Тринадцатая луна

Сказание о сотворении мира, единое в диких южных лесах и на хрустальных горных вершинах.

Когда-то давно мир был пуст и холоден. Не было ни солнца, согревавшего землю, ни почвы, ни благих ветров и глубоких озёр — только скалы и солёные льды, парившие в пустоте, наполненной холодными безразличными звёздами. Луны не всходили над мёртвым миром, и некому было придать значение времени.

Но время текло, там, в небесах, что-то менялось — и на скалы упала звезда. Мир содрогнулся до самых костей, изменив очертания, и ожил. Богиня, спавшая в глубине, распахнула очи свои и узрела его.

— Здесь холодно и темно, — сказала Она, и взошло солнце. Так появилась старшая дочь её, Солис, свет несущая. И принесла жизнь. Но жизнь не может существовать без смерти, а свет всегда создаёт тень — и из первой тени родилась Хель, богиня смерти, магии и любви, и солнце ушло с небосвода, сменившись тринадцатью лунами, осветившими ночи.

Вместе они сотворили наш мир, вырастили леса и раскинули луга, прочертили русла рек и напитали их магией и любовью.

Но земля оставалась безмолвной, её не тревожили ветер и голоса.

Тогда Богиня сказала:

— Здесь слишком тихо, — и подул ветер, и появились люди, и море заговорило разными голосами, и скалы начали зарастать мхом. И когда непостоянство стало частью природы, родилась третья дочь. Фата принесла с собой море на дне своих глаз, ветер, дующий из-за плеч, и нить судьбы, дарованную каждому живущему на земле.

Мир был готов. И был он подарен людям, родившимся из бесконечной любви. И с жизнью получили люди великий дар — магию...

Солис создала свой Источник в самом жарком краю, там, где всегда светит солнце. Её дети хранили в сердцах золотой огонь, творящий и разрушающий. А после — уходили в огонь, становились солнечным светом.

Хель выбрала глубокую долину — след пробудившей землю звезды. Люди её умели возвращать мёртвых и никогда не боялись посмотреть Ей в глаза. И она не просто звала их, но приглашала на танец.

Фата поднялась на холодные горы, туда, где виднее всего величие мира, туда, где море и ветер вечно сражаются и танцуют. Она подарила магию ведьмам, стоящим-на-кораблях, и тем, кто и сейчас прядёт нити судьбы.

А Богиня-мать, отдав силы свои, больше не способна была творить. Она обняла дочерей и обернулась кошкой, спящей у очага, и женщиной, разводящей огонь. Кто знает, может, она до сих пор среди нас неузнанной бродит…

Часть I. Луны. Глава 1. Посвящение

Где сокрыта ведунья стать

Будем ждать тебя, будем ждать

Не во имя, так вопреки

По ту сторону реки

Ольга Птицева — По ту сторону реки

Ночью звуки разносятся далеко.

Но не такой ночью, как эта, когда влажная от дождя трава глушит шаги, а туман скрадывает очертания острова, кутает его в серебристое покрывало, ластится к ногам, нежно пробирается под тяжёлую синюю ткань плаща, проходится по спине, запуская вереницу мурашек.

Астру холодно. Он не в обычном жреческом облачнении, плотном и тёплом, и под плащом у него только рубашка, промокшая и прилипшая к телу. Он купил её несколько дней назад и ещё ни разу не надевал — готовился к этой ночи.

К ночи, в которую он уйдёт.

Астр жил в Обители почти столько, сколько помнил себя, и знал, что уходить ему некуда: герцогу не нужны лишние наследники, рождённые в скоропалительном, необдуманном браке с жрицей невысокого рода.

Мать была мертва. Сестра, Моргейна, родилась под хорошими лунами: её встретили Тэна, Прима, Сентена, Хелитиана... Не нужно было звать астролога, чтобы понять, что она станет великой жрицей — и её место в Обители.

Где его место, Астр не знает. Ему нравится Обитель, её туманы и тихие коридоры, Источник с его чёрными водами, лес на западе и луг на востоке. Но ему жрецом не стать: Хель никогда не призывала мужчин. Никто из них не переживал посвящения.

Астр знает, что его будут искать, и знает, что искать будут жрицы — те, кто живёт в Обители или те, кто служит отцу. А ещё он знает, что никакие чары не найдут того, кто за океаном.

Поэтому его путь лежит в Адельсин, богатое восточное королевство, торгующее с Золотой империей. Империей, в которую он собирается плыть.

В большом городе будет легко затеряться.

Астр идёт неслышно, прячась в тумане, но не пользуясь магией и не призывая тени — это привлекло бы внимание. Он выбрал самый тёмный час самой тёмной ночи в этом году, ночи, в которую все луны, кроме Хелитианы, ненадолго исчезли с неба.

Хелитиана встретила его, когда он родился. Она была одна, и это было очень плохое знамение. Отец думал, Астр долго не проживёт — но он дожил до двадцати одного года и собирается жить дальше.

И уж точно не планирует спорить о наследстве с другими детьми отца.

Астр проходит дальше, приближаясь к Источнику: круг чёрной, непрозрачной воды обрамляют ступени белого камня. Астру хочется остановиться ненадолго, поклониться статуе Хель, попросить... благословения? Прощения? Он не знает, но спускается ниже, останавливаясь на последней ступени.

Там его уже ждут.

Туман вздрагивает, расступается перед женщиной: невысокой и тонкой, с гордой прямой осанкой. На нет ни плаща, ни облачения, только тонкое нижнее платье, пояс с ножнами и жреческая корона.

Астр узнал бы настоятельницу и без неё. Ему хочется убежать, но бежать уже поздно, его заметили и вряд ли отпустят: с отца станется всю Обитель перетяхнуть в поисках неугодного сына.

Герцог Тенебрис не из тех, кто трепещет перед Богинями, как и Астр.

Настоятельница подходит ближе. Её мать была с севера, и, может, поэтому верховная жрица почти не чувствует холода; и глаза у неё светло-серые, а не синие или чёрные, как почти у всех здесь.

— Далеко собрался? — спрашивает она.

— За море, — отвечает Астр. Врать бессмысленно: он здесь, и в мешке за плечом все его вещи.

Она кивает.

— Ты не первый.

— Что?

— Не первый, кто хочет уйти отсюда раньше времени.

Астр пожимает плечами. Он не знает, хорошо это или нет. Не знает, что будет дальше. Не знает даже, страшно ли ему прямо сейчас.

Настоятельница спокойна.

Она остаётся спокойной, когда достаёт из ножен короткий ритуальный клинок и плавным, отточенным движением вгоняет его Астру в сердце.

Астр падает в чернильную, непрозрачную воду и понимает, что до этого ему не было страшно.

Конечно, он знает, как проходят посвящение высшие жрицы. Все знают. Как знают и девиз, высеченный над аркой входа в Обитель: "Не умерев — не воскреснешь."

Астр видел, как посвящали его сестру. Как ей спели погребальную песнь, и вонзили нож в сердце — тот же самый нож — и как тело упало в воду, и чёрная вода смешалась с багряной кровью; и как потом Моргейна вышла оттуда, живая, но не совсем.

Источник пропитал её до костей и до сердца, вплёлся в тело и в душу, стал частью её, стал её сутью, и сама она стала руками богини.

Одной из тех, через кого Хель творит свою волю.

Моргейна не перестала быть собой — но стала кем-то другим. Почти хозяйкой Источника. Не совсем человеком.

Астр открывает глаза.

Ему больше не больно. Он медленно падает — тонет? — и чернильная жадная тьма ласкает его, забирается внутрь, в рот, в нос, в свежую рану, смешивается с кровью, такой же чёрной, и там, где горячая тьма смешивается с холодной, загораются серебристые искры.

Астр больше не падает. Он летит.

Вокруг него — переливы тумана. Вихри синего и серебряного, разливающиеся по бесконечной тьме беззвёздного неба, танцующие, играющие, зовущие идти за собой. Перед ним — тропа, сотканная из вспохолов и сияния. За тропой — тяжёлые кованные ворота. За воротами — сад.

Сад, прекраснее которого не бывает на свете.

Там есть трава, нежная, как мечты о весне, и цветы, красные и белые, синие и лиловые, и от аромата их кружится голова. Там есть яблони в цвету и гранаты, чьи ветви клонятся к земле под весом плодов.

Там есть всё, что только можно представить. Но нет людей.

Только девушка, идущая по тропе. Она моложе Астра, почти ребёнок, и одета в простое белое платье; у неё чёрные глаза, полные серебряных искр, и голос, звенящий колокольчиками и сталью.

— Ты всё-таки пришёл, звёздочка. Я ждала. — она улыбается нежно, но смотрит холодно. Не так, как будто злится, но так, как будто прячет в холоде грусть.

Астр умеет читать взгляды, но не знает, может ли богине быть больно. И не знает, почему Хель ждала его. Почему он до сих пор здесь, на границе между жизнью и смертью, перекрёстке миров, тропке, доступной только богиням и жрицам, а не в стране Вечного Лета, которая так близко — и так далеко.

Хель протягивает руку.

Астр знает, что отказываться от танца нельзя.

Первый шаг кажется ему сладким. Ему не больно, не страшно, ему так хорошо, как не было никогда в жизни, всё хорошо, все кончилось, будет только сон, смертный сон...

...Он делает второй шаг, подчиняясь почти толкающей его Хель, и становится горько. Больно — тысячей своих и чужих смертей; страшно — каждым мороком, каждой иллюзией, каждым наведенным туманом. Магия проникает в него с каждым ударом сердца, туман стелится по его костям, тьма течёт по венам, замораживает его изнутри, и ему хочется кричать, умолять о том, чтобы всё это кончилось — и тогда они делают третий шаг.

Пьяный, как самое лучшее вино с восточных склонов Империи. Звонкий и яркий, светлый и ядовитый, серебряный и блаженный. Астру так страшно, и больно, и безумно, невозможно, нечеловечески хорошо, что он больше неспособен ни о чём думать, только идти за Хель, чувствуя, как сердце его бьётся в такт этому нереальному танцу: раз — два — три.

Три.

Танец кончается, и Хель снова стоит перед ним. Перед ним — но на три шага дальше. Между ними, ровно посередине, проходит граница: густая, мягкая и чуть влажная молодая трава сменяется тёмной ночью и тропой, сотканной из серебристого света.

— Иди ко мне. Перейди границу.

Астр знает, что он должен это сделать. Но здесь тепло, и ласковый ветер щекочет кожу, и можно просто лечь и забыться, и уснуть, а потом проснуться и уйти дальше, к холмам, и отдохнуть там, где нет никаких несчастий; можно не выбирать для себя тяжёлую, опасную судьбу жреца, не возвращаться в мир, где ему никогда не были рады...

...Астр делает шаг.

На долгие годы этот шаг останется для него самым тяжёлым в жизни.

Хель снова рядом, она обнимает его и прикасается губами ко лбу. Она больше не похожа на юную девушку, и на платье у неё переливается серебром вышивка: тринадцать лун по широкому поясу и вихри тумана по вороту, длинным рукавам и подолу.

Есть у неё и третье обличье, но такой она является не ко всем.

Хель говорит, и в голосе её звучат похоронные плачи:

— Я дарю тебе твою смерть. Бери её и храни, и вернись ко мне, когда будет нужно.

— Я дарю тебе твою силу, — продолжает она, и в глазах у неё сияют синие искры, — дарить покой и лечить, ткать мороки и сновидения. Бери её, но не призывай без нужды.

— Я дарю тебе твою любовь, — и это звучит страшнее, чем всё, что она говорила до, и во много раз горше, — будь верен ей и знай, что нет силы страшнее.

Астр опускается на колени, и принимает дары, и чувствует, как ложится ему на плечи служение: богатым плащом, тяжелейшей на свете ношей.

— И я забираю у тебя твою судьбу, потому что отныне и навсегда она в моей власти.

Астр снова открывает глаза.

Он отталкивается от дна, неловко загребая воду руками, больше не теряясь во тьме. Вода клокочет у него в горле, но не причиняет вреда — она уже убила его, и во второй раз сделать это будет сложнее. Плащ тянет ко дну, давит на плечи, но Источник помогает ему, и волна поднимается, появляется из ниоткуда, чтобы подтолкнуть его и уложить на ступени.

Настоятельница уже ушла.

Астру холодно, очень холодно, все его вещи промокли, а в рубашке — дыра напротив сердца, и вокруг дыры неровное пятно не успевшей свернуться крови.

Астр думает, что ему стоило бы вернуться обратно. Ночное Солнце, третья и самая яркая луна небосвода, уже взошла, и плотные тени стали сумеречными и светлыми, и туман светится изнутри, отражает золотистые отблески, а значит, заметить его будет слишком легко.

Астр плотнее запахивает плащ и идёт дальше. Он не хочет думать о том, что только что случилось. Потом. Всё это потом.

Сейчас — длинный деревянный причал, его гладкие, плотно пригнанные друг к другу доски, чуть поскрипывающие под ногами. И лодка. Старая, но всё ещё крепкая. Астр приметил её давно: не хотел брать нарядные, те, которые привозили в Обитель важных гостей. Он ходил мимо, останавливался ненадолго, прикасался к истёртым вёслам, тёплым бортам... Сейчас ему кажется, что лодка тоже его узнала. Он встаёт в неё и отвязывает верёвку, а потом садится и берётся за весла.

Обитель стоит на острове, там, где сливаются две реки. Арета течёт с гор, и, когда там долго идут дожди, её воды становятся бурными и серыми, пока Манита остаётся безмятежной, и тогда место слияния видно издалека; сейчас реки спокойны и отражают звёзды и луны, подрагивающие и качающиеся на волнах. Астр замирает.

Ближе всего — до Тэндара. До Алии, его богатой столицы, до владений отца. Туда Астру нельзя.

Есть и другой путь: сплавиться по реке вниз, до самого устья. Там большой порт, и оттуда ближе до Альвиоля — столицы Золотой империи.

Но там его будут искать, а значит, нужен ещё один путь. Третий.

И Астр разворачивает лодку налево, на юг, туда, где её подхватывают воды Маниты и влекут дальше; он позволяет лодке скользить по течению, потихоньку смещаясь ближе к крутому берегу, заросшему густым лесом. Берег опускается ниже, и, когда Астр замечает полоску дикого пляжа с пробивающейся травой и пологий подъем, он снова берётся за весла и пристаёт к берегу. Лодку он отталкивает дальше, и не уходит, пока не удостоверится, что она плывёт дальше.

Нельзя оставлять ничего, чего касалась его рука, что было его, пусть даже и всего несколько минут.

Тени стелятся за ним, когда он входит в лес. Они заполняют лунки его следов, как вода, они пробираются в дыхание и во взгляды, они уже пропитали его насквозь, но им мало. Астру хочется позвать их, хочется почувствовать холодную, мягкую силу, бьющуюся в такт его сердцу, но он знает, что для посвящённых призывы Источника подобны свету маяка в мраке ночи.

Поэтому Астр идёт дальше.

Он идёт, почти не останавливаясь, всю ночь, и на рассвете подходит к самому краю леса. За опушкой — поля, за полями — дым и шум просыпающейся деревни.

Астр снимает плащ, скручивает его в тугой влажный комок и запихивает его в мешок. На самое дно мешка он прячет измазанную в крови рубашку. Надевает другую. Он все ещё не похож на крестьянина, и не станет похож на него, даже если оденется в рубище, но гораздо лучше выглядеть заблудившимся, промокшим аристократом, чем беглым жрецом.

Жрицы Хель неприкосновенны, но они редко путешествуют в одиночку.

Астр идёт к деревне. Ему очень хочется отдохнуть, остановиться на постоялом дворе, выспаться и только потом уйти дальше, но он знает, что это будет ошибкой, и поэтому позволяет тьме наполнить себя до краёв, а себе — напиться этой тьмы, взять чуть-чуть её силы.

Он знает, что дорого заплатит за это, и что долго на силе Источника не проживёшь, но выбора у него нет.

Астр надеется, что никто не будет приглядываться, и не заметит, как выглядят его глаза — они всегда меняются у тех, кто призывает Источник, — и радуется, что теперь колдовство даётся ему легко. Тонкая, но непреодолимая стена между ним и силой теперь исчезла.

Он старается не думать о том, что стена между ним и смертью исчезла тоже.

Астру везёт. Деревня, к которой он вышел, стоит у большой дороги, торгового пути, пересекающего весь Адельсин, и путь этот ведёт к одному из южных портов королевства. Астру везёт дважды: на постоялом дворе он видит купцов, собирающихся выступать через полчаса после рассвета, и покупает себе место в обозе. У него есть деньги: немного, достаточно, чтобы добраться до порта, но не чтобы уплыть отсюда, и Астр не знает, что будет делать потом.

