Трилистник Легиона Чести
Глава 1
Из которой мы узнаем, чем урок математики в последний учебный день похож на корриду, об одной почти гоголевской истории, а также о том, как лошадь и всадник легко могут поменяться своими ролями.
- Куод! - не крякнул, а важно провозгласил со своей кафедры наш ментор, устремив в наставительном жесте свою правую руку с одиноко оттопыренным указательным пальцем к потолку. - Александер, к своему несчастью, не обладает сегодня достаточными знаниями и прилежанием, дабы иметь оценку «хорошо» в своем годовом табеле по математике. - Quod erat demonstrandum[1]! - Тры-ыцец Трындлу! - шепотом предсказал мой сосед по скамье, Юрка, очевидный всем нам, гимназистам, вердикт, который вот-вот должен был вынести неумолимый судья нашему товарищу по отделению.
Его опасения тотчас же оправдались целиком и полностью. Александер Трындл, скосив свой взгляд так, чтобы ему был зрим его табель, внезапно побелел лицом и молча изобразил в воздухе своей щепотью, в которой он всё ещё продолжал держать кусок мела, невидимую удавку, будто бы опутавшую его шею. Вышел полновесный жирный гусь! А ведь наш славный товарищ только-только сумел с превеликим трудом (всё наше отделение переживало, высчитывало, а затем и порадовалось за товарища) «выплыть» на «хорошо» по данному точному предмету за год. Теперь же ему выше, чем «посредственно» в табеле не видать, тем паче, что сегодня - 31 мая, пятница и последний день учебы в году. За что быть ему дома по итогу однозначно поротым, и, очень может оказаться так, что не только ему одному.
Оставшаяся четверть часа от урока — это целая прорва времени, за которую можно испортить жизнь и изменить судьбу к худшему ещё у пары-тройки гимназистов.
Самым противным в этой ситуации было то, что ровным счетом ничего не предвещало надвигавшейся на нас беды. Наоборот, утреннее солнце, бившее своими лучами в окна нашей общей спальни, было приветливым, какао за завтраком оказалось вкусным и не приторно-сладким. Гимнастика так и вовсе прошла на ура. Особенно, если учесть, что она (своеобразный подарок от учителя к последнему учебному дню года) исполнялась под веселый, хотя и незатейливый марш Сумского гусарского полка, официально имевший несколько фривольное наименование «Дни нашей жизни», ноты к которому умудрился неведомыми путями раздобыть наш капельмейстер. Выложить целых сорок копеек за нотный стан сочинения Чернецкаго-сына, изданный одесситом де Фризом – поступок, достойный исключительно одобрения. Работают твои руки маховые движения, как крылья мельницы на ветру, а на ум моментально приходят шуточные строчки. Жаль только, что даже общими усилиями дальше второй мы в сочинительстве не продвинулись. А как было бы здорово…
По улицам ходила
Косматая горилла…[2]
Да и на уроке словесности, как было объявлено заранее, отличившимся (в том числе и мне) вручались похвальные листы за лучшие сочинения, а сами работы зачитывались вслух.
И вдруг в этот мир нашего спокойствия и радостного предвкушения летних приключений диким мустангом ворвался разнузданный ретивый математик, с самого начала своего урока начавший сеять хаос и страх в наших сердцах и душах.
- Худо! - именно с таким вердиктом наш богемец был отпущен на свою скамейку в кабинете математики.
Бедняга Трындл! Ему и так не повезло с фамилией (кто не в курсе, но Трындло - это не только кушанье, но и трубка, в которую века назад дудели простаки-трубадуры, странствовавшие по Моравии и Богемии, и по той самой трубке дураками и именовавшиеся), так еще и с учебой у него всё обстояло очень скверно. А уж с уроками Закона Божьего его постигла вовсе подлинная катастрофа, почти как пассажиров несчастного «Титаника», что утонул после столкновения с айсбергом больше года назад. Александер на оба наших отделения[3] был одним-единственным лютеранином. А потому он отдувался на каждом из этих уроков один, за всех и всякий раз. Зато и оценок по данной учебной дисциплине он имел намного больше, чем кто-нибудь другой из нас.
И со здоровьем у нашего товарища тоже имелись проблемы. Есть люди, которым нужны солнце и теплый морской воздух, а есть и те, коим жизненно необходимы северная прохлада равно как щадящие кожу и глаза солнечные лучи. Трындл, к своему несчастью, как раз принадлежал к числу подобных людей. Он быстро преодолел расстояние от доски до своей скамьи, надеясь на то, что мало кто заметит, как заиграл румянец на его лице от испытываемого им стыда, и снова сел на своё место, то, которое занимал на уроках математики весь этот год – на второй ряд прямо передо мной.
Йэх! Это я получил в спину тычок кулаком, а вместе с этим нехитрым условным сигналом и записку.
- Передай Шане! - раздался еле слышный требовательный шепот сзади.
Передававший мне записку товарищ отнюдь не шепелявил, просто звуки «ш-ш-ш» в отличие от «с-с-с» почти не слышны даже в полной тишине. Я утвердительно кивнул и, улучив тот счастливый момент, пока Василий Васильевич снова посмотрел в нашу классную ведомость успеваемости, с таким же условным тычком передал записку из рук в руки конечному адресату, то есть самому Трындлу. Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться о том, что в записке могло быть написано. «Не дрейфь!», «Прорвемся!» «Sorry!» - кому какой вариант придется по душе.
- Штыдно мне, my freand Энтони, - еле слышно отозвался Александер, явно успевший ознакомиться с текстом переданного ему сообщения. - Штыдно, шпашу нет. И худо.
И в самом деле, - худо, причем всем нам, причём так, что хуже и придумать нельзя. До конца урока оставались целых пятнадцать минут, а задача, предложенная для решения математиком, выглядела на доске настолько заковыристо, что в тишине была слышна морзянка, которую отстукивали зубы один об другой у многих учеников. И мы с Юркой тоже не стали исключениями из этого правила. У каждого из нас положение дел по данному предмету тоже было неоднозначное, и оценка «плохо», а тем паче «худо», могла многое погубить из наших благих начинаний.
Именно так наш кабинет математики превратился в одночасье в радиолабораторию, о которой не столь давно грезили энтузиасты своего дела. В гигантский зал, заполненный десятками передающих радиоаппаратов, чтобы на научной основе экспериментально осуществить мечту инженеров - мгновенно донести информацию до людей на другом конце земного шара без использования телефонных или иных проводов. Правда сейчас наше почти всеобщее зубное перестукивание было однообразным и весьма зловещим. Тройное - одинарное, тройное - одинарное, тройное - одинарное. То был сигнал морской сигнал «NC», правда, не флажной, как полагалось, а исполненный зубной морзянкой. Он, как и набирающий популярность сигнал «SOS», был международным сигналом бедствия и передавался только в минуту нависшей над кораблём смертельной угрозы. Но, едва Василий Васильевич снова устремил свой взгляд на нас, наша морзянка вмиг смолкла. Задирать волка было себе дороже.
Пожалуй, самый молодой из наших наставников, имевший благодаря своей фамилии Бакрылов[4] (которую мы почти сразу единодушно переврали в Брыкалова) прозвище «Конь привередливый», обладал тремя человеческими качествами. Он объяснял математику чётко, доходчиво и ясно, что было для нас огромнейшим плюсом. Но горе, горе тому, кто его объяснения не мог для себя уяснить или же на свою беду пропустил мимо своих ушей. К такому нерадивому гимназисту наш строгий ментор не ведал не малейшей жалости. А мы, как на грех, вчера вечером всем отделением устроили знатную пирушку в честь успешного завершения сложного учебного года. Нет-нет, разумеется, обошлись без спиртного, но кваса выпили в нашей общей спальне больше, чем было нужно, повеселились и правда допоздна, напрочь позабыв про последний в этом учебном году практический урок математики, за что к двум нашим товарищам уже пришла неминуемая расплата...
Что же за третье качество было у нашего записного щеголя, открыто демонстрировавшего свои не по возрасту пышные усы и свое элегантное пенсне? Любовь к латинизмам, приобретенная им в период обучения на математическом факультете Санкт-Петербургского университета. Вот и сейчас Василий Васильевич обвёл нас своим наработанным гипнотизирующим взглядом и вновь изрек страшное:
- Ab ovo, господа гимназисты! Будут ли ещё желающие подтвердить свои звания хорошистов? Добровольцы-охотники есть среди вас или как?
Всё наше отделение закономерным образом ответило ему затяжным кладбищенским молчанием. Эх, как бы не наше всеобщие вчерашнее неуместное веселье, желающие отличиться у доски, скорее всего, нашлись бы. А ментор продолжал стыдить нас за нашу нерешительность, причём отчитывал нас, грешных, таким образом, что некоторым было до слез совестно. И до покраснения ушей тоже.
- Молодцы, господа гимназисты, нечего сказать! Вот как на войну[5] убежать, так желающие смельчаки сразу же нашлись, а как с задачей разобраться - энтузиазм в вас оскудел в один момент. Турка вооруженного не испугались, герои, тут и спорить бесполезно, а вот как им же на задачу к доске выйти, так все готовы под скамьи забиться. И труса праздновать!
Ну не гад ли он после этого, а? Из стен нашей гимназии в октябре месяце прошлого года одним тёмным осенним вечером устремились на помощь сербским братьям сразу трое учеников, в том числе двое из нашего отделения. Вернее сказать, изначально нас должно было быть четверо, но внезапно заболевшая Оля (так назвали при рождении мою сестренку) заставила внести в столь тщательно разработанный нами план свои коррективы. Я по настоянию и единодушному приговору своих товарищей вынужден был остаться в Санкт-Петербурге и ухаживать за ней по выходным дням до её полного выздоровления. Такая планида…
Моё отсутствие их, скорее всего, и подвело. Уж я бы упредил Дмитрия, чтобы он не брал с собой в запас свою гимназическую фуражку. Когда на одной из стрелок вагон качнуло сильнее обычного, она вылетела из упавшего с полки вещевого мешка Димы, доверху набитого разнообразной едой, выдав его вместе с товарищами с головой. Во всяком случае, ехавший в одном вагоне с ними поручик моментально сложил один к одному и доложил о моих одноклассниках куда следует. Как результат, на ближайшей станции подоспевшие городовые мягко, но оперативно ссадили с поезда несостоявшихся волонтеров. Ох, и ругались они тогда на весь перрон на проявленную к ним несправедливость, упирая на то, что без них, новоявленных молокососов Буссенара, сербам и болгарам никак не победить своих исконных естественных врагов. К тому же турки, как всем известно, являются и злейшими врагами Империи…
Тем временем, наш «Конь» стёр с доски всё то решение, что успел написать Александер, зловеще улыбнулся и произнёс, в предвкушении потирая руки:
- За неимением добровольцев, отвечающего у доски гимназиста я назначу сам.
Свинтус! Я больше чем уверен, что частично решение Трындла было верным. Вот нет бы оставить правильно решенную часть на доске. Увы, придётся и правда очередному испытуемому начинать строить решение с самого начала[6].
Поторопились, ой поторопились мы окрестить Баркалова «Конём». Ведь яснее ясного, что он - самый настоящий питон Каа, готовый сожрать нас всех по очереди, одного гимназиста за другим, как в той индийской истории, красочно описанной Киплингом. Даже зрительный агрегат нашего учителя, угрожающе съехавший чуть вниз по его переносице, идеально вписывался в этот книжный образ. Линзы его пенсне будто усиливали эффект гипнотизма от взгляда нашего математика. Это был первый признак того, что наш учитель находился в поиске очередной жертвы, которая по его повелению была обязана покорно пойти к доске, чтобы быть впоследствии проглоченной этим очкастым чудовищем. Страшно!
Ещё страшнее стало минутой спустя, когда этот проницательный, как рентгеновские лучи, змеиный взгляд остановился на нашей с Юрой скамье. Такую роскошь, как отдельный стул не имеют даже записные щеголи из «перво-третьей[7]» гимназии, так что говорить о нас, грешных. Пантелеев, так звали моего друга, от страха даже дыхание задержал, а я сразу очень сильно захотел стать невидимым, как тот безумец в романе англичанина Уэллса. Пусть кратковременно, хотя бы на десяток секунд и исключительно для того, чтобы миновала меня чаша сия.
- Антоний Сергеевич, извольте подтвердить, что вы в самом деле знаете мой предмет выше, чем на «посредственно». У доски, с мелом в руках и немедленно.
Мой одинокий вздох затерялся в шуме выдохов остальных моих одноклассников. Как много можно изобразить выпусканием воздуха из своего рта! Тут было и облегчение, (то, что выбор ментора пал не на него), и откровенное сочувствие ко мне.
Оно, конечно, мне сейчас не особо было потребно, но, спасибо, друзья! Вот даже Юрка, и тот, не смотря на не раз высказанные им нигилистические, как у Базарова, убеждения, даже он украдкой быстро перекрестил меня, вроде как благословляя.
Так, всё, кроме математики всё - в сторону! Я и задача, задача и я! Бык и тореадор, и я должен победить в этом бою!
Эй, тореро, жизнь - как миг, Опять звучит трубы призывный зов. Эй, тореро: ты или бык? Качаются чаши весов... Бог хранит тебя, Смерть щадит тебя...
Это я сам сочинил на уроке словесности чуть более часа назад, находясь под впечатлением от репетиции любительского спектакля, которую я увидел неделей ранее в стенах первой гимназии. Готов ли я к бою? Готов!
Шаг! Ещё один! Третий! Вспыхнула и моментально погасла невеселая мысль о наказании от отца за мою нерадивость в учебе. Ведь он-то по математике всегда отличником был. Но её я тоже отбросил от себя прочь.
Неба белый платок, Кровь и желтый песок, Крик отчаяния, Бык - живая мишень! Под восторженный вой Ты играешь с Судьбой, Пусть не знает никто, Что творится в душе[8]...
А чего я, собственно говоря, опасаюсь? Василий Васильевич может быть сколь угодно хитер и строг, но он точно не подл, и потому задача, заданная им на доске, точно разрешаема! Что мы имеем?
Девятиугольник, площадь которого необходимо найти. Девять углов - это очень много, фигура - самый настоящий слон среди прочих геометрических изображений. А как едят слона? Правильно, по частям! Следовательно, надо разбить её на элементарные треугольники, хотя...
Повинуясь охватившему меня озарению, сродни тому, что охватило века назад Архимеда при погружении в ванну с водой, первым делом я отделил от многоугольника не треугольник с двумя неизвестными сторонами, а трапецию, основания которой были даны на чертеже, а высота легко определялась в одно действие. А прочее определить оказалось проще простого. Равносторонний треугольник с известной стороной. Прямоугольник с известными смежными сторонами. Параллелограмм. Последнее было достаточно очевидно, но я нарочно потратил пару минут на цитирование по памяти определения данной фигуры, согласно строкам учебника, чтобы потянуть время. А то ещё не хватало того, чтобы «Конь» успел замучить ещё одного моего товарища вызовом к доске.
Применив такую немудреную хитрость и объясняя решение чуть медленнее обычного, я подгадал так, чтобы мой ответ прозвучал ровно за одну минуту до трели звонка, свидетельствовавшего об окончании урока.
- Выше всяких похвал! - резюмировал Баркылов свой вердикт по моему ответу, занося в мой табель невероятную для меня отметку. - Надеюсь, в будущем учебном году она станет твоей итоговой по моему предмету. Теперь же...
И тут его речь прервал долгожданный звонок колокольчика. Рука ментора поднялась вверх, призывая нас к порядку, и, когда долгожданный звук смолк, Василий Васильевич продолжил свою прерванную речь.
- Теперь же, господа гимназисты, я хотел бы вас искренне поздравить с наступившей каникулой[9] и ещё раз напомнить вам о том, кем вы являетесь. А вы, неважно, в учебе или на отдыхе являетесь воспитанниками нашей Второй гимназии и обязаны с честью носить это высокое звание. Всегда и всюду помнить наш пароль и девиз: Salus infanta suprema lex[10] при любых, подчеркиваю, при ЛЮБЫХ обстоятельствах.
Мы понятливо переглянулись и активно заработали головами, совершая кивки в знак согласия с этой нехитрой аксиомой. Совсем недавно, аккуратно под Троицын день воспитанник выпускного класса умудрился задраться с первокурсником с Фонтанки и позорно бежать с поля боя, не смотря на то, что Чижик-Пыжик[11] был уже весьма хорош, то есть нетрезв. По единодушному решению наших менторов провинившийся гимназист впоследствии просидел в карцере двое суток. Не за саму драку, разумеется, а за проявленную в том проигранном им бою трусость.
Улыбнувшись достигнутой цели, наш «Конь» махнул своей рукой и произнес заветное для каждого из нас:
- Теперь - свободны!
Со своих мест мы встали чинно, в полном соответствии с укоренившейся традицией. О, традиции! Любое учебное заведение, которому удается просуществовать больше пары десятков лет, неизбежно обрастает ими, как обрастает зимой снежный ком новым слоем снега при определенных погодных условиях с каждым новым своим перекатом. А нашей гимназии уже больше века. Конечно, это сущий пустяк по сравнению с иными именитыми английскими школами, но для нашей Империи это очень и очень солидно.
Сейчас, вставая с лавок, мы копили силы на одну короткую по времени забаву до которой оставалось чуть больше часа. Сейчас же нас ждало последнее на сегодня испытание в стенах нашей гимназии. Короткий молебен в нашем гимназической церкви с напутствием на благополучный отпуск.
Вспомнив об этом, я вздохнул. Вот в чём мы, гимназисты Второй гимназии от мала до велика завидовали гимназистам из Первой, так это их новому учителю Закона Божьего. Нашего, говорившего и певшего скороговоркой, зачастую было сложно понять, а, следовательно, и подготовиться по его предмету. И хотя благодать молитв от этого не становится меньше, но...
Но Иоанн Кочуров из Первой гимназии был вне всякой конкуренции и как человек, и как проповедник. Уже одно то, что именно он являлся основателем Православного храма не где-нибудь, а в самом Чикаго, известного на весь мир своими скотобойнями, индейцами, ковбоями и разнообразными приключениями заставляло слушателей внимать каждому его слову с полуоткрытыми ртами и затаив дыхание. Ему внимали буквально все, даже инославные и (есть среди нас, гимназистов, такие, есть) записные нигилисты, чьим Святым Писанием была повесть о Базарове и кое-что уже совсем запретное. А уж когда мы узнали, каким именно образом он в своё раздобыл денег на это строительство, число почитателей Кочурова увеличилось кратно.
Если кто не знает, он из далёких Северо-Американских штатов отправился в купеческий Нижний Новгород под самое открытие ярмарки. И там он начал вещать в самых лучших ресторациях перед тамошними миллионщиками, укоряя их в безбожном разврате и непомерном мотовстве. И если на первый день его не замечали, на второй отмахивались как от назойливой мухи, то на третий, позеленев от злости и выпитого, набросали четыре мешка ассигнаций. Дабы он убрался поскорее обратно к своим чикагским быкам и не мешал приятному общению состоятельных людей с цыганскими певичками, французскими «пианистками» и прочими предпочитавшими сумерки дневному свету барышнями[12]...
Выдержать, только бы выдержать! Вы даже представить себе не можете, как сильно мы, что называется «попали». На улице было нежарко, но в церковных пределах было душно от скопления нас, гимназистов, наших воспитателей и учителей. К тому же на каждом из нас была застёгнутая до последней пуговицы форма. Мало того, печь, дававшая тепло, была растоплена так, что жар от кирпичной кладки чувствовался даже на расстоянии пяти шагов от неё.
Почему мы должны были терпеть такие мучения? Всё просто: к нам, как в той комедии Гоголя, должен был приехать ревизор. А его в свою очередь мог заинтересовать вопрос того, каким образом израсходованные по всем бумагам на обогрев гимназии зимой дрова в реальности таинственным образом оказались в наличии на сегодняшний день. Данный факт, в свою очередь, запросто мог вызвать подозрение в том, что сие напоминает деяния, караемые по Уголовному уложению. Чтобы избежать подобного развития истории уже третий день все печи гимназии работали на пределе, заставляя наши лица покрываться потом. Мне же «повезло» ещё меньше остальных, ибо я стоял в ряду самым ближним из всех гимназистов к печи, держа на своей левой ладони гимназическую фуражку с козырьком.
Вот почему последние слова отпуста «... помилует и спасет нас, яко Благ и Человеколюбец» были встречены единодушно-радостным ответом: «Аминь!» Даже у не особо скрывавшего (во всяком случае, от нас) свои убеждения Пантелеева лицо было сейчас одухотворенным и благочинным...
Но всё изменилось буквально через десять минут. Стоило нам только выйти из дверей нашей почти родной гимназии, спуститься на пару ступенек по лестнице и сделать первый глубокий вдох воздуха Свободы. Именно в это почти волшебное мгновение мы дружно превратились в причудливую помесь дикого племени индейцев с не менее дикой ордой кочевников, из тех, что все ещё бродят со своими баранами по нашим южным границам, так и не приучившись к оседлой жизни.
