхэльм, сын Авскора и Диэн.

— Ты это помнишь?!

Принц светлых эльфов кивнул.

— Нет мэгикоона — нет беспамятства серого тумана. Мы гробанулись из-за меня, старик. Прости.

— «Прости»? Сто чертей и одна ведьма, я даже не представляю, каково это — разом все вспомнить!

Рон обеими руками потер взъерошенную макушку.

— Тебе однажды на голову рухнул маяк. Ты должен представлять.

Ронгхэльм хорт Авскор ван Диэн встал, покачнулся и, чтобы не упасть, схватился за плечо вскочившего Дэви.

— Где мы? – спросил бывший заморок.

— На Паучьем Пике.

Рон запрокинул голову и посмотрел в небо, в котором не осталось ни следа недавней грозы, ни следа буйства спятивших красок. Там бурлили причудливые сизо-желтые облака, взяв Немую Гору в сужающееся кольцо. Воздушный магический океан возвращался в свои пределы.

— Как мы сюда попали? Я отрубился еще в той комнатенке…

— Я тебя притащил.

Ронгхэльм посмотрел на Дэви уже совсем ясными (и безмерно удивленными) глазами.

— Как ты сумел?!

Дэви пожал плечами. Ему не хотелось вспоминать, как он шагал по длинному запаутиненному коридору, как поднимался по крутой лестнице, думая только о том, как бы добраться до верха и не уронить Рона, стараясь не прислушиваться к топоту множества мягких лап по дощатым полам лабиринта. Всего один раз он посмотрел вниз, увидел у подножия лестницы клубок сцепившихся в драке крестоносцев — и запретил себе оглядываться.

— Паучье не пыталось тебе помешать?!

— Им было не до нас. Конрад сдох, пауки дерутся за освободившееся место главаря.

Рон потер ногу в том месте, где паучьи челюсти оставили на джинсах две рваные дырки, выпрямился, встряхнулся и зашагал по отполированным каменным плитам.

— Не подходи вплотную к краю! – Дэви быстро догнал Ронгхэльма и схватил его за локоть.

— Почему?

Ответ на этот вопрос выскочил из-за края, огороженного низким каменным парапетом, и побежал вверх будто прямо по воздуху. Рон резко присел, когда гигантский паук завис у него над головой.

— Я накрыл площадку защитным куполом, но не сумел растянуть его до самых краев, — объяснил Дэви.

— Японский городовой, – пробормотал Ронгхэльм, снизу вверх глядя на черное паучье брюхо.

— Принцу светлых эльфов положено так выражаться? — осведомился Дэви.

— Чихать я хотел на то, что положено, кем положено и где положено.

Паук сбежал по куполу вниз (Щит слегка прогибался и отливал золотистым и голубым под его лапами) и скрылся за противоположным краем.

Проводив крестоносца взглядом, Рон быстро спросил:

— Ты заговорил люк, через который мы сюда попали?

— Само собой, — успокоил Дэви. — Мэгикоона тут столько, что я мог бы вместо магического Щита соорудить нам каменный донжон… Но мы здесь застряли. Видишь линию? Наверное, ее нарисовал еще Бернгард, чтобы обозначить границы, за которыми мэгикоона нет.

Ярко-фиолетовая линия змеилась вокруг площадки в шаге от парапета. Рон подошел к ней, осторожно протянул руку, и прозрачный Щит отозвался на его прикосновения такими же золотисто-голубыми бликами, как на прикосновения паука.

Некоторое время друзья молча смотрели по сторонам.

Паучий Пик, окруженный пиками поменьше, высился над огромной равниной, до самого горизонта поросшей зеленой травой. Но у подножия горы и на склонах росли лишь колючие кусты, на которых колыхались клочки паутины: отсутствие эфирной магии иссушало зелень, как отсутствие дождя. Между самыми дальними кустами и полем была широкая полоса полегшей, побуревшей травы, которая на глазах распрямлялась, зеленела, оживала вместе с текущим к горе мэгикооном.

На вершине Паучьего Дэви ожил, как эта трава. Он снова дышал полной грудью, снова чувствовал звенящую в мускулах силу ста берберийских львов и был уверен, что сейчас ему удастся любое заклинание. Ладно, насчет донжона он приврал, он еще ни разу не замахивался на Большую Магию – умение из ничего сделать что-то, — зато остальные четыре магических искусства точно были ему по плечу… Вот только его Сила теперь была втиснута в границы небольшой каменной площадки, накрытой куполом сотворенного им Щита.

Так себя чувствует запертый в маяке Теварец?

За пределами Щита рыскала восьмилапая смерть. Пауки ползали по склонам, перебегали по качающимся паутинным мостам с одного пика на другой, десятками шмыгали внизу и то и дело сцеплялись в бесшумных смертельных схватках, споря, кто из них главнее. Двое крестоносцев встретились на середине паутинного моста метрах в пяти от площадки, ни один из них не захотел уступить другому, и после короткой стычки побежденный стал обедом победителя.

Рон, вздрогнув, отвернулся от этого зрелища и сказал:

— Колдун из Конрада был хреновый, зато укротитель он был хоть куда. Попади он в Предел с парочкой дрессированных крестоносцев, все цирки дрались бы за такой аттракцион.

— Дрессировщик из него тоже получился никудышный, — возразил Дэви. — Иначе бы его не съели.

— И то верно. Охэй, маг, давай, придумай, как нам отсюда свалить! Мне здесь не нравится.

Дэви лихорадочно размышлял, но не видел выхода из ловушки.

— Пятнадцать шагов в поперечнике, — пробормотал Рон, крутя головой. – И луч мэгикоона еще уже этой площадки… Если бы мы попытались опуститься сюда на «Лучезарном»...

— Его бы разорвало на куски.

— И Конрад в лучшем случае получил бы по кумполу особо крупным обломком, но мы бы не успели этому порадоваться, — заключил Рон. Сунул руки в карманы и добавил: — А если мы попытаемся высвистеть Огня и Вихря, с ними случится то же самое, что случилось с конем Хон-Хельдара…

Друзья переглянулись и постарались не думать о том, что случилось с самим Хон-Хельдаром.

— Неужели у тебя нет никаких идей насчет того, как отсюда слинять, Маг Стрелы?

— Никаких, ваше высочество.

— От высочества слышу…

Рона перебил жуткий, скрежещущий, бешеный вопль. Вой ветра не проникал под прозрачный купол, но этот вопль пронзил Щит, как игла пронзает мыльный пузырь.

Дэви сделал приближающий пасс, и на дальней стенке Щита, словно в выпуклой линзе, отразилось то, что творилось в полумиле отсюда. Там на примятой траве бесновался взъерошенный орущий кошмар.

Боевой веркот впервые в жизни не мог попасть туда, куда хотел: волшебная шерсть, помогавшая Тимталибрису перемещаться в мгновение ока даже за Край Света, не пускала его к Немой Горе. В очередной раз остановленный невидимой преградой, Тимталибрис пополз вверх по пустоте, растопырив лапы с выпущенными кинжальными когтями, ухитрился взобраться на двухметровую высоту, сорвался и рухнул, суля жуткую смерть всем, кто не пускает его к Рону.

Порву-в-клочки-всех-сожру-гады-я-до-вас-доберусь!!!

Вопли перешли в кровожадный вой, когда к Тимталибрису подскочили три гигантских паука.

Ну-хоть-на-том-спасибо!

Спустя полминуты от пауков осталась только куча дергающихся оторванных лап и изодранных тел, на которых Тимталибрис в вихре клочьев паучьей шерсти отплясывал победный танец. Отведя душу, веркот застыл, громадными круглыми глазами посмотрел на Рона и Дэви так, будто ясно видел их через полмили пустоты, хрипло гортанно мявкнул… И исчез.

Рон шумно выдохнул и сел.

— Надеюсь, Тимталибрис отправился за подмогой. Будем ждать. У тебя случайно не завалялась в кармане колода карт? Пока суть да дело, перекинулись бы в картишки.

Дэви машинально сунул руку в карман и вытащил оттуда маленький невзрачный камешек.

— Смотри-ка, мой подарок, падающая звезда, — улыбнулся Рон. — Так и не загадал желание?

— Не смог придумать ничего толкового.

— Загадай, чтобы мы оказались в Китовой скале, — предложил Ронгхэльм. — Если сработает, я изловлю тебе дюжину таких камней!

Дэви пожал плечами и подкинул камешек вверх.

— Хочу, чтобы мы с Роном оказались в пещере Китовой ска…

— …лы.

Волна окатила Дэви по пояс, чуть не сбив с ног. Вслед за первой волной на берег ринулась вторая, расстелила по песку хлопья пены. В отступающей воде мелькнул прибойный бесенок, ехидно показал язык, перекувыркнулся и исчез среди накатывающих на берег гребней.

Дэви попятился от атакующего прибоя, натолкнулся на Рона, и они вместе отбежали по мокрому песку туда, где море не могло их достать.

— Сто чертей и одна ведьма, где мы?!

В миле от берега тянулся красно-коричневый кряж, очертаниями похожий на лежащего медведя, над ним стелились перья рваных туч. Прибой гудел, как прижатая к уху большая раковина, воздух пах солью и недавней грозой, над темно-зелеными волнами летали крикливые чайки.

— Это явно не пещера в Китовой скале. — Рон вытер рукавом ковбойки влажное от водяной пыли лицо. — Но, главное, не Паучий Пик. Что, клевую штуку я тебе подарил?

Дэви, моргая, уставился на друга.

— Хочешь сказать, нас сюда забросила падающая звезда? Такого не может быть!

Бывший заморок высоко поднял брови и красноречиво обвел рукой море, кряж и прибрежный песок. В его глазах, как прибойные бесенята в зеленой воде, плясали ехидные искры.

— Рон! — взмолился Дэви. — Учитель Теварца, Бернгард, двадцать лет пытался создать хоть одно заклинание, действующее в Немой Горе, но так и не сумел! Все тамошние лабиринты, комнаты, лестницы создавались вручную, потому что даже Великий Маг не смог одолеть безволшебную пустоту…

— Мы были не в безволшебной пустоте, а на Паучьем Пике.

— Помню. Но ты представляешь, сколько Древней Силы и магического искусства надо, чтобы вытащить нас через луч мэгикоона и мгновенно переместить на сотню миль? Потому что сейчас мы на юго-восточном берегу Черносонии, вон, видишь – Медвежий Кряж. Какому-то крошечному космическому камешку не под силу такое громадное волшебство.

— Вот потому, что камешек маленький, он и перебросил нас, куда хватило сил. В следующий раз я подарю тебе булыжник величиной с кулак горного тролля.

Дэви засмеялся и махнул рукой.

— После подумаю, как такое могло получиться. Сейчас главное, что мы живы и свободны, охэй!

Он двумя пассами зачерпнул мокрый песок и швырнул в небеса, превратив песчинки в гроздья фейерверка, озарившего берег красными, зелеными, желтыми и голубыми огнями. Падая, огни превращались в прозрачные шары, и вода забурлила от прибойных бесенят, хватающих нежданные подарки.