Надеется разобраться на месте.

Обоз трогается, и Астр засыпает в повозке.

Ему снится ночь, и туман, и тьма, и далёкие звёзды, и чей-то звенящий смех.

Когда Астр просыпается, солнце уже садится. Голова раскалывается, будто сжатая тугим обручем, ему холодно, и все это слишком похоже на лихорадку, чтобы позволять купцам это заметить. Они останавливаются в небольшом городе, выбирают таверну, причём не из самых дешёвых. Астр платит за комнату, заставляет себя проглотить несколько ложек каши и снова засыпает. К утру ему становится лучше, но тени всё ещё льнут к нему, и остаётся только надеяться, что этого никто не заметит.

Он умывается, и смотрит на своё отражение, осунувшееся, ещё более бледное, чем обычно, и с яркими тёмно-фиолетовыми глазами.

Раньше они были синими.

Раньше в них не плясали серебристые искры.

Астр знает, как наводить мороки, но вместо этого старается спрятать взгляд. Он закручивает длинные волосы в пучок, скрепляя его одной шпилькой — так делают на юге. В его родном королевстве предпочитают низкие хвосты, перевитые лентой, и Астру неудобно и непривычно, но он знает, как опасно для него выглядеть чужаком.

Несколько прядей выбиваются из пучка и падают на плечи, чёрными змейками скользят по белой ткани, завиваются на концах. Тени снова подкрадываются, обнимают ласковым холодом, и Астр дёргает плечами, отгоняя их.

Он снова залезает в повозку. Ему сложно разговаривать с людьми: голова кружится, перед глазами пляшут вихри разноцветного тумана, перевитые искрами, и Астру всё время кажется, что он слишком лёгкий для этого мира: одно неверное движение — и он снова соскользнёт в тьму, в туман, к Хель.

Он знает, после посвящения так бывает. Нужно отдохнуть... отлежаться... ещё немного поспать.

Глава 2. За океан

Кто там внизу? Кто на том берегу?

Ждёт ли память его, радость или страдание?

Немного больно улыбки обветренных треснувших губ,

Отсырела одежда в промозглом тумане.

Мельница — Контрабанда

На седьмой день Астр чувствует запах моря. Вдоль горизонта протягивается, поблёскивая, почти невыносимо манящая полоса волн. Она лишь чуть зеленее, чем небо, и утренний лиловый оттенок его причудливо преломляется, смешиваясь с этой зеленью, и притягивает взгляд Астра.

К вечеру обоз входит в город. Астр прощается с купцами, ужинает и не торопясь идёт в порт. Скоро начнёт смеркаться, и он не собирается оставаться здесь на ночь. Город шумит, говорит с Астром разными голосами: детскими, девичьими, птичьими... Заманивает яркими красками и весельем, ярмаркой, которая будет завтра, огнями и цветами, узорной плиткой, украшающей стены домов. Астру хочется остаться и отпраздновать весеннее равноденствие, но ещё сильнее ему хочется оставить всё это за спиной. Перестать быть беглым сыном герцога и жрецом. Стать кем-то другим.

И он идёт всё дальше и дальше, спускается в порт — зная, что ни один честный капитан не отплывёт на закате. Астру нечем расплатиться с честными капитанами. Он ищет другого.

Порт шумен, но не так, как утром и днем. Люди уже разбредаются, расходятся, шлюпки пристают к берегу или к кораблям, стоящим на якоре, и больше не возвращаются. Ещё часа два, и станет тихо: только шум волн, и ветра, и шорох запоздалых шагов; потом — снова громко: даже на ярмарке будет слышно, как празднуют на кораблях, как поют песни морские ведьмы, и как песни эти сплетаются в одну вечную и бесконечную мелодию звёзд, ветра и волн.

Мелодию Фаты.

Астр знает, что для северян равноденствие — это начало года; они зовут его Днём Первых Кораблей и не выходят в море раньше, чем догорят праздничные костры.

Здесь, в спокойных и тёплых водах Срединного океана, правила мореходства другие, но ведьмы всё равно поют в эту ночь.

Астр ищет тех, кто не собирается праздновать.

К краю порта жмётся необычно маленькая, юркая каравелла. Большие суда не способны подойти близко, обойти мели, которыми исчерченны эти берега вплоть до Миратаны, главного порта Адельсина и его же столицы; но эта каравелла смогла. И сейчас рядом с ней суетятся люди, направляемые высокой и статной женщиной. Они втаскивают сундуки на борт, грузят их в трюмы, слушась не только окрика, но и одного взгляда своей госпожи.

Астр подозревает, что сундуки, которые нужно грузить в сумерках, нельзя показывать страже. Он подходит к той, кого посчитал капитаншей, и здоровается с ней так, как будто она — не просто аристократка, но кто-то, особенно для него важный; в какой-то мере он прав.

Капитаншу это смешит.

— И тебе доброй ночи, — говорит она, — Что тебе нужно?

Она не любит вести светские разговоры, и в этом она похожа на Астра. У неё честный и прямой взгляд, и она не любит тех, кто смотрит иначе; Астр же отводит глаза: за неделю это стало привычкой.

— Возьми меня на корабль, — говорит он. Астр видит в прозрачных ещё сумерках красный с золотом имперский флаг корабля и догадывается, куда именно идёт каравелла; он думает, что, в целом, ему неважно, куда.

— Ты даже не спросил, куда мы идём. — Она усмехается и наклоняет голову набок.

— К берегам Золотой империи, — говорит он быстро и чётко, стараясь не показать неуверенности, — или в её колонии.

— Верно. — Капитанша замолкает на несколько секунд. Она знает, что угадать было несложно, но ей чем-то нравится этот парень, и она продолжает с ним говорить. — У тебя есть деньги?

— Нет. — Да, но мало, и они ему ещё пригодятся. — Но я умею наводить мороки и немного лечить.

— Ты из Обители? — удивлённо переспрашивает капитанша.

— Да.

Она хмурится. Ей бы не помешало колдовство жриц, и её не волнует, почему парень так хочет уплыть отсюда, но есть кое-что, что её тревожит, и ей нужно спросить совета у своей ведьмы.

— Посмотри мне в глаза.

Астр замирает на несколько мгновений. Потом смотрит.

У неё удивительные глаза: ярко-зелёные, как у чистокровной южанки, каких сейчас почти не осталось; смуглое, обветренное лицо с жёсткими, но притягательными чертами. Она выглядит надёжной, пусть и не нежной. Ей хочется доверять.

У него удивительные глаза. Капитанша не видела таких даже у жриц — хотя много ли жриц она вообще видела? — и теперь она понимает, почему он их прячет. Не понимает только, почему морок не навёл.

Она смотрит на свою ведьму, стоящую у него за спиной. Ведьма кивает. Её спутник пожимает плечами.

Она говорит:

— Меня зовут Ада, я хозяйка этого корабля, и я возьму тебя с собой. Как твоё имя?

Он отвечает.

И в ту же секунду слышит из-за спины:

— Как нашу звезду, да? Красиво!

Астр оборачивается.

Рядом с ним стоят двое. Невысокая, хрупкая на вид девушка с бледным, будто светящимся в темноте лицом северянки; её волосы, заплетённые в множество мелких косичек, колышутся на ветру. Одних этих белоснежных косичек с вплетёнными бубенцами хватило бы, чтобы понять, кто она, но есть ещё и одежда, и звеняще-шелестящие украшения, и покалывание на кончиках пальцев; она из тех, кто умеет заклинать море и ветер; из тех, кто не стареет, выходя в море, и может оставаться молодым десятки, если не сотни лет. Она улыбается.

Её спутник — нет. Он южанин, это видно, но выправка у него иная. Кое-кто из халифов приезжал к жрицам — тайно, потому что магию на островах Ла-Тавы не любят — и Астр видел его. У него была своя, особенная грация, почти ленивая, но наводящая на мысли о хищниках; этот же человек двигается иначе. В нём нет ни капли ленности и спокойствия, он — дикая кошка, готовящаяся к прыжку; Астр не может знать, что у этого человека личин столько же, сколько у кошки, но чувствует, что его нужно бояться.

Астр не боится. Он так и не научился бояться чего-то кроме гнева отца.

Южанин, не назвавший своего имени, всходит по трапу, и Астр идёт за ним. Капитанша и ведьма тихо говорят о чём-то на берегу.

Прошло не больше, чем полчаса, и вот погрузка закончена, вся команда готова, и корабль может начинать путь.

Астр смотрит, как северянка встаёт на нос корабля, как заводит песню, тихую и густую, шелестящую и звенящую, как наполняет свой голос рокотом волн и свистом попутного ветра, и как подчиняясь ей ветер начинает дуть сам. Он видит, как наполняются паруса, как суетятся матросы, как пенятся волны, сминаясь под высоким носом каравеллы, и как тают в них последние отблески солнца, исчезающего у них за спиной. Небо темнеет, становится как будто бы выше и звонче, расцветает далёкими бриллиантами звёзд. Самая яркая из них, венец созвездия Иглы Фаты, Astra, горит у них по левую руку. Астр ещё не знает, что его назвали именно в честь этой звезды.

Ведьма поёт. Она будет петь, пока не почувствует, что ветер не иссякнет в ближайшее время. Потом уснёт, но проспит лишь несколько часов до рассвета.

Южанин и капитанша будут ждать её, как ждали всегда.

Астр взглянет на луны, провожающие его в дорогу, увидит Приму, несущую удачу, и уйдёт с лёгким сердцем; ему будет неудобно спать в гамаке, но он проспит долго, и Ада скажет никому его не будить.

Когда он проснётся, сила больше не будет ему мешать. Источник утихнет, станет продолжением тени, шёпотом из-за плеча, необычной искрой в глазах; он будет приходить, когда Астр позовёт его, и слушаться даже тогда, когда он не просит.

И в эту ночь ему не будет сниться туман.

Когда Астр просыпается, солнце начинает клониться к закату. Он долго стоит на палубе и смотрит вперёд, туда, где, как он думает, его ждёт спокойная и счастливая жизнь; он думает, что сложнее всего будет обустроиться на новом месте, привыкнуть следить за мороком, научиться жить, как обычные люди... Будь он северной ведьмой, он мог бы заглянуть в будущее; не будь он связан с Источником, мог бы пройти обряд перемены судьбы и попросить себе новую.

Астр не ведьма, и судьбы у него больше нет.

Море спокойно, и палуба лишь немного качается под ногами, но этого хватает для того, чтобы к горлу подступил горько-кислый ком тошноты; Астр замирает, вцепляется в борт, и чувствует, как просыпается Источник у него в крови, расцветая тишиной и разливаясь прохладой по венам; тошнота отступает.

Астру неожиданно неприятно вспоминать о том, что он больше не человек. Он не думал об этом раньше, просто не было сил, но теперь ему кажется, что у него что-то отняли, сломали, порылись внутри и переставили всё по своему вкусу; Астр злится на настоятельницу, на Хель и на весь этот мир — за то, что боль его незаметна; за то, что небо всё такое же ясное и лиловое, и солнце светит, и фиолетовые с зеленцой волны гладят нос каравеллы, а не бьются в него; Астр не знает, что ничья боль незамеченной не остаётся, не знает он и того, как сильно этот мир любит его. Ему кажется, что он снова тонет в Источнике, растворяется в тьме, уже не отличая, где он, а где священные воды — но ему кажется.

Источник внутри него. Снаружи все ещё море.

Море, которое было здесь до Источников и Богинь, до света, до первой жизни, и останется здесь после того, как все это исчезнет.

Астру было бы проще, будь он обычной жрицей из тех, кому дают отпить из Источника, а не заставляют умирать в нём, но он — необычный. И его сестра тоже. У них с настоятельницей, нынешней хозяйкой Источника, общая кровь, и со всеми, кто владел Источником до неё, тоже. А значит, сила уже текла в их крови, спала, ждала того момента, когда встретится сама с собой и проснётся по-настоящему — чтобы рано или поздно подчиниться им полностью.

Астр знает это, но "знать" и "чувствовать" — слишком разные вещи. Он не чувствует себя хозяином Источника, даже будущим, его к этому не готовили — не то что Моргейну — и теперь ему кажется, что это не он повелевает Источником, а Источник проникает в его мысли и чувства, в самую суть, изменяя и, может, даже извращая её.

В этом есть доля правды.

Астр слишком хорошо знает, как Источник меняет людей; знает, что жрицы умеют убивать прикосновением, что иногда Хель требует от них это — и что те высшие жрицы, кто ослушается её, умирают на месте.

Он смотрит вдаль, пока не начинают слезиться глаза, пока не становится зябко от влажного солёного ветра и пока морская ведьма, стоящая у него за спиной, не подаёт голос.

— Тебе не холодно? — спрашивает она. Астр пожимает плечами. Он не может согреться магией, только заставить себя перестать чувствовать холод; злоупотреблять этим не стоит, но, кажется, придётся — слишком сложно заставить себя сдвинуться с места. Астр оборачивается.

У северянки в руках его плащ. Сейчас Астр может рассмотреть её глаза, ярко-голубой и прозрачно-зелёный, затягивающие, как море, и столь же глубокие.

— Меня зовут Айра Линь-Тан, — говорит она, и Астр путается в плаще, чуть не роняя серебряную фибулу.

На ней знак Темного Источника: свернувшаяся змея и меч; когда Астру нужно было прятаться, он носил другую, и он сам не знает, зачем её сохранил: продать точно не получилось бы.

Астр справляется с удивлением и не задаёт невежливого вопроса, но Айра продолжает сама.

— Да, я княжна. Одна из. Двадцать седьмая в очереди на трон, — она улыбается весело и открыто, — Поэтому и могу ходить по морю, а не просиживать дни за государственными делами.

Астр невольно улыбается тоже.

Он не знает, предпочёл бы он быть любимым сыном герцога или нет, хотел бы обменять свою жизнь на что-то другое; он рад, что ему не приходится на самом деле принимать такое решение.

Астр мнётся, не зная, что сказать Айре, и вдруг говорит то, что волновало его со вчерашнего вечера:

— Почему ты сказала, что меня зовут как вашу звезду?

Айра снова улыбается.

Она умеет быть серьёзной, но очень не любит; Серьёзность — она для важных приёмов, для вечных льдов на вершине Иль-Дина, где она училась плести нити судьбы, но так и не выучилась; всему остальному лучше улыбаться, и особенно — морю.

Море умеет улыбаться в ответ.

Астр тоже.

— На севере, примерно вот там, есть звезда, которая никогда не меняет места. Её легко найти: достаточно выбрать самую яркую. Мы называем её Astra, по-вашему Путеводница... Если плыть на неё, никогда не собьёшься с пути.

Астру кажется это смешным: он назван в честь звезды, ведущей северян, первых мореходов, назад к их родным островам, а сам при этом ни одной земли не может назвать своим домом.

Он ещё не перестал надеяться, что это не навсегда.

И ещё Астр знает, что имена просто так не даются.

Его, как и сестру, назвала мать, и всегда говорила, что имена ей назвала Хель; Астр не знал, много ли в этом правды.

Настоятельница, сестра матери его матери, учила его большему, чем нужно знать жрице, но почти никогда не говорила о чём-то ещё. Не рассказывала о маме, хотя Астр слишком мало что помнил; не учила настоящему колдовству: Мэй, сестрёнка, погружалась в древние тайны, а он знал лишь несколько полезных фокусов и немного умел лечить.

...И всё равно зачем-то она отправила его к Хель. Заставила пройти посвящение, умереть и вернуться, измениться, прочувствовать источник кровью, плотью и сутью, стать его частью... Астр хотел бы знать, для чего она это сделала, но не знает, будет ли он хоть когда-нибудь готов спросить у неё это.

У него будет много времени на то, чтобы решиться задать вопрос.

Сейчас у него тоже достаточно времени — пустого, тягучего времени, наполненного лишь шорохом волн и перекличкой матросов. Астр вязнет в нём, теряется, путает дни, и не замечает, как день за днём Источник всё сильнее сливается с его сутью, как расцветают серебряные искры в его глазах — и как они гаснут в фиолетовой тьме, чтобы прийти, когда он пожелает.

Он этого не желает.

Он желает другого.

Но выбор, сделанный не им, не даёт ему права выбора.

Его оцепенение кончается, когда на горизонте показываются острова Ха-Листы. Астру требуется время, чтобы понять, что они сделали крюк и теперь подходят к Восточному материку с юга; он догадывается, для чего это было сделано — южные колонии Золотой империи не зря называют островами контрабандистов.