- У-у-у!
- А-а-а!
- Н-но, лошадка!
-Тоха, сзади! - услышал я в этом диком гомоне отчаянное предупреждение Юрки и инстинктивно отпрянул в сторону в глубоком наклоне.
Надо сказать, что я это сделал весьма вовремя. Едва не задев меня при приземлении, над моей головой пролетел афедрон совершившего прыжок Иоганна Юргенса, приземлившегося в результате не на мои плечи, как онпланировал изначально, а на погребик, находившийся тремя ступеньками ниже меня.
То началась та самая забава, которая за последние тридцать лет стала самым настоящим ритуалом среди нас, воспитанников Второй гимназии. Называлась она «вакационной выездкой» и заключалась в том, что по выходу из стен гимназии любой на время мог стать либо всадником, либо лошадью, в зависимости от того, кто кого умудриться «оседлать» в прыжке, причем новоявленная «лошадь» обязана была довезти своего «наездника» до угла гимназии.
Нахальный Юргенс, честно говоря, уже дважды за этот год, сидя на моих плечах, заставлял меня ржать по-лошадиному, поэтому я даже не раздумывал над тем, как мне поступить дальше. Коли в данный момент «Акела промахнулся», то лови Мстю!
- Хэх! - крякнул, клацнув зубами Иоганн, почувствовав на своих плечах мою тяжесть, а я, возликовав от неожиданной удачи, громко воскликнул на правах победителя:
- Гони, Ваня! Гони во весь дух отсюда да прямо до самого угла Гороховой, а я тебе за рысака твоего немецкого да резвого, копеечку лишнюю дам.
Юргенс, фыркнув, как першерон (как известно, немецкие лошади - истинные скромники, «и-го-го» не кричат, а только фыркают) нехотя повёз меня на себе. А рядом с нами на каком-то неудачнике гарцевал мой друг Юрка, почти никогда не упускавший возможности проехать шесть десятков метров верхом.
- Спасибо за подсказ, Пантелей, - поблагодарил своего друга я, на «скаку» пожав ему руку. - Верну должок при первой возможности.
На углу Гороховой наши «рысаки» нас с Юркой со своих плеч закономерно сбросили. Ни раньше, дабы не попасть под бойкот, ни позже, чтобы не заслужить насмешек. Демонстративно отряхнув плечи, Иоганн яростно сверкнул на нас глазами и зло пообещал:
- Ну, гады, я вам обоим это ещё попомню! Вы за этот позор ответите передо мной по полной программе. И ты, земноводное, (его указательный перст уперся в меня), и ты, ничтожество форменное (на этот раз жеста удостоился Пантелеев). - Я, Иоганн Юргенс, клянусь текущей в моих венах частью королевской крови в том, что семнадцатого августа я выеду от парадной не сидя, а стоя на плечах вас двоих, дабы вы свое место знали!
Услышав такое, я побагровел и уже готов был высказать нечто такое, после чего дуэли было бы уже не избежать, но меня опередил Юрка, в силу своего происхождения никакого пиетета перед далеким потомком от мезальянса внебрачной связи принца одного из бывших немецких «государств» не испытывавший. Он демонстративно выставил вперед по направлению к лицу Иоганна локоть своей левой руки и похлопал по нему снизу ладонью правой, предложив банально выкусить.
Теперь уже от лица Юргенса можно было зажигать спички. Он даже сделал первый шаг к нам, сжав свои кулаки, но за ним как раз подъехал экипаж, и наш немец-перец-колбаса, сев в него, бросил на нас полный презрения взгляд и вновь предупредил о недалеком будущем на прощание:
- Помните! Семнадцатое станет днём моего триумфа над вами! Хотите вы этого или нет! Готовьтесь!
Экипаж тронулся с места, а мы с Юркой, весело рассмеявшись над этими пустыми отдаленными угрозами, смело зашагали по Гороховой. Нас обоих ждали два очень важных дела, а лично меня ещё и третье. Дело светлое, но тайное. Один из двух узлов, завязанных мною сегодня, необходимо было развязать, чего бы мне это не стоило.
[1] Quod erat demonstrandum (лат.) - Что и требовалось доказать.
[2] Канонические строки про Большую Крокодилу появятся лишь двумя годами позже, а ноты марша действительно стоили 40 копеек за экземпляр.
[3] До 1918 года под термином «класс» понималась «параллель». Каждый класс состоял из 2-3 «отделений» - классов в современном понимании термина.
[4] Василий Васильевич Бакрылов - преподаватель математики 2-й Петербургской гимназии в те годы. Образ основан на воспоминаниях о нём его учеников разных лет.
[5] Первая Балканская Война 1912-1913 г.
[6] Дословно «ab ovo» переводится с латыни, как «из яйца» , но всегда и всюду эта идиома означает «с самого начала».
[7] «Перво-третья» - пренебрежительное наименование Первой гимназии воспитанниками остальных учебных заведений Санкт-Петербурга.
[8] На самом деле это, разумеется, «Ария», «Тореро», слова Маргариты Пушкиной.
[9] Как не странно, но «Каникула - есть летняя вакация учащихся гимназий», согласно словарю Брокгауза и Ефрона. Все прочие не учебные дни, включая Рождественскую неделю, назывались просто «вакациями».
[10] Salus infanta suprema lex (лат.) - Вторая всегда первая. Официальный девиз 2-й Санкт-Петербургской гимназии.
[11] Презрительное наименование студентов-правоведов.
[12] Абсолютно реальная история
Глава 2
В которой проспект будет разжалован в улицу, выяснятся последствия, наступающие в том случае, если третья собака мешает честной драке двух других, а также всплывёт одна новая, но зловещая городская легенда.
Вдвоём шагать было гораздо веселее, нежели я поднимал бы ногами уличную пыль в полном одиночестве. Даже поговорить было с кем. А уж темы для подобного разговора у нас двоих нашлись сами собой. Коротко обсудив наши успехи и неудачи в прошедшем учебном году, мы перешли на вещи более отвлеченные.
Вот, к примеру, улица, по которой мы шли. Гороховая. Когда Юрка ляпнул, что её, поди, в честь царя Гороха назвали, я со смеху чуть не упал на мостовую. Он бы ещё мешки с горохом приплёл, право слово. Хотя, пути наименования улиц бывают подчас неисповедимы.
Средняя Проспективная улица (таково было её первоначальное название) появилась на свет из плана благоустройства левобережной части нашего города, родившегося в голове архитектора Еропкина. В те далекие годы он руководил Комиссией о Санкт-Петербургском строении. Петр Михайлович предложил для городской застройки этой части нашей столицы оригинальную для тех лет концепцию «Нептунова трезубца»: трех лучей-проспектов, которые должны были расходиться в разные стороны от здания Главного адмиралтейства. Санкт-Петербург – столица морская, и потому даже планировка проспектов должна была соответствовать идеям Петра. Причем наша улица располагалась строго посередине, говоря на языке нашего Василия Васильевича, на биссектрисе угла, образованного Невским и Вознесенским проспектами. За последующие лет двадцать она трижды меняла названия. Она была то Адмиралтейским проспектом, то проспектом Семеновским в честь Семеновского полка, квартировавшего на ней, пока не явился рекомый Горох...
Разумеется, то был не легендарный царь из народных сказок, символизирующий древность до начала письменной истории, а некий купец Гаррах, толи немец, толи ещё кто, короче - нерусь. Родовитым он не был, зато богат был как польский князь, а уж наглостью обладал неимоверной. Чистейший воды выжига! Это он взял и построил первый каменный жилой дом по этой улице. Причем, как выжиге и положено, полностью наплевав на установленный властями план и незаконно отхватив изрядный кусок от городской улицы под него. Нетрудно догадаться, что как только остальные будущие домовладельцы убедились в том, что никаких последствий для Гарраха за его явное преступление не наступило, моментально и единодушно решили не отставать от наглеца, выскочившего буквально из ниоткуда, будто черт из табакерки.
Плачевный результат был налицо. Из сорока проспектов Гороховский стал единственным, кто потерял свой статус и был понижен городскими властями до чина обыкновенной улицы из-за своей узости[1], так как, соревнуясь друг с другом, недостойные представители купеческой гильдии начали самоуправствовать все наглее и наглее, захватывая места, предназначенные для проезда повозок и прохода людей по проспекту.
Рассказывают даже, что иные старики в те давние годы, так вообще утверждали, будто бы это он, то есть нечистый, и есть, будто бы именно он в своё время служил Бирону в обмен на душу достопамятного злыдня. А ещё говорили, правда не понятно, почему это открылось только сейчас, а не, скажем ещё век назад, будто бы в те годы ходила по городу некая юродивая Ксения[2]. И что она помимо всего прочего сулила многие беды петербургскому дворянству и купечеству, ежели улицу нарекут в честь такого аспида. Но её не послушали[3], и вот в честь такого ухаря по настоятельной просьбе людей торгового сословия, которую сопроводило внесение некой крупной суммы «пожертвований» в пользу городского чиновничества, проспект вновь переименовали[4].
С интересом выслушав мой рассказ, Юра в ответ поделился со мной самой настоящей тайной. Да ещё какой! Я с минуту даже замер на одном месте, пытаясь восстановить ритм своего дыхания и унять участившееся биение сердца. Его отец задумал подняться в своем статусе на одну ступень выше, из киноактера стать кинорежиссером и снять свой собственный фильм. И не по какой-нибудь копеечной пьесе, а по самому Герберту Уэллсу. Научно-фантастический! Да-да, по произведению автора «Войны миров» и «Машины времени»!
Правда фильм будет не про инопланетное вторжение марсиан и не про жуткое далекое будущее человечества, но леденящих кровь сцен в нём хватит. Он покажет борьбу человечества с жутким растением-каннибалом, этим новым Моби Диком наших дней. И хотя я такого романа Уэллса я ещё не читал, но это же написал сам Уэллс! Должно получиться здорово!
Ну а сам Юрка, в том у меня уже не было сомнений, пойдёт ещё дальше своего отца, выслужа в будущем и классный чин, и потомственное дворянство. Во всяком случае, к началу прошедшего учебного года у него было гораздо больше приключений, чем у меня, а если говорить о сделанном во благо для России, так и вовсе... несопоставимо!
Вот чем мог похвастать на первой учебной неделе в августе прошлого, 1912 года, я? Всего-навсего встречей с волком в лесу близ деревни Неледино Арзамасского уезда Нижегородской губернии, когда целых две недели мы гостили в поместье у двоюродной папиной сестры, вышедшей замуж за флотского офицера по фамилии Заминкидт. Те места были настолько непривычными для нас, столичных жителей, настолько пасторальными, что мы втроём, упиваясь новизной и дурманом лугов, увлеклись и зашли в лес дальше, чем нужно. Вот там мы и наткнулись на серого бродягу. Хорошо ещё, что я перед той прогулкой начитался романов Жюль Верна, и решил не выходить в лес без подаренного отцом за окончившийся без троек учебный год «Монте-Кристо» и коробки патронов к нему. То, что произошло потом, стало изрядным испытанием для моего мужества. Дело заключалось в том, что шестимиллиметровой пулькой патрона 22-го калибра Флобера почти невозможно убить даже ворону, разве что, метко попав ей прямо в глаз, поскольку в патроне не было пороха, а пулька летела вперед только от воспламенения капсюля. О нанесении серьезной раны волку не могло идти и речи, но за мной стояли и испуганно жались друг к другу мелкие сестра и брат, отчего я встал между ними и волком, крепко прижал к своему плечу приклад и произвел первый выстрел. Всё остальное сделал за меня звериный инстинкт. Волк мог броситься на бегущих от него детей, но увидев перед собой человека, нацелившего на него нечто, напоминавшее ружьё, особенно после того, как ему была нанесена рана «дробинкой» прямо в морду, предпочел поджать хвост и отступить. Тем более, что я успел перезарядить оружие и выстрелить ещё один раз, что послужило серому сигналом для бегства.
Но подобное происшествие не шло ни в какое сравнение с прошлогодними приключениями, выпавшими на долю нашего Пантелеева. Как вам участие нашего Юрки-гимназиста в качестве десятилетнего юнги в составе экипажа яхты под русским флагом в Международной парусной регате на... Олимпиаде в Стокгольме[5]? Вдумайтесь в эти слова, будто сошедшие со страниц приключенческих книг: «парусная яхта», «регата» и, особенно, «Олимпиада»! Это просто несопоставимо с каким-то «волком»! Именно после такого приключения, как только что признался мне Юра, он и загорелся желанием стать спортсменом, морским офицером или хотя бы тем судостроителем, который будет строить яхты для наших будущих рекордсменов-победителей.
Так, то дурачась, то делясь друг с другом своими большими и малыми «тайнами», ибо раскрывать свою настоящую Тайну я не был намерен, мы и достигли бывшего Семеновского плаца, расположенного в самом центре Гороховой улицы перед Семеновским же раздвижным мостом через Мойку. Места донельзя примечательного, места на котором вот уже лет семьдесят в последний день учебного года велись ежегодные споры чести между гимназистами о числах и статусах. Споры, оканчивавшиеся всегда одинаково: традиционной уличной забавой, сродни забаве на Прощеное воскресение. Хорошей, но при этом честной дракой друг с другом. Мы, гимназисты Второй гимназии, против гимназистов из гимназии Первой.
И повод для подобного веселья не менялся почти восемь десятков лет, так далеко уходили корни нашего противостояния с учащимися Первой гимназии. Почти как у семейств Монтекки и Капулетти, правда причина нашей вражды была проста, логична и понятна даже первокласснику. К нам в прошлом веке была проявлена страшная несправедливость и главной причиной стало само существование нынешней Первой Гимназии. Ведь именно мы, Вторая гимназия должны были по праву именоваться Первой...
Да-да, мы, а не эти щеглы с Кабинетной улицы! Это наша гимназия была создана первой в 1805 году по указу Александра Первого. А вот «первая» мало того что была построена десятилетием позже, так она еще и открылась в 1817 году лишь в статусе Благородного Пансиона, но никак не классической гимназии. Все изменил изданный Николаем 1 в 1830 году указ, согласно которому нумерация гимназий производилась не по дате открытия, а согласно статусу учащихся. И потому воспитанники Благородного пансиона для дворянских детей, чьи отцы выслужили полковничьи чины до рождения своих первенцев, и которые могли заплатить неподъёмные для моего отца 1000 рублей за год обучения, стали именоваться гимназистами Первой гимназии, а мы, соответственно, только Второй. По сословному статусу, который приобрел первостепенное значение, хотя, для меня это представлялось весьма странным. Вот взять хотя бы и сравнить Юрку и того же Юргенса. Пантелеев, хотя и вырос в семье разночинцев, по складу характера и своим поступкам по моему личному мнению больше соответствовал статусу дворянина, чем именитый Иоганн.
От этой несправедливости и пошло исконное противостояние наших гимназий, наш извечный спор друг с другом. Именно оттого, как Отче наш, а то и лучше него, каждый гимназист Второй гимназии прежде всего заучивал наш девиз – «Вторые - всегда первые!», оттого...
- Аллярм! - забил я тревогу на флотском языке, разглядев происходящее на бывшем плацу. - Наших бьют!
И в самом деле, на плацу уже во всю кипел нешуточный кулачный бой. Дрались яростно, причём дрались нечестно, семеро против двенадцати, и наших было лишь семеро. Хотя это было не совсем так. Наших «наших», то есть гимназистов Второй гимназии было лишь двое, а вот остальные пятеро были, похоже из Первой. Но сейчас "нашими" для меня с Юрой в одно мгновение стали все те, кто носил гимназическую форму.
- Юрка, за мной!
Куда там! Пантелеев, сжав свои кулаки, рванулся в бой с такой скоростью, что я едва поспел за ним, дабы никто не мог бы упрекнуть меня позже в том, что я, сын и внук людей, выслуживших дворянство своей кровью и собственным потом, в драке спраздновал именины Труса.
- Честь и Слава! - предупреждающе выкрикнул я.
- Знание - сила! - подержал меня общим для всех гимназий лозунгом-призывом Юрка.
На наши крики обернулись сразу трое чужаков. Пошла у нас потеха! С первым из подлетевшим ко мне недругом я справился достаточно легко. Он в запале сам наткнулся на любезно подставленную мною ему на ход ногу, а серия правой-левой-правой по корпусу довершила начатое мною веселье закономерным падением противника на землю. Полежи чуток и не скучай!
Скучать тому и правда долго не пришлось. Пантелеев в совершенно артистической манере купил своего противника на самую примитивную обманку, заставил своего визави дернуться вправо, сам ушёл влево и со всей злости приложил к спине дурачка хороший пинок правой пяткой. Минус два.
- В круг, в круг! - отдал приказ малознакомый мне гимназист, старший меня года на два, и, повинуясь этому распоряжению, мы все разом разорвали дистанцию со своими противниками и образовали самый примитивный боевой порядок, построившись так, чтобы знакомые оказались рядом друг с другом. - Вы кто такие?
- А это - Антоний, - ответил за нас Виктор Иванов, учащийся Первой гимназии, самолично вызвавший меня на поединок неделю назад и умудрившийся приобрести к текущей минуте красивый фонарь под своим левым глазом. - У нас тут с ним вопрос о первородстве возник на днях, вот он и пришёл его со мной разрешать. А второй - это Пантелеев, он тоже к нам ходит, он, скорее всего, должен был стать нашим секундантом...
- Факт! - подтвердил сказанное Илья Филин, тоже ученик Первой гимназии. - Они по субботам модели кораблей с нами выстругивают, стало быть, свои ребята, правильные.
Всё произошло ровно так, как происходило на страницах знаменитого романа Александра Дюма. На место назначенной дуэли, вернее трех дуэлей между мушкетерами и Д'Артантяном, то есть между учащимися Первой гимназии и нами (мы, учащиеся гимназии - как раз выступали в роли последнего, ибо наше дело - правое) заявились «гвардейцы кардинала»- обыкновенная ватажка люмпенов, промышлявшая всем, что можно было бы украсть, прихватить и зажулить. Обычно такие стайки нас старались первыми не задирать, но сегодня отчего-то выходило иначе. А эти же... толи они изрядно обнаглели за год, толи были вообще пришлыми. Скорее всего, мы наблюдали последнее, уж больно те бились простовато для выходцев из столичных трущоб.
- Константин, - коротко представился нам любитель задавать вопросы, встав справа от меня, прямо по центру. - Вижу, вы и в самом деле свои. Как дальше думать будем?
- Предлагаем перемирие! - озвучил своё предложение Ксенафонт Ставриков, чемпион всей нашей гимназии по английскому боксу. - Сроком до 16 августа. Встречаемся семнадцатого тем же составом на этом же месте и в это же время.
- Идёт! - моментально принял его предложение Константин. - Слушайте все: братству верны!
- Всегда и везде! - хором отозвались на подобный призыв не только мы с Юркой, но и все присутствовавшие гимназисты. - Все как один!
Бытует среди нас, гимназистов, свод железных правил, которых необходимо придерживаться в любой ситуации. Например, порядок соблюдения вопросов чести. Честь гимназии всегда дороже личной обиды. А честь звания гимназиста дороже любой вражды между гимназиями. Сколь бы яростной она не была. И тот, кто хотя бы за год обучения не понял этой истины, тот по жизни либо дурак необучаемый, либо хуже самого Иуды. Короче, полный изгой в нашей гимназической среде.
Вот и сейчас мы позабыли обо всех размолвках личных и гимназических, сплотившись против нового общего врага. Меж тем неожиданной передышкой воспользовались не только мы. Вся стайка в одиннадцать голов тоже сплотилась вокруг здорового бугая. Ан, нет, в десять. Один из чужаков, великодушно одаренный нашим Ксенафонтом подарками в виде ударов, вновь прилег отдохнуть на плац, не в силах стоять на ногах, едва его перестали придерживать за плечи его же товарищи.
Хотя расклад перед боем был все равно не в нашу пользу. Девятеро против одиннадцати, вернее восемь. Девятым из нас был вообще первогодок, мелкий, только что успевший остановить носовым платком кровь, текшую из его носа, но настолько похожий на Константина своим лицом, что только слепой мог не догадаться, что они являлись родными братьями друг другу.
- Чего надо? - надменно бросил чужакам Константин.
- Чтобы вы убрались с нашего места. Сим моментом и в разные стороны, как собаки, которых разлили водой, - процедил атаман пришлых, красноречиво сплюнув в нашу сторону…
- Вот наглость! - едва не задохнулся от охватившего его праведного гнева Пантелеев. - Явились сюда гостями незваными, негаданными, на всё готовое, да ещё на чужой каравай рты крысиные раззявили. Это наше место и наше законное право указать вам дорогу назад. Словами или чем другим. Если коротко, ваш путь отсюда – назад, вплоть до леса, а за ним на пятом повороте будет ваш полустанок.