Рон ловко поймал один из шаров, внутри которого бултыхалась зеленая жидкость. Маг Стрелы приманил другой шар себе на ладонь. Верхушки шаров испарились, и Дэви глубоко вдохнул аромат своего любимого напитка — проливного дождя над апельсиновой рощей.

— За магию и магов! — сказал старший принц светлых эльфов, подняв свой сосуд.

— За технику и технарей! — ответил Дэви.

Они выпили, и Рон похвалил:

— Отличная мохитовая газировка.

Пустой шар растаял на его ладони, чистыми каплями стек на песок. Рон вытер ладонь о штаны и сказал:

— Пора разобраться с негодяями.

Дэви чуть не подавился последними каплями напитка.

— Да, — кивнул Ронгхэльм, перехватив его взгляд. — Я помню, где спрятал трубу, заклинающую негодяев.

— Где?!

— Старик, ты не поверишь.

Как только Снежный Вихрь и Флэйн-о-Норр ворвались в пещеру в Китовой скале, Ронгхэльм спрыгнул с небесного коня и пошел прямиком к глубокой нише, где стояла оставленная Свеллером посуда. Сунув руку за стопку тарелок, Рон вытащил слегка помятую трубу с позолоченным раструбом.

— Сто чертей и одна ведьма! – воскликнул Дэви. – Все это время она была здесь?!

— Угу. Когда я понял, что от серого тумана не уйти, я свернул в ближайшее укрытие. Надеялся, что защитные заклинания Свеллера не пустят туман в пещеру, но против магии Кровавого Кристалла они не сдюжили. Все, что я успел – сунуть ее сюда…

Рон повертел в руках трубу, и вправду похожую на горн из ратушного музея Мурленбурга, прижал муншдтук к губам и выдул две длинные чистые ноты.

— Когда будем ее испытывать? – нетерпеливо спросил Дэви. – И где?

Бывший заморок задумчиво почесал лоб краем раструба.

— Можно прямо здесь и сейчас. Берег в полумиле отсюда, совсем рядом граница Черносонии и Южного Предела. Зуб даю, в пограничном городе кишат литты – эти олухи думают, будто Древние спят и видят, как бы захватить Черносонию, и готовятся защищаться.

— Надо играть какую-то одну мелодию или что угодно?

— Одну.

— Ты умеешь?

— Музыкант из меня аховый, но каждого принца Авалона с пеленок учат играть «Час Возмездия и Справедливости». На этот призыв идут те, у кого руки в крови, а души в грязи. Так говорил мой дед.

Ронгхэльм погладил храп ластящегося к нему коня.

— Иди, побегай по облакам, Флэйн. И ты отпусти своего Вихря, Дэви. Думаю, часом тут дело не обойдется, нашим фамильярам наскучит слушать мои рулады.

Рон и Дэви уселись на пороге пещеры, свесив ноги за край; старший принц эльфов облизнул губы и прижал к ним мундштук трубы.

Сначала мелодия неуверенно спотыкалась, потом окрепла, зазвучала властно и нетерпеливо, но зеленый берег оставался пустым.

Слышен ли голос трубы в человеческом городе? А если слышен, приманит ли он литтов? Вдруг способность трубы заклинать негодяев – всего лишь старая сказка?

Рон сильно ткнул локтем Дэви в бок и, не переставая играть, мотнул головой в сторону берега.

На волнах играли яркие блики, слепили глаза; Дэви приставил ладонь козырьком ко лбу и увидел вдали, на склонах низких зеленых холмов, черные точки. Литты, чьи души были чернее их одежды, шли на зов волшебной трубы.

«Ко мне, ко мне!» — пела труба… И вот первые люди дошли до воды; не останавливаясь, молча зашагали дальше и один за другим начали скрываться в волнах.

— Рон, смотри! А те повернули назад, – сказал Дэви, махнув рукой в сторону холмов.

Принц светлых эльфов отнял трубу от губ.

— Помнишь, что сказал Конрад про заклинание морока? Не все в его армии негодяи. Многим колдун просто заморочил головы, внушил, что они сражаются против зла и на стороне добра, заморочил головы даже некоторым Древним. Когда такие замороченные подошли ближе, труба их расколдовала.

— Вы слышите вой агонизирующей нечистой силы! – раздался на берегу истошный вопль. Один из людей подпрыгивал у кромки воды, размахивая руками. — За нами правда и Великий Маг Конрад! Не позволим врагам…

Рон снова поднес трубу к губам, и верещатель, заткнувшись, зашагал вперед, зашел в воду по пояс, потом по грудь – и исчез под низкими волнами.

Время тянулось, как протяжный напев трубы. Наконец, берег опустел, только вдали виднелась россыпь черных точек: очнувшиеся от морока возвращались по своим домам.

— На сегодня — всё, — сказал Ронгхэльм и устало положил трубу на колени.

Заходящее солнце зажгло в рыжей шевелюре принца светлых эльфов такие же золотистые блики, как в позолоте трубы. Но, судя по лицу Рона, его мысли вовсе не были золотыми.

— А завтра что? – спросил Дэви.

— Завтра я поскачу на Флэйн-о-Норе над Погибшими Землями. Буду играть над каждой рекой, над каждым озером, над каждым болотом. Все, у кого руки в крови и души в грязи, ответят за моего брата, за отца, за…

Не договорив, Ронгхэльм встал и вернулся в пещеру.

Дэви нашел его в комнате, служившей магу Свеллеру спальней. Здесь не было ничего, кроме огромной низкой кровати, застеленной пушистой белой шкурой неведомого зверя. Рон валялся на этой шкуре, закрыв глаза, раскинув руки; труба лежала рядом с ним на подушке.

— Рон… Ты слышал все, что говорил Конрад в Немой Горе? — нерешительно спросил Дэви.

— Да.

— Значит, ты знаешь, как он раздобыл Кровавый Кристалл...

— Кончай, — не открывая глаз, сказал Ронгхэльм. — Можно подумать, ты в младенчестве преподнес его Конраду со словами: «Возьми эту цацку и иди убивать, уа-уа». Хотя упражняться в метании ножей ты мог бы почаще, уж это точно.

— Да, если бы я не разбил Кристалл, с его помощью можно было бы многое исправить, — вздохнул Дэви.

— Ты разбил Кристалл, я угодил в серый туман и забыл, где спрятал трубу, — отозвался Рон. — Два принца, два олуха, два растяпы… — Он расхохотался, но его смех оборвался всхлипом. — Завтра подумаем, как вызволить «Лучезарный», Пилота и твой меч. А сейчас мне надо поспать…

Дэви подпрыгнул от неожиданности, когда на кровати вдруг возник Тимталибрис Третий. Веркот потоптался по шкуре, вытянулся рядом с Ронгхэльмом, прижмурил янтарные глаза, и в пещере загудело веркотовое мурлыканье.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. ЗАКОН СИЛЬНОЙ ЧАСТИ КЛИНКА

Снежный Вихрь нырнул в брешь в ночных облаках, и Дэви увидел далеко внизу яркий огонек. С тех пор, как Ассагардон пал, в нем светились только сгустки мэгикоона, чей слабый свет нельзя было разглядеть с небес, но сейчас на Волчьем мысу как будто зажглась звезда.

— Что там такое может быть? – озадаченно пробормотал Дэви.

Единорог, конечно, не ответил, но поскакал прямиком к огоньку, и вскоре «звезда» превратилась в узкий луч, бьющий в небо из руин маяка.

У Дэви екнуло сердце.

— Что же это? Скорей, Вихрь, скорей!

Вихрь перешел с галопа в карьер, его копыта ударили по камням разбитой мостовой. То перелетая через завалы, то скача по земле, единорог обогнул маяк, и луч погас, заслоненный полуобвалившейся стеной.

Снежный Вихрь ворвался в маяке через самый большой пролом, и Дэви сразу отыскал взглядом оранжево-красное свечение камина.

— Теварец, охэй?

Никто не ответил на оклик, огромное темное пространство странно притихло. Нигде не перекликались бездомные домовые, над трубами их домиков не поднимался дым. С сильно заколотившимся сердцем Дэви увидел, что у камина никого нет, а опрокинутое кресло Теварца лежит на боку. Но там, где раньше был вход в маяк, светилась ярко-алая изломанная линия, и Дэви направил Снежного Вихря туда.

Единорог еще не успел остановиться, как Дэви понял, что эта яркая линия – трещина, пересекающая хобо. Раньше она была тонкой, как паутина, но теперь превратилась в широкую щель, которая змеилась по каменной плите ослепительной молнией.

— Теварец!

Великий Маг сидел на полу возле хобо, сгорбившись, прижав правую руку к щели, вокруг его растопыренных пальцев пульсировал желто-алый свет.

Дэви спрыгнул со спины Вихря, подбежал к смотрителю маяка и упал рядом с ним на колени.

— Что ты…

Он хотел схватить учителя за плечо, но отдернул руку, разглядев в мерцающем свете «молнии», что свитер Теварца превратился в обугленные клочья. Тошнотворно пахло горелой шерстью… и горелой плотью.

— Что ты делаешь?! – в панике завопил Дэви.

Великий Маг повернулся к нему, и Дэви в ужасе отшатнулся. Волосы Теварца спеклись черными струпьями, на лбу и на щеках свисали лоскуты лопнувшей кожи, брови были начисто сожжены, но самым страшным были глаза — мертвые, белые глаза без ресниц.

— Дэви? — шевельнул окровавленными губами Теварец. — Ты… в порядке?

— Я?!

Дэви метнулся взглядом от лица Теварца к его прижатой к камню руке. Щель прорезала хобо насквозь, в нее словно залили раскаленную лаву, и ладонь мага сгорала в этом огне.

— Перестань! – взмолился Дэви.

Теварец со сдавленным рычанием попытался отодвинуться от плиты, но не смог. Дэви дернул его за локоть, рычание перешло в короткий хриплый вопль, Теварец все-таки оторвал ладонь от щели — и рухнул на бок.

Щель напоследок вспыхнула ослепительным огнем и погасла.

— Принесите живую воду, кто-нибудь! — заорал Дэви через плечо.

Маяк за его спиной ожил, загомонил на разные голоса, суетливо затопотал десятками ножек.

Дэви наспех создал светящийся шар и начал читать Заговор Четырех Стихий, боясь прикоснуться к искалеченному магу, но делая все целительные пассы, какие мог припомнить. Кто-то подсунул ему под руку ведерко, в котором колыхалась голубая, стреляющая искорками живая вода, и Дэви выплеснул всю воду в страшное лицо Теварца.

— Воздух, земля, и вода, и огонь,

Черный пожар, тебя больше не тронь…

Рядом появилось другое ведерко, потом — еще одно, и еще. Домовые без передышки таскали из-за камина живую воду, и Дэви с отчаянной надеждой видел, как страшные раны на лице Теварца затягиваются, как срастается рваная кожа и светлеют чудовищные ожоги на обожженных руках.

— Защиту… — с закрытыми глазами пробормотал Теварец.

— Воздух, огонь, и земля, и вода —

Белый пожар, уходи навсегда…

— Защиту на пробоины! — Теварец ухватил за ворот нагнувшегося над ним ученика с прежней угрожающей силой.