Зоркая встаёт на якорь. Шлюпки, снующие между берегом и каравеллой, похожи на чаек, кружащих над ними — и те, и другие торопятся и галдят, стремясь добраться до своей части добычи; вечерние сумерки делают всё вокруг лёгким и нереальным.

Часть товара остаётся на корабле. Ада зовёт Астра в трюм, тёмный, скрипучий и тихий, и говорит, что ему пора выполнить свою часть сделки. Сундуки, нужные ему, помечены тонкой, незаметной резьбой слева от крышки, и уже сдвинуты в самый тёмный угол.

Астр медленно выдыхает.

Тьма, живущая в нём, трепещет и раскрывается; фиолетовые искры вспыхивают в глазах. Он берет эту тьму — и полумрак трюма; сплетает их воедино, свивает напополам, смешивает, выплетая тонкий узор морока. Магия даётся ему легко, слишком легко, и пьянит его так, как никогда не пьянила; на мгновение ему кажется, что он снова тонет, падает, растворяется в этой силе, и дыхание перехватывает от страха — а потом ужас отступает, оставляя идеальный морок. Ада смотрит — и видит, как густеют тени, как они стелятся по сундукам, пряча их от лишнего взгляда. Она и сама больше не может понять, где кончается морок и начинается простая игра света и тени; правда в том, что этой границы нет и никогда не было: игра света и тени — и есть морок.

Ада знает, что северные ведьмы умеют наводить иллюзии, заставлять людей видеть то, что хотят они, будто бы сквозь тонкий, почти прозрачный, но всё же искажающий лёд; на стражу так воздействовать не получится: их защищает магия золотого Источника, она же испепеляет мороки — только вот в Астре так много этой тягучей и тёмной силы, что магия стражей не сможет с ней справиться. Сила королевской семьи, хозяев Источника, наверняка смогла бы — но только она.

Ада улыбается и отводит Астра назад.

Самый последний, самый маленький отрезок пути он проводит на палубе. Ночь выцветает, растворяется, в невесомых и нежных сумерках, прячется в тенях и ластится к его рукам — и до того, как рассвет окончательно испепелит их, Астр берет немного сумерек и немного теней, переплетает их с силой Источника и прикладывает руки к глазам. Морок скользит по коже ласковой и влажной прохладой, остаётся лёгкой, незаметной вуалью, прячет его яркий жреческий взгляд.

Астра передёргивает.

Его глаза снова синие — но это неправда.

Астру хочется, чтобы они остались такими. Не мороком, тонким, ненадёжным и неощутимым, а навсегда.

Чтобы всё стало как раньше.

Он смотрит на город, такой нереальный в сумерках, такой чёткий в сизых тенях; Альвиоль начинается на побережье, карабкается на гору и расползается в стороны, дальше, чем Астр может увидеть; он никогда не был в настолько большом городе. Столица Золотой империи ждёт, притихшая и замершая, пока на шпиль королевского дворца не падает первый луч солнца, выбравшегося из-за горы.

Шпиль вспыхивает безумным огнём яркого золота, торжеством света и силы, и вслед за ним вспыхивают хрустальные купола храмов; все они становятся маленькими солнцами, существующими лишь на рассвете — на каждом рассвете, столько, сколько будет стоять Альвиоль.

Астр замирает, поражённый, и не может оторвать взгляда. Альвиоль показался ему в лучшем из своих обликов, в самом светлом, сверкающем и манящем — и Астр влюбился в него так, как никогда и ни в кого не влюблялся.

Город тоже уже любит его, но его любовь горька, как летний дым, и столь же опасна.

Астр улыбается, прощаясь с Адой и Айрой. Попрощался бы с южанином, так и не назвавшим своего имени — но тот исчез, то ли оставшись на островах, то ли растворившись в сумерках, как тень ночной птицы.

Астр улыбается — и встаёт на новую землю.

Она кажется ему тёплой. Почти родной.

Глава 3. Золотая столица

Пойди по другой дороге,

куда смотрят очи, или

куда приведут тебя ноги,

и там увидишь себя впервые.

Обаяние Невовлечённости — Улыбки

Земля действительно тёплая, согретая ласковым южным солнцем; лучи ласкают лицо, путаются в волосах, тянутся к рукам, обсыпают золотистыми бликами. Альвиоль соткан из этих лучей, из солнца, из жизни, из золотого пламени Солис, его покровительницы, из величия императорского дома — хозяев её Источника… В этом городе слишком много жизни для тех, чья кровь пропитана тьмой, но Астр не знает этого, и ему кажется, что здесь сбудутся все его мечты, и Хель отступит, отпустит его, останется лишь смутным воспоминанием.

Он надеется зря.

Дорога — разноцветная мостовая — уводит все дальше, выше, поднимаясь на холм, на вершине которого сияет дворец. Солнце ползёт по небу, становится ярче, жарче, и Астр улыбается ему, улыбается этому чудесному — полному чудес — городу, и любовь его будто бы не умещается в теле, и прорастает в легкую, танцующую походку, в улыбку, в притушенный мороками взгляд; мороки эти чуть не тают под светом солнца.

Астр поднимается ещё выше — и выходит на площадь. Сегодня день ярмарки, и лотки ломятся от тканей и разноцветных камней, специй и снадобий, еды, вина и золотистых украшений из незнакомого Астру металла; у него рябит в глазах от слишком яркого света и обилия красок, гудит в ушах от полузнакомого говора, и всё это настолько прекрасно, что кружится голова.

Он проходит дальше, туда, где продают мед, сваренный с травами; за три мелких монетки ему наливают кружку горячего, сладкого, золотистого варева — варева, которое для него ядовито.

Город стоит на Источнике, и в каждой капле воды здесь — его частица; маленькая, неощутимая для местных жителей, оберегающая их от болезней и продлевающая жизнь ненадолго — но опасная для тех, кто принадлежит другим силам.

Боль приходит внезапно, скручивает, складывает Астра пополам, вышибает из рук кружку; у него темнеет в глазах, он не может ни идти, ни стоять, ни думать о чем-то кроме сжигающей изнутри боли. Тьма приходит к нему на помощь, растекается по венам, приносит ласковую ночную прохладу, туманную влагу, и золотой огонь гаснет во тьме.

Астр закрывает глаза.

У него нет сил на то, чтобы продолжать что-то видеть.

— Ты в порядке? — спрашивает Айра, прикасаясь к его руке. Она ищет Астра уже давно, с тех пор, как увидела, что ему станет плохо; она не жрица Фаты, но толика силы течёт в её крови и будущее иногда открывается ей, пусть и редко.

— Да, — привычно отвечает Астр, хотя это неправда.

— Это все источник, — шепчет Айра, — ты привыкнешь со временем. Всем сложно сначала, но ты справишься.

Астр вымученно улыбается и кивает.

У него нет другого выбора, кроме как справиться и научиться здесь жить.

Айра берет его за руку и ведёт вниз, к порту, помогая найти опору. Она вся — холодное весеннее море, и неслышный шёпот волн его помогает справиться с болью. Они приходят на постоялый двор, один из тех, что стоит у порта и принимает в основном моряков, желающих спать на суше. Астр не помнит, как называется этот двор и какая у него вывеска, не помнит даже, в какой цвет выкрашена деревянная потертая дверь — потому что в глазах у него темнеет ещё до того, как он может рассмотреть эту дверь, и ноги подкашиваются.

Он мечется между пламенем и туманом, тьмой и яркими солнечными лучами, просыпается ненадолго, лишь чтобы глотнуть воды — и снова погрузиться в пучину ненасытной испепеляющей боли. Иногда он видит чьи-то руки, подающие ему воду, слышит тихий голос Айры — «это пройдёт, Астр, это пройдет», видит её глаза и слышит звон бубенцов; один раз он ловит взгляд южанина, напряжённый и очень, очень серьёзный, но боль тут же утягивает его обратно, размывая воспоминания, перемешивая бесконечные, одинаковые дни друг с другом, оставляя лишь бесплотное марево в голове.

Семь дней и семь ночей Астр плывёт в этом мареве, разрываясь между холодом и пожаром, а потом засыпает недолгим, спокойным сном. Когда он просыпается, полуденные лучи целуют его лицо, цепляются за сероватое одеяло, путаются в грязных, потерявших блеск волосах — и не обжигают.

Астр не чувствует боли. Он улыбается, оставляя её позади, позволяя себе поверить, что Хель отступила и теперь он принадлежит этому городу, что Альвиоль принял его и больше не причинит ему боли.

Астр ошибается.

Тьма все ещё в нём.

Но она отступает, прячется, растворясь в его крови, и в этот день Астр наконец-то встаёт с постели. Он спускается вниз — сначала в общий зал, а потом и дальше, на улицу и к воде, гуляет по городу, чувствуя его быструю, неровную жизнь подошвами башмаков. Астр привыкает к городу — и Альвиоль медленно привыкает к нему.

Астр и сам не замечает, как текут дни, полные не боли, но всего нового, неудобного, до последней капли чужого — и как это чужое становится до боли привычным, как прирастает к лицу неснимаемой хрупкой маской. Он накладывает мороки одним движением узкой ладони, больше не пересчитывает местные монеты в те, что ходят в Тэндаре, учится говорить так, что в нем не сразу узнают иностранца… Дни текут и текут, и Астр играет с ними, притворяясь, позволяя себе забыть о собственной сути.

Гораздо больше, чем Хель, его волнуют деньги — они почти кончаются, и ему очень-очень нужно найти способ заработать себе на жизнь.

Астр думает об этом, когда возвращается на постоялый двор, и видит хозяйку, подкрашивающую вывеску, снятую с металлического крюка. Она выводит якорь неровно, неуверенной, дрожащей рукой, и капли краски падают на надпись под рисунком, добавляя работы. Астр предлагает помочь.

Хель покровительствует искусствам — и всех, кто живёт в Обители, учат творить. Растирать драгоценные камни, превращать их в плотные, но невероятно нежные краски, покрывать холст, запечетляя в красоте природы волю богини… Астру нравится рисовать. И он отпускает себя, скользит кистью по деревянной дощечке, добавляет деталей, уже не чувствуя внимательного взгляда хозяйки, стоящей позади, не замечая, как плоха его краска и как затрепана кисть, не замечая ничего, кроме картины перед глазами, постепенно переходящей на дерево. Она проявляется постепенно, из вихрей тумана, из силы, что течёт в его крови вместе с тьмой — но Астр не думает об этом, не замечает, что вплетает магию в свои движения, не чувствует, что Хель ведёт его рукой и смотрит его глазами.

Он просто рисует.

И когда он заканчивает, хозяйка говорит, что он может оставаться бесплатно.

Астр расписывает стены трактира и корпуса кораблей, рисует портреты постояльцев и подновляет иконы тем, у кого нет денег, чтобы обратиться к храмовым мастерам. Он ругается на местные краски, делает их сам, хуже, чем в Обители, но всё же неплохо, и не замечает, что сила Источника течёт в нём гораздо ярче, чем раньше, что это она позволяет ему видеть так глубоко и так точно, и рисовать так, что в мазках и пятнах проявляются магия и любовь.

Источник расцветает в нём медленно, но неумолимо, становится незаметно-привычным, будто тень за плечами, пробирается в голос, в движения и во взгляды, так, что Астр уже не замечает, где он, а где его сила.

Он не боится лишь потому, что не знает, что происходит. Он знает лишь то, что Хель не зовёт его, хотя это не совсем правда.

Она молчит до тех пор, пока не расцветают гранаты, пока в зелени парков и садов не проступают их огненно-кровавые пятна, пока не отмечается праздник, посвящённый их цвету, и пока не начинается лето, время жара и пламени, время Солис, время, когда этот город тоже цветёт. Астр улыбается, возвращаясь с очередной ярмарки и подставляет лицо последним закатным лучам. На губах горчит гранатовое вино, которое больше не обжигает, и ему так просто не замечать теней, льнущих к запястьям, так легко забыть о мороке, прячущем взгляд… Он почти забывает.

А потом чувствует зов.

Сердце замирает, будто бы сбившись с ритма; перед глазами вьется туман, и его ласковая прохлада скользит по щеке прикосновением самой смерти. Астр останавливается. Он знает, что случается с теми, кто не слушает зов богини, и не хочет умирать — но и ворожить тоже не хочет, он хочет жить, жить, жить без Хель, без зова, без магии, без силы, о которой он не просил… И все же идёт туда, куда зовёт его Источник, оборачиваясь неровным и неуверенным стуком сердца, куда тянет туман и где смыкаются густые, слишком тёмные тени.

Там лежит юноша. Изломанные, неправильные даже в сумрачной дымке очертания тела прорезают тьму и кажутся удивительно-чужеродными, противными туману и тени. Сквозь неровную плитку здесь давно уже проросла трава — и теперь она покрывается кровью, темнеет, впитывая густой, металлический запах, от которого кружится голова и горечь вина сменяется горечью подступающей рвоты.

Астр до последнего надеется, что Хель зовёт его призывать магию и лечить — но туман оборачивается тьмой её глаз, и Астр понимает, что лечить здесь уже некого.

Можно лишь провожать. Сидеть рядом, прикасаться к синеющей коже, смотреть в затухающие глаза — и открывать врата в собственной сути, пропускать сквозь них чужую горькую смерть, переплетать её в избавление… Становиться волей богини. Сердце замирает от неизбывной, всепоглощающей боли, и Астр не сдерживает слез, но плачет он не по юноше, уходящему легко благодаря его силе.

Он плачет по себе. По мечте о свободе от Хель, от служения, которое несёт в себе слишком много горя и боли, от своей прошлой судьбы.

Но свободы от самого себя Астру не даровано, и он плачет по ней, оплакивая то, по чему больше некому плакать.

Его прерывают.

Тихий, нервный звук шагов раздаётся и почти сразу же замирает, а вслед за ним звучит голос — знакомый, но почти неузнаваемый здесь и сейчас.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает южанин и щурится, как большая зеленоглазая кошка. Он знает тайну Астра, видел силу Источника в его взгляде — и поэтому Астр не врёт.

— Хель позвала… — выдавливает он, вырывая себя из вихря разделенной на двоих боли, — п-провожать…

— Уходи, — слышит он в ответ, — уходи сейчас же.

Астр заторможенно кивает и встаёт. Он понимает. Помнит, что Ла-Тава — южный архипелаг — лишена собственного Источника, и что её жители не любят ни колдунов, ни жрецов. И видит, что юноша, которого он провожал, был оттуда. Лица почти не различить, но орнаменты на одежде, там, где они не испачканы кровью, увидеть — и узнать — можно легко. Жрицам Хель даровано ночное зрение, как и её единственному жрецу.

Астр не хочет знать, что случится, если его увидят рядом с трупом — и уходит так быстро, как только может, бросив короткое «спасибо» через плечо.

Тени остаются позади — но теперь Астр чувствует Источник внутри себя, чувствует его бесконечную, выматывающе-мертвую тьму, и вместе с этой тьмой подступает отчаяние.

Что толку бежать, если судьба его — в руках Хель? Если у него больше никогда не будет права свободного выбора? Если она может позвать его в любую минуту, а он не сможет ни отказать, ни увернуться, ни задержаться?

Астр стирает злые слезы с щеки.

Его слабости никто не увидит.

Он сможет.

Он придумает, как избавиться от Источника.

Как вернуть себе свою жизнь.

Даже если для этого потребуется от неё отказаться.

Следующие дни тянутся патокой, чёрной вязкой мелассой, растворяются в ощущении тумана, скользящего по коже, в еле слышном шепоте за левым плечом, в серебристых искрах во тьме под закрытыми веками. Хель не отпускает его, и Астр чувствует её Источник каждое мгновение каждого часа своей жизни, чувствует, как тьма скользит по его венам и выплескивается на холст, понимает, как сильно он пропитался её силой и как долго позволял себе заблуждаться.

Дни становятся все длиннее, и Астр прячется от тьмы в лучах солнца, старается засыпать с закатом и просыпаться с рассветом, лишь бы не оставаться наедине с ночью — ночью, от которой ему не спрятаться. Он мало спит, мало ест и мало рисует, превращаясь в тень самого себя, но солнце будто бы не касается его кожи, оставляя её такой же бледной, как и в туманах Обители.

Астр, как бы ни старался, принадлежит не ему.

Устав от самого себя, он сидит в одном из садов Альвиоля — в тени под гранатом. Туман вьется вокруг его шеи, обвивает мягкой, невесомой прохладой — и Астр, закрыв глаза, почти проваливается в него, почти видит сияющую тропу… А потом она отступает, истлевает под полуденным солнцем.

Астр открывает глаза.