Вотажный, оглядев смельчака, снова сплюнул сквозь щербину во рту и, презрительно улыбнувшись, нагло спросил моего товарища, явно специально коверкая свою речь:
- А где про то сказано да написано? Кажи гумагу, коли она у тебя есть, а если ответ - гумаги нет, то на твоё нет и суда нет. Мы сюда пришли и заняли это место по праву находки.
- Бумага есть! - моментально нашелся, ответив на вопиющую наглость Юрка, чем удивил всех нас необычайно.
Чтобы у него была какая-то официальная бумага? Да как же это? Долго ждать и гадать нам не пришлось. Всё разрешилось достаточно быстро. Пантелеев смело сделал три быстрых шага к старому вязу, от которого остался один лишь ствол, просунул руку в дупло, достал припрятанную внутри ствола деревянную коробочку, явно самодельную, открыл её и бережно вытащил из последней сложенный вчетверо листок бумаги.
- Грамотные среди вас, болезные, найдутся? Или мне, так и быть, её придётся зачитать самому?
Ватажный потупился, явно растерявшись, посмотрел то направо, то налево, а затем поманил к себе мелкого мальчугана с давно нечесаной чернявой головой, чумазого и явно не особо сытого. Похоже, именно он должен был стать толмачом, то есть переводчиком с русского письменного на русский разговорный.
Мальчуган, вздрогнул, когда осознал, что ему предстоит сделать, и явно хотел бы всеми руками и ногами отбиться от навалившейся на его плечи работы по переводу, но, так как атамана он боялся ещё больше, пару раз икнув, начал разбирать Юркин подчерк, читая написанное по отдельным словам и явно невпопад.
- Сей... вязь... крыто или корыто... щи какие-то... след... яхонт вроде как... семена...
- Тьфу! - сгоряча сплюнул Юрка, которому надоело ждать, отчего он начал цитировать на память. - Там написано: «Сей вяз открыт будущим исследователем и яхтсменом Юрием Пантелеевым 8 января 1913 года.» Я специально смотрел, его, вяза, ни на каком городском плане не изображено, значит, право первооткрывателя по закону за мной.
- Говори что хочешь, а когда сила не с тобой - просто помалкивай, - встрял кто-то из стайки. - Вы тут драться собирались? Так давайте, продолжайте, а победитель подерется потом с нами.
Нет, ну, точно - пришлые! Члены любой исконно петербургской стайки прекрасно знали про существующее гимназическое правило, и никогда не стали бы лишний раз напоминать нам о нём.
- А ты знаешь, что случается, когда в спор двух псов вмешивается брехливая приблудная шавка? – ехидно спросил у предложившего простака Константин.
- Да вы не больно на собак и похожи, так, зверьки непонятной породы, - парировал словесный выпад ватажный. - Цирковые, видать. Вы хоть позабавьте нас, чтоб мы животы надорвать от смеха могли. Дорогих гостей хозяевам уважить надо!
Врагов было больше. Враги были сильнее. Но проиграть мы не имели права. И был только один способ победить. Выехать на городском порядке. Противопоставить типичной деревенской «стенке», аналогу дикой варварской волны, образцовый порядок манипул древнеримских легионов.
А ещё индивидуальное мастерство, приобретенное нами в том числе и на уроках фехтования. Но для этого противника надо было выманить на бой на наших условиях. Так, чтобы они на эмоциях попёрли вперёд, позабыв об осторожности. Именно для этого и была затеяна Константином словесная перепалка, вот только пока завести противника у нас не получалось.
- Цирковые, значит? - взвился Юрик, смело вырвавшись на шаг вперёд. - Цирковые... ну что же, пусть так, вот только слона, умеющего стоять на голове вам показать?
Что? Юрка, не сметь! Я мысленно содрогнулся от осознания того, что затеял мой друг, и уже хотел его затащить в наш строй, но было поздно.
- Покажи, - равнодушно предложил ватажный, которому явно не хватило ума понять того, что должно было произойти далее.
Пантелеев засунул обе руки в карманы своих брюк, напоказ вывернул их наизнанку и важно прокомментировал, нарочно используя мещанский стиль общения:
- Зырьте, несчастные: это – его уши, а слоновий хобот я вам рукой покажу, во-от так!
Пожалуй, только мелкий и то по своему малолетству не понимавший иных вещей первогодок не осознал смысла этой крайне непристойной пантомимы из репертуара Пантелеева. Мы, гимназисты, сразу же дружно загоготали, как и часть членов стайки, а вот ватажный с тремя подручными от злости и гнева побагровели и... сделали именно то, для чего Юрка так опасно играл с огнём. Бросились сломя голову в атаку. Причем бросились только приближенные к вожаку и сам вожак, поскольку вторая половина стайки тоже издавала звуки, похожие одновременно как на лошадиное ржание, так и на поросячье хрюканье. То, что нам было нужно.
Я, Константин, Юрик и Витя, одновременно сделав ровно три шага назад, превратили нашу линию в полумесяц, обращенный своими рогами к противнику. Не зря, ох не зря на уроках древней истории мы внимали рассказам учителей о Каннах и о том хитром приеме, благодаря которому умный, талантливый, но подлый противник Рима по прозвищу Ганнибал одержал свою самую внушительную победу, поставив весь цивилизованный мир того времени на грань катастрофы. Лицо в лицо, удары кулаками и блокировка ответных ударов, увертки и захваты, обыкновенное лягание и подсечки. И всё за какие-то считанные секунды, пока не стало легче. Ксенафонту, стоявшему на фланге слева от меня, потребовались лишь пять ударов, чтобы отправить в нокдаун, а затем и в нокаут двух открывшихся ему охранников вожака. Третьего, стоявшего по другую сторону от своего лидера, попросту смяли двое учащихся из Первой гимназии, использовав свое численное превосходство. Что же касается самого вожака, то я, уйдя на полшага влево, не только увернулся от его прямого правого удара кулаком, но и, перехватив эту руку своими обеими руками, рванул своего визави на себя, подставив физию ватажного под «двоечку» в исполнении Константина.
Ай! По уху мне всё же прилетело левой, но то была необходимая жертва на алтарь победы. Уличная драка всегда относилась к разряду подлых схваток, в которых были допустимы любые приемы и уловки, невозможные в честном боксерском поединке или в фехтовальном состязании. Поэтому никаких чувств, кроме удовлетворения от победы, мы не испытывали.
Пятеро наших противников лежали на земле, а оставшиеся семеро уже дрогнули, сломались морально, и начали озираться по сторонам, явно ища пути к своему позорному отступлению. Ведь если мы, гимназисты, выстояли при их численном превосходстве, то, что произойдет с ними дальше, когда наших активных кулаков стало больше, чем у них. Моя душа ликовала. О, как я ныне понимал истинное значение тех знаменитых строчек поэмы, написанной самим Александром Сергеевичем!
Ура! Мы ломим; гнутся шведы. О, славный час, о чудный вид! Ещё напор - и враг бежит!
- Осторожно! - крикнул Юрка, предупреждающе выставив свой указательный палец прямо перед собой. - Нож!
Вовремя, ой как вовремя Константин отпрянул назад! Один из оставшихся членов стайки внезапно предъявил самый опасный аргумент любого уличного противостояния. И не просто предъявил, а сделал им резкий выпад вперёд. Нож с неприятным скрежетом ударился о верхнюю пуговицу "мундира" нашего товарища и попросту срезал её с его формы. А вот сверкнуло лезвие в руках еще одного из наших врагов.
Как плохо! Нож в руках противника - это скверно. Особенно, если ножа нет у тебя самого. Подлецы, истинные подлецы, коли выходят на безоружных с ножами.
- Чудо! Нас может спасти только чудо! - взмолился я, на мгновение устремив свой взгляд к небесам.
Младший брат Костика ойкнул, но тут же замолк под пронзительным взглядом насыщенно синих старшего брата, с боевой улыбкой на губах расстегнувшего свое обмундирование.
- Подержи чуток, братишка! Как говорили древние, Res ad triarios rediit[6]! Друзья, покажем этим подлецам, кто мы такие! Легион, к бою! - приободрил Ксенафонт его и нас всех.
О, как он был великолепен в этом момент! Сине-голубое небо над ним, синева глаз и синева на его рубахе, все это триединство завораживало и вело за собой и я, повинуясь этому восторженному призыву рискнуть всем, чтобы победить, последовал его примеру. Тоже расстегнул свой гимназический мундир и кинул его мелкому брату Константина. Вслед за мной нашему примера последовал и Витя, ударение на простую фамилию которого падало на вторую гласную букву - ИвАнов - явный признак принадлежности к дворянскому роду, и ещё один, до сего дня мне незнакомый воспитанник Первой гимназии. Константин, глядя на нас, восторженно захохотал, обернулся к нашим врагам, расстегнул верхние две пуговицы и бросил в лицо нашим противникам:
- Бойтесь, недруги, нашей синевы!
Я молил небеса о Чуде? Чудо произошло! Нож сам собой выпал из рук второго обладателя холодного оружия, лицо его перекосилось, глаза в ужасе округлились, а рот от страха выкрикнул страшное:
- Легионеры!
Прошло не столь много времени, всего лишь три года с того момента, когда на улицы Санкт-Петербурга вышла первая «когорта» нашего Легиона и только четыре с самого первого костра, зажженного в Павловском парке Царского села, а слухи о нас появились сами собой и стали множатся день ото дня, как множатся почки на ветках деревьев весной. Каждый наш поступок, особенно спонтанный и оттого не укладывавшийся в голове у рядовых обывателей, обрастал невероятными подробностями, которых подчас в реальности и не существовало. А иные объяснения так и вовсе ни в какие ворота не лезли.
Самым безобидным и при этом абсолютно лживым была версия о том, почему мы помогаем старушкам, которые несли с рынка тяжелые лукошки со снедью. Мол, понятное дело, чтобы обокрасть по дороге, вот только каждый раз, согласно им, у нас это не получалось. На самом деле мы просто... помогали пожилым людям донести тяжелую поклажу. За простое спасибо, а то и вовсе за просто так. По-научному это называлось бескорыстием, и вроде как на словах одобрялось. Вот только представить подобное в наше время, когда взрослые стали настолько мелочными, что за гривенник и отходить по голове могли, согласитесь, было не так просто. Но, как оказалось, исполнить было очень даже можно! Особенно, если сильно захотеть. И пусть нам потребовался для этого год, но своего мы добились. Нам стали доверять.
А ещё ходили слухи, и на этот раз это было чистейшей правдой, что мы не терпим любой несправедливости. Уже не раз, и даже не десять мы восстанавливали законность и порядок на улицах и переулках своими силами, не отступая даже тогда, когда численный перевес был не на нашей стороне. И мы побеждали! Наши упорство и чувство локтя творили настоящие чудеса. Равно как и вычитанные в книгах и закрепленные на тренировках с нашими наставниками приемы джиу-джитсу, которые мы иной раз применяли в схватках.
Дальнейшее было смешнее и проще. Чтобы хоть как-то объяснить свои поражения, проигравшие начали распускать слухи, необъяснимым для здравого восприятия образом почти моментально обросли новомодным спиритическим их толкованием. Мол, нам помогают черти, духи, всякая иная выдуманная от страха нечисть, с которой мы общаемся и которую мы вызываем своими трилистником и синевой. А после того, как несколько "стаек" потеряли иных своих участников после встреч с нами и оттого распались, пошли разговоры и о том, что мы можем подавлять волю своих поверженных соперников и превращать их не то в свое собственное подобие, не то и вовсе в оживших мертвецов. Это была полная чушь, но на любую самую невероятную историю найдется тот слушатель, который примет её за чистую монету.
Скорее всего, так произошло и на этот раз. Сначала стайка столкнулась лишь с непонятным упорством "зарвавшихся" по мнению ее членов гимназистов. Затем гимназисты показали, что могут постоять и за себя, и за своих товарищей. А сейчас мы, твердо стоя на ногах гордо демонстрировали спрятанные до поры до времени под нашими мундирами жестяные знаки-трилистники в виде цветка лилии и наши шейные платки в цвет чистого неба, воскрешая в их подлых душонках все припрятанные до сего момента страхи. И это стало сигналом к всеобщему бегству державшихся на ногах членов стайки с поля боя. А те, кто еще не мог твердо стоять на ногах, старались отползти как можно дальше от нас, твердя на разные лады одно и тоже.
- Легионеры!
- Это - легионеры!
- Мамочка, легионеры!
Это что? Это как? Это что, правда? Я долго не мог поверить своим глазам, но они снова и снова подтверждали увиденное мною в самый первый раз. Всё, написанное в книге и рассказанное мне летом прошлого года в ночной тишине при свете живого огня костра, абсолютно всё оказалось сущей правдой. Я и глазом не успел моргнуть, как стайка, распавшись на улепетывающих от нас без оглядки одиночек, разбежалась в разные стороны подобно тому, как разлетаются брызги от метко запущенного в центр лужи камня.
- Виктория! - взлетел вверх кулак Константина, в пике полёта которого указательный и средний палец раскрылись, образовав латинскую букву «V» - знак победы.
- Победа! - отозвался я ему, повторив своей правой рукой его движение вверх. - С победой тебя,… брат!
[1] Реальный исторический факт
[2] Ксения Петербургская - канонизированная святая в лике блаженных, жившая в 18-19 веке.
[3] И совершенно напрасно, так как с 1918 года в доме номер 2 по этой улице располагалась Петроградская ВЧК.
[4] И опять реальный исторический факт
[5] Реальный факт из жизни гимназиста Пантелеева
[6] Res ad triarios rediit! (лат) - Дело дошло до триариев - устойчивое латинское выражение, означавшее критический момент любого боя.
Глава 3
Из которой мы узнаем о последствиях обещания, опрометчиво данного маленькой девочке, о тайной организации, которая и не думает ни от кого скрываться, и о поиске человека.
Нужные книги были написаны для нас не зря. Они, будто маяк для кораблей в ненастную ночь, светили, светят, и будут светить, показывая нам, следопытам и первооткрывателям, верный жизненный путь своей правдой, записанной между строчек на своих страницах. Да разве я сам, когда украдкой запоем читал рыцарский роман, погружаясь мыслями в самый центр кипевшей по ходу повествования битвы, не представлял себя героем, вступившим в почти безнадежный бой с превосходящими силами подлецов и предателей? Разве я не мечтал оказаться на его месте или в одном строю с ним и также победить? И ведь эти грёзы нынешним днем для меня сбылись!
Да, такое и правда случается в реальной жизни! Это не выдумка, написанная ради красного словца. Такое бывает, то есть уже случилось... и так для меня будет и впредь!
После того, как последний из ватажников убрался с наших глаз восвояси, мы всей нашей гимназической братией дружно обнялись и по-настоящему побратались. После такой славной победы никакой речи о возобновлении схватки друг с другом не могло идти от слова "вообще". Она бы не принесла никому из нас ни чести, ни славы, а вот уронить наше достоинство в своих собственных глазах была вполне способна.
Тем более, что схватки, пусть и с иными противниками, всё равно состоялись и потому наши алчущие и жаждущие приключения души полностью насытились их результатами. Да уж, таких воспоминаний нам точно на всю летнюю вакацию хватит. А ещё мы, прежде чем распроститься друг с другом, договорились встретиться в августе не для возобновления баталии, а дабы вспомнить сегодняшнее дело.
А затем мы с Юркой продолжили свой в компании Витьки, Константина и его младшего брата. Как так у нас получилось, что мы предпочли их компанию всем прочим? Ответ был крайне прост и в нём не было никакого урона верности идеалам нашей Второй гимназии. Просто, начиная с третьего часа дня по субботам двери Первой гимназии распахивались для всех гимназистов Санкт-Петербурга, кто желал бы приобрести в её стенах дополнительные навыки. А поскольку субботний день выпал на первое июня, день последнего занятия был перенесен на сегодняшнее число. И у меня с Пантелеевым такое желание присутствовало.
Половину долгого учебного года, начиная с первой недели от окончания Рождественской вакации, мы с Юркой совершали по субботам увлекательнейшую прогулку, переходя преграждавшую нам путь Фонтанку по раздвижному в центре своем Семеновскому мосту. У нас с ним оказалось одинаковое увлечение - судомоделизм. Вот только корабли у нас выходили разные. Меня влекли скорость и боевые качества легендарного крейсера "Новик", чьи подвиги оказались в тени подвига крейсера "Варяг", но в который нельзя было не влюбиться сыну потомственного морского инженера.
А вот Юра оказался настолько большим романтиком, что даже поверить в подобное сложно. В наш век, когда противостояние нас, людей, со стихией было поднято на новую высоту, когда мы противопоставляем полярным льдам мощь машин и доведенную интегрированием до совершенства эллипсоидность корпуса ледоколов, когда каждая надстройка проверяется курвиметрами на чертежах с той тщательностью, чтобы максимально уменьшить силу сопротивления среды, он...
Он решил построить модель своей первой парусной яхты. Видимо, прошлогодняя Олимпиада подарила ему столь яркие впечатления, что скрытности подводной лодки и невероятной дальнозоркости строящейся авиаматки, он предпочёл вдохновение от любования белизной округлившихся от пойманного ветра парусов. Вот вам и сын родителей-актеров! Мне до него со своим неосторожным обещанием плыть и плыть...
Что это было за обещание, которое я по своей глупости дал? То случилось на праздничной Рождественской вакации, когда мы с сестрой были приглашены в числе прочих детей на ёлку, организованную Адмиралтейством. В России Рождество по праву считается праздником семейным, причём к украшению хвойного дерева официальный Синод относится с плохо скрываемым неодобрением, но флот по своему офицерскому составу состоит не только их православных людей, отчего для нас существовала такая вольность. И вот на этом торжестве, сразу же после вручения подарков от Святого Николая, который кроме покровительства всем морякам, наделён прерогативой поздравлять малых с Рождеством, я заметил, что моя сестра Ольга завертелась около совсем маленькой девочки, которой было не более трех лет от роду. Завертелась и, найдя меня взглядом, поманила к себе. Пришлось мне оставить завязавшийся было разговор со своим товарищем и поспешить сестренке на выручку.
Согласитесь, что когда на подобном торжестве такая кроха начинает ронять слезы от огорчения, то поневоле напрашивается мысль о том, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Обделили подарком? Исключено, явно новую куклу она крепко прижимала своими короткими ручонками к себе. А вот толкнуть её, как с умыслом так и без, высказать обидное, а то и посмеяться - вполне себе могли, да. В таком случае девочку требовалось утешить, смахнуть её слезы чистым запасным носовым платком, а затем (уже мне) найти её обидчика и заставить принести извинения. Любым способом. И, если для этого от меня потребуется не только доброе увещевательное слово, но и кулаки, сомнений в выборе "бить или не бить" в голове и возникнуть не должно было. Надо было бы вразумить хама...
Как оказалось, малая Маринка (с детской непосредственностью упорно именовавшая себя «Малинкой») ко всему прочему загадала желание, чтобы её дедушке вернули его старый потонувший корабль, а когда этого не произошло на торжестве, закономерно расстроилась. Узнав о таком её «несчастье» я и совершил крайне глупый поступок, поклявшись ей в том, что построю для неё точно такой же, только маленький, чтобы она сама могла подарить его любимому дедушке.
- Ну много ли такой крохе надобно? – резонно рассудил в тот вечер я. - Выстругать щепочку, на неё наклеить ещё одну, меньшего размера, а вот на эту вторую прикрепить сверху трубу да две мачты. День, максимум два работы руками, и Малина Болисовна Стлахова будет весела и счастлива. А её дедушка меня поймёт...
Правда уже через пять минут я готов был откусить себе язык, провалиться сквозь пол в подвал и обругать себя по-боцмански. Права народная мудрость о том, что слово - не воробей! Дедушкой Марины Страховой оказался не кто-нибудь, а сам (САМ!) Николай Оттович фон Эссен, герой Русско-японской войны, легендарный командир крейсера «Новик» и броненосца «Севастополь», ныне — главнокомандующий всем Балтийским флотом...
И такому человеку, настоящей живой легенде, я, сын морского инженера, буду вручать тяп-ляп щепочку, нагло утверждая, что это его крейсер «Новик»? Не один и даже не два волоса я выдрал из своей головы после того вечера и при первой же возможности ринулся постигать искусство моделирования в Первой гимназии дополнительно к обучению во Второй, благо оно для меня, как питерского гимназиста, было абсолютно безвозмездным. Даже не смотря на почти официальную вражду между гимназистами.
Моя модель вышла на удивление красивой. И, самое важное, аутентичной. Все пропорции, от номинальных размеров корпуса до диаметра труб были выдержаны мною в строгом соответствии с тем, что мои учителя называют масштабом, а сам корабль был с точностью до линии покрашен красками в самые настоящие боевые цвета российского флота. Суриком всё, что ниже ватерлинии, и серо-оливковым всё что выше, вплоть до клотиков мачт. Бережно, будто она была изготовлена из хрупкого хрусталя, я поместил свою модель в фанерную коробку и аккуратно накрыл сверху ещё одним листом фанеры. Для пущей надежности. Теперь моё обещание оказалось исполненным, оставалось только передать посылку адресату.