— Но маяк защищен хобо…

— Хобо разбилось. Совсем. – Это сказал господин Монтус, поставив рядом с Дэви еще одно ведерко.

Дэви посмотрел на плиту с изображением летящей птицы. Прежняя тонкая трещина стала такой широкой, что в нее можно было просунуть руку. Если хобо больше не защищает маяк, понятно, почему все домовые попрятались (хотя вряд ли даже за камином удалось бы спрятаться от кровожадной крокки). Но как можно разбить плиту, которая сопротивлялась любым ударам магии и физической силы?

— Защиту, болван! – прорычал Теварец и попытался встать.

— Хорошо-хорошо, я все сделаю!

Дэви взлетел на спину Снежного Вихря и поскакал вдоль стены. Светящийся шар несся впереди, озаряя одну пробоину за другой, и Дэви кидал в каждую Заклинание Сети. Укреплять проломы Щитами было некогда, но Сети должно было хватить, чтобы задержать на час-другой самую сильную крокку.

Еще никогда развалины маяка не казались Дэви такими огромными; прошла как будто пара столетий, прежде чем он описал полный круг и вернулся к расколотой каменной плите.

Теварец сидел на прежнем месте, окруженный гомонящими домовыми и десятками ведерок с живой водой, в одном из которых он держал правую руку. Великий Маг беззвучно шевелил губами, и живая вода исходила голубым искристым паром.

— Ну, как ты? — спрыгнув с единорога, спросил запыхавшийся Дэви. Впервые в жизни он колдовал в такой лихорадочной спешке.

Теварец поднял глаза — хвала Светочу, знакомые серые, зрячие глаза! — и коротко высказался:

— Халтура.

— А?

— Надо было ставить на пробоины не Сети, а Щиты.

— В Прорву Щиты и Сети! Как ты? Что здесь случилось?

Теварец взял одно из ведерок, выплеснул себе в лицо всю воду и, пошатываясь, встал под радостные крики домовых.

Дэви сунулся было, чтобы помочь, но Великий Маг раздраженно его отпихнул. Шипя сквозь зубы, Теварец опрокинул себе на плечи пару ведер живой воды и брезгливо стащил через голову обугленные тряпки, в которые превратился его черный свитер.

— Еще раз сунешься в Немую Гору — убью! — рявкнул он, швырнув мокрое рванье на пол.

Дэви перевел взгляд с Теварца на каменную плиту, украшенную разводами копоти. Неуязвимое для любого волшебства, устоявшее перед пушечными ядрами и заклинаниями Кровавого Кристалла, хобо превратилось в два обломка, которые держались вместе только потому, что в разделяющей их щели кое-где застыл тускло-красный затвердевший огонь. В камень были вплавлены разорванные щелью черные отпечатки ладоней: самые верхние — на высоте человеческого роста, самый нижний — в полуметре от земли, там, где Теварец уже сидя опирался о хобо правой рукой… Творя невозможное, посылая свою магию за границы маяка на пределе Древней и человеческой силы.

— Значит, не падающая звезда вытащила нас с Паучьего Пика, а ты?!

Теварец пнул кучку паленого тряпья и прорычал:

— Какая разница? Но если тебя снова понесет в логово гигантских пауков, я превращу в паука тебя самого и завяжу тебе лапы узлом!

— Но... Закон Дверей… И Закон Хобо… — пролепетал Дэви.

Великий Маг пожал плечами и нагнулся, чтобы отряхнуть перепачканные брюки. Без толку — штанины были густо облеплены грязью, в которую превратился земляной пол из-за пролитой на него живой воды.

— Значит, сегодня другой Древний Закон оказался сильней, — сквозь зубы сказал смотритель маяка.

— Какой?

Теварец молчал так долго, что Дэви перестал ждать ответа, но в конце концов услышал неохотное:

— Закон Сильной Части Клинка.

Там, где не может спасти ненависть, спасает любовь.

Земля сошла с орбиты, моря стали горами, в радуге появилось двадцать новых цветов, облака поплыли по земле — а Великий Маг одолел два Древних Закона, чтобы спасти своего бестолкового ученика.

Дэви засмеялся.

— Что? – по-волчьи оскалился Теварец.

— Ты справился с хобо, а штаны отчистить не смог.

Теварец влепил Дэви подзатыльник, от которого тот не успел (и не очень пытался) увернуться.

— Как ты узнал, что мы на Паучьем Пике? – потирая затылок, спросил Дэви.

— От Тимталибриса.

— А?

— Веркот возник в маяке и устроил такое представление с мявом, забегом по стенам и плеванием паучьей шерстью, что только идиот не догадался бы, куда занесло его хозяина… а значит, и тебя.

— Это было ужасно, — пожаловался господин Монтус, и остальные домовые вразнобой подхватили:

— Ужасней ужасного! Кошмарней кошмарного… Жутчее жуткого…

Так вот почему домовые попрятались! Не из страха перед кроккой, а из-за беснующегося веркота. Дэви видел, на что способен Тимталибрис Третий, и ничуть не удивился ужасно-жуткому кошмару, который тот устроил в маяке.

Теварец вскинул руки и послал в хобо две молнии — желтую и голубую. Молнии ударили в щель, с оглушительным треском растеклись по плите, и домовые кинулись наутек, спотыкаясь о свои ведра.

— Я разбил Кровавый Кристалл, — сообщил Дэви, стоя за плечом Великого Мага.

— Туда ему и дорога.

— Конрада больше нет! — Дэви пришлось повысить голос, чтобы перекрыть треск лопающегося камня. — Его сожрали пауки-крестоносцы!

— Не уберегли светило магии, значит. На кого же он нас покинул?

На плите множились трещины, молнии извивались между подрагивающим камнем и руками Теварца.

Новости могли и подождать, но Дэви просто разорвался бы на части, если бы не выложил самые главные.

— «Лучезарный» разбился у Немой Горы, а Рон больше не заморок и вспомнил, где спрятал трубу!

— И где же?

Теварец сделал шаг вперед. Молнии стали пронзительно-белыми, камень трещал и дрожал.

— В Китовой скале. Мы уже опробовали ее у побережья Черносонии, и…

— Тамошним негодяям труба?

— Ага.

— Аургрен! — крикнул Теварец.

Молнии взметнулись хлыстами, и плита разлетелась на части. Обломки вылетели наружу и рухнули в тучах пыли. Молнии погасли, созданный Дэви шар метнулся к освободившемуся дверному проему и озарил измазанные зеленой кровью щупальца, извивающиеся внутри пылевого облака. Щупальца зацепились за порог, подтянулись, между ними распахнулась пасть с тремя рядами зубов… Крокке явно сильно досталось обломками хобо, но Дэви знал, что это ее не остановит, даже не очень притормозит.

— Берегись! — крикнул он, сложив пальцы в знаке Аш.

Снежный Вихрь, всхрапнув, нацелил рог на протискивающееся в маяк чудовище.

Теварец сунул руки в карманы и шагнул навстречу монстру.

— Брысь, детка!

Крокка с несолидным верещанием вылетела из проема, и Великий Маг, ступая босыми ногами по камням, вышел из маяка.

Выскочивший следом Дэви успел заметить, как крокка мелькнула на фоне светлых облаков путаницей беспорядочно размахивающих щупальцев и исчезла за остроконечной крышей одного из мертвых домов.

Теварец остановился сразу за порогом, запрокинул голову и посмотрел вверх. Облака начали расходиться, между ними в черном небе светилась звездная пыль.

— Звезды… — пробормотал смотритель маяка и глубоко вдохнул дующий с моря прохладный ветер.

Было слышно, как неподалеку волны бьются о скалы Волчьего Мыса. Потом ветер принес с моря протяжные низкие звуки: мимо мыса плыли серые киты. «Не отста-авай, не отста-авай!» — звала своего детеныша китиха.

Теварец отошел на несколько шагов и повернулся к развалинам маяка, которые столько времени были его тюрьмой.

— Здесь слишком долго не горел сигнальный огонь, пора его зажечь.

Он широко раскинул руки — и справа и слева выросли фонтаны, сотканные из бело-голубых ослепительных нитей. Стало светло как днем, в этом сиянии огромные, большие и мелкие камни один за другим начали всплывать над мостовой.

— Уходит время магии разрушения, — улыбаясь шальной улыбкой, сказал Теварец. — Приходит время магии созидания.

Повинуясь его жестам, камни начали укладываться в стену. В тех местах, где оставались бреши, Великий Маг быстро творил новый камень или несколькими движениями возрождал из каменной крошки прежний. Стена тянулась вверх, башня на глазах переставала быть руинами, снова становясь маяком. Даже когда с помощью Хегина и Корвина создавался «Лучезарный», Дэви не видел такого поразительного волшебства.

— Если хочешь после хвалиться, что в маяке есть пара твоих камней, не стой с разинутым ртом, работай! — крикнул ученику Теварец. — Или тебе нужен аккомпанемент, чтобы творить?

Он сделал пасс, и световые фонтаны запели, закружились под водопад веселых и яростных звуков. Камни тоже закружились в сплетении музыки и света, улетая уже на шестиметровую высоту. Великий Маг переступал босыми ногами в такт зажигательной мелодии, дирижируя пляской камней: Большая Магия вместе с Магией Воплощений танцевали на Волчьем Мысу танец созидания и свободы.

Дэви прошептал Заклинание Крыла и, протянув руку, приподнял над мостовой маленький камешек… Который сразу подхватило то ли кружение света, то ли Магия Воплощений, то ли музыка. Камешек унесся вверх, затерялся среди других камней, и сквозь лихие аккорды Дэви услышал веселый голос Теварца:.

— Лиха беда — начало!

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ ЧЕРНОЙ КОРОЛЕВЫ?

Бывают же такие дни, когда жизнь прекрасна по обе стороны Края Света!

Дэви вприпрыжку бежал по коридору жилого корпуса, а в его ушах продолжала звучать волшебная музыка, ноги пытались пританцовывать, руки — делать пассы Магии Воплощений. К тому времени, как на верхушке маяка вспыхнул свет, в стене было пять «его» камней. Пусть ему пока не удалось сотворить камень из ничего, но Теварец прав: лиха беда — начало! А когда он подчинит себе Большую Магию, придет время уничтожить Тройное Заклятье.

А пока — Конраду конец! Кровавому Кристаллу конец! И смуте тоже вот-вот конец!

Он почти добрался до двери своей комнаты, как вдруг она открылась, и из-за нее шагнул господин Джоунз.

Мильн остановился, как вкопанный. Музыка, сопровождавшая его с той стороны Края Света, выдала фальшивую ноту и смолкла.

Дуплариус сотворил какую-нибудь глупость? Или просто исчез, не дождавшись возвращения Мильна?

— Наконец-то, — сказал господин Джоунз. — Я уже полчаса тебя жду. Пойдем, тебя хочет видеть директор.

Джон сглотнул. Наверное, у него сделался такой перепуганный вид, что Джоунз улыбнулся и наклонился, чтобы сквозь очки заглянуть ему в глаза.

— Господин Тернер просто хочет с тобой поговорить… Неужели директор такой страшный?