Напротив него стоит девушка. Рыжие, непослушные волосы выбились из пучка и мирным пламенем замерли на плечах, карие глаза щурятся, рассматривая его, и веснушки на золотистой коже кажутся маленькими искорками от неведомого большого костра. Она красива, как луч солнца, и притягательна, как пламя свечи — и рядом с ней затихает Источник; Астр подаётся вперёд, чуть не цепляется за неё, желая удержать мимолетное, почти фальшивое облегчение.

Девушка улыбается.

— Это моё любимое место, — говорит она.

— Извини, — Астр отодвигается, освобождая для неё место, — Ты будешь не против, если я останусь?

— Не, — она резко мотает головой и кудри вспыхивают на солнце, — Как тебя зовут?

— Астр. А тебя?

— Фая, — ответ звучит с лёгкой, почти незаметной запинкой посередине короткого имени, но Астр не обращает внимания. Он плывёт в тёплых лучах рассвета и сам не понимает, отчего так тянется к Фае, отчего старается задержать на ней взгляд.

Она снова улыбается — одновременно радостно и смущённо. Астр выдавливает улыбку в ответ.

Он слишком устал, чтобы радоваться по-настоящему, и те несколько минут, что они проводят вместе, перебрасываясь ничего не значащими фразами о прошедшем празднике, становятся слишком спокойными для измученного страхами Астра. Фая уходит — и он тут же засыпает, позволяя тени хранить его сон.

Астр спит спокойно.

Просыпаясь, он чувствует, что что-то не так и обновляет морок, слетевший раньше обычного, но не придаёт этому большого значения.

Почти стемнело, и туман снова тянется к нему, снова зовёт из невесомого междумирья — но Астр вспоминает, как в карих глазах Фаи таяли золотистые искры и тьма отступает, спрятавшись глубоко внутри его сути.

Астр улыбается.

Он чувствует себя свободным. Счастливым. Живым.

И он очень-очень хочет увидеть Фаю снова.

Астр приходит к тому гранату, надеясь увидеть её — но видит только красные цветы и — очень редко — примятую траву там, где она сидела. Он возвращается к себе, рисует, запечатляя по памяти яркие глаза и заразительную улыбку — и отгораживается рисунками от слухов, ползущих по городу. Императрица больна, и тень этой болезни накрывает страну тёмной грозовой тучей. Источник покидает её, время истекает песком сквозь хрупкие пальцы, и Альвиоль замирает, провожая её.

Астр берет ещё один заказ, расписывает стены в одной таверне цветами и птицами, замершими в плотном переплетении тёмных ветвей, и пока он рисует, он слышит, как люди перешептываются и тревожатся о том, что будет дальше.

Они говорят, что единственная дочь принцессы слишком молода, чтобы править. Что империю ждут тяжёлые времена, что Юг не простил отобранные колонии и что принцессу ждёт брак с сыном халифа… Астр, пропитанный золотым городом, волнуется вместе с ним.

Хель молчит. Источник, притихший, скользит неровными мазками краски по дереву и камню, проявляясь лишь тогда, когда Астр слишком устаёт, чтобы гнать его от себя. Туман вьется вокруг уже почти привычно, и Астру кажется, что он породнился уже с ощущением тьмы за плечами и искрами, тающими под закрытыми веками… А потом Хель зовёт его снова.

Он сворачивает с пути, злится, но зов тянет, тянет его к гранату, тому самому — и к Фае, сидящей под ним, к плачущей, выцветшей девушке, в которой почти нет сейчас пламени и солнца — только горькие слезы и хрупкие плечи, сгорбленные, сжатые в попытке заслониться от страха.

Хель зовёт его к ней, и злость затухает, сменившись облегчением и полу проблесками радости от встречи. Фая больше не светится, не сияет, не пахнет пеплом и ладаном… Но она хватается за Астра, когда он садится рядом, и плачет, обнимая его, пока сила Источника вьется вокруг её рук, залечивая беспорядочные царапины.

Астр прижимает её к себе.

Фая отстраняется и смотрит ему в глаза.

Все смешивается, и они будто бы меняются местами, оказываясь в зыбком отражении их первой встречи. Астр видит девушку, а не пламя. Фая видит не юношу, но жреца.

— Спасибо, — шепчет она и улыбается уголками губ. Астр хочет улыбнуться в ответ — но видит, как лицо Фаи меняется, и тень горя сменяется ярким удивлением, почти страхом.

— Нико! — Она вскакивает на ноги, — Как ты меня нашел?

Астр оборачивается и встречается взглядом с южанином. С Нико. Имя звучит непривычно-мягко и одновременно звонко, как весенняя капель, как ядовитые цветы с дурманящим запахом. Астр выдавливает улыбку, но в зелёных глазах он видит лишь напряжение приготовившейся к прыжку кошки. Он медленно, осторожно встаёт и делает шаг назад.

Фая встаёт между ними.

— Тебя уже ищут, — медленно отвечает Нико, не сводя взгляда с Астра, — Пора возвращаться.

Файра резко кивает, оборачивается к Астру, крепко обнимает его и тихо-тихо говорит:

— Встретимся завтра в полдень.

Астр старается не показать радости, смотря, как она подбегает к Нико, как они обмениваются странными, только им понятными взглядами, и как уходят вдвоём вверх, к богатым районам города и к дворцу.

Он думает, что в Фае не так уж много Источника — иначе он не смог бы вылечить её своей силой… Может, она фрейлина, может, дочь знатной семьи, а может, кто-то ещё — но все эти мысли лишь фон, жужжащий на заднем плане, но не отвлекающий от главного.

Карих глаз с золотистыми крапинками и зелёным отливом, рыжих кудрей и тёплой-тёплой улыбки.

Глава 4. Коронация

Сквозь тени сомнений стеблем проник

Жарким стремленьем рос каждый миг

Огненным цветом в сердце моём

Цветёт папоротник

Alkonost — Папоротник

— Вот так, — говорит Фая и придерживает его ладони. Астр опускает взгляд, стараясь сосредоточиться на чайной доске и хрупком, тонкой работы чайнике, который он держит, а не на тёплом, нежном прикосновении её рук. Фая улыбается, помогая ему перелить чай в другой сосуд — Астр всё никак не может запомнить, как он называется, — а потом разлить по пиалам. Капли падают на доску, брызгают, попадают на сжатые руки — но пальцы Фаи горячее, чем чай.

Он пахнет цветами, теплом, мягкой, но неумолимо прекрасной силой. Пахнет так, как пахнут волосы Фаи, если обнять её и прижаться носом к макушке. Расцветает на языке, отдаётся сладким холодом после глотка. Греет.

Напоминает о том, как грело прошлое лето в Альвиоле — его первое лето в золотом городе, первое лето с Фаей. Первый чай, который она принесла, тот же самый, первое объятье, первые смущённые взгляды, первые улыбки и осторожные, ласковые прикосновения, никогда не пересекающие черту.

Год они делят между собой часы, проведённые под этим гранатом, год разливают чай и улыбаются друг другу.

Говорят, но ничего не рассказывают.

Астр не знает, как зовут родителей Фаи, не знает, где она живёт и какого она рода, не знает, из чего состоят её дни, когда она не сидит рядом с ним — не знает почти ничего из того, что обычно считается важным. Но он знает, какой чай она любит, и знает, как она улыбается и как плачет, как смеётся и злится, как ловко обращается с тяжёлым восточным мечом, который сам Астр до сих пор поднимает с трудом, и как загораются в её глазах золотистые искры.

Он не говорит Фае о том, что его отец — герцог, о том, что он рос в Обители и несёт в себе силу Хель, о том, как сбежал оттуда и чем зарабатывает себе на жизнь. Он никогда не снимает морока с глаз — но делит с ней и печали, и радости.

Иногда Астр задумывается о том, не перевесит ли неизвестное, не пробежит ли трещиной, не разделит ли их навсегда. Думает о том, как с каждым днем Фая становится все серьёзнее, как наливаются силой и печалью её глаза, как отпечатывается на её лице грустная решимость, слишком похожая на неотвратимую обречённость.

Он гонит от себя эти мысли и просто пьёт чай.

И лишь вернувшись на постоялый двор он позволяет себе окунуться в тревогу.

Астр входит в полутёмное, уже уютное для него помещение, и ловит яркий, недовольный зелёный взгляд. Нико смотрит на него, не отворачиваясь, и Астр, будто завороженный, подходит к нему и садится напротив. Ставит локти на стол, опирается подбородком на сплетённые руки, чуть подаётся вперёд.

— Фата жестока к тебе, — говорит Нико с усмешкой, — ты постоянно оказываешься там, где тебе быть не стоит.

— Фата не властна надо мной. — Астр коротко улыбается. — Хель решает, куда меня привести.

Нико приподнимает бровь.

— Хель никогда не призывала мужчин, — медленно говорит он и щурится, как осторожная кошка.

— Никогда раньше, — отвечает Астр и морок растворяется. Он чувствует, как тянутся к нему тени, как нежно стелятся по шее, как стекают на стол... Астр чувствует опасность, и сила приходит защитить его — пусть он и не хочет её использовать.

Нико всматривается в его глаза достаточно долго для того, чтобы по спине побежали мурашки. Астр может убить — это гораздо легче, чем врачевать, нужно лишь распахнуть дверцу в душе человека... Но Нико опасен. Астр не знает, почему, но он чувствует себя жертвой, а не соперником. Мышью, пусть и летучей.

Кем-то, кто не знает, во что ввязался, и идёт с закрытыми глазами по нитке, натянутой над огненной пропастью.

— Непросто быть тобой, да?

— Что?..

— Жить, слившись с силой богини. Быть её руками, а не своими. Знать, что твоя жизнь течёт по чужой воле.

Астр молчит, и этого достаточно для ответа. В глазах Нико — сочувствие, но странное, почти яростное и грозное. Астр не знает пока, что ни одна из сестер не властна над самим Нико, что нить его на полотне — его и только его... Не знает — но чувствует, что воля Нико крепче камня и звонче, чем закалённая сталь.

— Я хотел предупредить тебя, — щурится Нико, — но ты не сможешь спорить с той, кто ведёт тебя.

— Не смогу, — признаёт Астр, и в его голос просачивается почти привычное уже смирение с ноткой горечи давно высохших слёз.

— Тогда я попрошу тебя, Астр. Не твори глупостей. — Это звучит угрожающе, не просяще. — Насколько можешь — думай перед тем, как сделать следующий шаг. Береги себя... И других.

В этом "других" Астр слышит имя — и хмурится. Неужели он может быть опасен для неё?.. И что Нико имел в виду?..

Астр хочет спросить, хочет ответить, но вместо этого молчит, страх — вязкая, густая чёрная тень давит ему на горло, и вместо всех слов, звучащих в его голове, он говорит лишь пять.

— Я не причиню ей вреда.

Нико дёргает головой — недоверчиво, нервно, и поджимает губы. Он не верит в то, что у Астра могут быть плохие намерения — но он знает, как опасна сила Хель во всех трех ипостасях. И не знает, чего стоит бояться больше — смерти или любви.

Он уходит, оставляя Астра одного — испуганного, запутавшегося в тенях и собственных мыслях. Уходит, забранный в доспехи собственной волей. Возвращается к той, кому служит и к той, кого защищает изо всех сил.

Астр смотрит ему вслед. Потом встает, нехотя поворачиваясь к двери спиной, и медленно поднимается к себе. Тени стелятся за ним невидимым, но плотным плащом, стараются уберечь... Астр возвращает мороки и отгораживается от них.

На Альвиоль медленно опускается ночь.

Утром Астр просыпается с тяжёлой головой, и любой звук кажется ему слишком громким. Он спускается, ест свой завтрак, и не может отделаться от ощущения, что мир вокруг немного неправильный.

Слишком тусклый. Слишком тихий. Слишком пустой.

Город замер, город спрятал свою красоту под покрывалом тёмных, тяжёлых туч, замолчал, беспомощный в своей скорби — и в то мгновение, когда первые капли дождя падают на разноцветные мостовые, Астр слышит ту самую новость.

Императрица мертва. Она не проснулась этим утром, и её душа ушла в великое золотое зарево, к Солис, к тем, кто был императрицами до неё...

...Оставила Золотую империю. Альвиоль. Единственную, юную дочь.

Дождь хлещет по крыше так, что невозможно спрятаться от этого звука, и Астру начинает чудиться, что в стуке и шорохах прячется крик, плач, вой, всё, что угодно, сплетающееся в погребальную песнь...

Вот только хозяйкам Источников не поют погребальных песен. Их тела возвращают Источникам, давшим им силу, и Сцинтилла ФерФеникс скоро сгорит в том же озере золотых всполохов, куда она шагнула в день перед коронацией.

Солис будет ждать её за этой границей. Для них двоих не будет ни слёз, ни злости — только долгий разговор и путь дальше. Сцинтилла уйдёт, но часть её души и силы останется с Источником и перейдёт к дочери, когда придёт время.

А пока город одевается в траур. Спущены флаги, и люди делают повязки из синих лент. Астр знает, что синий — цвет силы, а не смерти, но молчит, помогая хозяйке таверны вывесить тёмное полотно.

Дождь грохочет почти так же, как грохотал бы в Обители. И синие-синие ткани, так давно не мелькавшие перед глазами, утягивают его все глубже в воспоминания, в мысли о одной-единственной ночи, к которой он не желает возвращаться.

Тьма. Настоятельница. Кинжал. Смерть, танец, полёт. Хель — и его новая сила.

Астр чувствует смерть, разлитую в воздухе, и вздрагивает от того, что и эта смерть становится частью его — его ли? — силы, вплетается ещё одним оттенком чёрного в тени под рукой Хель. Сама она хотела б, чтобы он открыл сердце чуть шире и узнал бы, что даже сейчас любви в Альвиоле больше, чем смерти, и серебристый свет её стережет город, пока скорбящее солнце ушло — но он не может.

Не здесь, не так, не сейчас.

Астр прячется от горя, захлестнувшего город, у себя в комнате. Синие полотна, синие повязки, вуали, отдающий синевой шёпот... Сцинтиллу забрала Солис, но плачут по ней так же, как плакали бы по любому, уходящему к Хель. Город Солнца редко обращается к ней, и Астр, привыкший уже отворачиваться от Источника, не может сделать это сейчас.

Он тянется к дощечке. Одной из многих, которые он хранит у себя — небольшие картины, наброски, эскизы, удавшиеся и нет... На этой — рыжие кудри и улыбка, карие глаза и золотые искры. Один взгляд на неё согревает — обычно. Сейчас Астру кажется, что в картине что-то неверно, что она плоская и пустая, недопустимо искажающая реальность. Чего-то не хватает в ней, и Астр ёжится, отворачивая дощечку к стене. Берёт новую.

Образ Фаи размывается, ускользает, и Астр замирает, погруженный в себя, и сам не замечает, как позволяет своей сути проснуться и растечься по венам, скользнуть на кончик кисти и вести его руку.

Брать краски — густые и яркие, полные живой, солнечной силы, и рисовать не Фаю, но место, где они встретились. Тонкий, искривлённый временем ствол граната, и изумрудную листву, блестящую на солнце, и цветы — красные-красные, как закатное солнце... Тени обретают глубину, блики — яркость, и Астр уже не чувствует ни страха, ни грусти — только желание продолжать.

Последним на картину ложится красноватый оттенок деревянной чабани, и шероховатость глиняного чайника, хрупкость тонкостенных пиалок... Шагни вперёд — и почувствуешь аромат, сядешь на примятую траву, продолжишь разговор, который не хотел бы заканчивать...

...И всё тёмное, сильное и страшное останется позади.

Буря не стихает три дня. Чёрное, спрятанное в кучах туч небо бесится, кричит, осыпает Империю молниями и хлещет дождём.

Астр знает, что дело тут не в скорби по императрице. Источник остался без хозяйки, и сила, которую она сдерживала, почти свободна сейчас. Он сочувствует той принцессе, которой придётся шагнуть в огонь, сгореть заживо и принять его силу. Усмирить бурю. Стать волей Солис и перестать быть своей. Астр чувствует эту силу, разлитую в воздухе — силу Солнца, могущественного и яростного, сжигающего и возрождающего, желающего испытать, сжечь дотла и подчиниться наконец, успокоиться, стать огнём священных свечей, а не бурного пламени.

Когда гроза прекращается, Астр надевает истрепавшийся уже плащ, выскальзывает наружу и пробирается к их с Фаей гранату. Тьма в крови Астра холодит, густеет, защищая от бури, и это ощущение невыносимо. Сила Хель как будто бы проникает в него ещё глубже, пропитывает до самого сердца — и Астру очень хочется увидеть Фаю и спрятаться в её тепле. Он не знает, придет ли она сегодня. Знатные семьи заняты обрядами, многие участвуют в подготовке к коронации... Может, и сама Фая помогает принцессе.

