Триста шестое февраля

Пролог

По искусственно-бледной и укутанной белой мглой комнате прыгает чёрный теннисный мячик, похожий на сгусток утренней тени. При каждом новом соприкосновении с поверхностью он оставляет заметные следы и пачкает некогда стерильное пространство разбрызгами мрака. Все эти суматошные отпечатки странным образом расползаются вокруг, поражая близлежащие участки сложными узорами, напоминающими кроны деревьев. Словно Эреб, произошедший от Хаоса, древний лес восстаёт из пепла, привлекая любопытных путешественников едва уловимым мерцанием, непроходимой густотой и загадочностью.

Как бы там ни было, любой, даже самый непредсказуемый цикл является непрерывным, и от Нюкты с Эребом рано или поздно рождается Гемера¹. Но это уже совсем другая история…

¹ (Прим. автора: В древнегреческой мифологии Эреб — олицетворение первозданного мрака, Нюкта — ночи, Гемера — дня. Согласно «Теогонии» Гесиода, Эреб и Нюкта произошли от Хаоса, а Гемера родилась от их союза.)

Глава 1

Триста шестое февраля началось внезапно. Почти так же внезапно, как наступало раньше двадцать восьмое, двадцать девятое, тридцатое. Люди совсем уже не вели календари, а эксгумация времени теперь не имела никакого смысла. Существование выживших затерялось в узеньком тоннеле повседневности между полузабытым прошлым и малоперспективным будущим.

Эдип сосредоточенно полз вперёд сквозь смотки выгоревших коммутационных проводов, образующих узкое неуютное пространство прямо за повреждённым входом. Позади юноши оставалась раскуроченная вольфрамовая дверь, заблокированная системой безопасности в момент Цифрового Взрыва. Именно под ней находился небольшой подкоп, позволяющий проникать в пещеру, наспех обустроенную первыми колонизаторами Имаго, но при этом всё ещё пригодную для обитания. Здесь в минимальных условиях комфорта и во многом благодаря оставленным запасам Эдипу и его матери удавалось выжить.

Добравшись до конца прохода, он аккуратно проник в стерилизатор и заранее закрыл глаза, ожидая, как обжигающий густой туман ненадолго поглотит его со всех сторон, орошая кожу и одежду резко пахнущим дезинфицирующим средством. Вот и случилось. Почему-то Эду всегда становилось неприятно от этой процедуры, и он старался абстрагироваться от реальности, представляя себя на берегу океана с тяжёлым сырым воздухом вокруг и бесконечно далёкой линией горизонта. Что странно, ощущения эти были вполне реальными, даже несмотря на то, что на прибрежной территории, ровно как и на самой поверхности Земли, в сознательном возрасте он никогда не бывал, а следовательно, и не мог ничего помнить.

Ещё мгновение, и герой оказался внутри Убежища — единственной уцелевшей после ухода Миссии стоянки на территории Имаго. Сейчас на планете уже почти никого не осталось, так как колонизаторы двинулись дальше в поисках других, более подходящих для существования миров. Резкие, наполненные металлической пылью муссоны, полное отсутствие в атмосфере кислорода и покрывающие большую часть поверхности необъятные скалы превращали освоение планеты в практически невыполнимую задачу.

Единственной возможностью выходить на поверхность было использование местных светящихся насекомых, похожих на роящихся пчёл, за что и получивших название мелитта¹. Симбионты отлично подходили для слияния с высокоразвитыми аэробными организмами. Оказавшись под кожей реципиента, эти полудоноры-полупаразиты брали на себя осуществление базовых функций, таких как дыхание, обменные процессы, выделение и тому подобное. Подвергнувшийся их воздействию субъект впадал в лёгкое подобие экзистенциального стазиса, с той лишь оговоркой, что он не переставал мыслить, чувствовать и принадлежать самому себе. Платой за такое взаимодействие становились собственные воспоминания.

Эдип осторожно подошёл к столу, на котором стояла маленькая стальная баночка с прозрачными окошками, и бросил сумку с добытыми на ужин огромными грушеподобными корнеплодами прямо на пол. Затем он привычно приложил запястье к самодельному прибору, а вакуумный ускоритель бесшумно и беспощадно начал поглощение насекомых, наполняя ими многоразовую ёмкость.

— Что ты делаешь, милый? — капризно осведомилась мать, пронзая сына своим бесцеремонным и отнюдь не вдохновляющим взглядом. — Разве я не говорила тебе, что мы не используем взрослых симбионтов для слияния с собой?

— Просто я хотел…

— Нет, не просто, молодой человек! Тут как раз всё очень даже непросто, дорогой! Когда ты уже наконец поймёшь, что у нас нет возможности так рисковать! Ты всё время заставляешь меня нервничать.

— Мама, я должен тебе кое-что сказать…

Лола напряглась и замерла в ожидании дальнейшего развития диалога.

— Я нашёл заброшенный город, — решительно продолжил подросток. — Он совсем такой, как на картинках, которые ты мне показывала в детстве. Кажется, Питер, если не ошибаюсь?

— Санкт-Петербург, золотце? Ты уверен? Прямо здесь? Но это же невозможно! Я имею в виду тут... на этой планете.

Верхняя губа мальчика каждый раз непроизвольно подёргивалась, когда очередное светящееся насекомое покидало его тело, вылетая вместе с потоком сфокусированного воздуха в специальную изолированную чашу. Слабый тремор или внезапная потеря мышечного тонуса были обычными спутниками окончания подобных экспериментов.

— Но всё-таки это он, мама, я знаю, что говорю! Сегодня я вернулся домой, чтобы отдохнуть, но завтра я продолжу исследование и отправлюсь туда, чтобы хорошенько всё разведать. И мне снова придётся воспользоваться взрослыми симбионтами!

Воцарилось молчание. В комнате играла волнующая застенчивая музыка. На кровати валялись виниловая джазовая пластинка и старомодные заношенные очки — единственное, что осталось на память об отце Эда после его загадочного исчезновения.

¹ (Прим. автора: мелитта — от древнегреческого μέλιττα — «пчела».)