Вернее, нет! У меня оставалось ещё одно дело в стенах этой гимназии, намеченное на сегодня. Дело столь же правильное, сколько и тайное. Даже Юрка и тот ничего не должен был знать о нём, ибо он ещё не прошел надлежащего посвящения.
Улучив момент, благо в запасе у меня были ещё по меньшей мере полчаса, я покинул мастерскую и на цыпочках поднялся по лестнице. Если пройти по коридору до самого его конца, то этажом выше, следующим после кабинета истории располагался «Кабинет древних языков номер 2». Во всяком случае, именно об этом извещала любого интересующегося прикрепленная к двери табличка. И была бы это дверь как дверь, если бы на ней чуть ниже стандартной дощечки с надписью, не было выведено мелом, причем явно гимназическим подчерком зловеще звучащее на «вечно живом медицинском» языке: Desine sperare qui hic intras[1]. А для совсем непонятливых, хотя таковые никак не могли оказаться в числе гимназистов, ещё ниже этих двух строчек и тоже мелом был намалёван самый настоящий человеческий череп с парой перекрестившихся костей под подбородком в окружении трех латинских букв «D». Вся эта жизнеутверждающая идиллия была бы неполной, если не упомянуть тот факт, что «D», из которых одна, средняя, чуть возвышалась над двумя смежными с ней ровно наполовину от своей высоты, были также выведены, пусть и по трафарету, но самими гимназистами.
Увидев такое, я едва не потерял дар речи. Мне было страшно себе даже представить тот внушительный список кар, который бы обрушился на озорника в стенах нашей гимназии, дерзни он так по-варварски поступить с казённым имуществом, а уж за двусмысленность намалеванного ему прилетело бы отдельно. Впрочем, и в стенах Первой гимназии наказание последовало бы в обязательном порядке за любую другую дверь кабинета, кроме этой. Это была уступка со стороны нынешнего директора гимназии Евгения Ветника своим подопечным в знак уважения и признания заслуг бывшего преподавателя латинского языка, благодаря которому добрые слова о гимназии перешагнули не только сухопутные границы империи, но и перемахнули, благодаря почте, через знаменитый пролив Ла-Манш достигнув Великобритании. На ближайшие два года он отдал этот кабинет самой лучшей части гимназического сообщества. Уняв сильный стук своего сердца, я постучался в дверь сначала двумя, а затем тремя стуками.
Дверь открылась быстро. Не сама собой, как в сборнике арабских сказок Шахерезады, не тайным словом, а изнутри и человеческой рукой. И открывшим её передо мной человеком стал никто иной, как мой новый знакомый, Константин. Увидев именно меня, Костик приветливо улыбнулся, в каждом его глазе сверкнул веселый огонёк, но сам он, подчиняясь субординации, сделал суровое лицо и строго спросил:
- Tu quis es? - A legionnaire Honoris! - легко ответил я на благородной латыни. - Quid est homo, viator? - был задан мне второй вопрос. - Dat... - начал перечислять я, чертя перед собой в воздухе указательным пальцем правой руки символ трилистника клевера. - Dat. Dicat. Dedicat[2]. - Входи, брат! – с благодушной улыбкой молвил Константин, пропустив меня внутрь кабинета и уже за закрытой дверью крепко пожав мою руку. - Входи, новичок! Мы тебе только рады!
- Не новичок, - улыбнулся я в ответ. - Просто хотел узнать, нельзя ли с вами этим летом? Мой отец, если что, свое согласие выдал и сказал, что я должен принимать подобные решения самостоятельно. - Ты сейчас говоришь за одного себя? - осведомился повернувшийся ко мне Витька, мгновением ранее корпевший над рисунком, который он старательно выводил мелом на доске. - Не только, - улыбнулся я. - Со мной ожидается пятеро товарищей по гимназии и братству. А ещё трое – кандидатами числятся пока, но тоже не просто хотят, а жаждут быть с нами и в первый раз громким голосом сказать заветную фразу: «Be prepared![3]» - А что же вы их ещё сами не насытили? - удивился моим словам Константин. - Так мастера у нас нет, - развёл руками я. - Мы сейчас сами по себе. А ведь так быть не должно. Легион силён сплоченностью своих когорт. Только так и никак иначе. Потому я и пришёл к вам. - Э-эх, - сочувственно протянул Иванов. – Как же мы понимаем тебя, брат! Мы и сами ныне считай что сиротствуем. Как уехал от нас в позапрошлом году наш Василий Григорьевич служить в будущий Царьград, так и у нас стал местами песок сыпаться... - Но, как видишь, - добавил позитива к этим словам своего товарища Константин. - Нам и сохранить удалось немало! Евгений Иванович пусть сам не мастер, но нас и наши начинания поддерживает. Мы уже списались с Царским Селом, нам ответили и великодушно обещали помочь в решении вопроса с лагерями. - Олег Иванович? - я едва сдержал себя, чтобы не ахнуть от восхищения. - Сам? - Ну а кто же ещё? - добродушно смеясь, подтвердил мою гипотезу Костик. - Или ты знаешь кого другого в тех краях, кто мог бы ответить нам? - Нет, не ведаю о таком, - покачал головой я, всё ещё не веря своим ушам. - Но ведь это же.. это...
Как у листка клевера имелись три лепестка, как у геральдической лилии, что венчала сигнум одного из римских легионов, имелись три ответвления, как у нашего современного Легиона юных разведчиков (который мы самоназвали Легионом Чести) существовали три идеала верности: ближним, стране и Богу[4], так жили и здравствовали те три Наставника-идеалиста с большой буквы «Н», без которых не было бы нас, легионеров, как общности. Для Санкт-Петербурга до недавнего времени таким человеком был преподаватель латыни в Первой гимназии Василий Григорьевич Янчевецкий, для Москвы - Иннокентий Жуков, а вот для Царского Села - поручик 1-го лейб-гвардии батальона Олег Иванович Пантюхов. Это он был самым первым среди нас. Он не только переписывался с ведущими зарубежными организаторами, но и лично (ЛИЧНО!) общался с самим Байден-Пауэллом...
Я от восхищения даже закрыл глаза, чтобы их блеском не выдать своей зависти к своим новым товарищам и братьям. И Константин по достоинству оценил мой поступок.
- Ты не переживай, Антон! Пятью товарищами больше нас будет! Ты вот что, оставь свой адрес и телефон, если он у тебя в доме установлен. Как только мы сами узнаем, что и как, мы тебя немедленно оповестим. У нас для этого на крайний случай и свой экспресс имеется, правда с приставкой не пони-, а вело-. - Это что, шутка? — удивился я, ещё раз ахнув от восхищения.
Пони-экспресс, о котором мне приходилось только читать, был весьма эффективным, хотя и рисковым средством доставки почтовых сообщений из города в город на Диком Западе. Для этого за определенную плату и толику острых ощущений нанимался молодой ковбой-ганфайтер со своей лошадью. Часы лихой скачки по прерии с мешком у седла, полным писем, риск нарваться на бандитскую пулю или индейскую стрелу, с лихвой компенсировалась азартом от перестрелки и серебряными долларами за успешный рейс. И, если и у нас среди гимназистов завелось подобное, то это… ого, как здорово!
- Ну, живого пони нам содержать пока не под силу, — усмехнулся Виктор. — Да и по нынешним временам это глупо. Велосипед дешевле, а появление пони на улице вызовет только смех у прохожих, да и мы - не циркачи из шапито. - Солидно, - заметил я. - Богато живёте. - Куда там, - отмахнулся Константин. - Даже в нашем отряде платки не у всех имеются, а про полное обмундирование вообще молчу. А ведь у нас отцы очень уважаемые и очень состоятельные люди. Но ты не думай! Мы рады любому брату-разведчику, а уж такому проверенному как ты - вдвойне. Кстати, помочь не желаешь? - Помочь? Вам? С радостью! А чем? - Я же говорил, - радостно возвестил неугомонный Витька. - Говорил, что на него можно положиться! Правда, я не знал, что Антоний уже… нам товарищ. Хотел, чтобы все на него посмотрели и приняли решение.
Ничего себе новости! Оказывается, тот поединок, который был запланирован на сегодня, должен был стать… своеобразной проверкой моей смелости? Дела…
- Работать будем. Давай, садись в наш круг, в ногах правды нет. - улыбнулся мне Костик и тут же оборотился к Иванову. - Вить, у тебя хоть что-то уже готово? Показывай.
Витя, провел рукой под столом, достал два угольника, установил их на длинном учительском столе, а затем, вновь проведя руками, достал столь же длинную тонкую доску. И на этой доске хорошим резаком были сначала выдолблены, а затем покрашены черной типографской краской буквы, выстроенные в три слова. «Рѣдакцiя журнала Ученiкъ». Неужели я совершенно случайно умудрился попасть в святая святых? Мне же мои собственные товарищи по Второй гимназии не поверят, если я им об этом расскажу…
Слухами земля полнилась от начала веков, ещё до появления письменности. Никто из нас, читавших или слушавших тех, кто читал данный еженедельный журнал, выпускаемый из стен Первой гимназии, не знал ни где его делают, ни как. Я же (о, счастливчик!) теперь сам оказался в числе тех, кто будет создавать очередной его номер.
Скажите, где можно найти такой из журналов, выпускаемых самими гимназистами, который мое бы похвастать сразу двумя ремарками на титульном листе о том, что он рекомендован для учебных заведений торгово-промышленного ведомства и допущен Святейшим Синодом для библиотек духовных училищ? «Ученикъ» был единственным исключением. В том, что он является гимназическим, не могло быть никаких сомнений. В каком ещё журнале на титульном листе увидишь на фоне Медного всадника и Исаакиевского собора парту с чернильницей, тетрадкой, из которой выглядывает линейка, глобусом и альбомом для рисования? Ответ очевиден.
Как завороженный я смотрел на двух морских коньков с широко раскрытыми ртами, которые, благодаря присоединению ко второму из пары длинного хвоста русалки, представляли собой заглавную букву «У» в духе древних русских летописей. И только настойчивый голос Иванова вернул мой разум в реальный мир.
- Вот, смотри, Антоний, - кивнул мне Витёк на доску, что висела за его спиной. - Мы уже сейчас планируем тот номер, что встретит новый поток гимназистов-первоклассников, да и вообще всех новичков в августе. На разворот пойдут наши летние впечатления от лагеря. В колонку справа - приветствие от Иннокентия Жукова, по центру - от Олега Ивановича, а слева нам очень хотелось бы разместить призыв присоединяться к нам. Даже наметки есть, но хочется озаглавить таким лозунгом, чтобы… ух, за саму душу брало! Да и рисунок желателен, пусть и от руки, но в тему же. Вот уже второй день головы свои ломаем. Просто «Будь готов»? Но так наверняка будет озаглавлено приветствие от Пантюхова. - «Стань таким, как мы» тоже не подходит, - продолжил за него Константин. - А то получится как в нашем комедийном спектакле про лентяя-первогодку Вовку: «На уроках учат-учат, ещё и на вакациях не понятно с чем на меня навалились». - «Влейся в наши ряды!» тоже не предлагай, уже проходили и единодушно отвергли, - подал свой голос сидевший справа от Константина гимназист. - Будто принуждение какое, когда всех гребут под одну гребёнку. От того и лозунг должен быть интересным, уже в самом себе тайну какую-то для читающего содержать. Предложи что своё, а то у нас может быть глаза замыленные уже, а решение, вот оно, прямо на поверхности лежит. Просто посмотри на него свежим взглядом, подбери и используй. Его надо только найти…
Я погрузился вслед за всеми остальными в раздумья. Предложенное дело оказалось для меня новым и затруднительным, хотя сочинения я всегда писал на «отлично». Это в сочинении я запросто придумал бы нечто, вроде такого заглавия: «Мои собственные мысли о будущем развитии науки техники в ближайшие десять лет с объяснением оных». Но для газетной статьи, и это я знал точно, такое длинное заглавие было неприемлемо. Так нам весьма доходчиво объяснили на уроках словесности, когда мы проходили на уроках разные «штили» письменной речи.
- Вот что тут можно придумать, что? - вопрошал я у самого себя, перебирая в уме самые невероятные варианты, которые тут же находил нелепыми. - Отвлечься, надо отвлечься! Как я отвлекся сегодня на свои собственные вирши и решил-таки задачу. Так, главной в статье должна быть не форма, и даже не её содержание. Главное – заинтересованная реакция будущих читателей, для которых она должна быть написана.
Эта мысль мне пришлась по нраву. В ней явно что-то было такое, что могло бы помочь. Ну-ка, ну-ка, разовьем её. Зачем статья будет написана? Затем, чтобы ещё больше ребят, не знающих чем заняться в свое свободное время, не растратили бы его на различные глупости, а ведь они нам так нужны в наших рядах.
Секундочку! Раз они нам так нужны, значит, мы их должны найти, а раз пока их нет, то мы их ищем, причем ищем уже сейчас. Хорошая мысль! А кого мы ищем? Гимназистов, ребят… ой!
От озарения я даже со скамьи подскочил и даже несколько раз встряхнул головой, будто прогоняя морок. Но он не пропадал. Вот же оно! Красиво, таинственно, элегантно…
- Что? - спросил меня Константин, крепко схватив за мою руку. - Ты нашёл? Нашёл? Говори же, не томи нас!
- Hominem quaero, - ответил я крылатым латинизмом, которым, видимо, заразился от Бакрылова. - Человека ищем.
Константин сначала внимательно посмотрел на меня, потом обвел взглядом всех окружающих, а затем радостно крикнул, тоже крылато, но уже по-гречески::
- Эврика!
Всеобщее молчание-пыхтение сразу переросло в настоящий гул, будто бы вокруг нас бушевала самая настоящая нешуточная буря.
- То, что надо! - Так просто… Молодец, Антоний! - Эй-ей-ей, только, чур, не Диоген, - затряс пальцем у своего лица Витёк, вмиг сообразивший, куда дует ветер. - Диогена я не потяну. - Тогда нашего брата-разведчика малюй! - предложил Константин. - Ну его, этого Диогена. Позёр он был, хоть иные мысли и были весьма дельными. Да и кому будет старик на газетной странице интересен? - И что же ты предложишь? - спросил я.
- Мальчишка нужен! Вот и пусть его хоть с себя самого изобразит. Только, чур, по всей форме одетого и с платком. Но фонарь в своих руках он по любому держать должен, - решил внести поправку Костик. - Справишься, Вить?
Виктор задумчиво оперся подбородком на свой кулак, поводил взглядом то вправо, то влево, а затем утвердительно кивнул в знак согласия с предложением, но сказал, внеся существенную поправку:
- Набросок начну рисовать прямо сейчас. Кость, шляпа вроде как при тебе имеется, а фонарь в кладовке на полке найдется. Кто-нибудь, сбегайте за ним. Одна нога здесь, другая там. Только вот обойдемся без автопортрета. Пусть вон Антоний повернет свою голову вправо. Во-от так. Зарисовку я буду делать именно с него...
О, фотоаппарат! Это изобретение воистину вошло в копилку чудес современной науки! Какая экономия времени и человеческих нервов! Садишься ты перед объективом, выжидаешь минуты три, замираешь при команде фотографа: «Внимание, сейчас вылетит птичка», постараешься не мигнуть при вспышке смеси магния с бертолетовой солью, и после подобных манипуляций ты становишься абсолютно свободным, словно вольный ветер в чистом поле. А вот когда с тебя пытаются сделать даже не портрет, а обыкновенную карандашную зарисовку, ты очень скоро помянешь недобрым словом всё, всех и вся, включая собственный язык.
Даже когда мы, гимназисты, сидели на самом нудном и скучном уроке, то мы всё равно оставались подвижными в подвижной среде. Мы писали, изредка терлись ногой об ногу, иной раз (чур, не выдавать!) втихую пихались, перешептывались, короче, оставались в некотором движении. Тут же…
Первые пять минут были убиты только на то, чтобы выбрать место, на котором я должен был стоять, и те углы под которыми должны были быть повернуты мои голова и рука, державшая фонарь. Целых раз семь переигрывали, то Иванову не нравилось одно, то другое. Причём выяснялось это далеко не сразу, что добавляло излишней нервозности. Эй-же-ей, камерность фотостудии, где всё это было рассчитано заранее с математической точностью, являлось верхом совершенства.
Вот попробовали бы вы сами держать на весу несколько минут фонарь так, чтобы ни один мускул на вашей руке не дрогнул. А он, как назло, был тяжелый, зараза, так и норовил утянуть мою руку вниз. И я снова и снова слышал раздосадованный вопль Витька:
- Да он опять его роняет! Нет, я так больше не могу. Обеспечьте мне статику! О-о-о, он ещё и морщится, будто ему нечто вонючее под нос сунули! Потерпеть ещё десять минут не судьба?
- Сам попробуй, - буркнул я в ответ, не злобно, а от натуги, просто фонарь был и правда тяжёл. - И я на тебя самого посмотрю…
- Даже думать про это не буду! - огрызался Иванов, работая карандашом. - Мне, между прочим, тоже тяжело. Ты думаешь, что рисуют только пальцы, держащие карандаш?
- А то как же! - в том же дерзком духе продолжал перебрёх я, больше для того, чтобы подзадорить самого себя, нежели задеть своего невольного временного мучителя. - Ты вон сидишь тут передо мной, мечтаешь, проведешь черточку, хмыкнешь, снова в грезы уйдешь, а я стою как цапель на болоте, держу на вытянутой руке этот надоевший фонарь и даже нос свой почесать не могу, хотя и охота, спасу нет.
- Эх ты, натурщик от слова «тур», упёртый и глуповатый, - недовольно фыркнул Витёк.
- А кто Диогена не потянул? Я во всяком случае себя художником не объявлял…
- Я тоже не утверждал, что являюсь Валентином Серовым, - примирительно продолжил диалог Витёк, тем самым признавая, что он перегнул палку. - Просто мне тоже сейчас стало обидно. Рисует рука, а пишет все тело, так что я тоже устаю.
- Сам знаю, - согласился я. - Давай, рисуй, пять минут неподвижности я тебе гарантирую. И-и, раз!
А ведь получилось! Без дураков, у нас это получилось. Я думал, что выйдет хуже, а оказалось очень даже ничего, что было признано всеми присутствующими. У Иванова задатки портретиста однозначно есть. Когда я ему об этом сказал, у него даже румянцем щеки покрылись, настолько он остался доволен как моей похвалой, так и вышедшим из-под его карандаша результатом
[1] Desine sperare qui hic intras (лат) - Оставь надежду всяк сюда входящий.
[2] - Кто ты? - Легионер Чести! - Каков человек по жизни? - Дарует... Дарует. Посвящает. Почитает. (Весь диалог идет на латыни)
[3] Be prepared (англ.) - Будь готов!
[4] Одна из фабул верности скаутов
Глава 4
В которой появляется нечистый, делается нелегкий выбор между мечтой и дружбой и развязывается один из узлов, завязанных ещё до начала повествования
Расстались мы с ними отличными друзьями и даже обменялись адресами. Витёк обещал перерисовать набросок, сделать с него самую точную копию и выслать мне в качестве извинения за невольно причинённые неудобства, которых с моей точки зрения попросту не существовало от слова совсем. На тот момент не существовало.
Уже потом, когда я уже простился со всеми присутствовавшими в комнате товарищами, они появились, но это уже было для меня не важно. Вернее, не они, а оно. И виноват был в этом по большей части один только я. С моей стороны это было очень глупо — лелеять надежду на то, что я смог бы обернуться со всеми своими запланированными делами за остававшиеся полчаса. А все полтора не хотите ли?
Разумеется, что Юрка ждать меня так долго не стал, хотя по заверениям гардеробщика, Пантелеев целых полчаса мелькал перед его взором и раз шесть дотошно и настойчиво спрашивал, не видел ли тот, куда подевался Антоний, тот самый парень, который пришёл вместе с ним. А я, (вот дурак-то!) его даже не предупредил. Хорош друг, называется...
Укорив себя за подобную нетактичность, я, выбежав из здания Первой гимназии, припустил не к своему дому, а прежде всего к дому Пантелеевых. Чтобы повинится перед ним за эту мою глупую оплошность и предложить то, что я не решался предлагать ему раньше. Вступить в ряды нашего Легиона. Стать, как и я, юным разведчиком, ведь он того точно достоин… Именно поэтому я снова устремил свой бег к приснопамятному Семеновскому мосту.
Где-то на половине пути я остановился, поскольку задался непростым нравственным вопросом. Среди тех обещаний, которые я взял на себя, дав торжественную клятву при вступлении в ряды Легиона, одно из них звучало так: «Буду делать всё от меня зависящее, чтобы помогать ближним[1]». Понималась она просто и недвусмысленно. Считать потерянным для себя тот злосчастный день, который был прожит без совершения хотя бы доброго поступка. Чтобы помнить об этом всегда и всюду, я, как и многие из нас, юных разведчиков, каждое утро на правом конце своего шейного платка завязывал один небольшой, но крепкий узелок.