Но Астр все равно приходит, стоит, прижимаясь спиной к дереву — кора удивительно-тёплая, хотя воздух не по-летнему холоден. Астр ждёт, пока солнце не поднимается выше, пока не начинает согревать, заставляя снять плащ... Ждёт, пока оно медленно опускается за горизонт и дождь начинается снова.

Он молчит, и тени в его душе расползаются все больше и больше, кутают в ласковую прохладу, так странно уютную. Астру хочется закрыть глаза — и раствориться в тумане, всегда ждущим, всегда зовущем его.

— Ты здесь! — Слышит он сбивчивый громкий шёпот и оборачивается.

Фая одета в траур — в синее с серебром. Скромное, закрытое платье с дорогой вышивкой, почти распущенные волосы... Поверх — чёрный плащ дешёвой ткани, капюшон которого она снимает, подходя к Астру.

— Мы же договорились, — улыбается Астр, смущается, отводя взгляд.

В этом наряде Фая слишком другая. Волосы потемнели и слиплись, веснушки почти не видны в сиреневых тенях сумрака, и Астр никак не может увидеть в ней ту девушку-пламя, которую встретил впервые. Такая как сейчас, Фая могла бы жить в Тэндаре. Могла бы даже приехать в Обитель, сопровождая родителей, и они гуляли бы по залитым туманным холмам... Но того света, который манил Астра, в ней сейчас нет.

Астру кажется, что он чувствует на себе взгляд Хель — прямой, внимательный, изучающий. Ждущий.

Фая обнимает Астра, утыкается носом ему в плечо. Астр замирает. Потом медленно обнимает её в ответ.

В этом объятии — мокром, холодном и до странного горьком вдруг становится легче. Теплее. Чернота отступает, прячется, расплывается в полуночных тенях. Астр смаргивает слезы, сам не зная, откуда они взялись, и ощущение взгляда Хель смазывается, но не исчезает.

— Я люблю тебя, — шепчет Астр, закрывая глаза.

Сейчас, когда тьма держит его за плечи, а пламя Фаи не затмевает источник, это оказывается удивительно легко сказать.

— Я знаю, — хрипло отвечает Фая и он не ждёт от него большего.

Если — как Астр думает — Фая была фрейлиной во дворце, то теперь, когда её госпожа станет править, у неё станет гораздо больше обязанностей, а после новая императрица найдёт ей подходящего мужа.

Пропасть расширится так, что не перепрыгнуть.

Фая отстраняется, замирает. Смотрит Астру в глаза. Золотые искры погасли, и Астр чувствует себя виноватым за то, что даже здесь и сейчас он не смеет снять мороки со своих глаз.

Они оба молчат. Дождь усиливается. Фая поднимает голову и поджимает губы, смотрит в небо — туда, где две луны — Ночное Солнце и Хелитиана выглядывают из-за разошедшихся туч.

Потом резко дёргает головой, снова смотрит Астру в глаза — и целует. Жадно, неумело, неловко, и до последнего мгновения — отчаянно сладко. Источник внутри него не исчезает, не прячется — наоборот, растекается по венам удивительно приятным волшебством, заполняет его до краёв и почти сбрасывает мороки.

Астр не замечает, и не слышит ничего, кроме собственного сошедшего с ума сердца. Двенадцать ударов — и Фая отстраняется, продолжая чувствовать чужие губы на своих. Им не хочется размыкать объятия, и они стоят близко-близко, почти касаясь носами.

— Ты придёшь на коронацию? — спрашивает он, чтобы сказать хоть что-то, и Фая кивает. — Мы увидимся там?

На мгновение Астру чудится отзвук смеха в шорохе ветвей граната и шепоте его же листвы, но сейчас всё, кроме глаз Фаи — неважно.

— Да. Да, конечно, увидимся. Приходи.

Она растворяется в полутьме, и Астр опускается на влажную землю, подставляя лицо последним каплям утихающего дождя. Они смывают ощущение губ Фаи, смывают боль, страх и неуверенность. Остаётся редкая, драгоценная тишина внутри, и Астр, погрузившись в неё, сам не замечает, как шепчет первую со времени побега молитву.

"Сделай так, чтобы мы были вместе", — просит он, — "Подари мне любовь".

В день коронации небо ясное и яркое, переливается лавандовым и сиреневым, встаёт крепким, высоким куполом, на вершину которого медленно поднимается солнце.

Сегодня — самый длинный день года, любимый праздник этой земли. Лучи ласкового, летнего солнца тянутся к Астру, путаются в его волосах, скользят по шее... Астр улыбается, пробираясь поближе к храму.

Люди собираются на главной площади Альвиоля, стекаются со всех уголков города, стараются подойти ближе к пути, усыпанном цветами граната, лепестками красных лилий и роз. Огненная дорога вьется от ворот храма до дворца, и по ней скоро пройдёт принцесса — пешком, с распущенными волосами, у всех на глазах. В полдень она испьет из Источника и наденет корону.

Астр знает это, потому что расспросил хозяйку таверны. Знает он и то, что для того, чтобы овладеть Источником недостаточно выпить один бокал — а значит, посвящение принцесса прошла заранее, и все это — лишь красивая, ритуальная, но всё же почти бессмысленная формальность.

Астра прижимают к стене храма. Хрустальный купол бросает на площадь солнечные зайчики, и Астр скользит по ним взглядом, а потом рассматривает толпу, пытаясь выцепить знакомые черты. Заглядывает за ворота — его отталкивают, конечно, и он не успевает понять, там ли сейчас Фая — вместе со знатными семьями, свидетелями обряда.

Стучат барабаны. Этот стук отдаётся внутри, в самых костях, и Астр не сразу понимает, что это не его сердце. Она идёт — светлейшая и светоносная властительница, воплощение Солис на земле, будущая императрица. Белое платье с длинным шлейфом стелется по земле, ярко-рыжие волосы похожи на языки пламени. Она подходит ближе. На груди у платья золотыми нитями вышито солнце, и его лучи обнимают её за плечи, прячутся в парчовой золотой мантии. Там вышиты крылья — огромные, искрящиеся под солнцем крылья, закрывающие спину принцессы. Она вся — создание света и солнца, пламя, заключённое в человека...

Астр всё-таки поднимает взгляд.

Там, в этом платье, в золоте, в белом шёлке, в чужих восторженных взглядах — Фая. Его Фая. Фай-ра ФерФеникс, как он понимает сейчас. Его возлюбленная. Императрица.

Но на знакомом лице, чуть более бледном, чем обычно — совсем чужие глаза. Яркие, золотые, сияющие и застывшие, не показывающие ни единой эмоции. Кажется, взгляни в них один раз — и ослепнешь.. Пламя, не человек.

Фая... Файра не смотрит на него, когда входит в храм, и Астр устало прислоняется к стене.

Вихрем проносится мысль о том, что Файра-императрица уж точно сможет защитить его от поисков отца, но...

Гаснет, оставляя другие. Как она пережила эту ночь? Было ли ей страшно и больно? Смогла ли она посмотреть в зеркало этим утром и не вздрогнуть под собственном взглядом? Чувствует ли она себя собой или так же, как он, как будто падает в пропасть?..

Астр слышит голоса жриц, доносящиеся из храма, и медленно растворяется в их напеве. Недолгая церемония кажется ему бесконечной. Он боится этих золотых глаз — и боится за Фаю.

Она выходит. На лице уже не напряжённое сосредочение, но мягкая и тёплая улыбка — такая знакомая и такая чуднáя. Корона — золотой венец, покрытый резьбой, — почти теряется в волосах. Файра соединяет руки у груди — и распахивает объятья. Из её рук вырывается золотистый свет, яркий даже посреди дня, распускается невиданным цветком и затухает.

Люди кричат, бросают цветы ей под ноги, хлопают, улыбаются... Файра обводит свой народ взглядом и машет.

Их с Астром взгляды встречаются — и в бесконечном золотом пламени он видит её. Свою возлюбленную. Человечную и пламенную одновременно.

Астр улыбается Файре и первым встаёт на одно колено — и за ним повторяет вся площадь, присягая на верность новой императрице.

— Будь благословенна, — шепчет он, пока остальные кричат, — Будь благословенна, солнце моё.

После коронации весь город празднует. Из фонтана на главной площади льётся гранатовое вино, и Астр пьёт за здоровье императрицы, радуясь, что привкус Источника больше не обжигает его. Он знает, что ждать бессмысленно, но когда этот день — невероятно длинный и солнечный — все же кончается, он приходит к гранату.

Конечно, её там нет. Астр садится, прижимается спиной к тёплой коре и улыбается, вспоминая, как здесь же целовал Файру. Сейчас он не знает, как мог не заметить, не поменять, не увидеть... Но это неважно.

Потому что юркая фигурка в чёрном плаще уже спешит к нему от дальнего края сада.

— Ну здравствуй, величество.

Астр улыбается и Файра улыбается в ответ — робко, извиняясь, с весёлыми искрами в глазах.

— Между прочим, ты и сам не сказал мне всей правды, — она садится рядом и прижимается щекой к его плечу, и Астр обнимает её, но смотрит в небо, ясное, глубокое, медленно начинающее темнеть. Облака золотятся, и плывут по фиолетовому полотну медленно, будто б танцуя — они рвутся, и сливаются снова, и кажется, что если смотреть достаточно долго, то можно понять их танец и стать его частью.

Астр закрывает глаза. Он догадывается, что это Нико вызнал все про него и рассказал Файре, но не хочет выспрашивать сейчас. Сейчас Астра волнует только один вопрос, одна опасная неизвестность.

— Что будет дальше? — спрашивает он, и Файра вздрагивает, выпрямляется, заставляет его обернуться и посмотреть ей в глаза.

— Послушай, — она хмурится, и говорит быстро, пряча тревогу в пугающих золотых глазах, в которые ему так сложно смотреть, — Я теперь императрица. Совет хочет выдать меня за южанина, сына халифа, это старый договор, чуть ли не старше меня, но... я не хочу.

Астр замирает.

— Они могли бы заставить меня раньше, но сейчас... сейчас не могут. А я могу выбирать.

— И что же ты выберешь? — спрашивает Астр так тихо, что его голос сливается с шорохом крон деревьев.

— Тебя, — выдыхает Файра и улыбается болезненно и невесело, — Ты ведь сын герцога, так? Неплохая партия для императрицы. Да, будет скандал, но не думаю, что сильный, да и вообще... Мы с этим справимся.

— Так это предложение? — хмыкает Астр, пряча смех в уголках губ.

— Да! — Файра смущается, опускает на миг глаза — только для того чтобы вскинуть их снова и поймать взгляд Астра, увидеть его ответ ещё до того, как он произнесёт его вслух.

— Тогда я согласен.

Он не думает о словах Нико, о просьбе не делать глупостей и беречь Файру — только о ней самой. Они падают в пропасть, которой Астр так боялся — но делают это вместе, и ему кажется, что он готов разбиться о камни.

Люди не слышат их, но слышат последние лучи красного, налитого силой солнца, и первые по-ночному густые тени, и ветер, шевелящий листья граната. Они тянутся друг к другу и целуются, морок на глазах Астра осыпается, истлевает под силой Золотого Источника, и Файра прижимается к нему ближе — горячая, гибкая, быстрая, вся — пламя и золото, и тьма отступает, прячется далеко-далеко, туда, откуда, как кажется Астру, она уже никогда его не достанет.

Когда он наконец отпускает Файру и переводит дыхание, он на мгновение смотрит вверх — лишь для того, чтобы увидеть, что золотые облака исчезли, и на темном, почти чёрном безбрежном небе взошла тринадцатая луна.

Интелюдия I. Земля

Меж страхом и верой,

Надеждой и крахом

Один только выбор,

Один только шаг твой

Последнее испытание — Изида под покрывалом

Люди верят, что судьбы их похожи на переплетение нитей. Говорят, что я расшила небо звёздами и забыла свою иглу. Называют меня прядущей.

Они правы — так, как могут быть правы те, кто переводит правду богинь на человеческие языки, сотканные из слов.

Я вижу их нити — но повелеваю лишь теми, кто решил служить мне. Я нашептываю им правду о будущем, открываю её в картах и зеркалах лишь для того, чтобы они спасали тех, кого могут, и полотно мира не дрожало от чужой боли.

Но иногда этого бывает недостаточно.

В такие дни, как сегодня.

И тогда я прошу помощи у тех, кто сильнее.

Я, единственная из сестер, дружна с морем. Оно было здесь до нас, и останется после того, как все мы умрём — и все наши шевеления, творения, сады и дворцы для него ничто. Оно спокойно — но и непостоянно, и я тянусь к этой изменчивой непостоянности так же, как и в первый день своей жизни. Я берегу его ведьм, а оно шепчет мне о том, каким был этот мир до того, как моя мать разбудила его, и рассказывает, как рождались и умирали звёзды, как текло время до того, как впервые взошло солнце, и как приятен ветер, родившийся из моего смеха.

Мы с морем похожи — и оно слышит меня.

Сегодня я прошу его о беде. Прошу не о чудесах — о буре, сильной и грозной, такой, что поднимет волны до неба, о ветре, который будто б сойдёт с ума — и сделает то, что должно быть сделано. Поможет тем, кому иначе уже не помочь.

Вы сами вершите свою судьбу — это верно. Но и у каждой из нас есть собственные нити, и путь, и выборы, и то, что должно быть сделано или предотвращено.

И в такие дни, как сегодня, я перестаю быть лишь сказительницей и становлюсь хранительницей полотна мира. Той, кем всегда была.

Я вышиваю шторм — и море гудит, отвечая на мою просьбу. Чёрным по синему, белым по сизому, зелёным по ледяному, нить за нитью, стежок за стежком мы творим то, что должно случится сегодня, и полотно дрожит под моими руками, а волны шепчут у меня за спиной.

Тучи сгущаются. Холодный, жестокий ветер треплет паруса Зоркой, и Айра, стоящая на носу корабля, ёжится и шепчет молитву.

Извини, Айра.

Сегодня я помогу не тебе.

Буря не надвигается — она сплетается вокруг Зоркой, густеет, прячет горизонт в уродливых чёрных тучах. Айра стоит на носу, вцепившись в доски заледеневшими руками, и зовёт, зовёт, зовёт меня и море — но мы не можем ответить. Она стояла б и дольше — но Нико оттаскивает, ведёт за собой.

— Не можешь помочь — не рискуй, — бормочет он, заталкивая Айру в трюм. Она могла бы остаться — хорошо обращалась с парусами, и, может, сумела б задержать ветер, но... Нико и Аде будет проще бороться с бурей, не волнуясь за её жизнь. Айра продолжает молиться, продолжает звать — и впервые за всю свою жизнь упирается в стену, которую не пробить.

Её не слышат, не слушают, не собираются защитить — и это пугает гораздо больше, чем буря.

Паника накатывает, душит не хуже морской воды, заставляет сжаться, потеряться в видении — одном и том же, всегда одном и том же, — и Айра понимает, что Нико прав. Она не хочет идти наверх, не хочет промерзать насквозь и глядеть на волны, которые вдруг перестали её слушать, опасные, жуткие, так похожие на то, что ждёт её там, дальше...

— Айра? — Нико оказывается рядом. Стоит на коленях, пока все вокруг содрогается и наклоняется из стороны в сторону, придерживает за плечи, — Я здесь.

Айра выдыхает. Она не знает, сколько прошло времени и что происходит вокруг. Страх постепенно отступает, растворяется в спокойной выдержке Нико. Ей хочется увидеть Аду — но капитанша, конечно, со своей командой сейчас.

— Что там?.. — шепчет Айра, не желая говорить о своих страхах.

— Шторм. Сильный. Ада готовится дрейфовать.

— Плохо... — Нико обнимает её, останавливает подбежавшие слёзы. Он редко видит Айру — прекрасную княжну, сильнейшую ведьму, — такой беззащитной. Нико поджимает губы, сдерживается, чтобы не сжать Айру слишком сильно — и, отстранясь и заглядывая ей в глаза, говорит.

— Всё будет хорошо, Айра. Мы тебя защитим.

"Сегодня — да", — думает она и улыбается через силу.

Видение всё ещё ждёт её во тьме под закрытыми веками, в усталости долгого пути, в собственном страхе. Чем ближе — тем острее. Страшнее. Но только без близости богинь Айра может трястись от мысли о нем. Не чувствуя на себе взгляда той, что укажет дорогу...