Вот так вопросик! Джон Мильн иногда видел директора в столовой, в библиотеке или в школьных коридорах, и в ответ на тихое «здрасьте» самого нелепого своего ученика солидный толстяк всегда серьезно отвечал: «Здравствуй, Джон». «Просто поговорить» директору захотелось только однажды — когда Мильн угодил в больницу после ночевки на козырьке приютского крыльца. Тогда директор притопал к нему в палату и начал задавать всякие вопросы… Но он еще ни разу не вызывал Джона в свой кабинет.

Всю дорогу до третьего этажа Мильн всполошено думал, зачем понадобился директору, а когда Джоунз распахнул обитую кожей дверь и отступил, пропуская Джона вперед, тому пришлось сложить пальцы обеих рук в знак Аш, чтобы осмелиться шагнуть через порог.

— Здрасьте, господин Тернер, — пробормотал он.

— Здравствуй, Джон, проходи, — отозвался директор.

Но Мильн смотрел не на него, а на женщину, сидящую в кресле у директорского стола.

От нее душно пахложасмином, у нее были черные, завитые на концах волосы…

Женщина обернулась и привстала.

— Джонни! — радостно вскричала она и протянула к Мильну руки с ярко-красными ногтями.

Джон шатнулся назад и вжался спиной то ли в мягкую обивку двери, то ли в живот господина Джоунза.

*

Маяк на Волчьем мысу уходил в небеса на полтораста метров, не меньше. Топая по чугунной лестнице, ажурной лентой вьющейся внутри каменной башни, Дэви сперва пытался считать ступеньки, но на тысяче с чем-то сбился и перестал. Добравшись до верхней ступеньки, он пыхтел, как простуженный кит.

С облегчением расставшись с лестницей, Дэви впервые шагнул в то, что называлось «маячной комнатой». Вообще-то это больше походило не на комнату, а на открытую всем ветрам широкую площадку с висящей посередине огромной линзой. Древние говорили, что линза могла посылать луч до самого Иннэрмала, но сейчас, среди бела дня, фонарное устройство не горело, а смотритель маяка бездельничал, стоя у тонких перил, отделяющих площадку от головокружительной пустоты.

Теварец оглянулся на запыхавшегося ученика, приподнял бровь и заметил:

— Всё было бы проще, если бы ты овладел левитацией.

— Не всё.

Великий Маг оттолкнулся от перил и повернулся к Дэви.

Смотритель маяка по-прежнему был в узких черных брюках, но вместо растянутого свитера на нем теперь была белая рубашка с закатанными до локтей рукавами. Щетина с подбородка и щек Теварца исчезла, исчез рубец, который раньше никогда до конца не заживал, волосы были зачесаны назад, вместо того чтобы падать на глаза дикими лохмами. Даже сами глаза изменились, из темно-серых стали светло-серыми. Но они по-прежнему смотрели так, что Дэви чувствовал себя, как под ярким маячным лучом – ничего не скроешь, не утаишь.

— Трудный день? — сунув руки в карманы, спросил Теварец.

— Черная Королева вернулась.

Наступила длинная-предлинная пауза, полная криков чаек и шума ветра, врывающегося в маяк.

— Надо же, — медленно проговорил Теварец.

— Это и вправду она?

— Не путайся под ногами, сядь! — резко велел Теварец.

Дэви послушно сел в кресло возле большого, заваленного книгами, стола (кроме стола, кресла и фонарного устройства здесь ничего больше не было).

Великий Маг шевельнул пальцами у плеча, и комнату накрыл прозрачный купол, который быстро потемнел, стал матово-серым. В маячную комнату вошел полумрак; шум ветра и крики чаек стихли. Еще один пасс — и в воздухе возникли три светящихся шара. Они покружились, застыли над линзой, и та озарилась изнутри мягким светом.

Теварец прищурился, вглядываясь в хрусталь. Дэви со своего места не видел то, что видел его наставник, но вместо того, чтобы встать, стиснул на колене переплетенные пальцы и замер.

Спустя пару минут Теварец загасил линзу, дунув на нее, как на свечу.

— Ха. Я уж думал – Конрад перед своей трагической кончиной успел поиграть в некроманта. Нет, эта женщина похожа на Черную Королеву, и только.

Дэви прерывисто выдохнул.

— «Слегка»? Точь-в-точь похожа, даже духи те же самые, и волосы, и... Но если это не Черная Королева, значит…

— Значит?..

— Значит, не она меня выкинула за борт?

Теварец пожал плечами, подошел и сел боком на край стола.

— Насколько я могу судить, то, что с тобой сделала госпожа Синджон в Пределе, не сильно отличается от того, что с тобой сделала Черная Королева в Запределье. И мне плевать, почему эти стервы так похожи – из-за эха Тройного Заклятья или по какой-то другой причине. Мне интересно другое — с чего вдруг твоя предельская тетка решила тебя навестить?

— Она хочет меня усыновить. Увезти в Шек.

Теварец молчал так долго, что от тишины у Дэви зазвенело в ушах.

— Насколько я понимаю, такое уже было? – спросил наконец Великий Маг. — Она собиралась тебя усыновить, а потом передумала?

— Тете Магде пришлось тогда уехать, потому что…

Дэви умолк, не сумев придумать хорошее оправдание для госпожи Доррис.

Теварец, сидя на краю стола, покачивал босой ногой и смотрел на ученика странным взглядом. В глубоко запавших светлых глазах не было ни раздражения, ни гнева, ни разочарования. В них была… жалость?

Дэви скорчился в кресле, будто у него заболел живот.

Какое счастье, что Теварец не видел, как Джон повалился на директорский диван и рыдал, прижавшись лицом к черной гладкой коже, сквозь плач прося, чтобы его отдали женщине, которая однажды от него отказалась.

Как врал, что получал от тети письма каждую неделю («Спросите у госпожи Розы, если не верите!»).

Как дрыгал ногами и цеплялся за диванный валик, не давая поднять себя с дивана и увести.

Как вопил: «Я хочу с тетей, с тетей!» и отпихивал локтем какую-то вонючую гадость, которую совал ему под нос школьный врач.

Как ревел и бился в отвратительной истерике до тех пор, пока наконец не услышал: «Хорошо, мы все уладим, только успокойся»…

Бури, грозы и ураганы, какой это был позор!

— Тебе не понять… — выдавил Дэви. Стыд скрипел у него на зубах, как песок. — Ведь в Запределье нет сиротских домов и приютов.

— Чего нет, того нет, — согласился Теварец. — Давным-давно в одной человеческой стране появился сиротский дом, но эту страну вскоре поглотила Вторая Смута. Древние Законы не любят стран, в которых есть никому не нужные дети.

— Поэтому ты не поймешь…

Когда Джонни Мильн был сопливым мальком, один мальчишка из старшей группы сиротского дома познакомился на прогулке с Домашним по имени Дик. Дик часто приходил к своему приятелю, и младшие ходили за гостем по пятам, ловя каждое его слово.

Дик был разговорчивым парнем, и скоро все узнали, что родителей у него нет, что живет он с двоюродным братом, который «здорово зашибает», часто теряет работу и переезжает из города в город. Своего брата Дик небрежно называл «мой», и все мальчишки корчились от зависти, когда он мимоходом ронял что-нибудь вроде: «Завтра я не приду, мой взял билеты в кино» или «Влетит мне от моего за грязные штаны!»

Любой мальчишка из сиротского дома отдал бы что угодно за то, чтобы оказаться на месте везунчика Дика. Все на свете игрушки, все сладости мира, любые сокровища отдал бы каждый из них за счастье иметь свой дом (хоть в подвале, хоть на чердаке), за счастье иметь собственные шмотки (пускай такие же невзрачные, как у Дика, но без нашитой на них казенной метки), а самое главное — за счастье иметь кого-нибудь, кого можно было бы небрежно называть «мой»!

И никогда, ни разу не было такого (да и не могло такого быть), чтобы кого-нибудь захотели усыновить, а он взял бы да отказался. Потому что самый распоследний идиот понимал: второй такой удачи не выпадет уже никогда!

— Я рос в приюте за Краем Света, поэтому понимаю, — сказал Теварец.

Дэви резко выпрямился. Ему показалось – он ослышался.

— Ты рос в предельском приюте?!

— Да.

— А как ты… А когда… А как же ты сумел?..

Теварец пожал плечами.

— В четырнадцать лет я ухитрился вырваться за Край Света, и Бернгард взял меня в ученики. Не спрашивай, как мне удалось пройти сквозь Прорву. Может, я тоже родился в полночь при полной луне, не знаю. Зато точно знаю: твоей тетке не стать ключом от Тройного Заклятья.

— Но ты говорил, что Тройное Заклятье потеряет смысл, если в Пределе слово «сламона» скажет человек, которому я сам захочу принадлежать.

— Да, говорил. Но Закон Сильной Части Клинка – не про твою «тетю Магду».

Дэви провел ладонью по лицу. Обычно в Запределье ему было трудно поверить, что он не только сын Яниссы, крестник семи Древних, но и хлюпик, шарахающийся от собственной тени. Но сегодня Тройное Заклятье преследовало его даже в Запределье, и он чувствовал себя слабым, сбитым с толку, почти больным.

Внезапно ему пришла в голову спасительная мысль.

— Теварец, ты ведь теперь свободен, и ты — человек. Значит, ты можешь уйти в Предел и сказать…

Теварец покачал головой.

— Нет. Если я прогуляюсь в Предел и скажу там «сламона», это ничего не даст. Старый Бернгард был умница и добряк, но он считал, что владеющие всеми пятью магиями — уже не люди, не эльфы, не вейнуры, а эдакие сверхсущества. Раз в его заклятье говорится о «человеке», а не о «Великом Маге», мне не стать ключом к замку Тройного Заклятья. Да, я проверял. И я не могу просто взять и уничтожить Заклятье.

Теварец передвинулся на столе и наклонился, чтобы посмотреть Дэви в глаза.

— В тебе перепуталась магия Бернгарда, русалочья магия и магия разделения. Взрослый здесь — и малыш там… Любой оборотень полинял бы от зависти. Или от ужаса. Если я уничтожу Заклятье, в Пределе не станет Джона Мильна, но и ты, Дэвид, не выживешь. Ни малейшего шанса. Это будет все равно что рассечь тебя мечом пополам. Как бы ни было трудно, Мильну придется взрослеть, а Дэви — ждать, когда он повзрослеет. И когда в Пределе ты научишься сгущать мэгикоон так же, как здесь, или задействуешь Закон Сильной Части Клинка, Тройное Заклятье рассеется, и Дэви и Джон станут одним человеком.

Дэви не очень верил в такой исход, но не стал спорить. Его захлестывали и крутили тоска, радость, надежда и безнадежность попеременно, а Теварец смотрел на него понимающими, негневными глазами, но, похоже, ничем не мог ему помочь.

Дэви прерывисто вздохнул.

— Ты не знаешь, где сейчас Рон?

Теварец откинулся назад, переплетя на колене пальцы, высоко подняв брови.

— Раньше вы легко находили друг друга. В чем сейчас проблема?

— Его нет на Иннэрмале. Он уже три дня не появлялся в Пределе, и я не смог выйти к нему по Заклинанию Маяка.