Думаете, это так просто, совершить хотя бы один добрый поступок в течение дня? Напрасно! Существовало множество ограничений и условностей, которые следовало соблюсти, дабы кажущийся правильным поступок оставался таковым по его духу.
Вот, к примеру, подсказ соседу на уроке. С виду, вроде как да, помог вполне по-товарищески, только вот по духу сделано худое. «Подсказка – догадка - лживка - обманка - лукавка – немогузнайка!» Такую цепочку деградации офицера-дворянина более чем полтора века назад вывел ещё сам Александр Васильевич Суворов. Потому, такой подсказ не мог сулить ничего хорошего. Ни подсказчику, ни попросившему о помощи.
И, тем не менее, мы, легионеры Второй гимназии, почти всегда улучали случай, чтобы проявить себя. Не важно, помогали ли мы разгрузить воз дров, привезенных в гимназию, провожали до дома испугавшегося бродячих собак ребёнка или помогали нести свою поклажу бабушкам, неторопливо семенящим с рынка. Что-нибудь да находилось для нас. Правда по первости из этого выходил иной раз и смех, и грех.
Напуганные газетными статьями, так ярко описывавшими разнообразные страсти-мордасти, которыми изобиловала повседневная жизнь славного града Санкт-Петербурга, бабуси порой принимали нас за молодчиков, покушавшихся на их жизни, нехитрый скарб, а то и саму честь. Оттого они голосили так, будто мы их и правда резали ножами. Но уже через пару месяцев многие из них знали, что к мальчугану, на левом рукаве которого вышит наконечник стрелы, нацеленный строго вверх, исходящий от ленточки с девизом "Будь готовъ!", можно смело обращаться за помощью. Что он точно не откажет и с радостью исполнит порученное. Концы этой ленточки, между прочим, были целенаправленно загнуты кверху не по прихоти, а символизируя концы губ улыбающегося разведчика, а сама стрела была подобием стрелки компаса, указывающая на истинный норд.
Так вот, я стоял и раздумывал над тем, что уже было совершено мною сегодня. Разумеется, драка, в которой я принял активнейшее участие, за неё сойти не могла. Не потому, что драться нельзя! Напротив, за правое дело драться не просто можно - необходимо, а трусу в легионерах делать нечего и он, буде выявлен, должен быть немедленно исторгнут из наших рядов с позором. Просто это было другое...
А вот вопрос с помощью братьям из Первой гимназии был интересен, хотя тоже спорен ввиду своей неоднозначности. С одной стороны, я помощь вроде как оказал, причём повинуясь случайному порыву, тут всё было правильно. А с другой стороны, если учесть, чей (мой, конечно же!) рисованный портрет украсит разворот гимназического журнала, выходило так, что «за спасибо», как предписано правилами, у меня помочь не получилось. К тому же я мог невольно своим исчезновением обидеть Юрку. Потому, взвесив на весах своей совести все за и против, решил, что доброе дело у меня ещё обязательно случится, пусть и не такое, о котором мечтаю, но совершенное даже в малости всё равно останется добрым.
Вам, наверное, это показалось бы изрядной наглостью, но я вот уже почти год, пусть редко и украдкой, мечтал о... медали. Не олимпийской и даже не военной. Гражданской медали на чёрно-красно-черной Владимирской ленте, даже не золотой, а серебряной, на аверсе которой изображён профиль Государя-императора, а на реверсе лавровый венок и гордая надпись "За спасанiе погибавшихъ[2]". Той самой, что вручается исключительно «за подвиги человеколюбия, с опасностью собственной жизни совершённые[3]...».
Посмели бы вы сказать, что это для меня невозможно! Возможно, да еще как! Ведь я, как и почти все гимназисты города прекрасно знал, благодаря газетам и свидетельствам очевидцев, историю жизни дворникова сына Андрея Станкова, двенадцати лет от роду и его несомненного подвига.
Он на Рождественской неделе взамен занедужившего отца взялся лопатой снег в самый снегопад на Ивановской улице сгребать, дабы копейка трудовая из семьи не ушла. Всё утро и весь день грёб, устал сильно, в дворницкую зашел чай похлебать, а поздним вечером на втором этаже одного из домов, что стоял напротив, пожар открылся. Да ещё в той квартире, где малое детё было. Родители на приёме находились, гувернантка лясы и не только их с ухажером своим точила во флигеле, а квартира тем временем запылала. Так тамбовчанин Андрей ещё до приезда пожарной команды бросил свою лопату, вылил на себя воду из самовара в своей дворницкой, перекрестился и в огонь, не помня себя, кинулся.
И ведь спас, спас мальца, только щеку себе обжёг, да шапку на голове спалил. Так ему каждый гимназист из Первой гимназии по единодушному решению пять копеек выделил, родители спасенного за свой кошт в больницу устроили и обещали, что следующего сына в честь него назовут, а к Пасхе так и вовсе ему награждение медалью подоспело. И это при том, что он на полтора года младше меня по возрасту и на пять по учебе, ибо он только два класса в церковно-приходской школе при храме Иоанна Предтечи проучился.
А я, да и любой из нас, гимназистов, что, хуже? Неужели бы подкачали? Да ни в жисть! Иначе и быть не может!
Я улыбнулся нахлынувшему на меня воспоминанию и заспешил к мосту, ныне потерявшему всё своё былое величие. Когда-то над ним, в центральной его части, возвышались четыре башенки, в которых располагались механизмы подъема его деревянной разводной средней для прохода барж с различными грузами. Теперь же, после его перестройки и замене материала центрального пролета с дерева на металл надобность в его разведении, также как и в самих башнях отпала. Их попросту убрали ещё за полвека до моего рождения[4]. По идее, цель была вроде благой - увеличить интенсивность движения по нему, но с потерей значимости Горохового проспекта потерялась значимость и самого моста, по которому иной раз можно было пройтись, не встретив ни одного экипажа или пешехода, как сей...
М-да! Бросив свой взгляд на мост, я осознал, что мне сегодня так не повезет. На мосту, на самой его середине, виднелась одинокая и вроде как человеческая фигура, рядом с которой валялось нечто непонятное, напоминавшее мешок или нечто подобное ему. От увиденного меня невольно бросило в дрожь.
Почему? Да мне сразу вспомнилась одна из невероятных и от того весьма зловещая на данный момент страшилка. Одна из тех, которыми в ночную пору в общей спальне старшаки любили пугать младшеклассников. Суть её заключалась в том, что строитель моста, чтобы достичь успеха, продал душу нечистому, да ещё пообещал ему одного путника в год из тех, кто дерзнул бы вступить на этот мост в одиночестве. И что выбранную жертву рогатый поджидает как раз на середине моста с приготовленным для неё мешком. Естественно для того, чтобы утащить обреченного живым прямиком в адское пекло. И что своё черное предпочтение нечистый отдает не лихоимцу-купчине, не завсегдатаю или служителю Фонарного переулка[5], поскольку они и так его законная добыча. Как вы уже догадались, нам, гимназистам, которым просто не повезло оказаться в ТОМ самом месте в ТО самое время[6].
Сказки сказками, но мы, гимназисты, обычно ходили по нему либо группой, либо, если другого выхода не было, в одиночку, но предварительно убедившись в том, что мост перед нами пуст.
А фигура, как назло, с каждым моим шагом становилась всё зловеще и зловеще выглядевшей. Пара шагов и вот уже можно было прикинуть (а нас разведчиков-легионеров этому ой как сильно учили), что стоявший на мосту субъект, кем бы он не был, явно выше меня ростом. Сделав ещё несколько шагов, я смог отчетливо разобрать, что подбородок одиночки длинный и острый, что нос его вроде как крючковат, на лоб посредине лез клинышек светло-русых волос, а кожа на лице была мертвенно-белой. Для полной аутентичности образу лукавого не хватало только пары торчащих справа и слева от волос козлиных рогов.
Скорее всего, в любой другой день я бы трижды подумал над тем, стоит ли мне идти напролом, но сегодня эйфория от окончания очередного учебного года была настолько сильна, что я пообломал бы рога любому, кто дерзнул бы встать на моем пути, будь он хоть трижды Мефистофелем. К тому же, я успел различить в фигуре показавшиеся мне знакомыми черты.
И это не шутка! Я определенно их уже видел, но где? Когда? Пришлось напрячь свою память.
Знакомый отца? Исключено, слишком молодо выглядел этот стоящий на мосту человек. Может быть знакомый, но уже мой, к примеру, по прошлогоднему летнему палаточному лагерю? И опять не то, хотя теплее. Гимназия?
Скорее всего, тоже нет. Или всё же да? И, если да, кто же это мог бы быть? Это точно не Юрка. И даже не Юргенс. Трындл? Это ты?
Александер. Ну, конечно же! То был мой одноклассник, имевший столь примечательно не русскую, но при этом явно европейскую внешность, что это различие между нами всем бросалось в глаза. Вот только ни разу я не видел у него такого смертельно бледного лица. Напротив, на нём всегда наличествовал и даже преобладал румянец, из-за привычки к которому я даже сразу и не сообразил, что передо мной в данный момент находился именно мой одноклассник.
Но не успел я вздохнуть от облегчения, как Александер начал пугать меня снова, будто ему было мало одной своей бледности лица.
- А это тебе зачем? - ахнул от неожиданности я, увидев, как мой товарищ по классу достал из валявшегося около его ног мешка крупный камень, обвязанный одним концом веревки и начал просовывать свою голову в петлю, которая венчала второй её конец. - Ой, дурак-то! Стой! Остановись, кому говорю!
Что должно произойти прямо сейчас, я сообразил быстро, равно как и осознал причину, по которой это вот-вот должно было случится. Помимо понятной еще со времен античности причины в несчастной любви, (будь оно так, мы бы давно догадались об этом, даже не зная имени предмета воздыханий нашего товарища), была еще одна, не менее простая и страшная одновременно.
Только за последние пять месяцев этого года и только наши, Санкт-Петербургские газеты всех направлений, от ультралиберальных до крайне консервативных минимум шесть раз устраивали публичные пляски на костях покончивших с собой от неладах в учёбе гимназистов и гимназисток, ничего не стыдясь и не стесняясь в выражениях и своих оценках случившегося. Иные газетчики, подобно мерзким вшам, копались в грязном белье прошлого погибших, выискивая неоспоримые факты новомодных увлечений спиритизмом и крайним нигилизмом. Другие так вообще били на жалость и призывали в своих статьях отменить оценки в гимназиях во имя человеколюбия и сострадания к несчастным, а также пророчествовали, подражая выжившей из ума гомеровской Кассандре, суля нам всё новые и новые человеческие жертвы, которые наше современное общество обязательно принесет на алтарь образования[7]. Исключительно, что следовало из фабул статей как бульварных так и вполне себе респектабельных барзописцев, за косность мышления взрослых, не считающихся с утонченными чувствами новоявленных «мучеников науки».
До сих пор я не особо верил в существование потусторонних сущностей, но клянусь, едва я сделал первый шаг к Александеру, как прямо в моё левое ухо кто-то свистнул, а затем гнусаво зашептал:
- Куда спешишь-то, ты, дурень гимназический. Ты ему перелезть через перила дай и прыгнуть вниз тоже. - Зачём? - мысленно спросил невидимку я и тут же мгновенно получил такой же мысленный ответ: - Как зачем? Как зачем? Нырнёт он, а ты беги, гомони на всю округу да за ним следом прыгни. Толпа соберётся как раз тогда, когда ты с ним вынырнешь. Мечта-то твоя, медалька вожделенная, хопа, и на грудь твою молодецкую всяко ляжет. Даже, если ты не успеешь. - А он? - сглотнув слюну, спросил неведомого собеседника я. - Мой товарищ? - А он уже и так наш! - злорадно захохотал дурно пахнувший сероводородом шептун. - И никакая молитва, пусть даже трехминутная, ему помочь уже не в силах, напрасно он так сейчас старается, надрываясь... Эй, ты куда? А как же медаль? - Изыйди в свой ад, козлина! - вспомнив язык сегодняшней стайки, ответил лукавому я и бросился вперёд, чтобы выручить друга, крича Александеру на ходу. - Трындл! Даже не думай! Стой! Друже, обернись!
Жизнь и душа моего одноклассника представлялись слишком высокой ценой за пару газетных статей и право ношения медали. Совершенно, неоправданно несопоставимой. Подобную подлость, как сказал бы мой дед, потом не отмолить, хоть в монастыре живи. А уж гордиться подобным награждением не всякий, даже самый закоренелый подлец, решился бы. Вот потому...
- Александер, нет!
Но мой однокашник меня не слышал, будто бы мысленно находясь уже по ту сторону жизни и совершенно не интересуясь нашим миром. Скорее всего, именно поэтому он и не смог отреагировать на мое появление и поторопить ход событий. Я умудрился подоспеть вовремя!
Как раз тогда, когда он уже заносил свою правую ногу над ограждением, я подбежал к нему, дёрнул его за оба плеча назад, развернул к себе лицом и... от всей души залепил две хлесткие оплеухи, сначала внутренней стороной ладони правой руки, а затем и её опестинаром[8].
Жестоко и аморально? При обычных обстоятельствах - да! Дуэли было бы после такого воздействия не избежать. Но сейчас моя видимая жестокость была сродни видимой же жестокости врача-хирурга, оперировавшего скальпелем своего пациента.
Как юный разведчик, я, помимо того, что прекрасно умел плавать сам и мог утопающих спасать, прекрасно знал, правда, до сего дня лишь в теории, тот рекомендованный способ, «каковым можно попытаться вернуть разум пытающемуся самоутопиться[9]».
Трындл рванулся было от меня назад, к так манившему его ограждению моста, но я немедля сделал подсечку, уронил своим весом на колени, удержал его в крепком захвате сзади и, сжав от нахлынувших на меня чувств зубы, начал давить на себя. Сердце моё стучало как паровая машина внутри трансатлантического лайнера, моё внутреннее я разрывалось на части от жалости к другу и от осознания необходимости причинить ему в данный момент боль, но человеческий долг был важнее всего. Наконец, дернувшись напоследок два раза подряд особенно резко, будто вытолкнув тем самым из себя нечто ему несвойственное, потустороннее, Трындл обмяк. Для верности я продержал его в своём захвате ещё секунд десять, прежде чем окончательно отпустил. Я стоял над ним, дожидаясь, когда на его лице проступит узнавание, и кусал свои губы, порываясь извиниться перед ним прямо здесь и сейчас. Ну же, вот сейчас... нет, ещё через три секунды...
Наконец, Трындл открыл глаза и тихо простонал:
- Это что, уже Чистилище? Антонио, а ты-то каким образом здесь... о-о-о, шея моя, шея... - Никак! - ответил я, мысленно сплюнув в сторону. - Это ещё наша Земля, дружище. Это всё тот же любимый нами бренный мир. - Заче-ем? Ну, вот скажи, зачем ты сейчас вмешался? Полученное предсказание исполнилось бы целиком и полностью. - Какое ещё предсказание? - откровенно не понял его я. - Что за бред ты сейчас несёшь? Мне докторов кликнуть? - Не бред, - замотал головой из стороны в сторону Александер. - У вас, в Российской империи Крещенским вечерком девушки на суженого гадают, у нас парни в ночь зимнего Солнца в возрасте двенадцати лет судьбу свою узнают. Тянут из мешка четыре записки наугад. Помнишь, я тогда подходил ко всем и просил каждого написать на клочке бумаги первое слово, которое в голову взбредёт?
- Было дело, - согласился я, с улыбкой вспомнив былое. - Я слово «мост» тем вечером написал и в твою шапку кин...
Осознав сказанное, я крепко (и совершено неподобающе для юного разведчика!) выругался. Не каждый же день узнаешь, что едва не стал отчасти без вины виноватым в гибели своего товарища. Впрочем, Трындл на мой лихой словесный загиб даже ухом не повёл и продолжал крайне уныло лепетать о своём наболевшем.
- Вот. А помимо твоей записки я вытянул из шапки «май», «последний» и «смерть». Что это, как не предзнаменование было? И если бы не ты, всем было бы хорошо... - Чего? – мигом вскипел от справедливого негодования я. - Какое там хорошо? Кому? Мне? Тебе? Твоим родителям? - Хорошо, - подтвердил Александер. - Вот как мне дальше жить? Как, если я уже достоверно установил эмпирическим путём сам для себя, что неспособен к учению? И вот именно сегодня, когда мне, наконец, хватило на это известной доли смелости... - Прежде всего, это не смелость, а - трусость! - оборвал подобную чушь я, тряхнув своего одноклассника за плечи изо всех своих сил. - А во-вторых, это очень большая и непоправимая глупость. Ты же парень, а не гимназистка-истеричка, чтоб «Ох, ах, как жить дальше?» у самой себя спросить и самый нелепый ответ на свой несуразный вопрос найти. Соберись! - У меня ни единого «хорошо» не вышло в табеле по итогам этого года. Отец, конечно, до смерти меня не убьет, хоть по головке уж точно не погладит, но сам я как дальше учиться буду, скажи, а? Война-то на Балканах, и та уже кончилась, даже на неё уже не сбежишь, чтобы геройски в самом первом своём бою на ней погибнуть. - А к нам за советом обратиться тебе было что, не судьба? - удивился подобной постановке вопроса я. - А что, разве так можно было? - ответил ещё большим удивлением Трындл. - У вас же в гимназии, насколько я понял, подсказки не в чести? - На уроках - да! - подтвердил я, тут же сделав важное уточнение. - В письменной работе, у доски, но не после учёбы. Попросить помочь объяснить непонятное можно. Более того, никто в том не откажет. На своём, естественно, примере. А дальше – дальше думай над своим вариантом сам. Хочешь, семнадцатого пройдемся галопом по нашим Европам, то есть по материалам уже прошедшего года? Я тебя на свой буксир, как потерпевшего крушение, взять смогу. Выдюжу, не надорвусь. - А ты не шутишь, Антоний? Ты что, серьезно решил мне помочь? - Обещаю! Прямо на полях своих тетрадок пояснения для тебя напишу. Разберешься, если захочешь. А если нет – то помогу тебе и в этой малости. Чисто по-товарищески. По велению души. Ну, так как тебе составленный мною план? Идёт? - предложил я. - Ты - не просто человек, Антуан, ты - человечище! - восхищенно протянул мне свою правую руку Александер. - Только, чур, условие, - спохватился я, силой воли заставив свою руку замереть в замахе. - Немедля поклянись мне в том, что до конца своего обучения ты больше не выкинешь фортеля, подобного этому. - Клянусь! - уверенным голосом пообещал мне Трындл, не отводя взгляда и не убирая руки, которую я тут же в знак заключения с ним соглашения и принятия его клятвы крепко пожал.
Через минуту после того, как мы по-дружески распрощались до августа, я повернулся к удаляющемуся Александеру своей спиной, крепко взялся за узелок своего шейного платка и уже с легким сердцем развязал его.
[1] Реальная фабула одного из тех обещаний, которые будущие юные разведчики давали при вступлении в организацию
[2] Медалью с именно с такой надписью, "За спасанiе" вместо "За спасенiе", начали награждать с 1904 года.
[3] Антоний цитирует статут данной награды с одним упущением: «...не подходящие под действие орденских статутов».
[4] Совершенно реальная фактура того времени
[5] Одно из самых злачных и страшных мест дореволюционного Санкт-Петербурга.
[6] Автор выражает глубокую признательность коренному петербуржцу Д. Назарову, который еще в 1996 году рассказал эту питерскую страшилку, по его словам, столетней на тот момент давности.
[7] Начиная с 1909 года, российские газеты не раз и не два поднимали крики о крайней необходимости отмены оценок в среднем звене образования и выметания из учебных программ латыни и прочих «ненужных современным, свободномыслящим юношам и девушкам» предметов».
[8] Опестинар - официальное наименование тыльной стороны ладони в эти годы, принятое в гимназической среде.
[9] И опять совершенно реальная фактура. Готовность применить подобное знание при необходимости уже входило в прямые обязанности юного разведчика 1 разряда.
Глава 5
В которой мы узнаем пару семейных историй, побываем на званном ужине, а в дом в качестве гостей заявляются француз, англичанин и простой русский лесовод, чтобы совместно принести жертву на алтарь музы Мелеты[1].
Юрку дома я так и не застал. Он, полностью отдав свой годовой долг гимназии, по приходу домой сделал то, что на его месте сделал бы любой мальчишка в такую прекрасную погоду. Скинул с себя всё казенное, переоделся, запил стаканом молока краюху съеденного хлеба и убежал гулять с друзьями. Во всяком случае, именно так мне заявила с порога открывшая передо мной дверь его мама. Гулять? Ха!
В мою душу сразу же закрались вполне обоснованные подозрения в том, что «гулять», сказанное на словах, означало «купаться», то есть окунуться в воду, на самом деле. И, хотя это было не совсем честно по отношению ко мне, (мы три дня назад договорились сделать первый выход на воду вместе), но я не стал их озвучивать вслух при его маме. Мелким фискалом мне быть не пристало. К тому же, кто его знает, не упадет ли она в обморок от подобных известий, да и виноват в случившемся по большей части я сам. Нечего было секретничать про себя втихую. Поэтому, простившись с ней, я поспешил к себе домой.