Зоркую трясёт ещё и ещё, разворачивает, почти кидает боком на волны... Когда Айра снова открывает глаза — Ада рядом.

Значит, все готово. Паруса сняты, они заперты в трюме, Зоркая отдана воле ветра и волн.

"Пожалуйста, помоги нам", шепчет Айра, но я лишь смотрю на неё, зная, что сейчас она меня не услышит.

Буря ревёт. Тучи скрыли границу между морем и небом, между смертью и жизнью, сказкой и былью... Ничего сейчас нет и всё — есть. Ничто не реально и ничто не невозможно.

То, что мне было нужно.

Море открывает двери, неведомые даже богиням, а я прокладываю пути. Тонкую струну связи отсюда — туда, далеко-далеко, туда, куда не ходят корабли уже очень, очень давно... Зоркая скользит по волнам, как зеленоватая прозрачная бусина, нанизанная на нитку, и тучи, волны и ветер не меняются вокруг неё.

И тем не менее меняется многое.

Вода становится холоднее — и злее. Тучи держат крепко, но, стоит лёгкому судну привыкнуть к новой воде — отпускают. Вокруг — ничего. На многие, многие дни пути.

Ветер и волны, ведомые моей рукой, подталкивают Зоркую ближе. Она скрипит, недовольная, и дно шуршит по каменистой отмели. Царапается, но держит.

Я глажу волны, благодаря их за помощь. Отпускаю ветра. Развязываю узлы и расправляю полотно мира. Разве заметит кто одну брешь в узоре? Увидит ли, что точка не там, где могла бы быть? Там, где должна была б быть. Здесь. "Где это — здесь?" — шепчу я на ухо Айре и страх медленно отпускает её. Всё хорошо, звонкая моя. Не сегодня.

— Кончилось, — говорит Нико.

— Где мы?.. — Эхом повторяет Айра мои слова. На её лице остались следы слёз, но в глазах уже светится привычная сила. Нико улыбается этому и, с трудом разогнувшись, встаёт.

— Сейчас узнаем! — бодро отвечает Ада и подзывает команду.

Жизнь, замершая на острие веретена, идёт дальше.

Ада выходит на свет. Солнце здесь странное — тусклое, будто бы покрытое пылью. И небо не яркое, как должно было б быть днем — блёклое, почти розоватое, холодное и далёкое.

Крупные, обточенные водой камни плавно и медленно уходят в море. Куда не посмотришь — ровное, бесконечно чёрное побережье. У бортов Зоркой — ледяная крошка. Ада втягивает колючий холодный воздух и вздрагивает.

На мгновение ей чудится запах пепла.

— Здесь странно, — говорит Айра, и Ада соглашается. Лучшего слова не подобрать. По сторонам — чёрные камни, море, осколки льда. Плавное и мёртвое побережье. Ни одного дерева. Ни одного человека.

— Мы на юге, — Нико хмурится и возится с астролябией, — Очень далеко.

— Сильно дальше, чем наши острова?

— Дальше, чем от островов до империи.

Ада хмурится и опирается о фальшборт. Смотрит дальше — туда, где взгляд, проскальзывая по чёрной пустоши, упирается в покатые холмы, за которыми видна сероватая горная гряда, укутанная кружевом облаков.

— Нужно найти воду, — говорит она. Нико кивает — несколько бочек треснуло во время шторма. У него ещё есть состав, который любую воду превратит в безвредную питьевую, но выпаривать морскую — долго и сложно, а им нужно беречь дрова.

— Там, — бесцветно говорит Айра и взмахивает рукой, — Там будет вода.

Нико и Ада давно уже привыкли не спорить с её чутьем. Они идут втроём, карабкаются на холм — из чёрной, пористой породы, в щели которой забился лёд. Нико останавливается, приглядывается...

— Тут был вулкан.

Аде снова кажется, что в воздухе пахнет пеплом. Она тянется за рукой Нико и сжимает её, ища поддержки. Разделиться сейчас для них немыслимо. Сойти с этого пути не дано.

Они поднимаются выше — туда, где холм проседает, а вершина превращается в чашу. Она пуста и черна, но внизу, в самом сердце кратера — лёд.

Тёмный, зеленоватый лёд, к которому они спускаются, чуть не падая на крутом склоне. Нико — самый стойкий, самый наблюдательный и разумный, — замирает, пытается спросить себя, что они делают тут, почему — куда? — идут, зачем оставили Зоркую и команду... Но мысли его текут медленно, неохотно, путаются и осыпаются пеплом. Ясный взгляд туманится, превращается в пыльный осколок — стекло ли, хрусталь ли был? Ничего не осталось. Они спускаются ниже, садятся там, где камень переходит в лёд — и поднимается ветер.

Злой, ледяной, сильный ветер, которого нечему остановить, некому придержать, и он бьётся, воет, почти визжит, разрывая небо на части. Он несёт с собой снег и чёрную крошку камня, превращает все вокруг каменной чаши в ревущую бурю.

Ада и Нико переглядываются, понимая, что не смогут уйти отсюда. У всех троих болит голова, гудит, пока в их костях расползается недобрая, больная воля этой земли.

"Останьтесь со мной", — говорит она, и Нико неверными руками разводит костёр и топит немного льда вместо того, чтобы потянуться за фляжкой.

"Ложитесь со мной", — шепчет она, пока Ада пьёт из котелка холодную — с огня, но всё равно холодную, — воду, отливающую зелёным.

"Усните со мной", — поёт она, и Нико первым закрывает глаза.

"Умрите со мной", — молчит она, когда у них не остаётся сил на сопротивление.

На мёртвой земле наступает тёмная, холодная ночь. Моряки Зоркой ночуют на корабле, не думая о том, чтобы поискать свою капитаншу. Ветер несёт снег с чёрной пылью, он забивается им в глаза, пряча от них же самих светлые мысли. Ада, Нико и Айра лежат у края замёрзшего озера в кратере давно потухшего вулкана и черно-белый снег укрывает их тела.

Пока что живые.

Мне нет хода на эту землю. Им — есть. А мне ход — к их судьбам, их тонким, звенящим нитям — и этого будет достаточно.

Айра плачет во сне, и слёзы её превращаются в сверкающий под звёздами лёд.

Ей снится история. Долгая история, длинная, сотканная из падений из взлётов, рассветов и закатов, вёсен и осеней. История течёт через неё, цепляется за нити полотна — становится нитями — и полотно всё растёт и растёт.

Ей снится, что она рассказывает эту историю. Не словами и не нитями — как-то ещё.

Ей снится, что её слушают.

"Мои дети мертвы" слышит она в этом сне, и чувствует, как чужие, горькие воспоминания душат запахом гари. Полотно порвано, полотно еле-еле заросло после и никогда уже не станет таким, как прежде...

"Не все", — говорит она в ответ, и в голосе расцветает что-то, чему не она не знает названия, — "И все они — твои дети".

"Пожалуйста", — говорит она, и вдруг чувствует, как дрожит полотно. Оно живое, хрупкое, нежное, и стоит лишь потянуть за одну неверную нить — и рассыпется всё, и не будет ни вёсен, не осеней...

Она не слышит ответа.

В полотно вплетается ещё одна нить.

Буря стихает.

Ада кричит, и ветер подхватывает её крик, множит, ударяет о горы.

Ей снится детство, которого у неё никогда не было. Снится лес, странный, тёплый и влажный лес, снится, как большие листья цепляются за ее руки и странные, чудные птицы мелькают перед глазами.

Ей снится дом, который никогда не был её домом.

Ада выходит к поляне. Тёмное, будто бы выжженное углубление в земле могло бы стать озером, но оно наполнено лишь пылью и пеплом. Трава вокруг жухнет. Деревья, склоняющиеся к нему, темнеют и умирает. Веет ледяным ветром.

Что-то толкает Аду вперёд. Пепел обнимает босые ноги, песок царапает ступни. Под слоем пыли что-то острое, режущее, и пепел насыщается кровью, мокнет, превращается в бурую грязь.

Ада плачет.

Что-то внутри неё горюет по этому озеру, по лесу, которого уже нет и не будет, никогда больше не будет... Она падает на колени. Пепел взлетает и оседает, но Ада успевает увидеть, что дно озера усыпано осколками побелевших костей.

Ада плачет и по ним.

Кровь смешивается со слезами.

Пепел превращается в грязь.

Ада открывает глаза, но всё ещё видит лес. Моргает — и просыпается.

Небо ясное. Светлое. Всё ещё тусклое, но как будто бы более живое и настоящее. Солнце прячется в серой дымке, и только ветер — почему-то по-весеннему тёплый — играется с волосами. Он приносит запах травы и мёда, и на мгновение Аде кажется, что здесь пахнет весной. Она не знает, может ли быть весна настолько далеко к югу. Тают ли эти льды хоть когда-нибудь?.. Был ли здесь кто-то до них троих?.. Она будит Айру и Нико — сонных, заторможенных, с мутными, нечеткими взглядами. Они запинаются по пути, но самой ей идти легко, и тяжесть, сжимавшая виски, осталась в страшном, печальном сне. Нико замирает ещё раз, оборачивается, смотрит в жерло вулкана... Передергивает плечами и спускается, стараясь смотреть на море.

Зоркая цела. Кусок фальшборта выломан, самый кончик мачты обломан, но это не страшно. Обшивка потерлась, и зелёные — как у них троих — глаза на носу, заговорённые защищать от опасности стёрлись начисто.

Зоркая слепа. Что-то коснулось её, что-то закрыло глаза, призванные защищать и беречь, что-то швырнуло их сюда, что-то заперло и заставило ночевать в снегу... Что-то согрело их ночью, что-то позволило растопить лёд, что-то уберегло Зоркую.

Нико трясёт головой и морщится от боли в затылке. Мир тонет в темноте, берущей начало из этой боли, двоится и кружится, отбирает ту единственную опору — ясность — которая была основой всей жизни Нико. Он знает, что это пройдёт, что острый разум вернётся к нему вместе с кошачей наблюдательностью — но пока они с Зоркой слепы.

Нико подходит ближе и прижимается к борту лбом. Он кажется тёплым.

Я улыбаюсь им вслед. Впереди многое: сложный путь до островов Ла-Тавы, и гораздо более простой — до Империи, дни, наполненные работой, борьбой со стихией, которая с каждым днем будет становиться все послушнее — и ночи, съеденные страшными и тёмными снами. Снами, в которых крошится обгорелое полотно. Пепел мешается с кровью. Вулкан просыпается — и лёд тает.

Когда моей маленькой звонкой Айре будут снится жадные, холодные волны — я буду рядом. Но с этими снами я оставлю их один на один.

Часть II. Солнце. Глава 1. Дворец

Глянешь в мои очи — ослепнешь,

Жди со мною встречи — коль смеешь,

Помни моё имя, когда твою кровь студит тень.

Alkonost — Саламандра

— Тебя не было двенадцать лет.

Нико хмыкает, откидывается на спинку кресла, вытягивает ноги, цепляется взглядом за лицо Файры. Ей незачем врать, — да они и никогда не врут друг другу, это часть договора, — и её лицо продолжает рассказ на свой лад — молчаливо и до боли уклончиво.

Он уходил, оставляя Файру юной и хрупкой, чуть не гнущейся под весом короны. Три года шёл рядом, поддерживал, помогал, шептал на ухо, когда она могла слышать — и дождался таки момента, когда ручонки, держащие вожжи империи, смогли ей управлять. Дождался — и ушёл ветром морским свободным дуть в паруса Зоркой, ушёл, чтобы вернуться — через год... Но не через двенадцать. И кого он видит сейчас?

Яркие, лихорадочно-золотые глаза потемнели, подернулись патиной — у Сцинтиллы были такие же. Скулы выступили резче, брови, привыкшие ехидно подниматься, теперь будто бы сами собой тянулись к переносице.

Нико уходил, оставляя в Альвиоле воспитанницу, а вернулся к повелительнице. К императрице, так похожей на свою мать.

"Прости меня, Сцинтилла", — думает он, — "Я не сберег её так, как ты того бы хотела".

Файра знала, как она изменилась — и видела, что Нико не изменился совсем. Время не тронуло его лицо, не прошлось сединой по чёрным кудрям, по южному обычаю собранным в короткую косу. Сейчас в ней не было привычных золотых украшений, да и сам Нико на контрабандиста походил больше, чем на императоского советника, но это как раз было привычно, и сама эта обыденность тревожила её.

Где же он был?..

— Что произошло за это время? Мы так и не добрались до Ла-Тавы. — Нико говорит быстро, южный акцент тонкими прожилками проступает в названии островов, расползается на другие слова, как ядовитый сок таксаранума — жёлтых цветов, растущих только на юге.

Файра качает головой. Хмурится — нехорошо, болезненно, так, как хмурилась Сцинтилла в последние дни.

— Война не началась, если ты об этом. — Она отворачивается, разливает чай — тонкостенный керамический чайничек в её руках немного дрожит. Почти прозрачный настой пахнет весной и полевыми цветами — но для Нико почему-то угрозой, заставляющей кожу покрываться мурашками. — Мы даже восстановили торговые отношения пару лет назад. Специи, конечно, по конским ценам, но это лучше, чем ничего... Отдали им один из островов Ха-Листы, тот, который к ним ближе всех. Это успокоило Дэви.

Нико дёргает бровью, услышав имя халифа. Его отец был тучей, закрывающей солнце, для Сцинтиллы ещё когда на Ха-Листе только нашли золото.

Тот, старый, кровавый спор, который все-таки удалось разрешить, должна была закончить Файра. Взять Дэви, ненаследного тогда сына, в мужья — и править с ним.

Только вот Файра выбрала Астра, а Дэви ядом и кинжалом добыл себе трон.

И весь этот хрупкий, сложный, безумный мир повис на единственной нити из полотна Фаты.

Нико, сам опутанный её магией, прикрывает глаза.

Они выдержали. Справились. Извинились, а потом ещё, ещё, и ещё один раз.

У Фаты очень, очень, очень крепкие нити.

— А твои советники? Иадар?

Файра вдруг закатывает глаза — так по-детски, что хочется засмеяться; страх отпускает её сердце, а присутствие Нико наконец приносит уют.

— Так же невыносим, как и обычно, и не перестаёт напоминать мне о том, что я — источник всех проблем Империи и худшая правительница за тысячу лет.

Нико хмыкает.

— Только вот Империя гораздо моложе.

— Я так ему и ответила! — Она смеётся, солнечные блики пляшут по её коже, лучи путаются в волосах и тянутся к рукам. Нико чувствует, как склизкий узел в груди чуть ослабевает, позволяя вдохнуть. — Но ведь он прав, не так ли?

Смех гаснет. Нико пожимает плечами.

— Ты совершила ошибку. Ты подставила Империю под удар. Ты поссорилась с Ди-Рэвой и прочими южными халифатами. Ты отказалась от весьма выгодного брака и заменила принца опальным сыном Тэндарского герцога. Но худшей? Худшей я бы тебя не назвал. По крайней мере ты не убивала собственных братьев и не приводила лошадь в Совет.

Чай холодит губы и пахнет опасной, ядовитой весной.

Они сидят там, пока солнце взбирается все выше и выше, пока розовый рассвет и его золотистые всполохи не исчезают, сменяясь простым и прямым солнечным светом, пока не стихает пение жриц Солис и не начинает шуметь дворец — с каждой пиалой чая всё громче.

Когда пение раздаётся во второй раз, Аврора стучится в дверь.

***

Ранее утро она провела в храме. Мягкие голоса из-за стены убаюкивали её, запах ладана и розового масла утягивал всё глубже в молитву. Аврора стояла на коленях в маленькой часовне, вход в которую был разрешён только императорской семье, и плакала в дробящихся пятнах света. Встречала рассвет.

Ночь оставила её измученной и изорванной. Снилась тьма, беззвездная и безлунная, бесконечная и бессердечно пустая. Снилось, как из спины у неё растут два крыла: серебряное и золотое, как она парит в этой тьме, и пытается лететь, но крылья тянут её в разные стороны, и рвутся, и терзают её, а кровь всё течёт по спине, и крупные чёрные капли падают в пасть молчаливо наблюдающей тьмы.

Когда она была там, в часовне, под взглядом Солис, сон отступал. Тёплые руки неощутимо перебирали волосы, лоб хранил отпечаток поцелуя — и пусть Аврора не могла знать об этом, её сердце наполнялось силой и смелостью, и даже страх перед грядущим посвящением отползал куда-то на задворки души.