— А СнежныйВихрь? Почему ты не примчался сюда на единороге, а пересчитывал три тысячи ступенек?

— Снежный Вихрь не явился, когда я позвал.

Великий Маг нахмурился, кусая нижнюю губу. Потом спрыгнул со стола и вернулся к линзе. Только сейчас Дэви заметил, что Теварец больше не хромает, двигаясь с бесшумной легкостью тени.

Дэви поднялся с кресла, последовал за смотрителем маяка, встал за его плечом — и увидел, как в глубине хрусталя засветилась искаженная картинка. Изображение быстро выровнялось, стало объемным, ярким, четким, зазвучало хором возмущенных голосов.

— …Стоит ли тратить на это силы?..

— Стоит ли так рисковать?..

— Ваше величество, подумайте хорошенько — может, лучше построить другую яхту вместо того, чтобы…

— Если бы твой друг попал в беду, Мальтус, ты бы просто завел другого, так? — перебил знакомый голос.

Только по голосу Дэви в первый миг и узнал Рона. Облаченный в щегольской наряд из темно-синей, расшитой серебром замши, Рон сидел в кресле, увитом плющом, и раздраженно похлопывал себя по отвороту высокого сапога узким обручем с большим прозрачным камнем. Сперва Дэви показалось, что огненная шевелюра бывшего заморока облеплена паутиной, потом он понял, что это тончайшая серебряная сетка.

Перед Роном полукругом сидели и стояли Древние: в франтоватой одежде и в запыленных кольчугах, с оружием и без, эльфы, вейнуры, гномы… Может, там были и люди, неотличимые от светлых эльфов.

— Что это и где? — полушепотом спросил Дэви, как будто пестрое сборище могло его услышать.

— Королевский совет в Тэннисоле, — ответил Теварец. — Вчера Ронгхэльм взошел на престол Авалона как старший сын и наследник короля Авскора.

К мутным потокам, бушевавшим в душе и голове Дэви, прибавился еще один.

— Я отказываюсь принимать участие в вылазке, — донесся из линзы резкий голос. — Даже если ваш безумный план удастся и вы доберетесь до обломков «Лучезарного»…

Этот голос тоже был очень знакомым, но Дэви не сразу отыскал взглядом того, кто говорит.

— …Обломки наверняка кишат пауками. Зачем тратить время на кучку досок, когда целые города ждут, когда их поднимут из руин?

— Хон-Хельдар скорее согласится с голыми руками пойти на снежного бугги, чем снова встретиться сгигантскими крестоносцами, — заметил Теварец, слегка приглушив доносящиеся из линзы звуки. — Даже холодной ночью, когда пауки еле двигаются.

Ну конечно, голос, похожий на скрежет клинка о клинок, был голосом Хон-Хельдара! Неудивительно, что Дэви его не узнал: черные волосы эльфа стали совершенно седыми. Но за его спиной по-прежнему висел меч, выкованный из чистейшей ненависти, поддерживая каждое слово хозяина холодным звоном.

Что ответил Хон-Хельдару Рон, Дэви не услышал: Теварец дунул на линзу, и она погасла, изображение исчезло, стихли спорящие голоса.

— Отравленного ненавистью не возьмет даже паучий яд, — без улыбки заметил Великий Маг. — Ты сейчас в Тэннисоль?

Дэви не успел ответить.

— Охэй, маги! — грянул под куполом гулкий крик, и у стола возник Рыцарь-Бродяга. — Мы дошли до доков и загнали в эллинг оставшихся крокк. Хотите поучаствовать в охоте?

Теварец посмотрел на Дэви. Тот замотал головой.

— Охота на крокк для тебя теперь слишком пустяковое развлечение, Маг Стрелы? — весело спросил Рыцарь. — Тебе подавай сотню гигантских пауков?

Он скользнул к Дэви и хлопнул его бесплотной рукой по плечу – как будто по плечу мазнул холодный ветер.

— Не зря я подарил тебе силу и храбрость, крестник. Демоны-Вестники до сих пор кричат о победе Мага Стрелы над колдуном Конрадом, о том, что ты уничтожил Кровавый Кристалл. Конечно, после таких свершений охота на крокк для тебя слишком пустяковое дело. Тебя, наверное, ждут другие подвиги, дела созидания. Надо восстанавливать города из руин, поднимать небесные мосты…

«Нет, просто скоро мы с тетей Магдой пойдем по магазинам покупать мне вещи к отъезду».

Дэви отвел глаза.

— Я сложу песню о великом сражении в Немой Горе! – пообещал Рыцарь и исчез, махнув на прощанье рукой в кольчужной перчатке.

— Ступай. — Теварец убрал купол, снова открыв маячную комнату всем ветрам. – Как правильно сказал твой громогласный крестный, тебя ждут дела. Да и меня тоже.

* * *

Госпожа Доррис взяла билеты на девятичасовой поезд, но явилась в школу к семи утра — и правильно сделала.

Сперва толстый грубиян, которого неизвестно какой идиот назначил директором школы, отнял у нее кучу времени, разговаривая с кем-то по телефону и нагло делая вид, будто ее вообще нет в кабинете. Пришлось напомнить ему, что поезд ждать не будет. Толстяк соизволил свернуть разговор, но вместо того, чтобы извиниться и сразу отдать документы Джона, принялся болтать об ответственности, которую она на себя берет, принимая опекунство над мальчиком, и о том, в какие из профильных столичных школ его рекомендуется записать... Как будто она беспросветная дура и сама не может сообразить, где учиться ее племяннику! Но самое беспардонное хамство этот субъект приберег напоследок: пригрозил, что через пару недель к ней заглянут люди из комиссии по защите несовершеннолетних и проверят, как у Джона идут дела.

Стерпеть такое было никак невозможно. Госпожа Доррис осадила грубияна одной-единственной хлесткой фразой, вынула из рук онемевшего директора документы и отправилась в комнату племянника.

Слава богу, Джон не проспал, был полностью одет и даже собрал свои вещи, но, проверив его рюкзак, госпожа Доррис обнаружила там массу никчемного барахла. Как будто вчера она не повторила раз десять: «Бери только самое необходимое!»

Пришлось вытряхивать все на кровать и разбирать на две кучки, откладывая налево то, что надо взять с собой (зубную щетку, новый пенал, калькулятор), направо — то, что незачем тащить в другой город (маленький глобус с треснувшей подставкой, какие-то грязные железяки, две растрепанные книжки, каких в любой библиотеке пруд пруди)... Джон провожал каждую отложенную направо ерунду трагическим взглядом и даже пискнул, что глобус и книжки ему подарили, – после чего ему пришлось просить у тети прощения.

Тут в комнату, зевая и протирая глаза, ввалилась куча мальчишек и девчонок во главе с бородатым невежей-учителем — он привел их прощаться с Джоном, — и начался форменный сумасшедший дом!

Джон хотел раздать одноклассникам вещи, которые тетя не позволила взять с собой, но учитель сказал, что вышлет ему все по почте. И этот невежа еще называет себя педагогом? Девчонки стали пихать Джону на дорогу конфеты, мальчишка, живший с Джоном в одной комнате, сунул ему в карман перочинный ножик и пообещал приехать на каникулах в гости. Только визитов хулиганов с ножами ей и не хватало!

Когда госпоже Доррис удалось вытащить племянника из этого бедлама, было уже без четверти восемь, и она чувствовала себя такой взвинченной, что взяла такси только до кафе «Пилигрим». В тихом маленьком заведении ей кое-как удалось успокоить нервы чашечкой зеленого чая… Хотя племянник за столом вел себя, как неотесанный идиот.

Между прочим, пресловутой комиссии по защите несовершеннолетних не мешало бы заинтересоваться здешней спецшколой и выяснить, как тамошним «педагогам» удалось превратить нормального ребенка в неуклюжего дикаря. Госпоже Доррис с трудом удалось добиться, чтобы мальчишка перестал разрисовывать запястье шариковой ручкой, начал просить прощения за свои проступки и при разговоре смотрел ей в глаза… Но было ясно, что понадобится еще масса терпения, чтобы исправить то, что сотворили с ее племянником в филологической, с позволения сказать, школе. Что ж, терпения ей не занимать. Год, проведенный с Люком Синджоном, научил бы терпению даже бешеную собаку.

Они вышли из кафе уже без четверти девять, и госпожа Доррис раздраженно сказала:

— Джон, поторопись! Хочешь, чтобы мы опоздали на поезд? Дай руку. Перестань крутить головой. Боже мой, что за ребенок!

Джон, отставший на пару шагов, быстро догнал тетю, послушно дал руку и пошел рядом.

Госпожа Доррис размышляла, стоит ли ловить такси — чемодан на колесиках раздражал ее так же, как и Джон, но, с другой стороны, до вокзала было совсем недалеко, — когда заметила, что мальчишка как-то странно ссутулится и прижимает пятерню к животу.

— Выпрямись, хватит горбиться, как обезьяна! Боже мой, что за ребенок…

Она сильно дернула Джона за руку, тот ойкнул, споткнулся — и из-под его джинсовой куртки выпал на асфальт туго набитый полиэтиленовый сверток.

Госпожа Доррис остановилась, выпустила ручку чемодана и уставилась на этот предмет.

— Эт-то еще что такое? Джон!

Мальчишка низко опустил голову, его уши засветились под модной прической «юный паж», как новогодние красные лампочки под мохнатыми лапами елки.

— Подними и дай мне, — потребовала госпожа Доррис. — Живо!

Взяв у Джона пакет, она заглянула внутрь. Боже мой, чего там только не было! Исписанные тетрадки, какая-то жуткая акварельная мазня, фломастерные рисунки, браслет из голубых бусин… Фенечка — так, кажется, называется эта гадость?

— Что? Это? Такое? — спросила она. Не дожидаясь ответа, выудила из пакета одну из бумажек и вслух прочитала надпись под рисунком: — «Портрет моих крестных». Что-о-о?!

На рисунке цветными карандашами были нарисованы бандит с мечом, чудовище с крыльями, карлик в колпаке, черт с рогами, увешанная побрякушками девица в платье до полу и какая-то козявка со спичечным коробком. Это — портрет крестных? Господи, с Джоном все еще хуже, чем она думала!

Госпожа Доррис сунула рисунок обратно в пакет и стала доставать бумажки одну за другой, громко читая накарябанные на них каракули и не обращая внимания на удивленные взгляды редких прохожих и на то, что мальчишка при каждой ее декламации вздрагивает, будто в него тычут булавкой.

— «Карта Острова Русалок»... «Драконье городище»... Что такое? «Битва с кроккой»... «Заклинания Хер»... Что-о-о? «Хер-ви»... У меня просто нет слов! «Портрет моей мамы» — господи боже мой! Да ты рехнулся! Джон! В последний раз спрашиваю: что — это — такое?!

Она потрясла пакетом перед носом племянника, но с тем же успехом могла бы задавать вопросы афишной тумбе. Джон не соизволил поднять головы, и госпожа Доррис едва не огрела его контрабандным пакетом по уху.

Ей пришлось сделать несколько глубоких выдохов и вдохов, чтобы хоть немного успокоиться и сказать слова, которые точно развяжут язык несносному паршивцу.