Дом, милый дом! Мы, гимназисты, те, кто в отличие от обычных школяров сутками не бывали дома, так как пять ночей спали в общих спальнях при наших гимназиях, как никто другой могли понять англичан с их неизменными ковриками у порога, на которых красовалась надпись «Ноme, sweet home». В этой простой на первый взгляд надписи и правда было нечто такое, что и словами описать сложно. Может быть, это отчасти походило на возвращение рыцаря из многолетнего Крестового похода в свой фамильный замок...
Впрочем, наш дом я считал самой настоящей крепостью и замком со всеми их атрибутами. Ограда, окружавшая наш двухэтажный домик с садом, ещё каких-то лет пять назад мне представлялась мне самой настоящей крепостной стеной. Выполнявший одновременно обязанности дворецкого, садовника и дворника отставной гренадер Ипполит Макарович, пожилой, но не старый богатырь двухметрового роста, инвалид* [* ветеран] последней войны с турками, равно как и наши повар с лакеем Федотычем и гувернантка Эллис, давно привыкшая к тому, что ее называли и называют Алисой, составляли штат нашей «замковой» обслуги. Упомяну также и о том, что над изголовьем кровати отца, на стене висели два старинных дульнозарядных дуэльных пистолета, а над моим изголовьем на таких же гвоздях висели моё ружье "Монте-Кристо", и мой надежный товарищ в походах - охотничий нож, покоившийся до поры до времени в своих кожаных ножнах. Последними штрихами к картине внутреннего убранства были солидная библиотека, собиравшаяся в семье вот уже четыре десятка лет, а также головы кабана и медведя на стене отцовского кабинета. То были его личные трофеи из того веселого времени, когда меня не было и в помине, а наша мама была не просто жива, но даже не знакома с моим отцом.
Вспомнил я об этом, и поневоле взгрустнул. Эх, мама... как же так вышло-то с тобой?
Мои родители познакомились при таких обстоятельствах, что впору роман писать. Виктория Винтер была дочерью отставного английского офицера, носившая наравне со своей мамой траур по своему отцу, убитому на дуэли, произошедшей во время посещения английской семьей Цинской Империи. И мой отец, молодой морской инженер, командированный своим ведомством в тот же, как бы помягче сказать, афедрон цивилизованного мира с целью выведать реальные, а не заявленные характеристики новейшего немецкого эскадренного миноносца, проданного китайской императрице, как и второй вопрос, связанный с ним. Верно ли то, что те два дополнительных узла, делавших его самым быстроходным боевым кораблем в мире, было выиграны только благодаря по-немецки дотошно выверенной схеме компактного размещения котлов[2]...
Кто же мог предположить тогда, что у некоторых местных инсургентов помутится рассудок при виде белой европейской девушки. Причем помутится он настолько сильно, что они дерзнут совершить нападение прямо на улице и при свете дня? Может быть, в иной день им бы это и удалось, но в то утро по улице шёл мой отец, а при нём наличествовал трёхлинейный и семизарядный револьвер "Наган", который был незамедлительно пущен им в ход без рассуждений. Первый бандит даже понять ничего не успел, как его наповал уложила меткая отцовская пуля. А вот второй перед смертью успел выдать целую речь и продемонстрировать несколько прыжков с выпадом вперёд правой руки, сжимавшей нож. Как потом местные жители сумели втолковать отцу, будущий покойник разглагольствовал о том, что благодаря долгим молитвам и медитациям является неуязвимым для огнестрельного оружия. Только вот пуля калибром семь целых и шестьдесят две сотых миллиметра доказала всем, что погибший был не только еретиком (даже по местным меркам), но и отъявленным лжецом[3].
При таких обстоятельствах состоялось их знакомство, а дальше… Дальше и вовсе разверзнулся настоящий ад. Европейцы, оказавшиеся главной мишенью для нападений фанатиков, ещё сильнее сплотились и сблизились между собой. Отбросив в сторону бывшие политические и религиозные противоречия между собой, немецкие мужчины вступались за француженок, англичане выручали итальянок, русские просто защищали всех, кого видели их глаза. Именно тогда гордая английская леди, потерявшая к тому времени свою скончавшуюся от болезни маму, приняла оба предложения моего отца, перейдя сначала в Православие, а затем став ему женой.
Когда мой отец вернулся в дом моего деда из своей невольно затянувшейся командировки, то помимо своей обожаемой жены и меня (я умудрился появиться на свет под аккомпанемент орудийных залпов и винтовочных выстрелов) он привез пожалованные ему обер-офицерское звание и орден святой Анны 4 степени на кортике, (за дела против и ранение от китайцев). А также орден святого Владимира по реляции из особого списка. За миноносец «Лейтенант Бураков»[4], только тс-с-с!
Одиннадцать лет длилось их общее счастье. Вслед за мной у них появилась моя сестра, а затем и мой брат, названный в честь мамы Виктором. Вот только зимой того же года нашей мамы не стало. Поветрие какое-то столицу накрыло. Люди температурили, ложились в больницы и многие умирали. К сожалению, этот же скорбный перечень попала и наша мама. С тех пор отец погожими весенними вечерами часто грустил, глядя в окно на закат. И только сейчас, по прошествии двух лет он начал замечать иной раз на себе знаки чужого женского внимания, но не пока не осмеливался отвечать на них...
Когда я вошел в наш дом через парадный вход, с сияющим лицом и превосходным настроением, то застал в его стенах необычайное всеобщее оживление, причину которого я не мог вначале понять, как не старался. Больше всего это походило на то, что у нас намечается пусть и маленькое, но торжество.
- С чего бы это ему быть? - удивился про себя я. - Да вроде не с чего.
В самом деле, не считать же таковым окончание моего очередного учебного года. Я что, обычный школяр? Нет, гимназист, значит и отношение ко мне соответствующее. К тому же, как можно было заранее знать мой табель? Ведь в нём до последнего, сегодняшнего дня две оценки «висели» в воздухе. Не только математика, но и немецкий, по которому я умудрился получить на уроке вожделенную четверку, которая затем перекочевала и в мой годовой табель.
- Гимназист-хорошист Антоний к месту дислокации на время летних вакаций прибыл! - лихо отрапортовал я Ипполиту Макаровичу, поедая его глазами.
Губы бывалого гренадера чуть дрогнули, растянувшись в улыбке.
- Так держать, орлёнок! Мы всем покажем, каковы мы! Надо полагать, что и в иных делах тобой одержана виктория! - Это в каких? - В тех, которые вас сделают в дальнейшем верного сына Отечества! - важно ответил пожилой отставник, предлагая воспользоваться зеркалом.
Ой! Хорош же я! Под левым глазом - синяк ещё виден, под носом пара пятен засохшей крови. Как же с меня фонарщика рисовали? Ой, что из этого выйдет...
- А что у нас за аврал на борту? - как бы невзначай поинтересовался я, оставляя крепкую зарубку в памяти насчет того, что мне как можно скорее надо умыться. - А это мы гостя к ужину ждём! К тому и авралим. - Гостя или гостей? - уточнил я. - Гостя! - ещё громче возвестил Ипполит. - И, видимо, не простого гостя. Иначе чего Андрея за гусем послали, когда во льду у нас целый окорок лежит. И да, на ужин к столу приглашены и вы с сестрицей. Тебе, особенно тебе это будет небезынтересно. Так что, поторопитесь привести себя в надлежащий вид, пока на это ещё есть время. - Интересная синема[5]! - только и оставалось ещё раз изумиться мне. - С чего бы мне должен стать интересен сей гость? Неужели... да, тогда поторопиться мне и правда следует...
Вихрем взмыв на второй этаж, я первым делом повернул налево. Там, располагались, помимо гостевой спальни, один из двух на этаж ватерклозетов и рабочий кабинет отца, совмещённый с основной библиотекой. Дверь в него не должна была быть запертой. Повернув ручку, я вошел внутрь, достал из портфеля лист табеля и бережно положил его на середину стола. Всё, последний долг, связанный с учебой, был исполнен мною до конца.
Я летал по лестнице, как бывалый матрос по трапу, и со всех сторон сдувал пылинки с мысли о том, что неужели в наш дом вот-вот, каким-то чудом войдет сам Николай Оттович? И тогда я с большим удовольствием передам через него подарок от его внучки Маринки…
Вновь выйдя в коридор, я постарался незамеченным проскользнуть мимо Алисы и своей сестры. Тщетно! Дверь в детскую была открыта, и меня, кравшегося на цыпочках к спальне, заметили.
- Атик! - взвизгнул Виктор, кинувшись мне на шею. - Тошкин! - вторила ему Оля. - Ты припозднился сегодня. На целых полтора часа. Иди к нам!
Так окончательно рухнули мои планы почитать сегодняшним вечером. Отказать младшим, ввиду скорого прихода гостя было невозможно. А то начнутся упреки, слёзы, крики, топанья ножками. И в результате единственным виноватым буду я, как старший, вроде капитана. А капитан корабля не только первый после Господа, но ещё и главный обвиняемый при любом разбирательстве.
- Хорошо, хорошо, - согласился я. - Только переоденусь, кину грязное белье в таз и приду к вам. Слово даю.
И я его сдержал. Разве что выгадал пару излишних минут, пока наводил лоск на моей гимназической форме. Обычно щетка с роговой колодкой и щетиной из дёрганой «хребтовой окатки» сибирских черноволосых пород свиней[6] справлялась со своей задачей за минуту. Сегодня же я не отказал себе в удовольствии немного потянуть время и пройтись ею четыре раза по своей форме против обычного одного.
Игры как таковой у нас тоже не получилось. Обычно я бы притворно, в двадцатую часть силы стал бы бороться с братом или засел бы за игру в шашки с Олей, но сейчас это было невозможно. Я не мог объявиться за столом в совершенно растрепанном виде, а Алиса, обычно следившая за непоседой Виктором, сейчас помогала сервировать стол. Вот и пришлось нам довольствоваться тем, Витя, играя в слова, иной раз говорил «Агурец», «Ахота» и прочие слова, начинавшиеся по его мнению с буквы «А». Дитё ведь!
Как раз тогда, когда Витя во второй раз произносил слово «Ароновт», имея ввиду аргонавта, с первого этажа донеслась трель звонка. Гость пришёл! А значит, наступила пора снова облачиться в гимназическую форму. Не гоже перед адмиралом представать в ином виде. Едва я успел застегнуться на последнюю пуговицу из знака уважения к этому легендарному человеку, как Алиса негромко, но настойчиво пропела:
- Дети, к столу-у!
Спускались мы вчетвером. И я, и Ольга, и Витя в сопровождении Эллис. Естественно, что никто бы не оставил бы моего меньшего брата голодным, оставив без ужина. Просто он трапезничал за своим особым столиком.
Первое впечатление, которое на меня произвел этот одинокий и нежданный мною гость, было негативно-недовольным. Он не являлся ни адмиралом, ни военным, ни даже гражданским моряком. Самая обычная, не свойственная морякам походка, самое обычное, «учительское» пенсне, самый обычный гражданский пиджак со значком на его правом лацкане... значок! Ну-ка, ну-ка, давай по нему я сам определю, кто ты такой... Что?! Я был разочарован. Значок в виде дубовой и лавровой ветви, оплетающих государственный герб в виде двуглавого орла со скипетром и державой, увенчанного тремя коронами, из которых две были малыми, а одна - большой в обрамлении золотых листьев свидетельствовал о том, что передо мной был... самый обыкновенный лесовод. То есть выпускник нашего Санкт-Петербургского Лесного института.
Надеюсь, мне удалось ничем не выдать своих чувств раздражения, возмущения и разочарования. Нас, юных разведчиков, постоянно учили наблюдательности и способам тренировки памяти. К примеру, всякий раз, когда мы шли разведческим звеном нашей Второй гимназии, славным звеном «волка»[7] по улицам, мы играли в «Магазинные окна». Половина звена тщательно фиксировала, что именно стояло на магазинных подоконниках, а часть на ходу старалась это запомнить. Ну а через минут двадцать состязавшиеся подвергались опросу о том, что именно они увидели и запомнили, а их ответы сверялись с записями в блокнотах.
Была у нас и ещё одна игра. «Угадай разбойника». В зависимости от условий мы либо угадывали друг друга по кратко составленному словесному портрету, либо, уже по словесному же описанию некоторых «оставленных разбойником улик», судили о том, где его, разбойника, следует искать[8]. Оттого значение каждого подобного значка мы знали наизусть.
В дополнении к пенсне и значку, гость обладал пышными усами, а также пробивавшейся и оттого выглядевшей неухоженной бородкой. К тому же, мне удалось уловить в его акценте то, что он уроженец Царства Польского, и, бросив взгляд на его руки, отметить, что передо мной стоит настоящий «бумаговодитель». Столь характерными были натёртые мозоли на кончиках первых трех пальцев правой руки. А ещё я понял, по какой причине к столу не подана свинина... Ну, да, ну, да, из вежливости.
Гость, которого звали Яков Исидорович, был лет на десять моложе моего отца, скромен, как мне показалось, даже слегка застенчив и будто бы оторван от реальной жизни. Ему бы не деревообработкой заниматься, а арифметику в начальной школе вести. И почему он не пошёл в педагогический? Тем не менее, представился я ему по всей форме, как бы невзначай демонстрируя все свои регалии, которые он явно оценил, так как его рот растянулся в улыбке. Но все равно я задавал себе вопрос о том, зачем моему отцу потребовался весь этот сыр-бор.
Ответ я получил в середине обеда, как раз тогда, когда Алиса ушла в детскую, выведя за руку поевшего и от того готового к проказам Витю.
- Кстати, Яков Исидорович, а помните ли вы тот вопрос, который был неделю назад был поднят в нашей с вами переписке? Про методику обучения иным предметам в наших гимназиях. Вот мой сын-гимназист, спросите у него, как это происходит. - А что тут говорить, - пожал плечами я. - Иные задачи оторваны от жизни настолько, что даже не представляешь, зачем она нужна. Вот сегодняшняя, про площадь многоугольника. Да, надо подумать над дополнительным построением, но было бы интересней, если бы она формулировалась не абстрактно, а... - Низина у излучины реки представляет собой многоугольник, который следует засеять попеременно овсом и пшеницей, - моментально предложил начало задачи наш гость. - Было бы неплохо, - согласился я. - Или вот взять практический эксперимент в нашей физической лаборатории[9]. - О-о-о! - закатил глаза от явного удовольствия Яков Исидорович. - Это я обожаю! Это так занимательно. - Да что тут может быть занимательного? - удивился я. - Ну поднимаем мы шарик над лотком с песком, ну раздвигаем мы в стороны пальцы, ну падает он в лоток с песком. А потом запоминаем, что ускорение его падения составит почти 10 метров в секунду за секунду. Какой в том интерес? - А ты «Новейший ускоритель» Герберта Уэллса читал? - поинтересовался у меня Яков Исидорович.
Чтобы я и вдруг не читал такой вещи?
- Конечно! Мне было очень смешно, когда Гибберн отпустил стакан, а он первые секунды неподвижно висел в воздухе, - улыбнулся я, вспомнив прочитанное. - Вот уж точно фантастика. - Не совсем, не совсем, - пригрозил мне, хотя и явно шутя, своим пальцем лесовод. - Сам эликсир на данный момент да, фантастика, но физическая основа воспроизведена автором достаточно достоверно. - И всё равно фантастика! Даже если ускоритель замедлил время в рассказе в сто раз, он всё равно бы сместился, - вступил я в спор, тут же произведя казавшиеся мне несложными вычисления. - Разве нет? Как минимум на 5 сантиметров вниз, а это заметить глазом можно... - Ох, не на пять, не на пять, гимназист ты мой любознательный! - снова завибрировал пальцем в воздухе Яков. - Ты формулу запамятовал. Не на сотую - на десятитысячную долю от пяти метров должен был опуститься стакан. Время же в знаменателе не собственным значением, а в квадрате стоит. Так что смещение и правда не слишком заметно на глаз.
Интересный у меня, наверное, был вид. Но как могло быть иначе, если передо мной за столом вдруг на минуту присел никто иной, как сам Герберт Уэллс, английский писатель, чья слава разошлась по всему миру, для того, чтобы невзначай указать на мою неточность в расчётах. Хорошим я «хорошистом» перед его взором вышел...
- Ну, зачем же так эмоционально? - подбодрил меня наш необычный гость. - Ни в вопросе, ни в твоём ответе нет ничего такого постыдного, чтобы так запылали щеки и уши. - Да я просто... – с трудом подбирая слова промямлил я, охраняя свой разум от нахлынувшей было мысли, как неосуществимой, ибо такого просто не могло произойти со мной в реальности. - Если ты хочешь о чём-то разузнать - спрашивай, отвечу смело, - подзадорил меня наш гость.
Вот уже полгода, почти с той самой Рождественской ночи, после которой я стал обладателем великолепно написанной книги, вернее, с того момента, когда я прочитал ее до конца, меня крайне сильно интересовал один вопрос. Вопрос, который я стеснялся задать моим школьным учителям. Стеснялся, потому как это было сродни вопросу о существовании ковра-само... нет, не так! Примеру братьев Райт последовали уже сотни, если не тысячи человек по всему миру. Колдовства, положим.
А тут... мне предлагают задать этот вопрос самому? И даже обещают на него дать честный ответ? Я перевел взгляд на своего отца. Ох, какие веселые искры сверкали в его глазах, какая хитрая и довольная улыбка нарисовалась на его лице.
- А вот верно ли описал в своем романе Жюль Верн то, что труп несчастной собаки вечно следовал бы рядом с вагоном-снарядом и путешествовавшими в нём вплоть до самой Луны? - Безусловно! - подтвердил мои надежды мой изумительный собеседник. - И тому даже в книге дано великолепное с точки зрения науки объяснение. Правда, вот... - Что? - от предвкушения нового я даже привстал, облокотившись обеими ладонями на стол.
На моих глазах происходило еще одно чудо, и вот уже не менее именитый француз сидел передо мной и рассуждал о перипетиях гипотетического межпланетного полёта.
- Только вот свой вес путешественники потеряли бы почти в самом начале полёта. Ровно после того, как на них снизу перестали бы действовать пороховые газы. Ведь сила тяжести не может действовать избирательно... Жюль Верн упустил из виду тот научный факт, что если и тело, и опора движутся в пространстве с одинаковым ускорением, сообщаемым им действием сил притяжения, то давить друг на друга они уже не могут. Но это ведь не сделало книгу хуже. Видишь, как зацепила она тебя? То-то же! - Вам бы не дубами и лаврами заниматься, вам в пору у нас физику вести, - размечтался я вслух, тут же импульсивно поправив себя. - Нет, не так! Сделать с вас двадцать, нет, сто двадцать, нет, тысячи копий, так чтобы в каждой гимназии, в каждом ремесленном училище ребята слушали бы вас на уроках и внимали бы вам. Вы бы снискали себе на поприще, опекаемой малоизвестной музой Мелетой, немалую славу! - Это на поприще просвещения? - уточнил у меня явно заинтригованный Яков Исидорович. - Да, на нём! - подтвердил я. - Жаль, что это - точно фантастика, к глубокому моему сожалению, ненаучная. - Ну, с меня второй копии уже не сделать, - согласился со мной наш гость. - А вот с моих мыслей - запросто! Есть такие изумительные вещи нашего времени, как книги и их тираж. - Вы... писатель? - в полном восхищении воскликнул я, не в силах поверить подобной своей удаче. - Самый настоящий? - О-о, нет! Пока ещё нет, - засмеялся этот неординарный человек. - Но нынешним летом выйдет моя первая изданная книжка. Предназначенная как раз для таких любознательных мальчишек с разносторонним и пытливым умом, как ты, Антон. Спасибо тебе за это! — За что? — не понял его слов я. — Я ничего такого не делал, чтобы мне говорить «спасибо». Это я вам должен быть премного благодарен за такой без преувеличения сказать, фантастический вечер… — Благодаря тебе я только что убедился в том, что моя книга будет не просто пользоваться спросом, но и в том, насколько она необходима, — пожал мне руку этот необычный человек и тут же обернулся к моему отцу. — И вам спасибо за столь явное и непротиворечивое предоставленное доказательство. Вы оказались абсолютно правы в своём суждении об истинной ценности моего скромного изыскания. Мне же пора и честь знать. Хоть время не позднее, но и моя квартира на 10-ой Рождественской улице[10] не близко. Честь имею!
На вечернюю улицу из нашего дома спустя пять минут вышел скромный выпускник Лесного института, Яков Исидорович Перельман[11], ещё не ведавший о своём будущем предназначении.
[1] Муза Мелета считалась в древнегреческой мифологии музой образования и просвещения.