Сейчас же она тихо закрывает за собой дверь, скользит в комнату, как юркий язычок пламени, останавливается и разглядывает Нико с любопытством и узнаванием. Авроре было почти четыре, когда он уехал, и что-то с тех пор она помнит — но ещё точнее она знает, что это тот, кто качал её в детстве и тот, кто рассказывал ей старинные сказки, просто потому, что что-то внутри него звучит иначе, неправильно, чужеродно. Аврора испугалась бы, но даже эта инаковость была ей родной.

Она замирает, и улыбается, и взмахивает руками, когда Нико — после разрешения Файры — обнимает её.

— Ты так выросла, — Он улыбается, но в пронзительно-зелёных глазах светится грусть.

— Завтра пройдет посвящение, — откликается Файра, и Аврора неловко отстраняется и кивает.

— Посвящение? — Грусть исчезает по взмаху расшитого рукава, Нико поднимает брови, крутится на пятках, рассматривая обеих одинаково пытливым и внимательным взглядом, — Источник её признал?

— Разумеется, — хмурится Аврора, — Как же иначе?

— О, светлое летнее дитя, ты не знаешь? То, что ты родилась — уже чудо. Источники уничтожают друг друга. Ребёнок двух высших жриц — попрание законов природы.

— Благословение Богинь, — перебивает Файра и Нико пожимает плечами.

Аврора чувствует, как противный холодок касается её шеи. Тень от двери вздрагивает под её ногами, отливает глубоким фиолетовым цветом, почти искрится, но всё равно остаётся незамеченной. В доме Солнца слишком редко смотрят на тени — к их же несчастью.

— Стража видела корабли Ди-Рэвы, — торопливо говорит Аврора, стараясь новыми словами отменить уже сказанные, желая выжечь тени за её спиной и холод в глубине её сердца, — Скоро они будут здесь. Тебя ищут. Нам пора их встречать.

Файра прерывает её взмахом руки.

Воспитанница Нико и милая, юная принцесса исчезают куда-то, рассыпаются солнечными бликами витража, и остаётся только Файра ФерФеникс — солнцеликая правительница, несгибаемая императрица.

Нико уходит. За Авророй входят служанки, помогают Файре одеть шёлковое верхнее платье поверх тонкого нижнего. Воротник-стойка обнимает шею, расширяющиеся рукава скрывают запястья, ожерелья и кольца блестят в солнечном свете. На плечах Файры закрепляют белый плащ, расшитый золотом, рыжие кудри собирают в высокую прическу; старая, невзрачная корона сияет на голове.

Фрейлины, сопровождающие ее, вполголоса обсуждают новоприбывших. Аврора держится позади, дышит глубоко и ровно, призывая пламя внутри себя. Оно всегда дарит уверенность, и сейчас, перед встречей с теми, кто всегда приносит с собой войну и угрозу, ей нужен весь огонь, который только можно найти. Тепло расцветает в груди на вдохе, стекает к ладоням на выдохе, снова поднимается и тут же опускается — к животу и бёдрам, в ноги, согревая их и наполняя гремучей силой, — и снова наверх, к сердцу, пока в мыслях не останется ничего, кроме святого пламени и его жара, белого и благословенно сияющего.

***

Зал приёмов императорского дворца можно было б назвать Золотым, Янтарным или даже Хрустальным — золото, гордость и богатство империи, тут везде, и оно же покрывает каменный трон; янтарная мозаика разбегается по полу, хрустальные шары, в которых горит огонь Источника, висят в золотых сетках. Зал сияет — и все тени его стекаются к одному месту.

Астр, закутанный в синее, старается не замечать их. Он стоит за левым плечом трона, молчит, заставляет себя замереть и не поправлять неустойчивый консортский венец. За правым плечом императрицы — Иадар ФерЛефакс, первый советник, заклятый друг и незаменимый помощник. Северная кровь высветлила его пшеничные волосы, но не коснулась карих в крапинку глаз. Он шепчет, склонившись к Файре — "Халиф тоже здесь", — и она, нахмурившись, отвечает и поднимается с трона, на мгновение позволив удивлению отразиться на лице, спускается по ступеням и замирает около них. Файре не нужно звать пламя — оно и так всегда в её сердце, давно уже стало её сутью и жизнью, — но она обращается к Солис, просит не о помощи даже — о любящем взгляде. И коротко улыбается, почти почувствовав невесомое прикосновение к плечу.

Звенят колокола, распахиваются огромные двери зала. Файра смотрит в глаза своему несостоявшемуся жениху.

Дэви Ди-Рэвский немолод. Он на пятнадцать лет старше Файры, и его не охраняет источник — в черных волосах струятся полосы серебра, по лицу разбегаются морщины — и не спрятать, что лицо это хмурилось гораздо чаще, чем улыбалось.

Файра же улыбается так светло, что это заменяет всякую искренность.

— Приветствую тебя, мой царственный брат, — мурлычет она и позволяет по южному обычаю прикоснуться щекой к щеке, — Я безмерно рада столь внезапной встрече с тобой. Было ли море милостиво к тебе? Был ли ветер послушен?

— Доброго здравия, императрица, — скучающе отвечает Дэви, его взгляд скользит по витражам зала, — Поездка прошла отлично. Можно ли ждать летом лучшего ветра? Добрались, как на крыльях, не возмущая море заклинаниями и ворожбой.

Пока они обмениваются любезностями, Астр рассматривает свиту халифа. Он чует в тенях смерть — смерть недобрую, жадную, почти пугающую его, но всё же неуловимо-знакомую. Что-то трепещет там, что-то бьётся и ждёт, слишком похожее на него, чтобы отводить взгляд.

Но чем бы это не было, здесь и сейчас Астру его не увидеть.

Аврора улыбается выученно и вежливо. Она видит, как напряжена Файра — и тоже чувствует, как на кончиках пальцев трепещет то, чему она не знает названия и что чувствовать не должна.

Разговор идёт как запланировано — помимо того, что Файра говорит с Дэви, а не с послом. Он, конечно, держится гораздо уверенней — но и гибче; и соглашение о взаимном снижении пошлин медленно обретает стройные очертания.

Его костями становятся взаимные обещания: Югу нужны краски Империи, искусственный кармин и лазурит, пурпур и позолота. А жители Империи жаждут островных специй, корицы и чёрного перца, и горько-сладкого шоколада; но со времен спора за Ха-Листу торговля между империей и халифатом почти остановилась, и пока не восстановилась в прежних объёмах.

И пусть Ада, а с ней и другие контрабандисты под серыми, ничейными парусами, каждый день снуют туда и обратно, привозимого ими хватает только самым богатым.

Файра очень, очень старается прийти к выгодному решению, не поссорившись с Дэви, и у неё получается так хорошо, что даже строгий Иадар восхищается; но она забывает о нем как только Дэви раскрывает настоящую цель посольства.

— Об этом мы поговорим позже, — перебивает её Дэви, когда Файра все-таки осмеливается заговорить о том, что запрет на торговлю искристыми опалами, которые добывают на самом большом из островов Ла-Тавы, так удобно принадлежащем Дэви, тоже стоило бы снять; она недовольно приподнимает брови.

— Прошу прощения, — Дэви вежливо склоняет голову, — я лишь хотел сказать, что подобные соглашения мы будем обсуждать после свадьбы.

Файра сжимает губы. Конечно, этот разговор ведётся не в первый раз. Аврора слишком мала для официального сватовства, но вопрос уже стоит, и не менее остро, чем в дни перед коронацией самой Файры.

Кого она выберет?..

Кто разделит ношу правления, кто смешает свою кровь с благословенной золотой силой? Не Ади ли, второй сын халифа? Вот он, стоит за левым плечом отца.

Файра пока не знает. Дэви считает, что руку Авроры она должна ему за собственный отказ, и как императрица она видит в таком союзе преимущество.

Но как мать, как женщина, отказавшаяся от подобного брака, она никогда не принудит свою дочь.

— Мой царственный брат, — мягко говорит Файра и берет Дэви под руку, — Давай поговорим об этом наедине?

Он соглашается — с кривоватой и недоброй улыбкой, которую Файра встречает хитрым взглядом из-под ресниц.

***

Тяжёлые двери библиотеки закрываются за ними. Стеллажи уходят вверх до самого потолка, прячут в своём крепком тёмном дереве и старинные свитки, и хрупкие манускрипты, и редкие печатные книги.

Файра лукаво щурится, наблюдая за Дэви. Он очарован: крутит головой, почти растеряв обычную царственность, осторожно тянется к ровным кожаным корешкам. Она позволяет ему взять одно из новых приобретений — северную книгу легенд.

Деревянный переплет, обтянутый крашеной синей кожей и украшенный самоцветами Дэви держит осторожнее выгнутого южного меча, бережнее чаши лучшего вина, уважительнее, чем носит собственную корону.

Печатные буквы, непривычно угловатые, ровными рядами ползут по плотным страницам. Здесь нет привычных украшений и тонких миниатюр, нет орнамента на каждой странице — выделяются только украшенные серебром буквицы; но цена этой книги в другом, и Дэви это знает. Файра улыбается ему — и вдруг понимает, что ей поможет.

— Я могла бы подарить один станок твоему халифату, — мягко говорит она и Дэви резко оборачивается, будто бы успев забыть, что она здесь. На его лице мелькает странное выражение — почти сочувствие мешается с почти злостью — но чувства уходят, остаётся лишь вежливый интерес. Несколько мгновений он колеблется, но всё же благодарно кивает, улыбаясь с долей почтения.

— Благодарю тебя, моя царственная сестра. Приданое твоей дочери затмит солнце и звёзды.

Файра качает головой.

— Солнце ничему не затмить, Дэви. И Аврора ещё не согласилась на брак.

— Не дай ей повторить твою ошибку, — хмурится Дэви, — Ты ведь знаешь, чем может закончиться подобное своеволие... Слишком хорошо знаешь.

Файра улыбается светло и грустно. Она много думала о том, что могла бы стать женой Дэви. Пожалуй, жить тогда было бы проще: не дрожал бы на волоске мир между их странами, не приходилось бы до хрипоты спорить с собственными советниками, но всё же...

Та сила, что гнала пламя по её венам и наполняла глаза золотой силой, знала: им с Дэви не по пути. И Файра, как и всегда, слушала этот голос больше всех остальных.

Но ещё она знала, что Дэви, вместе со всей Ла Тавой давно отрёкшемуся от богинь, никогда не услышать этого голоса.

— До свадьбы ещё далеко, Дэви, — Файра берет его под руку и ведёт глубже, туда, где лучи-проходы между стеллажами сходятся к круглому центру библиотеки. Там, под бликами витражного купола, под ласковыми касаниями солнца, стоит одно из главных сокровищ дворца.

Первый печатный станок, тот, к созданию которого приложил руку Нико, тот, на котором напечатали первую и единственную в своём роде копию легенды о сотворении. Сама она, неидеальная, но всё же прекрасная, висит над станком в тонкой золотой раме.

И Файре не нужно видеть Дэви чтобы знать, что он восхищён.

— До свадьбы ещё далеко, — повторяет Файра, — а станок уже здесь. Четвёртый во всем мире достанется тебе, раньше, чем Зирадáну и Адельсину.

Дэви останавливается. Все уловки отброшены, его серьёзные зелёные глаза глядят прямо, не отрываясь.

— Чего стоит это сокровище?

Файра улыбается и разводит руками.

— Ты скажи мне, брат, чего оно стоит.

***

Аврора толкает тяжёлую дверь своих покоев и ужом проскальзывает в узкую щель. Дверь скрипит, мимолетный сквозняк шевелит волосы на затылке — и она вздрагивает, вдруг поняв, что не одна в комнате.

Нико сидит на столе, качает ногами и вертит в руках одну из её кисточек. Незаконченная картина — тёмно-фиолетовая ночь в резной раме окна, три растущие луны и сияющая теплом свеча — стоит, развернутая к центру гостиной.

Аврора хмурится.

— У тебя неправильная луна! — Нико вскакивает и разворачивается, чуть не заехав ей косой по лицу, — Это же четвертая, Каэра, верно?

Аврора осторожно кивает.

— Смотри, высочество, у твоей луны рожки вверх загибаются, как у люльки. Но так она может выглядеть только на юге — у нас рога смотрят вниз или вбок, вот так…

Он протягивает ей кисть. Аврора неуверенно берёт её, открывает шкатулку с красками, и несколькими мазками исправляет луну. Она смотрит на нарисованную свечу — маленькую, беззащитную каплю золота в бесконечной фиолетовой тьме, — и ёжится, как будто из картины на неё дует холодный ветер.

— Ты чудесно рисуешь, — мягко говорит Нико, — Это в тебе от отца.

Интересно, голодная тьма под личиной ласковой ночи, которая смотрит на Аврору с холста — это тоже от него? Тёмный Источник скользит в движениях её кисти, углубляет тени, следующие за ней, но Аврора вновь поворачивает голову к солнцу.

— Эти краски, — она встаёт к холсту боком, — из чего их делают? Мама говорит, фиолетовую по твоему рецепту готовят.

Нико кивает.

— Да, но это вышло случайно. Я экспериментировал со смолой, пытался её очистить, а получил тёмный пигмент. Развёл маслом — и узнал, что он фиолетовый… Спас жизни сотням молюсков, — он дергает уголком губ, — А вот эту красную делают из ртути и серы. Если их смешать правильно, они станут сначала чёрными, затем белыми, а потом родят красный огонь. Тебе интересна алхимия?

— Мне интересны краски. И звёзды. И… не знаю даже, всё, до чего могу дотянуться. Весь мир. — Аврора смущенно пожимает плечами.

Нико сочувственно улыбается. Маленькую Файру учили править, держать меч и вести переговоры — не разбирать вселенную на кусочки, чтобы собирать из них знания.

— Я мог бы учить тебя, — говорит он и кладёт руку ей на плечо, — так, как учил Файру.

— Правда? — Аврора удивленно моргает.

— Правда-правда, — подмигивает Нико, — Я никогда не лгу.

***

— И всё же, шайре, где же ты был? — её голос тих, он стелется у самой земли, прячется в зарослях цветника. Там сейчас цветут ирисы, жёлтые с фиолетовым, и папоротник — но его цветов не увидеть под солнцем. Ночью, под светом полной Тене, седьмой луны из тринадцати, они распускаются — и розоватые искры, не похожие ни на один из источников, скользят по их лепесткам.

Нико улыбается. Никто, кроме Файры, не называет его наставником, у него нет ни учеников, ни учениц — нет и никогда не было, слишком уж пугает его искусство. Файру никогда не интересовала алхимия — и всё же именно ей он раз за разом подставляет плечо; впрочем, может именно сейчас всё изменится.

— Далеко на юге. В три раза дальше, чем от нас до Ла-Тавы. Там было холодно и совсем ничего не росло... — Он рассказывает долго, пытается посчитать, насколько простирается та земля и можно ли до неё добраться, но вдруг обрывает себя, — Нет, Файра. Я совсем не о том хотел говорить.

Они останавливаются. Нико прижимает пальцы к вискам, морщится, закрывает глаза; Файра встаёт напротив.

— Это плохая земля. Очень. Там страшно, так, что перестаёшь дышать. Там не помнишь кто ты и что ты должен сделать, там не слышишь собственных мыслей — только тихий голос, который говорит тебе, куда идти — и я знал и чувствовал, что этот голос недобрый. Я не знаю, как мы там оказались: буря длилась несколько часов, а возвращались мы месяцы. Не знаю, сколько времени мы провели там — для нас прошла всего одна ночь. Не знаю, что случилось по-настоящему, только Аде теперь тяжело стоять на этой земле, а Айре каждую ночь снятся кошмары.

Он замолкает. Густая кровь течёт из носа и щекочет его губу — он вытирает её тыльной стороной ладони. Файра молчит. Тишина душит их, и воспоминания Нико оборачиваются липким вулканическим пеплом.

И тогда Файра обнимает его, встав на цыпочки — и шепчет в самое ухо:

— Я так ждала тебя, шайре. Я рада, что ты вернулся.

Нико улыбается в ответ — криво — и отвечает:

— Я тоже рад, Фая. Говори теперь ты.

— Слишком много всего произошло, — хмыкает она, отходит, нервно встряхивает плечами. Солнце золотит её волосы, касается влаги на щеке — и капля исчезает в его лучах; свет будто бы впитывается в кожу, и от Файры расползается тепло, мягкое, обещающее, уютное — даже для Нико, который не жалует силы богинь.

Но начинает она все равно со смерти.

— Умер отец Астра — герцогство досталось второму сыну. Он мягче и даже звал Астра в гости — он не поехал. Ему это простили. Юг... Ты видел. Мир жив, но хрупок, как новорождённый малыш.

Нико заглядывает Файре в глаза.

— А ты, Фая? Ты — что?..