— Очень хорошо, — громко и четко произнесла она. — Раз ты не хочешь со мной разговаривать, думаю, правильным будет пойти и сдать твой билет!

Как она и ожидала, последняя фраза подействовала на Джона сильнее оплеухи. Он вздрогнул, вскинул глаза и умоляюще выпалил:

— Теть Магда, я больше не буду!

— Я запрещаю тебе это говорить, надоело. В последний раз спрашиваю: что это такое?

Паршивец потоптался и промямлил:

— Ничего... Просто я так играл...

— Вот этот кошмар ты называешь игрой?!

Госпожа Доррис швырнула пакет племяннику — тот едва успел подхватить свое отвратительное сокровище.

— «Заклинания Херви»! Как у тебя рука не отсохла, когда ты карябал такие слова! А уж изобразить родную мать с хвостом… При всех ее недостатках… У меня нет слов! И объясни, наконец, почему ты тащил эту гадость тайком, чуть ли не запихав в штаны?

Джон заморгал, сглотнул и снова уронил голову ниже плеч.

— Я больше не бу…

Вовремя спохватившись, он не договорил. По его прерывистому сопению госпожа Доррис поняла, что мальчишка готов разразиться ревом. А где потом прикажете приводить зареванное страшилище в порядок — в поездном туалете? Ладно, придется отложить серьезный разговор на потом, но пусть не надеется, что безобразная выходка сойдет ему с рук!

— Мне стыдно за тебя, Джон, — отчеканила госпожа Доррис. — Очень стыдно! Мы еще поговорим о твоем ужасном поведении, а сейчас выкинь эту мерзость в урну. Да побыстрей, поезд ждать не будет!

Госпожа Доррис не сомневалась, что Джон со всех ног бросится выполнять ее приказание — быстрей, пока тетя не передумала. Джон и вправду бегом рванул к урне на углу, выкинул в нее пакет... Но вместо того, чтобы так же быстро вернуться, застыл рядом с урной, как чучело в безветренную погоду.

— Джон, что ты встал? Иди сюда! Хочешь довести меня до инфаркта, несносный ребенок?

— Я должен ее слушаться, раз она сказала слово «сламона», я не могу не выполнить то, что она велит…

Но Тимталибрис, который незримо для остальных шел рядом с Мильном от самой спецшколы, не стал слушать шепчущие оправдания. Презрительно сощурив желтые глаза, веркот повернулся, задрал хвост и пошел по переулку прочь. Несколько шагов — и он начал таять. Сквозь него замаячила стена, пушистый хвост размазался в воздухе, расплылись лапы и туловище — и веркот исчез.

— Тимталибрис!.. — отчаянно выдохнул Дэви.

— Ты совсем распустился, Джон! — Крик госпожи Доррис раздался прямо над головой Мильна. — Я должна бегать за тобой по всему городу? Что ты себе позволяешь? Изволь смотреть в глаза, когда я с тобой говорю!

Согнутый палец подцепил Джона за подбородок и резко вздернул его голову вверх.

— Не выводи меня из терпения! Отвечай немедленно! ТЫ ЧТО, НЕМОЙ?!

Мильн шарахнулся, и острый ноготь больно пробороздил его подбородок.

— НЕ ТВОЙ! — выкрикнул он в нависшее над ним разгневанное лицо.

— Ах ты паршивец!..

Госпожа Доррис звонко, наотмашь, ударила обнаглевшего племянника по щеке.

Возможно, она слегка погорячилась (а кто бы на ее месте смог держать себя в руках?), но то, что случилось потом, застало ее врасплох, как автомобильная катастрофа.

Голова Джона мотнулась, из глаз брызнули слезы — и он заорал на всю площадь:

— Я не твой, не твой, не твой!

Выхватив пакет из урны, мальчишка сломя голову бросился бежать через перекресток, завернул за угол и исчез.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. «СЛАМОНА» В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ

Вот и все, дальше бежать было некуда.

Позади остался Приютский тупик, заводская окраина, бетонный забор с дырой, через которую он только что пролез, а впереди был только грохочущий поезд.

Джон стоял на старой железнодорожной платформе, глядя на мелькающие мимо окна с белыми занавесками. Вагон за вагоном, вагон за вагоном мчались мимо. В одном из вагонов, наверное, ехала госпожа Доррис, возвращаясь в Шек без своего паршивца-племянника.

Это был финиш. Конец. Предел.

По дороге сюда Джон много раз пытался вырваться за Край Света, но ничего не получалось. Прорва не раскрывалась, Заклинание Маяка не срабатывало, Заклинание Следа не срабатывало, Снежный Вихрь не являлся на зов, мэгикоон как будто вовсе исчез из этого мира.

Так действует Закон Возмездия и Справедливости: «Предатель будет предан, трус будет брошен в беде»?

Джон больше не чувствовал себя Дэви ни на толику. Кажется, он загнал себя в ловушку, из которой нет выхода.

Великий Маг не вытащит его отсюда, как вытащил с Паучьего Пика. Тимталибрис не придет к нему, как пришел ночью на козырек крыльца. Рыцарь-Бродяга не явится к нему, как явился когда-то в приютскую спальню. Никто ему не поможет, он сам накликал эту беду, когда согласился стать сыном Черной Королевы… госпожи Доррис, неважно! – а после выкинул в мусорку свои запредельские сокровища.

Значит, теперь он навечно Джон и навечно застрял в Пределе. Но ведь его отчислили из спецшколы. Что же ему остается? Приют, на этот раз – навсегда?

Чем такое «навсегда», уж лучше ничего и никогда.

Крепко прижав к груди полиэтиленовый пакет, Джон шагнул вперед, навстречу грохочущему мельканию вагонов пассажирского поезда.

Всего три шага. Наверное, это будет быстро и не очень больно. Он не сможет пересечь Край Света, зато сможет шагнуть за этот край.

Ужасаясь тому, что творит, но не в силах остановиться, Мильн сделал еще шаг.

Грохот поезда звал его, как негодяев — волшебная труба принца эльфов. Еще шаг — и…

— Эй, притормози!

Его крепко схватили за плечо.

Джон со сдавленным писком рванулся, но его подняли в воздух, крутнули — и поставили на ноги уже в стороне от края.

Промчавшийся мимо поезд подмигнул огоньками последнего вагона, а человек, державший Мильна под мышки, выпустил его и спросил:

— Что, команчи вышли на тропу войны?

— А?!

Мильн попятился, закрываясь пакетом, как щитом.

Высокий парень взъерошил темно-рыжие волосы и покрутил в воздухе пальцем.

— Повернись.

— За… зачем?

— У тебя такой вид, будто ты чудом вырвался из горящего ранчо. Хочу посмотреть, не торчат ли у тебя в спине индейские стрелы.

На это Джон не нашелся, что ответить. Он просто стоял, широко расставив подрагивающие ноги, изо всех сил прижимая к себе пакет, и молча таращил глаза.

Рыжий вытащил из нагрудного кармана клетчатой рубашки сигаретную пачку, сунул в рот сигарету и спросил:

— Как называется этот милый городок?

В Пределе детям полагается отвечать даже на самые дурацкие вопросы взрослых.

— Мурлен… Мурленбург… — пробормотал Джон.

Парень захохотал, чуть не подавился сигаретой, выплюнул ее и стукнул себя кулаком по бедру. Висящая у него на боку гитара отозвалась обиженным звоном.

— Ну здорово! — сквозь смех проговорил рыжий. — Ну везенье! Похоже, этим летом меня наверху здорово невзлюбили.

Он дернул плечом, поправляя лямку рюкзака, и махнул рукой.

— Ладно, если хуже уже нельзя, значит, должно стать лучше. — Он пошел прочь, похлопывая пальцами по струнам на грифе гитары, но через пару шагов обернулся и спросил:

— Можешь придумать рифму к слову «подожди»?

— А?..

— Подожди, подожди,

там, в горах, идут дожди,

заливают скалы,

горы, перевалы.

Подожди, подожди…

Парень выжидательно замолчал, и Джон неожиданно выпалил:

— Город будет впереди!

Рыжий удивленно повернулся к нему лицом, передвинул гитару вперед, провел по струнам и допел:

— …Утренний, росистый,

вымытый и чистый.

Подожди, подожди?...

— Чепуху не городи…

Это снова вырвалось у Мильна само собой – он привык подбирать рифмы к своим заклинаниям.

Парень шагнул обратно, и Джон испуганно заморгал, но рыжий с улыбкой допел куплет:

— …Чтоб не укачало,

начинай сначала!

Подожди, подожди…

Конечно, так и должно было случиться. После дурацкой драки в Кассизе, после аварии на автостраде, после оставившего его без гроша нелепого загула в Рокше, после того, как он перепутал поезда и очутился на пятьдесят миль южнее Стракрасвета с единственной пачкой сигарет в кармане и парой бутербродов в рюкзаке — после всех неудач последнего месяца ему просто должно было повезти.

Поэтому неудивительно, что на заброшенной платформе ему повстречался малец, умеющий подбирать рифму к слову «подожди», и песня, единственный куплет которой со вчерашнего дня назойливо стучал в голове, наконец-то вылупилась на свет божий.

— Подожди, подожди,

там, в горах, идут дожди,

заливают скалы,

горы, перевалы.

Подожди, подожди,

лес остался позади —

темный и молчащий,

с непролазной чащей.

Подожди, подожди,

город будет впереди —

утренний, росистый,

вымытый и чистый.

Подожди, подожди,

скоро будем выходить,

но спешить не надо —

здесь ни мух, ни града.

Подожди, подожди,

здесь уюта пруд пруди,

жить совсем неплохо

под колесный грохот.

Подожди, подожди,

тех, кто рядом, не суди,

ехать так чудесно,

хоть порой и тесно.

Подожди, подожди,

чепуху не городи,

чтоб не укачало —

начинай сначала!

— Как тебя зовут, соавтор?

Струны смолкли слишком внезапно, вопрос свалился на Мильна слишком неожиданно, и у него чуть ли не криком вырвалось:

— Дэви!

Парень, сидевший рядом с ним на верхней ступеньке платформы, кивнул и протянул поверх гитары руку с едва поджившими ссадинами на костяшках пальцев.

— Рад познакомиться, Дэви.

Мильн неуверенно протянул руку.

Рукопожатие было коротким и крепким.

— А я — Эрик Снайгерс. Подержи инструмент, лады? Пока не забыл, увековечу наш шедевр для потомства.

Мильн обеими руками осторожно принял гитару. На коричневых боках и на желтом полированном дереве выше и ниже струн были написаны маркером названия городов:

Кет

Кет-Бихау

Шутанна

Палангут

Кассиз

Шек

Сэтерленд

Тэннисоль

Джамбл

Надписей было очень много, но Джон, дочитав только до «Джамбла», уставился на парня, который рылся в своем рюкзаке.

Джамбл был для Дэви заколдованным местом, почище Бермудского треугольника. Он давно мечтал побывать в этом знаменитом портовом городе, но всякий раз, когда «Лучезарный» туда устремлялся, что-нибудь сбивало яхту с маршрута. Поездка с госпожой Розой тоже сорвалась, и Джамбл так и остался для Дэви террой инкогнита, неизведанной землей.