[2] История с инженерным решением при постройке миноносца «Хай Хуа» совершенно правдива
[3] Первые одиночные нападения на иностранцев во время «боксерского» восстания в Цинской империи начались ещё весной 1898 года.
[4] Именно под таким названием бывший «Хай Хуа» был зачислен в списки российского флота.
[5] Сокращение «кино» тогда не знали. Говорили либо «фильму», либо «синема».
[6] Один из экспортных (и...контрабандных) товаров Российской империи. Такие щетки считались самыми элитными в мире и были самыми же дорогими.
[7] Название звена выбиралось на его совете из перечня названий животных и птиц так, чтобы в общем списке дружин они не повторялись.
[8] Реально существовавшие игры на внимательность того времени.
[9] В гимназиях того времени практические и лекционные занятия по физике проходили в отдельных кабинетах
[10] Нынешним ворчунам, возмущающимся тем, что в каждом городе СССР была улица Ленина, следует помнить о том, что перечень номерных Ивановских, Казанских, Рождественских улиц в каждом городе до революции могло доходить до десятка, если не до пятнадцати наименований, различавшихся лишь номерами. В1913 году Яков Исидорович жил именно на 10-й Рождественской улице Санкт-Петербурга.
[11] Да-да, тот самый! Друг Циолковского, популяризатор науки, автор увлекательнейших «Занимательной физики», «Занимательной математики», «Занимательной астрономии» и других книг — спутников моего детства. Я понимаю, что это выглядит как наглость с моей стороны, но, во-первых, подобная встреча вполне могла состояться, а во-вторых, кем бы я был без Якова Исидоровича и его замечательных книг?
Глава 6
В которой совершается традиционный моцион, строятся почти наполеоновские планы и приходит нежданная беда.
В день воскресный, до обеда, По закону Архимеда, Полагается поспать...
Такая песенка, когда в шутку, а когда и всерьёз вот уже больше двух десятков лет распевалась (и распевается до сих пор!) начинашками нашей гимназии согласно уже давно устоявшейся традиции. Да и я тоже, бывало, грешил ею. Но это было ДО вступления в Легион. ДО моей Клятвы. ДО того незабываемого момента, когда под торжественную барабанную дробь мне впервые был повязан шейный плат цвета чистого безоблачного неба.
Лежебоки в нас не в чести, а уж в выходной день - в особенности. Именно поэтому я проснулся даже раньше обычного буднего дня. Кто сказал бы, что по привычке, но я-то знал, что по собственной воле. Два каленых[1] на углях яйца, чашка кофе с положенными к нему сливками и булкой с бутером[2] я с удовольствием умял, пока сестра с братом ещё смотрели свои десятые по счёту сны.
Эх, благодать! За окном светило яркое солнце, радовавшее петербуржцев вот уже третий день своей безоблачной погодой, а когда я его открыл, то убедился в том, что сегодняшнее утро было ещё теплее, чем вчера. Это я не преминул скрупулёзно отметить в своем дневнике наблюдений, предварительно сверившись с показаниями моего учебного термометра Цельсия-Делиля[3], расположенного за окном. Обе его шкалы, отнормированные раз и навсегда ещё полтора века назад первым русским по происхождению академиком Михайло Ломоносовым[4] показывали 12 и 8 градусов соответственно[5], что было очень даже неплохо для первого летнего дня. Неплохо потому, что свой ежедневный моцион я решил провести как раз во дворе.
Выбежав из дома через черный ход, (ух, как ворчали на меня за это по первости год назад!), я начал с привычной для любого гимназиста гимнастики. Упражнения на торс следовали за упражнениями на шею, упражнения на ноги следовали за упражнениями на руки. Умно это греки придумали тысячелетия назад, умно. После такого я всегда чувствовал необычайно сильный прилив сил для дальнейших дневных дел. Жаль только, что сегодня я это делал без обычного музыкального сопровождения фортепиано, как в стенах гимназии.
Раз! И я подхватил обеими руками тяжелую, более пуда весом колоду, на которой обычно колуном раскалывались поленья. Два! И я раз пятнадцать поднял её над своей головой. Три! Я поднес её к перекладине, на которой обычно в полдень сушилось бельё, и бережно опустил на землю.
Высокая перекладина манила меня своей труднодоступностью. То, что её высота выше моего роста было мне только на руку. Я на ней давно хотел... ну, конечно же, не повеситься, а поупражняться в подтягивании. Взобравшись на деревянную колоду, я легко достал до перекладины, крепко обхватил её обеими руками, оттолкнулся ногами от ставшей ненужной колоды и начал рывками поднимать свой вес силой своих рук наверх. Раз-два, раз-два, вверх-вниз, вверх-вниз, ощущая, как с каждым новым циклом мои мышцы развивались всё сильнее и сильнее.
Спрыгнул вниз я не по своей воле, а только тогда, когда моим пальцам стало невмоготу обхватывать перекладину. После такого полагалось дать телу небольшой отдых. Сделав серию из глубоких выдохов и вдохов, я, подобрав колоду, отнёс её на законное место. А как иначе? Порядок должен был быть соблюдён даже во дворе.
И, едва я собрался обежать, как я всегда делал по воскресным дням, наш дом с десяток раз, приготовившись к высокому старту, встав почти вертикально, под небольшим наклоном над условной стартовой линией, как услышал ворчание нашего Ипполита.
- Ну и по какому делу ты к нам заехал, гость незваный? Тебя сразу взашей гнать иль обождать? Ишь, срамник какой выискался! Знаю я вас, охальников, благо про фильмы о том ведаю. Умыкают такие типусы на своих самобегалках честных барышень из дому родительского, а потом позорят на всю столицу прилюдно. Ужо я тебя! - Я, между прочим, гимназист, и я не к барышне, которую не имею чести знать, а к Антону по важному делу.
Голос неизвестного был по-мальчишески звонок и весел.
- Гимназист он! - проревел Ипполит уже возмущенным тоном. - Ряженый ты, а не гимназист. Будто мне не ведомо, как гимназисты выглядят. Думаешь, если в рубаху чистую переоделся, на шею плат нацепил, на голову мужскую широкополку залихватски нахлобучил и гимназист? Шалишь! - Да я правда к Антонию, да с поручением ещё. - Очередная придумка! - стоял на своем наш Матвеевич. – Брехать ты и то складно не научился. Будто я его однокашников-товарищей в лицо не помню. Пади-пади отсюда, покуда метлой не получил пониже спины для скорости.
Но я уже бежал вокруг дома, кляня себя за то, что так не удосужился поговорить с нашим Цербером, запамятовал. Успел я как раз вовремя, не дав словесной перепалке перейти в открытое противостояние. Повезло и в том, что мальчишку, который был меня младше меня года на два, я сразу же узнал. То был Самойлов из Первой гимназии. Он вчера, пока с меня рисунок делали, напевал то «цы-га-но-чка, цы-га-но-чка», то «ла-до-жан-ка, ла-до-жан-ка», а то и вовсе «е-ра-ла-шик»[6]. Кандидат в легионеры явно готовился держать испытание на свою первую в жизни нашивку и разряд[7]...
Увидев меня, он широко улыбнулся, вскинул правую ладонь на уровень своего плеча, зажал большим пальцем мизинец и вскрикнул:
- Be prepered! - Всегда готов![8] - ответил, как положено я, и лишь затем поприветствовал его как друга, давая Ипполиту понять, что дальнейшие препирательства не нужны. - Здорово, Петька! Заводи агрегат свой за калитку.
- Я спешу! - коротко сообщил мне Самойлов. - Мне ещё по двум адресам педали крутить. Сегодня через час после пушки[9] приходи к нам, и своих товарищей прихвати. О летнем лагере поговорим. Тем более, что будет кому и что рассказать. Возьмешься своих сорганизовать? Если да - действуй, звеньевой!
Ничего себе! С трудом сдержался, чтобы не открыть рот от изумления. Меня только что произвели в руководство всей нашей пятеркой «волчат».
- Давай-давай, не тушуйся, - приободрил меня счастливый обладатель «Детского ровера»[10]. - Тебя мы знаем. Смелости тебе не занимать, умен, инициативен, кто как не ты?
- Мы будем! - пообещал я, выходя за калитку для рукопожатия хотя бы пусть и временное, но прощание. - Добегу до всех. Приведу тех, кого найду...
Данное поручение я... выполнил. И с оговоркой и с дополнением. Точнее с целыми тремя. Из нашего крепко сбитого отделения в семь человек легионерами числились лишь четверо. Я, Ксенафонт, Андрей Веселов и наш русский немец Иоганн Вайс. Остальные трое были пока рекрутами, нашим резервом волонтеров, которыми должна обрастать любая разведческая дружина. Увы, но пятый наш товарищ был услан на дачу сроком в две недели.
Если честно, я имел опасения насчет того, что либо Ксенафонт, либо Ваня-Иоганн опротестуют мое назначение, но этого не произошло. Ксенафонт просто согласился с новостью, а Вайс, посмотрев на меня ответил, если я правильно его понял, немецкой поговоркой о том, что «Лучше быть хорошим фельдфебелем, чем плохим фендриком[11]» Пришлось назначить его сразу же своим заместителем.
Когда мы вошли в здание на углу Кабинетной, все были в приподнятом настроении. Все кроме меня. Мне было немного грустно. Я так хотел, чтобы восьмым с нами пошёл Юрка...
Увы, но впервые против нас сыграло самое первое разведческое обещание. Пантелеева, а он знал о нас предостаточно, устраивало всё, кроме одного артикула. Смельчак, горячий патриот Отечества, умница, и просто честный товарищ тяжело вздохнул и покачал головой из стороны в сторону в ответ на наше предложение.
- Ребят, вы простите, но я не могу. Всё хорошо, всё устраивает, сам хотел бы, но...
- Но, - спросили мы хором.
- Но я не могу дать клятву Тому, в Кого не особо верю. Понимаете? А если дам, то выйдет, что на треть совру. И что толку в ней, в моей клятве для дела будет? Ровно такой же, как в Библии с вырванной страницей. Кем буду я в ваших глазах? Нет уж, помочь я вам всегда помогу, но... я останусь сам по себе, договорились?
Впрочем, едва мы вошли с кабинет латинского языка, как сразу все неприятности остались позади. Внутри кабинета творилось нечто невообразимое по своему задору, издаваемому шуму и выплескивающимся эмоциям. Будь это какой другой кабинет, то оконные стекла давно бы были выбиты гамом изнутри, стены покосились, а пол провалился бы вниз под дружным топотом четырех десятков ног. Мы, войдя внутрь, невольно привнесли ещё большую кутерьму.
- Вечно вторые пришли! – недовольно крикнул кто-то.
- Цыц! - обрушились на него сразу двое. - Сейчас неважно, откуда пришли, важно то, КТО пришёл!
- Верно! - поддержал этих двоих знакомый нам с Ксенафонтом Константин. - Свои братья! Чужие тут не ходят. А ну, прибывшие, в наш круг товарищеский сбивайтесь, да дружней! Тем более, что вести для вас у нас имеются великолепные.
Он стоял за учительской кафедрой и оттого казался даже выше своего обычного роста. Его лицо сияло такой довольной улыбкой, что при желании об него можно было зажечь спичку.
- Как я уже успел сообщить, — специально для нас решил повторить Константин. -Летнему лагерю в этом году быть! Ровно через две недели…
На этот раз пол не провалился каким-то чудом, потому что и мы присоединили наши ноги к общему ликованию.
- Ла-герь! Ла-герь! Ла-герь! — скандировали все, кроме нашей тройки новичков, которые смотрели на нас с совершенно недоуменным видом. - Но это ещё не всё! — важно заявил Константин. — С этого года каждый легионер, выдержавший испытание на разряд, не важно, первый или второй, ежели ему нет 15 лет, сделает пять выстрелов из духового ружья, а ежели исполнилось — столько же из винтовки Бердана.
На этот раз хор наших голосов, к которому присоединились и наши рекруты, был настолько един по своей тональности и столь продолжителен, что разлетелся вдребезги графин с водой, стоявший на одном из столов.
— Да ведь это же… это… — не находил слов Ксенафонт, чей пятнадцатый день рождения вся спальня отмечала буквально неделю назад. — Пять настоящих патронов? Не из «Монте-Кристо»? Да как… — Просто так решено! — ответил Константин. — Из наших шестеро таковы. А как у вас? — У нас? — замялся я. — Ксенафонт и Иоганн. И Александр, когда испытание выдержит. С нами трое рекрутов сейчас… — У нас столько же, — кивнул мне Константин. — Ничего, ребята надежные. Да, кстати, вы своим звеном куда приписаны? — Никуда, — развел руками я. — Пока нас было четверо, да Аркадий Тихонович был воспитателем, то было не важно. А вот как теперь, когда нас полное звено, даже не знаю. - А давайте к нам! Нас как раз ныне семнадцать разведчиков да шесть рекрутов. Вместе с вашим, четвертым звеном, будет полный взвод. Как раз так, как по Уставу нашему положено. - А где сбор будет? – сразу же поинтересовался Андрей Веселов. - Поскольку мы, дружины Петербурга, как обычно встречаемся вместе с дружинами Царского Села, то пункт сбора в этом году определен как берег реки Кузьминки. - Ух-ты! - восхитился новостью Андрей. - Да там же щуки солидные ходят, а уж карасей-то, карасей с окуньками. - Отличная новость! — послышался голос, как мне показалось, того же гимназиста, который столь нелестно отреагировал на наше появление. - К картошке в самый раз! А что там еще имеется? - В лесах - прорва черники, - начал перечислять голосом знатока Андрей. - А также я в прошлом году двух лисят своими собственными глазами видал. Да и заячьи следы не раз попадались. - Фотокамеры взять! - предложил своему командиру Димка Скворцов. - Хоть у нас она одна осталась после того, как Ютингер вслед за своим отцом в Либаву отбыл. - Безусловно, - моментально согласился с этим предложением Константин. - Да, кстати, а как дела с фотоаппаратурой обстоят у вас? - Целых два! - отрапортовал я с долей небольшой гордости за своих товарищей. - Одна у Иоганна. - А вторая снова у меня, - слегка заважничал Ксенафонт. - И мне её под честное благородное слово выдадут. - Если только нам каким-то чудом удастся их заснять, - размечтался натуралист с такой подходящей для подобного увлечения фамилией. - Да на лоне природы[12]… хоть на два дня раньше на место приходи, пока остальные их там всех не распугали. - А это мысль, - улыбнулся Константин. - Да, кстати, как у вас дела с остальным снаряжением? - Палатки имеются, - отчитался Вайс. - На десятерых по общему счету. Так что, если будет в том нужда, можем и вас в них приютить. Потеснимся, общего дела ради. - Совсем замечательно! — хлопнул в ладоши Дмитрий. - Мы как раз думали, не пора ли открывать нашу общую кассу для покупки ещё одной палатки. - Посохи новички купят сами, коли согласились быть в наших рядах, - продолжил я. - Спички уже куплены, вот значок на мой посох звеньевого надобен. - Постой-ка, - вдруг вспомнил Константин. - Вы как там назвались? Ой-ёй, непорядок…
И, в самом деле, мы погорячились, назвав себя волками. Пока мы были сами по себе, то было ещё можно, вроде как потехи ради, ныне же потеха закончилась и возникла очень серьезная проблема. На почётное звание «волков» члены звена ПАШУТ как проклятые весь год, а мы…
- Лисами будете прозываться? - предложил Скворцов. - Просто у нас и треугольный желто-оранжевый знак с черно-бурой плутовкой имеется. Хотели предложить третьему звену, а те медведями себя уже провозгласили. - А давайте! - согласился я, зажмурившись от удовольствия. - А что же касается волка - пусть звание достанется после лагерных испытаний достойнейшим[13].
Причина для столь приятного ощущения была проста. Одно дело, когда ты просто идешь, скажем со своим отцом или дедом куда-то по лесу, и совсем другое, когда ты идешь в общем строю и гордо несешь перед собою посох с изображением эмблемы своего звена, будто ты — сигнифер[14] древних времен. Мерно, задавая темп марша бьют походные барабаны и льется по окрестным просторам песня, ставшая уже народной:
– Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спалённая пожаром, Французу отдана? Ведь были ж схватки боевые, Да, говорят, ещё какие! Недаром помнит вся Россия Про день Бородина!
Два дня мы были в перестрелке. Что толку в этакой безделке? Мы ждали третий день. Повсюду стали слышны речи: «Пора добраться до картечи!» И вот на поле грозной сечи Ночная пала тень.
И только небо засветилось, Всё шумно вдруг зашевелилось, Сверкнул за строем строй. Полковник наш рожден был хватом: Слуга царю, отец солдатам… Да, жаль его: сражён булатом, Он спит в земле сырой.
И молвил он, сверкнув очами: «Ребята! не Москва ль за нами? Умрёмте ж под Москвой, Как наши братья умирали!» И умереть мы обещали, И клятву верности сдержали Мы в Бородинский бой[15].
Две недели на свежем воздухе. Бег, состязания, рыбалка, песни, общение. Да это же ух, как здорово!
- Витька? Что случилось? - вскрикнул Константин столь страшным голосом, что всё мой благодушие от нарисованной воображением картины моментально испарилось.
На вбежавшего в кабинет запыхавшегося Иванова было страшно смотреть. Его глаза едва не вылезали из орбит, рот задыхался от очень быстрого и долгого бега, а по красному лицу струился пот. О хорошем и о приятном с таким видом он сообщить нам никак не мог, но Константин для порядка спросил его:
- С чем прибежал к нам, Витя? - С бедою, товарищи, - собрав последние силы, словно Фидиппид[16], вымолвил Виктор. - Андрея нашего Станкова сильно зашибли вчера.
В воздухе моментально повисло гробовое молчание. Даже дышать и то собравшиеся легионеры старались пореже и тише. Андрея в нашей гимназической среде уважали настолько сильно, что даже сочувствовавшие крайним политическим течениям учащиеся, ни разу не питавшие к дворническим чинам особой любви, единодушно занесли его в особый список неприкасаемых. Просто потому, что мальчишеский народ своим внутренним чутьем понимал, что так надо.
- И кто его зашиб? - с негодованием продолжал Иванов. - Кутила-миллионщик из «сделавших себя сам». Человек из Ниоткуда. Его ещё вчера из полиции отпустили в гостиницу кутить дальше, только слово с него взяв, что тот не уедет никуда до судебного разбирательства. Сидит этот гад сейчас в «Астории», ананасы трескает, а Андрейка в больнице и помереть от побоев может. А тут ещё и вторая новость сегодня приспела. Знаете, кто будет его адвокатом? Защищать этого ирода сам Карабчевский подвязался, причем сам и в охотку. Вы все понимаете, что это означает?
Мы понимали, причем очень хорошо. Понимали настолько, что единодушным молчанием согласились с одним-единственным словом, оброненным Константином:
- Беда-а...
Мы молчали, хотя внутри глоток каждого из нас копились слова, готовые вырваться наружу. Наши губы, удерживавшие этот гнев, накопившийся внутри нас, стали словно жалюзи трех десятков плотин, удерживающих гигантский напор невероятно огромных масс воды. А затем их одновременно,как по команде, прорвало.
[1] Основной и самый распространённый способ приготовления яиц в это время.
[2] Сливочным маслом.
[3] Напомню, что в то время не существовало единой шкалы измерения температуры. Окончательно от шкалы Делиля отказались лишь в 1918 году по причине её неудобства.
[4] Исторический факт. Первым предложил брать за нуль при градуировке термометров точку начала замерзания воды, а не её кипения, став академиком, именно Михайло Ломоносов.
[5] Перевод градусов прост. 2 градуса по Делилю равны 3 градусам по Цельсию
[6] Реальные примеры рекомендованных напевов мнемонической формы запоминания азбуки Морзе для юных разведчиков.
[7] Знание азбуки Морзе входило в обязанности кандидата в юные разведчики.
[8] Единообразие приветствия и формы в России будет установлена только через два года, в 1915 году
[9] В полдень с Нарышкинского бастиона Петропавловской крепости производился выстрел сигнальной пушки.
[10] И в самом деле счастливчик. Этот один из самых «недорогих» велосипедов стоил 160 рублей, в то время как денежное довольствие поручика ограничивалось 70 рублями в месяц.
[11] Кандидатом в офицеры.
[12] Одним из достижений, заносимых в личную книжку скаута, считались собственноручно сделанные две фотографии диких зверей в естественной среде их обитания.
[13] Раз в год среди звеньев в летних лагерях проходили состязания, по результатам которых победители получали на год право именоваться «волками».
[14] Сигнифер — младший офицер в древнеримской армии, нёсший эмблему когорты, манипула или центурии— сигнум, представлявший из себя длинный шест с изображением на наконечнике человеческой ладони или копья.
[15] Да, да и ещё раз — да! Русская народная песня «Бородино» на стихи Михаила Лермонтова, популярность которой, начиная с 1910-го года, взлетела до небес. Прошу любить и жаловать.
[16] Легендарный воин, пробежавший от Марафона до Афин, чтобы сообщить о победе и умерший от разрыва сердца после этого подвига.