Файра молчит. Одно мгновение, второе, четвёртое — Нико слышит, как шелестит вода в далёком фонтане. Он почти верит в то, что она не ответит, что молчание будет длиться вечно; но оно разбивается, как старое зеркало, и слова-осколки разлетаются по траве.

— А я чую беду, Нико, и боюсь за Аврору, за Астра и за всю Империю разом.

Нико качает головой. Раз так — он будет тем, кто побеспокоится о самой Файре и позаботится о тех, кто ей дорог.

— Я говорил с Авророй, — недолгое молчание баюкало их, — Она хочет учиться.

Файра улыбается — слабой, немного грустной улыбкой.

— Ты позаботишься о ней, шайре?..

— Да.

— Тогда я согласна. Учи её, чему пожелаешь… И помни, что обещал.

Тайные разговоры остаются за спиной, и они под руку выходят в открытую часть дворцового сада. Мелкие камушки тропинок шуршат под мягкими подошвами сапожек, щебечут птицы — но большая часть сада все равно погружена в тишину. Файра, задумавшись, ведёт Нико туда, где сходятся все тропинки: к большому фонтану. Чудный цветок из белого камня, охваченный каменным же резным пламенем, распускает свои лепестки, с которых стекает отчетливо отливающая золотом вода.

В отличии от воды Источника, эта не убьёт недостойного — но и бессмертия не подарит.

По краю фонтана идёт резьба, украшенная золотом — невероятные птицы, гранаты и листья папоротника сплетаются вместе, обнимают небольшой постамент. Там — золоченые чаши и ковши, небольшой, ценнейший подарок всем, кому открыл ворота дворец.

И там же их ждёт нежданная гостья. Файра быстро вспоминает её имя — Майя Ди-Рэвская, старшая жена Дэви. Имя звучит странно иначе, не по-южному, царапает мысли, путается в подолах широкой зелёной юбки с оборками. Майя вся закутана в редчайшие шелки халифата, спрятана за яркой вышивкой: блестящие белые и золотые нити танцуют по изумрудной ткани, рисуют то волны, то цветы, то странных, многоногих драконов.

Её почти и не видно за блеском и красками — но Нико всё равно видит. Видит чёрную, по-южному заплетенную длинную косу, почти достающую до колен и чёрные же глаза — глубокие и абсолютно пустые. Почтение, изображенное остальными её чертами, не касается взгляда.

Видит он и загорелую, но всё равно слишком светлую для южан кожу, и слишком тонкие и изящные черты лица. Длинные пальцы сжимают ножку чаши с золотой водой так крепко, что белеют костяшки — и на внутренней стороне запястья проступают тёмные вены.

Чуть позже Файра с Нико переглядываются. Они оба знают, что Майя Ди-Рэвская не родилась ни на Ха-Листе, ни на Ла-Таве, в ней вообще нет южной крови. Враждебность, пусть и старательно скрываемая, их не удивляет; но всё же скользит в её чертах что-то знакомое.

Как будто искажённое отражение чего-то, что они хорошо знают, обрело свою недобрую волю и взглянуло на них.

Файра смотрит на солнце, и его лучи, как и всегда, выжигают лишние мысли. Дэви опасен. Майя, откуда бы она ни была — нет.

***

Иадар настигает его нежиданно. Подходит со спины, толкает в неприметную нишу, хмурится, кривит по-аристократичному тонкие губы.

— Ну и где ты шлялся?! Что наплёл Её величеству? Сколько тайн успел пересказать Дэви?..

Нико шумно выдыхает, перехватывает его руку за мгновение до того, как она вцепится ему в горло и проникновенно заглядывает в глаза.

— Иадар, посмотри на меня и скажи — похож я на человека, который двенадцать лет на юге провел?

Тихое спокойствие его голоса заставляет Иадара остановиться; острый взгляд скользит по лицу Нико, не изменившемуся, разве что осунувшемуся слегка, по волосам, нетронутым сединой… Сам он поседел уже наполовину, а ведь они с Нико ровесники…

— Я не знаю, что произошло, — продолжает Нико, — но для меня прошел только год. И я провёл его в пути, не в Ди-Рэве. Боишься предательства — так посмотри на тех, кто желал сместить Файру… Ты ж их всех по именам знаешь.

Иадар отшатывается — и Нико обходит его одним быстрым, текучим движением.

***

Файра входит в зал Совета — и улыбается. Наконец-то всё правильно. Так, как и должно быть.

Иадар, холодный и строгий, сидит справа от центрального кресла; белый мундир блестит золотым шитьем. А слева, вольготно откинувшись на спинку кресла, сидит Нико, щурит хитрые глаза, отвечает ласково на улыбку.

Два её советника, столь надёжных и непохожих, встают при виде неё. Вслед за ними поднимаются остальные. Её малый совет — сердце, мозг и руки империи. Файра закрывает за собой тяжёлые двери и прижимает ладонь туда, где могла бы быть замочная скважина; золотая вспышка проносится по стенам и потолку, на мгновение обрисовывая защитную и скрывающую сеть, вплетенную в фундамент дворца.

— Начнем с хорошего, — говорит она, проходя на свое место, — Дэви я успокоила. Он больше не настаивает на браке… Но и не отказывается от этой идеи.

— Что вы ему пообещали? — спрашивает казначей Рандар, слишком юный для того, чтобы помнить Файру не нерасцветшей девчушкой.

— Печатный станок.

— Дешевле было бы приказать Авроре, — бормочет Иадар так, чтобы Файра услышала.

— Это не обсуждается. Она сама выберет себе мужа.

Иадар раздражённо поджимает губы, и в повисшей тишине слышно, как Хоши Ме-Динь, жрица Фаты, присланная с хрустального пика, постукивает ногтями по столу.

— Она может и согласиться. — В мягком голосе северного акцента не слышно: она была дочерью княжны до того, как стала жрицей, и провела в империи не один десяток лет, когда ее призвали на службу.

— Ты видела это? — Нико наклоняется ближе. Хоши качает головой.

— Я не могу смотреть на солнце, не обжигая глаз. Но я видела, как Ади смотрит на Аврору; у неё доброе сердце и светлая воля, и я верю, что она примет правильное решение.

Файра пытается улыбнуться, но думает только о том, кого же в ней больше — матери или императрицы? И кого больше в Авроре, юной девушки или наследницы трона? Если Аврора выберет этот брак и свяжет себя с Ади, будет ли она счастлива? А если нет — сможет ли она простить Файру? Сможет ли она сама себя простить после этого?

***

— Тебе нечего бояться, — говорит Нико, повернувшись спиной к Авроре. — Файра выкупила твою свободу. Но Дэви, конечно, все равно зашлет сватов, так что присмотрись к этому Ади…

Мягкая тряпочка скользит по стенкам аламбика, Нико почти не обращает на нее внимания, и Аврора прижимается спиной к холодной стене. Она боится пройти дальше в лабораторию, чтобы не разбить какой-то из чудных тонкостенных сосудов, не задеть реактивы полой широкого рукава. “Надо будет переодеться”, — думает она, но говорит совсем о другом.

— Было бы глупостью отказаться от этого брака.

— Вполне возможно! — Нико переходит за другой стол, протирает и его, а потом принимается проверять ящички одного из комодов. — Но одна подобная глупость подарила нам тебя — иногда это не так уж и страшно…

— Как она вообще решилась на такое? — Аврора все же подходит к нему и выглядывает из-за его плеча. Разноцветные порошки в склянках и стеклянных коробочках кажутся безобидными, но Аврора знает, что это не так.

— Файра много молилась, и всегда считала, что на всё воля Богинь. Она считала, что Солис не желает этого брака, что ей предназначено другое — и выбрала Астра.

— А что сказали жрицы?..

Нико смеется.

— Твоя мать не из тех, кто спрашивает разрешения. Ни совет, ни верховная жрица ничего не смогли сделать.

— Как тогда она поняла, чего Солис от нее хочет?

Нико дергает плечом.

— Она говорила, что слышит ее голос порой. Чувствует, что правильно, а что нет. — Он поворачивается, качает головой, хмурится. — Ты знаешь, я мало доверяю Богиням. Но твоя мать отдана Солнцу, и может ему и правда виднее, что окажется разумным через сто лет.

Нико пожимает плечами. Аврора прикрывает глаза и заглядывает внутрь себя, надеясь, что и ей кто-нибудь подскажет ответ. Она представляет себе Ади. Они стоят в главном храме Хель, х руки связаны золото-зелеными шнурами, губы помнят вкус гранатового вина, запястья — тяжесть обручального браслета. Кто-то касается ее плеча, шепчет на два голоса сразу: “Соглашайся, дитя мое!” Лицо Ади растворяется в темноте.

— Ты будешь счастлива, — слышит Аврора, и тихий голос рассыпается на серебристые искры, уступая место другому.

— Ты будешь права.

***

Через несколько часов летней, короткой ночи двери захлопываются, оставляя Аврору наедине с пламенем. Она распускает завязки расшитого пояса, позволяет платью соскользнуть с тела, белым облаком зацепиться за щиколотки и остаться на теплом каменном полу. Ей жарко — кожа, покрытая россыпью веснушек, покрывается потом. Волосы, освобожденные из торжественной высокой причёски, сияют в отблесках золотого огня.

Озеро перед ней. Большая часть его скрыта под землёй, ещё глубже, и никто не знает, какого размера Источник на самом деле — и Авроре кажется, что он и вовсе никогда не кончается, пронизывает всю землю горячими венами, греет изнутри, кормит пшеницу, виноград и гранаты.

Эта купальня — белокаменная, стертая от тысяч прикосновений — была здесь задолго до дворца, до Золотой империи и её первой императрицы. Когда-то она стояла под лучами солнца, под фиолетовым небом. Сейчас, спрятанная за толстыми стенами, за спинами нарядных гвардейцев, за оковами власти Файры, она кажется меньше — но сияет ярче, чем прежде.

В темноте не отвести взгляда от поблескивающей воды — и от золотых языков пламени, танцующих по её поверхности. Не пропустить жара, лижущего лицо, не отвернуться от силы, заполняющей зал. Аврора и не собирается отворачиваться.

Эта сила, это грозное пламя, способное сжигать города — её дом, её кровь, её священная власть. Её путь, её призвание, её сердце.

Аврора опускается на колени у Источника, протягивает руку — золотистый свет танцует вокруг запястья. Тепло заполняет её, расцветает в самом сердце, растекается по венам, чтобы искрами сорваться с пальцев. Она улыбается — но все равно медлит.

Собирает ладони лодочкой и пьёт горящую воду — с ней не сравнится даже лучшее гранатовое вино. Умывается — на коже не остаётся ожогов. Медленно выдыхает.

Но когда Аврора встаёт, и шагает вперёд, ещё, ещё и ещё, она знает, что будет дальше.

Стоит пламени коснуться её солнечного сплетения, приятное тепло оборачивается испепеляющим жаром. Аврора падает и кричит — но ноги её не находят опоры, и она просто проваливается глубже, в странно вязкую, не желающую отпускать её воду.

Она чувствует все. Как кожа краснеет и раскаляется, обугливается и рассыпается пеплом, открывая пламени дорогу дальше, к крови, костям, к самой сути Авроры. Горят её волосы и ресницы, горит крик, сорвавшийся с губ, горит её сердце — но когда она опускается ещё глубже, и, не в силах сопротивляться, вдыхает жгучую боль, огонь исчезает.

Её сердце, прогоревшее насквозь, больше не бьётся. Её глаза, обожженные и расплавленные, больше не видят. Её голос, истлевший и потерявший всю свою силу, остался в купальне вместе с её смертным, сломанным телом.

Но сама Аврора, сотканная из золотистого света, стоит в парадной зале незнакомого ей дворца. Здесь светло, но нет ни одного окна или лампы — светится сам воздух, сияют стены, блестит золото, разбрасывая тысячи бликов. Аврора идёт вперёд.

Её ждут. Там, где мозаика посреди зала складывается в солнце, стоит женщина в красном платье. Янтарный луч тянется к Авроре по полу, прокладывает дорогу сквозь жар и слепящую белизну — и Аврора идёт по нему, улыбаясь своей богине. Солис протягивает к ней руки, свет струится из золотых глаз, обнимает мягкую, обманчиво-ласковую фигуру, пламя пляшет на золотых волосах.

Аврора подходит всё ближе к солнцу и наконец оказывается с ней лицом к лицу. Солис улыбается — и обнимает её.

Воспоминания о боли рассеиваются, растворяются в дымке и наконец отпускают Аврору.

— Я ждала тебя, дитя рассвета, — мягкий голос заполняет весь зал и гулом отдаётся в ушах, — Так смотри же.

Пол под их ногами проваливается и исчезает, оставляя лишь янтарное солнце. Там, под ними — горы и степи Золотой империи, хрустальные купола Альвиоля, диковинные королевства Леанны, западного материка — расписные башни Адельсина, грозные замки Алии, столицы Тэндара, леса Ла-тавы и её странные, деревянные города.

Аврора не дышит, вся обратившись во взгляд — восхищенный, восторженный, полный невыносимой, разрывающей душу любви к тому, что она видит.

— Запомни его таким, Аврора. Таким, как его видим мы, — Солис не улыбается. Она ждёт. И когда Аврора оборачивается к ней, кладёт руку ей на солнечное сплетение.

— Я дарю тебе твою власть, — говорит Солис, и в её голосе звучат отголоски летней грозы, — пользуйся ей, но знай, что за ошибку ты ответишь своим пламенем.

— Я даю тебе твою силу, — продолжает она, и пламя в золотых глазах становится ярче, — Храни её в своём сердце и никогда, никогда не отказывай другим в помощи.

Тело Авроры — призрачное, неощутимо-колеблющееся, вздрагивает от этого звука, и пламя, наполняющее его вены, рвётся наружу.

— Я даю тебе твою жизнь! — смеётся Солис и распахивает руки, и Аврора падает ей в объятья. Лоб обжигает поцелуй, щёки — непрошенные счастливые слёзы. Что-то внутри бьётся об грудную клетку, что-то, сотканное из золотых всполохов — и прекраснее этого ощущения не было ничего в её жизни.

— Вернись ко мне, когда придёт твоё время, — шепчет Солис и толкает её в грудь.

Солнечный дворец выцветает, остаются лишь разноцветные пятна на внутренней стороне век. Аврора отталкивается от дна — и плывёт. Жар больше не причиняет ей боли, она сама стала жаром, лучом солнца, неукротимым благостным пламенем. Она выходит из Источника — и снова смеётся, и кружится в понятном только ей танце, пока сила, наполняющая её, наконец расцветает в её глазах и выплескивается наружу.

***

Когда начинается праздник в честь ее дня рождения, Аврора дрожит. Взгляд толпы, ждавшей, когда она выйдет к ним, помашет с балкона и покажет, что Источник ее признал, все еще щекочет затылок. Как будто сама Империя взглянула ей в глаза, многоликая и многоголосая, пугающая, требовательная, живая.

Но та империя остается за спиной, другая, — блестящая, дипломатичная, лживая, ждет ее в бальном зале. И, конечно, гости Короны, посольства с севера и запада, присматривающиеся к ней, и Дэви, и его сын Ади.

Ади Ди-Рэвский, которому предназначено стать ее мужем.

Ладони потеют, пламя сияет в ее глазах, ярко-золотых, как у мамы, но с крупными черными прожилками; торжественное белое платье струится до самого пола.

Аврора заставляет себя улыбнуться и входит в зал.

Через несколько кругов танцев, приветствий и поздравлений Аврора оказывается с Ади лицом к лицу. Он на год ее младше и выглядит немного растрепанным — темные, кучерявые волосы выбились из позванивающей украшениями косы, на щеке видна заживающая царапина. Он не может пригласить ее на танец, поэтому Аврора первая протягивает руку. Медленная, плавная музыка несет их по залу, пока Аврора судорожно придумывает тему для разговора — но Ади находит ее быстрее.

— Вы любите рисовать?

— Да! Это как остановить мгновение, забрать его навсегда. И заодно — поделиться с другими, помочь им увидеть мир твоими глазами.

— Что вы рисуете сейчас?

— Рассвет над замком, — хмурится Аврора, — Но у меня пока не получается подобрать цвет. Сложные оттенки оранжевого…

Про другую незаконченную картину, жуткую в своём одиночестве, она предпочитает не вспоминать.

Ади кивает.

— Куркума — капризное растение, и краски из нее выходят непредсказуемые. Моя мама выращивала ее в дворцовом саду… Может, когда-то я смогу показать его вам.

Танец разделяет их, и Аврора не успевает ответить — только улыбнуться из-за плеча, перелетая к следующему партнеру.