— Господин Снайгерс, а вы...

— Эрик. — Парень пристроил на колене вынутый из рюкзака блокнот. — И не надо «выкать». Когда меня называют на «вы», мне кажется, будто у меня за спиной еще кто-то торчит.

— А вы… Ты… были… был в Джамбле?

— Угу.

— Там правда прямо по улицам бегают крабы?

Эрик поднял глаза от блокнота, почесал карандашом переносицу с пятнышками веснушек и посмотрел на далекие железнодорожные светофоры перед новым мурленбургским вокзалом.

— Правда. Особенно в начале лета. Когда крабы колоннами маршируют по припортовым улицам, чайки пируют от пуза. В конце июля в Джамбле и люди, и чайки ловят креветок, а в августе...

Эрик перевел взгляд с семафоров на Мильна и прищурил зеленоватый глаз.

— В августе к тамошним пляжам подбираются тридакны... Ты знаешь, что такое тридакна, Дэви?

Дэви!

Мильн закивал. Еще бы ему не знать, что такое тридакна!

— Так вот, эти гигантские ракушки любят понежить свой жемчуг в лунном свете, тогда он быстрее растет. Поэтому в лунные ночи тридакны выбираются на мелководье у берегов Джамбла и распахивают створки навстречу луне. Горе несчастному, который случайно наступит на эту ракушку! Она тотчас захлопывает створки и уволакивает беднягу в морскую пучину. Говорят, в порту у десятого пирса скопилось под водой десятка два скелетов таких неудачников…

Джон улыбнулся.

Эрик подмигнул.

— Правда, это все скелеты приезжих. Коренные жители Джамбла с пеленок знают, что надо делать, когда тебя хватает тридакна.

— Я тоже знаю, надо сказать Усыпляющее Заклинание…

Джон осекся, но было поздно. Эрик с интересом посмотрел на него.

— Да ну? И как оно звучит?

— Забыл… — глупо пробормотал Мильн, пряча глаза.

— Ладно тебе, не жмоться, поделись!

Джон молчал, рассматривая блестящий гитарный бок.

— Такое заклинание может мне пригодиться, когда я в следующий раз попаду в Джамбл, — серьезно сказал Эрик. – Итак?..

Джон сделал глубокий вдох и на выдохе прошептал:

— Не злись,

не бойся,

засни —

откройся...

— Ха. Пожалуй, это я тоже запишу.

Усыпляющее заклинание для тридакн. Интересно!

А еще интересно, какая жизненная буря забросила сюда мальчишку, одетого как манекен с обложки журнала детских мод, но с видом человека, чудом вырвавшегося из лап маньяка-убийцы?

Хотя — не все ли равно? Нет ничего хуже, чем заглядывать в окна чужих домов.

Гляди на жизнь из окна вагона:

и грусть, и радость промчатся мимо,

исчезнут люди, дома и клены,

растают в прошлом, как клубы дыма.

И если дорог тебе покой,

не пробуй дым удержать рукой!

В конце концов, дорога тем и хороша, что любая встреча в пути — и удачная, и неудачная — мимолетнее звука гитарной струны.

Эрик дописал последнюю строчку и убрал в рюкзак блокнот и карандаш.

— Ладно, пойду посмотрю, в какой город меня занесла нелегкая.

Он встал, забросил рюкзак за спину, взял из рук мальчишки гитару и, закинув ее за плечо, зашагал по растрескавшимся бетонным ступенькам, между которыми торчала желтая трава.

На последней ступеньке он вдруг обнаружил, что рядом с ним семенит соавтор, на ходу надевая свой рюкзачок с мультяшным львенком Симбой.

— Сачкуешь школу? — взглянув на него, осведомился Эрик.

— Нет, я…

Дэви остановился, как вкопанный, вытянул шею и облизнул губы. Эрик проследил за его взглядом и увидел, что в дыру в бетонном заборе пролезает какой-то мальчишка. За первым парнем появился второй, чудом не застряв в дыре; мальчишки постояли, перешептываясь, подталкивая друг друга локтями, и зашагали к платформе.

Дэви попятился.

Эрик прислонился к поручню лестницы, поставил у ноги гитару и стал ждать, что будет дальше.

Мильн не видел Бэк-Джоя и Булку со своего последнего приютского утра. Бэк-Джой стал еще выше, Булка – еще толще, но оба они остались такими же отвратительными… и страшными. Чем ближе они подходили, хрустя кроссовками по гравию, тем сильнее Джона цепенила знакомая тошнотворная слабость. Наверное, так себя чувствует жертва укуса гигантского крестоносца.

— Ву-ундер! — еще издалека протянул Бэк-Джой. — А чего это ты здесь де-елаешь?

Мильн сглотнул, пряча за спиной руку с пальцами, сложенными в знак Коу. Он скрестил пальцы просто по привычке. Вокруг пахло только ржавым запахом железной дороги, не мэгикооном, и он знал: даже слабенький Щит ему не создать.

Приютские подходили все ближе, ухмыляясь всегдашними гадскими ухмылочками, Джон попятился — и натолкнулся на коротко звякнувшую гитару.

Только сейчас он вспомнил, что он здесь не один. Мальчишки, конечно же, не посмеют тронуть его при взрослом!

Мильн быстро поднялся на пару ступенек и спрятался за спину своего живого Щита.

Эрик оглянулся и приподнял бровь.

— Вижу, у тебя чешутся кулаки. Не сдерживайся, соавтор. Лучше дать по морде и получить сдачи, чем потом всю жизнь жалеть, что ты этого не сделал.

Оттолкнувшись от перил, он с гитарой в руке прошел мимо приютских и зашагал к кирпичной коробке старого заброшенного вокзала.

Мильн, приоткрыв рот, некоторое время смотрел ему вслед, потом сбежал со ступенек и попытался броситься вдогонку, но мальчишки заступили Джону дорогу.

— Куда ты, Вундер? Не уходи, мы так соску-учились!

— Пустите!

Мильн метнулся в сторону. Бэк-Джой прыгнул наперерез и схватил «Вундера» за куртку.

— Пусти! — завопил Джон и изо всех сил боднул Бэк-Джоя в подбородок.

Он изумился не меньше приютских, когда Бэк вдруг повалился на спину.

Дальше все получилось очень быстро и как-то само собой. Увидев, что враг лежит, Джон прыгнул на него, оседлал и врезал ему одним кулаком в глаз и тут же другим — в нос. Бэк-Джой заорал что-то про «чокнутую глисту» и пропустил еще два удара. Трудно промахнуться по тому, на ком сидишь!

— Сбрендил, Вундер? — взвизгнул сзади Булка.

Наверное, так и было. Джон спешил стукнуть Бэк-Джоя столько раз, сколько успеет, прежде чем приютские размажут его по гравию. Бэк верещал, пытался отмахиваться, но Мильн работал кулаками быстрее и яростнее.

Булка пнул «Вундера» в бок; схватив за куртку, попробовал стащить с главаря, но сверху раздалось:

— Э, нет, так не пойдет! Жди своей очереди, — и толстяк отцепился от воротника.

Вскинув глаза, Мильн увидел, что Эрик держит Булку за плечо, а присмиревший Бэков подпевала даже не пытается вырываться.

Джон снова принялся молотить врага. Теперь драться с Бэк-Джоем было не страшно, теперь вообще ничего не было страшно.

— Отвали, припадочный! — по-девчоночьи завизжал Бэк, извиваясь под спятившим «Вундером» и кое-как закрываясь от ударов.

Взбрыкнув, он скинул с себя Мильна, вскочил и с криком:

— Псих придурочный! — бросился наутек.

Булка вырвался и припустил за следом.

Джон ринулся было вдогонку, но Эрик поймал его за плечо.

— Хватит-хватит, ты победил! Пусть проигравший плачет.

Бэк не просто плакал — он ревел в голос, вытираясь на бегу то одним, то другим рукавом. У самой дыры он приостановился и прокричал сквозь рев:

— Блоха недокормленная! Кретин фило-ло-гический! Все Куси скажу-у!

— Сам блоха! — завопил в ответ Джон. — Сам кретин! Аку…

Он поперхнулся и зажал нос рукой. Красные капли, просачиваясь сквозь пальцы, падали на модную джинсовую куртку, на нарядный джемпер, который Черная Королева полтора часа выбирала из всех имеющихся в магазине.

Мильн пережил короткий миг нового ужаса, вспомнив, как ему влетело от тети, когда он в кафе уронил на новый джемпер несколько капель мороженого.

— Вот это была битва, — весело сказал Эрик. — Как ты его разделал, любо-дорого посмотреть!

Пятна крови на свитере превратились в ордена, плавающие перед глазами разноцветные круги вспыхнули праздничным салютом.

*

Надо было раньше почуять опасность, которая подкралась на мягких кошачьих лапах и примостилась неподалеку.

Они отпраздновали победу Дэви, доев бутерброды с сыром и допив воду из бутылки. Половину воды Эрик вылил на руки мальчишке, чтобы тот смыл кровь с лица. Привести в порядок заляпанную одежду победителя нечего было и пытаться.

Дэви возбужденно тараторил, ерзая на верхней ступеньке платформы, где они сидели, и вспоминал, как «навалял этому придурку», а Эрик вставлял в нужных местах «угу» и «ага», бренчал на гитаре и напевал себе под нос, пытаясь ухватить за хвост мотив песни про облака.

— Симпатичная фенечка, — заметил он, когда Дэви вытащил из припрятанного в рюкзак полиэтиленового пакета браслет из голубых бусин и надел на правую руку.

— Мама подарила. На удачу.

— Облака, облака над городом,

белые и большие,

тихо по небу тянутся,

в страны плывя чужие…

Кстати, она тебя еще не потеряла?

— Кто?

— Мама твоя, кто же еще.

— Нет, она… ее здесь нет.

— А где она?

— Далеко. Очень.

— В другом городе, что ли?

— М-м…

— Тихо по небу тянутся,

в страны плывя чужие…

Медленно превращаются

то в корабли, то в лица,

больше не возвращаются…

Мотив снова ускользнул, и Эрик замычал без слов.

Дэви вдруг начал рассказывать, по каким облакам лучше разгуливать — по перистым или по кучевым, и в конце концов Эрик плюнул на песню и приглушил струны ладонью.

Откуда здесь взялось это чудо: свалилось с неба, выплыло из моря или выбралось из страны эльфов, похищающих детей? Разве обычный ребенок может знать, как бегать по облакам? А Дэви знал, а еще он знал, почему в Сэтерленде столько сухопутных мостов.

На последнюю тему они слегка поспорили. Эрик допускал, что мосты Сэтерленда, перекинутые в Старом Городе от дома к дому, в незапамятные времена построили светлые эльфы, но сомневался, что знаменитый Разорванный Мост на главной площади — окаменевшие остатки радужного моста, некогда соединявшего землю и небо. Но Дэви стоял на своем, а потом вдруг заявил, что сочинил скороговорку.

— Попробуй сказать без запинки: «ПоСЛА МОНАко укусила собака, спаСЛА МОНАко другая собака».

— Лучше ты попробуй сказать: «Кривая креветка в кроватке кричала картаво и кратко: «Я кроткой креветкой не буду, в куски покрошу барракуду».

Последние слова заглушил гудок приближающегося поезда. Товарняк, идущий на север. То, что надо.

Эрик встал и отбил несколько чечеточных па, разминая затекшие ноги. Мальчишка тоже подхватился со ступеньки, надевая свой рюкзачок.

— А тут скоро должна пройти электричка! — выпалил он. — Знаешь, по каким чиСЛАМ ОНА ходит?

— Бог с ней, с электричкой, обойдусь без мягкого сиденья. А тебе не пора ли домой? Тебя, наверное, уже с собаками ищут.

Дэви замотал головой.

— Нет. Никто меня не ищет.

— Брось. Родичи, наверное, вовсю названивают в полицию.

— Нет у меня родичей.

— Неужто?

— Ужто. Они все погибли под развалинами дворца.

Эрик присвистнул и постарался не улыбнуться.

— Да, не повезло.

Он надел рюкзак, понадежнее пристроил за плечом гитару. Мальчишка смотрел на него так, что улыбаться как-то расхотелось.

*

Почему на свете бывают такие длинные поезда? Вагоны товарняка тянулись, и тянулись, и тянулись…

Вагоны со щебнем...

Вагоны с бревнами...

Вагоны с песком...

Глухие вагоны невесть с чем...

Вагоны-цистерны...

Снова вагоны с досками...

Опять вагоны с песком…

И все они как будто прокатывались стопудовыми гремящими колесами прямо по животу Мильна.

Джон крепко-накрепко сцепил пальцы в знаке Эр и, глядя на черно-красные кроссовки Эрика, твердил про себя:

«Дверь запирает замок -

ты не шагнешь за порог!

Стенка стоит на пути -

с места тебе не сойти!»

Если бы он знал, сочиняя когда-то Заклинание Капкана, зачем оно понадобится, он бы придумал что-нибудь получше этих беспомощных слов. Но теперь уже поздно было подбирать новые слова, оставалось только изо всех сил пытаться сгустить мэгикоон, чтобы сработали эти.

«Дверь запирает замок -

ты не шагнешь за порог!

Стенка стоит на пути -

с места тебе не сойти!»

Может, ему просто показалось, но сквозь железнодорожные запахи слабо пробился свежий запах мэгикоона, запах грозы.

Первые вагоны миновали далекий вокзал (Эрик все еще стоял рядом), и наконец показался хвост проклятущего поезда.

«Дверь запирает замок -

ты не шагнешь за порог!

Стенка стоит на пути -

с места тебе не сойти!..»

*

…Последние вагоны подтянулись к платформе, голова поезда миновала вокзал, состав начал набирать ход, а Эрик продолжал стоять, как будто его держали за ногу створки мифической тридакны.

Кончай блажить! — мысленно пнул он себя. В конце концов, какие бы неприятности ни пригнали сюда этого специалиста по облакам, разобраться с ними может только он сам.

— Дэви! Что, семейные неприятности?

Ему ответил только грохот колес.

Ладно! Просто для очистки совести…

Эрик рывком расстегнул карман рюкзака, выхватил оттуда листок и карандаш, накарябал на листке адрес и телефон и сунул его мальцу в нагрудный карман. Эта глупость оказалась на редкость результативной: тридакна наконец-то разжала створки, и Эрик рванул вдогонку за последним вагоном.

— Счастливо оставаться! — крикнул он на бегу.

К счастью, вагон кончался открытой площадкой «мечта бродяги», на которую сумел бы вскочить на ходу даже безногий инвалид. Эрик ухватился за поручень, запрыгнул на площадку и обернулся, чтобы бросить последний взгляд на оставшийся позади уголок земного шара.

Дэви стоял на платформе, глядя ему вслед… И вдруг взвыл, горестно и тонко, как брошенный щенок, и припустил вдогонку за поездом.

— Ступеньки! Ч-черт!

Но мальчишка бежал, глядя только на поезд, и, конечно, споткнулся на ступеньках и кубарем покатился вниз. Открыв глаза секунду спустя, Эрик увидел, что парень уже на ногах и продолжает бежать вдоль железнодорожных путей. Значит, руки-ноги-шея у него целы…

Так я ему сейчас все это переломаю, паршивцу!

Эрик швырнул рюкзак вниз; как можно аккуратнее, плашмя, отправил следом гитару и прыгнул на размазанную скоростью насыпь с площадки последнего вагона.

*

— Эрик, ты живой?! Эрик, ты живой?! Эрик...

— Я двадцать шесть лет уже Эрик… Раз до сих пор из-за этого не помер, глядишь, и дальше не помру... Хватит причитать… Отцепись!

Дэви выпустил клетчатую рубашку, и Эрик медленно перевернулся на спину. Полежал, глядя в небо, сел и принялся растирать правое колено.

— Ты-то как, трюкач? — морщась, спросил он. — Ничего себе не сломал?

— Не-ет...

— Тогда какого дьявола ревешь?

— Я не реву…

Дэви завозил по щекам ладонями, убедился, что они и вправду мокрые, и пустил в ход рукава многострадальной куртки.

Эрик встал и сверху вниз мрачно посмотрел на него.

— Вот так и тонут люди. Идешь, ни о чем таком не подозреваешь, и вдруг — хлоп! — наступаешь на открытую тридакну... И все, привет! Твой скелет находят в море у десятого пирса. Вот что, соавтор, пора поиграть в вопросы и ответы, как ты думаешь?

Дэви с готовностью закивал.

Во всяком случае, гитара была цела. Мальчишка поднял ее и принес, ухитряясь выглядеть одновременно виноватым и дьявольски счастливым.

Эрик подкрутил колки, убедился, что все в порядке, и привычно задвинул гитару на ремне за плечо. Прихрамывая, прошел по насыпи несколько шагов и подобрал рюкзак. Поодаль валялось несколько исписанных листков, выпавших из расстегнувшегося рюкзачного кармана, Дэви кинулся их собирать.

— Пусты карманы у других,

а я — богатый:

остались песни и стихи,

и боль утраты, — пробормотал Эрик.

Взял листки из рук подбежавшего парня, пихнул их обратно в рюкзак и чуть не оторвал «бегунок», сорвав злость на ни в чем не повинной молнии.

В пачке еще осталось две сигареты, он попытался порадоваться этому факту.

Сделав несколько затяжек, Эрик строго посмотрел на Дэви.

— Хорошо, первый вопрос. Самый легкий, для разминки. Почему «вундер»?

Мальчишка моргнул, но тут же сообразил, о чем речь.

— Это сокращенно от «вундеркинд». Я учился в школе для филологических пси… одаренностей, поэтому в приюте меня так прозвали.

Эрик поперхнулся табачным дымом.

— Ты удрал из приюта?

Дэви замотал головой. От его аккуратной прически ни черта не осталось, в разлохмаченных волосах застряли крошки гравия.

— Нет, от тетки.

— Поясни.

Дэви сделал глубокий вдох и почти без пауз доложил:

— Раньше я жил в сиротском доме Госхольна, потом меня захотела усыновить тетка, потом расхотела и уехала, потом меня прислали в здешний приют, потом я жил в филологической школе, потом меня снова захотела усыновить та же тетка, потом я от нее убежал…

— Почему?

— Потому что она…

Земля начала мелко вздрагивать от стука колес накатившего поезда, пронзительный вопль локомотива не до конца заглушил слово, которым Дэви назвал свою тетку. Если изложенный мальчишкой алгоритм был правдивым, словечко было в самый раз.

Эрик ожесточенно курил, обдумывая следующий вопрос, когда над насыпью разнесся ликующий крик:

— А Куси вызвал полицию-у-у! — Побитый мальчишка с разрисованным зеленкой лицом прыгал на верхней ступеньке платформы, показывая на Дэви таким же пятнистым пальцем. — Никуда не уходи, Вундер, скоро за тобой приедут! Куси сказал, тебе еще повезет, если тебя примут обратно в прию-у-ут! А еще он сказал…

*

Дэви сглотнул и сжал кулаки.

Времени на вопросы-ответы не оставалось, его ни на что уже не оставалось. Если сюда и вправду нагрянет полиция, если его заберут в приют, будет поздно составлять заковыристые скороговорки!

Он дернул Эрика за рукав, приподнялся на цыпочки и выкрикнул сквозь шум летящего мимо поезда:

— Скажи «сламона»! Скажи «сламона», ну пожалуйста!

— Что за бред?

— Просто скажи «сламона»! Скажи это слово!

Пару секунд они смотрели друг другу в глаза, потом Эрик выплюнул сигарету и крикнул:

— Пожалуйста — сламона! Так? Доволен?

«Доволен»?

Дэви огляделся по сторонам. Ему всегда представлялось: когда Тройному Заклятью придет конец, загорятся ослепительные радуги, или вспыхнут пять солнц, или произойдет еще какое-нибудь чудо, но ничего подобного не случилось.

Его дернули за рукав.

— Эй, соавтор! Как насчет прокатиться? Если поезд тормознет у светофора, я тебя подсажу. У тебя сильные руки?

Это чудо было круче всех на свете радуг и лишних солнц.

— У меня сила ста берберийских львов, — горячо заверил Дэви.

«Если» поезд тормознет? У него теперь просто не осталось выбора!

*

Машинист так и не понял, почему включилась тормозная система. Ее бунт длился примерно полуминуты и кончился так же внезапно, как и начался. Сдвоенный состав снова набрал ход; как и положено, проскочил без остановки новый вокзал Мурленбурга…

И тут машинист чуть было сам не потянул за ручку тормозного крана: над рельсами впереди зажглась яркая радуга. Именно зажглась — внезапно, как будто кто-то повернул выключатель. Секунду спустя в ста метрах от первой радуги над путями такой же крутой дугой встала еще одна радуга, потом еще одна, и еще…

Откуда машинисту было знать, что это на задней площадке «мечта бродяги» счастливый маг празднует свое освобождение.

*

Поезд мчался мимо промышленных окраин Мурленбурга, когда из-под радужной дуги вынырнул огненный небесный конь с угольно-черными гривой и хвостом и галопом поскакал за составом. Флэйн-о-Норр быстро сокращал расстояние до последнего вагона, но Рон решил, что скакун мог бы лететь и пошустрей, и подогнал его заливистым свистом. Ронгхэльм снова был в ковбойке, рваных джинсах и кроссовках, его лохматые волосы развевались на ветру, как грива Огня-в-Ночи.

— Дэви, куда ты запропастился, ептить? — проорал король светлых эльфов. — Целый день ищу тебя по обе стороны Края Света, а ты раскатываешь на поездах!

— Какого хрена? – воскликнул Эрик, показывая на небесного всадника. – Какого…

Не успел Дэви ответить, как между ним и Эриком возник Тимталибрис Третий и замурчал, обволакивая людей дымчатой шерстью.

Эрик шарахнулся вбок, зявкнув гитарой, и выругался.

— Это мой знакомый веркот, — объяснил Дэви. - Он потрясный.

Услышал в ответ слегка нетвердое:

— Охотно верю… — и, смеясь, помахал Рону рукой.