Глава 7
В которой проясняется суть беды, оказывается, что рекогносцировка - наше всё, и узнаётся, что на самом деле означает буква «ять».
Гул, который мы издавали хлопаньем кулаками по партам, топаньем ногами по полу и рыками ярости, издаваемым на все голоса заставил испуганно заржать важно вышагивавшего по улице першерона[1], а также быстро и суетливо закреститься невозмутимую торговку семечками, которой обычно сам лукавый не был страшен. Последовавший сразу же вслед за первым второй вал нашей ярости вышел более осмысленным, нежели предшествовавший.
- Все как один и все за одного! - Наших бить нельзя! Никому не позволено - Защитим своего! Да за Андрея любого такого гада в клочки всем миром порвать надо! - В участок пойти! Всем нам вместе!
Казалось бы, где мы, и где Андрей Станков. На вид - дистанция огромного размера, ан - нет! Один только совершенный им подвиг не просто поставил его на одну ступеньку с нами, а вознес ещё выше, сделав его живым примером для нашего подражания. О медали и говорить нечего. И вот его, кто-то, в наглую… Оттого наш разум кипел от справедливого возмущения и даже не думал униматься.
- Потребовать там справедливости... - Какой справедливости? - сквозь зубы выцедил Виктор. - Полиция уже сказала своё слово. - В суд тогда пойти! - предложил сгоряча кто-то. - Всей нашей объединенной дружиной пойти, да и ребят из других гимназий позвать с нами. Со всеми нашими значками и регалиями. И вот там…
- И тем самым сыграть на руку негодяю? – холодно ответил на последнее наш русский немец Вайс. - Карабчевский на этом факте славно партию защиты своего гада построит. Глядишь, наш Эндрю тому ещё и денег должен останется за беспокойство. Неужели вы все забыли о том, как подобное уже не раз случалось раньше?
Мы помнили. В том и дело, что мы это помнили отлично. Имя Карбачевского чаще всего воспевали газеты в своих судебных хрониках, вне всякой зависимости от того, бульварные они были или вполне себе респектабельные. Именно в него, в этого старого хрыча, частенько влюблялись простодушные, но при этом помешанные на эфемерном декадантстве молоденькие гимназистки и институтки, искренне считавшие всех подсудимых абсолютно невиновными жертвами режима и судебного произвола. А если дело приобретало политическую окраску (а без этого в нашем случае явно не обойдется!), то их мнение тем более склонялось к этой мысли. Что они присутствуют при том беззаконии, которое возможно только при «нынешнем прогнившем царизме». Это он, Карабчевский, проводил каждый свой процесс столь ярко, что о нём непременно писали и судачили далеко за пределами столиц. Он никогда не гнушался для «успешности защиты» то выставлять свидетелей обвинения дураками, застрявшими в Раннем Средневековье, то завуалировано обвинять их во лжи или даже прямо утверждать, что потерпевшие, дескать, «сами виноваты».
Кто, как не он выдвинул встречное обвинение против убитого кассира банка в том, что тот «спровоцировал» своим ненужным промедлением налетчика на совершение убийства при эксе, в результате чего террорист-неудачник был признан лишь в попытке ограбления и убийстве в состоянии аффекта, после чего признан подлежащим лечению? И разве это не он фактически угрожал присяжным тем, что те станут нерукопожатыми изгоями в обществе, если вновь вынесут обвинительный приговор по его скандальному делу. Ибо где видано, чтобы в нашем просвещенном веке в России произошло языческое жертвоприношение человека, когда всем либерально мыслящим людям совершенно понятно, что убийство в глухом углу на реке Вятка было организовано непосредственно правительством, исключительно для того, чтобы «спровоцировать массовые столкновения на национальной почве»[2]? И ведь каждый раз он добивался своего, будто ему в тех делах какой-то мелкий бес ворожил.
- А сегодня через три часа они с журналистами сразу трех газет в Летнем Саду встретиться должны, - сообщил ещё одну важную подробность Виктор. - Как узнал? - одновременно спросили сразу человек пять легионеров.
Витька сначала покраснел, а затем потупил взор.
- Я надеялся... я думал, что, если я ему скажу, насколько он не прав, что тут надо защищать Андрейку, то он поймёт... я для того в участок и пошёл. Тем более, что мне поручили же оказывать содействие полиции. И вот там я и встретил этого... эту мерзость. - И он? - снова спросили Иванова несколько голосов. - Он лишь посмеялся и сказал, что если его подзащитный и правда виновен, то пусть тогда возмездие с небес спустится и самолично покарает его. А он, как адвокат, даже в такой ситуации обязательно убедит Рок в невиновности своего подзащитного. А затем, уже выйдя на улицу с этим своим гадом, начал с ним говорить о будущих делах, не заметив, что окно приоткрыто. О журналистах. Догадайтесь сами, зачем они им так срочно потребовались?
Вопрос был глупый. Хитро выдуманный херсонеский жук-адвокат, почуяв запах баснословного гонорара и ещё большей известности, решил сразу же зайти с козырей, чтобы сорвать бурные и продолжительные аплодисменты после победного для себя окончания очередного процесса.
Ведь в чём смысл присяжных заседателей? Только в одном - считается, что они судят не предвзято. Что если они не являются родственниками участников процесса и судебными чиновниками, заинтересованными в увеличении числа обвинительных приговоров, их решение будет объективнее. И всё вроде бы так и есть, но есть одно «но». Это работает только в том случае, если разделение властей и в жизни идёт только на три ветви, как написано о том на бумаге. В реальности же существует тот пресловутый «овраг», по которому приходится ходить. Это - газетчики, гордо и далеко не всегда заслужено именующие себя «четвёртой властью». И вот они запросто могут сформировать у будущих заседателей «правильное» мнение об остальных участниках процесса. В конце концов присяжные - не ангелы, а обыкновенные люди со своими слабостями, человеки, газетки читающие и частенько верящие каждому напечатанному слову.
- Костя, веди нас! - требовал, грозно потрясая в воздухе своими крепко сжатыми кулаками Геннадий Свиньин, высокорослый брюнет с не столь благозвучной, но весьма благородной по своему происхождению фамилией. - Это наше ДЕЛО! Это наше ПРАВО! Мы...
- Мы что? - жестко и сухо спросил Константин. - Убьем его тайно? Поколотим толпой? Тогда мы ничем не лучше этих двух гадов будем.
Кулак Ксенафонта с глухим треском врезался в поверхность парты.
- Твоя правда, взводный! Но нам от этого не легче. Лучше скажи, что делать? Как мы жить будем? Ты ведь понимаешь, чем нам это всем грозит? Представляешь, в чём заключается страх?
Только полный дурак может быть абсолютно бесстрашным. И хотя мы, юные разведчики, неоднократно проверяли свою личную смелость, где-то глубоко-глубоко, рядом с сердцем, в груди у каждого из нас жил-поживал мелкий, но крайне мерзкий червячочек. И имя ему было Сомнение. Сомнение не в том, что откажем в помощи старушке с тяжелым лукошком и даже не в том, что не явимся на сборный пункт в случае начала войны, а в том, что однажды данные нами слова обещаний могут разойтись с тем делом, которое необходимо будет сделать. Как сейчас.
Можно было тысячу раз произнести правильные слова. Сотни раз совершать мелкие добрые услуги своим ближним. Но я, как и все остальные, прекрасно понимали одно. Если мы ничего не предпримем сейчас, в эту самую минуту, то мы умрём. Умрём как разведчики, лишившись на Суде Чести нашего разведческого значка, нашей «жизни», как осрамившие себя[3].
А ещё мы понимали, что один отступник бросает тень недоверия ко всему звену. Сейчас же нас - целый взвод, что означает...
Нет, нет и ещё раз нет! О таком и думать не хотелось! Вот что дальше будет? Можно смолчать и всем взводом хранить молчание до конца своих дней, каждодневно смотреть в зеркало и видеть в нем отражение подлеца? А то и вообще погубить всё наше общее новое, только ещё зародившееся в умах немногих большое и абсолютно правильное для Отчизны дело, запятнав его грязью так, что оно вовек не отмоется? Трусость нашего взвода перечеркнёт всё то хорошее, что уже сделано всем остальным Легионом.
Я с трудом сдерживал свои гнев и отчаяние. Ведь и эстафета добрых повседневных дел, и успешные противостояния нас, разведчиков, с группами уличных хулиганов, а то и кого похуже стали возможны только благодаря нашему ореолу стойких и никогда не отступающих мальчишек. Тех, кто готов рискнуть самим собой во имя других. А тут...
Тут, да-да, именно в этот самый момент я наяву почувствовал, будто мне нечем дышать и будто к моему правому плечу приложили раскаленный в горниле стальной прут. Как раз в том месте, где на моей форме был пришит знак нашего Легиона. Знакъ (именно так, с гордой заглавной буквы «З» в начале Слова и с «еръ» на его конце) своим жаром и мой плат цвета чистого небосвода, повязанный вокруг шеи, немилосердно, но совершенно справедливо предоставляли мне на выбор только два пути. Либо немедленно сорвать с себя все регалии, связывающие меня с нашим братством, либо...
- И всё же мы вступим в бой! - с грохотом обрушив свои кулаки на кафедру, провозгласил Константин. - Кто со мной?
Весь наш взвод в едином порыве издал восторженный боевой рев. За какие-то секунд десять Костик оказался подхвачен двумя десятками крепких рук, сдернут со своего места и трижды подброшен в воздух. Промолчавших не было, струсивших - тоже. Желающими были все.
- Веди нас, взводный! - ещё раз высказал наше единодушное желание Геннадий. - Прямо сейчас! В бой, легионеры! - Э, нет! - предостерег нас от поспешности Костик, получив моментальное ворчливое одобрение от Вайса. - Сгоряча действовать нельзя, Гена! Ты что, Устав забыл? Кто мы? - Разведчики! - хором ответили все. - А какова наша наипервейшая обязанность во время боевых действий? - Рекогносцировка! - успел выкрикнуть первым Иоганн. - Правильно! - кивнул ему наш взводный. - Поэтому на сегодня планируем разведку местности и, при случае, вызнавание планов противника. А теперь, Легион вперёд... арш!
...Летний сад в первый день лета был удивительно хорош. Вошёл в него и будто попал в совершенно другой мир и другую эпоху. Тенистые аллеи, благоухание цветков и цветов, пение птиц, умиротворяющее журчание фонтанов, отсутствие поднадоевших за учебный год трелей трамвайных звонков и гудков автомобильных клаксонов. Место для созерцания. Место для вдохновения и творчества...
- И очень хорошее место для организации засады! - радостно отметил про себя я. - А ещё... выслеживание здесь можно осуществлять совершенно нагло, фактически в открытую.
И в самом деле, буквально в саженях пятнадцати от нас на походном, легко переносимом табурете с сидением из плотной прочной материи сидел явно одухотворенный молодой человек и, вымерял на глаз с помощью своего карандаша пропорции головы и тела каменного льва, лежавшего у ног двух древнегреческих богинь. То были богиня Мира с рогом изобилия и богиня крылатой Победы с пальмовой ветвью в руках. Пленэр. Ай! Я получил легкий толчок в бок от стоявшего рядом со мной Костика, чей рот уже успел растянуться в хитрой, почти лисьей улыбке. Кажется, одна и та же умная мысль пришла в голову не только мне одному.
Всю дорогу до Сада мы всем взводом спорили друг с другом, обсуждая, как и где нам лучше будет спрятаться, чтобы не упустить врагов из виду и не показать им вида (такой вот каламбур!), что мы сами за ними следим. До чего мы едва не договорились, и сказать сейчас смешно. До того, чтобы вокруг головы ниточкой обвязать срезанные веточки с зелеными листочками... А тут, на месте мы увидели самый простой и элементарный способ для нашей маскировки.
Не маскироваться от слова вообще. Скажите, ну какому взрослому человеку, пребывающему в здравом уме, придёт в голову мысль о том, что работающие карандашами мальчишки выполняют разведческое задание? Ведь рисующие на каникулах гимназисты в Летнем Саду - совершенно обычное явление.
- Заподозрить невозможно! - согласился с Костиком я. - Только, если нас не будет столь много на виду. Человек пять. - Хорошая поправка! К месту. Кашу маслом не испортишь, а вот с солью любой суп можно переборщить, - сострил мой новый командир. - А ещё всем нам крайне необходимо...
Что надо, осталось для меня загадкой. Нам помешал шум за нашими спинами. Позабыв правило тихого передвижения, Свиньин при беге издавал изрядный топот.
- Идут! Они идут! Вдвоём! По параллельной с нами аллее. А ещё один, третий, видимо ожидает их у фонтана. Вон он!
Мы с Костиком, оставив переводившего дух Генку, не сговариваясь, разбежались в разные стороны, совершив тем самым своеобразный классический обхват противника, причем я зашёл со стороны фонтана, то есть фактически с тыла.
Зашёл и, глянув на них, ахнул. По отдельности троица этих совершенно разных людей была бы ничем не примечательна, но, собравшись вместе, напоминали кукол из передвижного уличного театра, игравших смешные представления о похождениях трёх вечных неудачников. Та троица то попадала на охоте в свои же расставленные капканы, то вместо ягненка с овчарни крала злющего сторожевого пса с псарни, то, пыталась спастись бегством от городовых, забежав в полицейский участок...
Вот и сейчас передо мной стоял уже немолодой, повидавший виды адвокат, очень представительного телосложения. По левую руку от него стоял подозрительно почесывавшийся и заметно дражавший, явно трусоватый по натуре мужчинка (не мужчина, а именно мужчинка!) щурившийся от прямого солнечного света. Спиной ко мне и лицом к обоим собеседникам стоял молодой, лет на пятнадцать старше меня, человек, простовато поскребший свой затылок. И это вот и есть наш главный враг? М-да...
Я даже не знал, верить или нет своим глазам. Чтобы вот такой и на Андрейку напал? Вот не гад ли он после этого? Но завязавшийся разговор всё расставил по своим местам.
- Где все остальные? – недовольно спросил Карабчевский у трусоватого.
- Я за них сегодня один, - дрожащим голоском отозвался журналист. – Какое у вас к нам дело? - Ненавижу всякую мелочь босоногую, встающую у меня на пути, - презрительно сплюнул «простак», тут же обнажив свою хищную натуру. - Свободными себя возомнили за эти восемь лет, видите ли вы! Нет, Свобода - дама привередливая, она не для всякого, а лишь для того, кто за её благосклонность способен заплатить. - Вроде вас? - спросил, снова трусливо вздрогнув, журналист. - Вроде меня! - согласился с ним зверь в человечьем обличии. - Кстати, нынешний строй и его защитников я тоже терпеть не могу. Они и напридумывали законов, мешающих естественному отбору во всех отраслях деятельности. А мне простор подавай! Ещё и за обычаи горой стоят, по которым делиться надо, то есть выделять часть прибылей сиротам да пенсии платить. А с какой стати? Это же моё! Потому я и в гильдию вступать не желаю, хотя мне это предлагали, и не раз. Было бы то для собственного удовольствия или пользы дела, как сейчас, то я, -Дмитрий Обдуваев, - не поскупился бы. А так... - Да вы, молодой человек, любого анархиста за пояс заткнёте, - подивился подобной наглости журналист, в изумлении покачивавший своей головой из стороны в сторону. - Многое я видел за последние годы, но чтоб так яростно исповедовали ничем неприкрытый эгоизм. - Ха! - презрительно сплюнул наглец, самодовольно уперев свои руки в боки. - Сравнили! Эти «т-товарищи» не только отнять у других хотят, против чего лично я не возражаю, но и поделить между всеми и поровну, с чем я не согласен категорически. Хотя освобождение от никчёмных норм, навязываемых личностям вроде меня так называемым «общественным мнением», я могу только горячо приветствовать. - Потрясающе! - восхитился журналист, указывая пальцем на Обдулаева. - Вот он стоит, подлинный герой нашего нового неспокойного времени. О вас статьи только писать и писать. - Это сейчас только нашему делу навредит! – строго предупредил писаку Карабчевский. - Ты дело своё говори. И побыстрее! Мы, собравшиеся тут, все люди деловые, у нас каждая минута на счету и свою копеечку да стоит, если не целый рубль.
Последнее было сказано явно с вызовом, и, судя по реакции писаки, успешно достигшим цели.
- Хорошо, хорошо, - вновь затараторил трусоватый обладатель бегающих глаз. - Не надо меня только пугать. Не из таковых я. Сейчас... - На хорошем же крючке тебя он держит, червяк, - без жалости к трусу заметил про себя я. - А судя по тому, что он - адвокат, дело твоё выходит настолько гнусным, что пахнет для тебя как минимум казематом Петропавловской крепости. - Как бы это дело касалось одного меня, - прогнусавил бумагомаратель. - Я бы больше семи красненьких с вас двоих не взял. Но тут по всему выходит, что требуется не просто статья в газете, а целая операция, скажем так...
- Операция «ять»? - предложил наглец. - Почему «ять»? - громко высказал удивление Карбачевский.
Наглец тут же воровато огляделся по сторонам и, поднеся указательный палец к своим губам, сделал пару быстрых шагов по направлению к кустам. Причем к тем самым, за которыми прятался я. Его внимательный взгляд стал очень похож на пучок лучей господина Рентгена, аппарат которого позволяет с точностью до миллиметра находить мельчайшие осколки от снаряда внутри человеческого тела.
Только усилием воли я удержал себя от того, чтобы не дернуться с места, испортив всё дело. И я в этом весьма преуспел. Во всяком случае, наглец столь же быстро (и оттого смешно) вновь отскочил назад и громко выдохнул с явным облегчением.
Дождавшись окончания этой короткой пантомимы, жук-адвокат повторил свой вопрос:
- Почему «ять»? - Чтобы никто не догадался! - выпалил в ответ его будущий подзащитный. - Балбес - он и есть - балбес! - заметил я про себя, вспомнив о том, что вторая кукла из запомнившейся мне троицы в представления тоже отличалась от остальных той своей простотой, что хуже любого воровства. - Так вот, операция, да ещё с привлечением посторонних лиц, - неуверенно начал выводить дрожавший толи от погоды, толи о страха газетчик. - Ну! - требовательно бросил Дмитрий. - Что и сколько? Сумма? - Уважаемый Николай Платонович по телефону мне уже сказал, что нам нужно однозначно положительное общественное мнение о вас. Плохо то, что о Станкове ранее много писали, причем писали восторженно. Хорошо ещё, что писали достаточно давно. Но всё же, всё же, у нас никак не получится назвать его «опричником», «душителем свободы» и прочими обычными терминами в глазах читателей, увы и ах! Тоньше действовать придется. А посему нам нужен великодушный поступок настоящего гражданина, проявленный к малолетнему, да ещё при скоплении народа и журналистов. - В Фонтанку прыгать за босоногой мелюзгой я не намерен! - отрезал Дмитрий. - Если это и есть план, я скажу - Нет! - Зачем прыгать в воду? Тем более, что она холодноватая ещё. Вам даже дыхание искусственное делать не потребуется. Найду я мальчишку, который за два рубля завтра припадок изобразит в назначенный час и по условному сигналу. А потом, когда через секунд десять-пятнадцать, как только вы над ним наклонитесь, он чудесным образом оживёт. Прямо на глазах ожидающих чуда журналистов.
- Это хорошо, - заметил Обдулаев. – Но вот как быть с тем медалистом, будь он неладен? С сынком…
- Двор-ни-ка, - отчетливо, по слогам и с акцентированными паузами ответил уже Карабчевский. – Вы понимаете? Дворника, а значит верного пса режима, человека во всех аспектах для среднего присяжного неприятного. А уж нужные слова, которые заставят большинство из них принять справедливое, то есть нужное нам решение, я подберу.
- Хитро придумано! - по достоинству оценил предприятие Дмитрий. - Мне такое подходит. Х-хе, х-хе!
Мерзко хекнув, он мотнул головой так, что на мгновение мелькнуло его лицо. Ой, не простак передо мной был, далеко не простак, а тот, кто простака старательно ИЗОБРАЖАЛ, являясь самой настоящей гнусью, способной зарезать ближнего за копейку.
- И всё же, каковы будут расходы? Насколько они увеличатся по сравнению с начальными оговорёнными семьюдесятью рублями? - Про два рубля я уже сказал, - повторил журналист. - Ещё столько же, по рублю каждому, нужно двум студентам, которые подвязались строчить для газет двух разных направлений. Один для консервативной, а второй для либеральной. Каждый за рубль будет именно там, где надо, когда надо и напишет после то, что надо. Итого с вас 4 рубля расходов материальных. Да и мне, как редактору за организацию сего мероприятия накинуть чуть-чуть не мешает. Мне лично вместо семидесяти вы заплатите семьдесят три. Итого рубликов по счету общему выйдет ровно семьдесят семь...
[1] Першерон – лошадь-тяжеловоз.
[2] Совершенно реальные факты из биографии совершенно реального адвоката.
[3] Реальный пункт "Устава юных разведчиков»
Глава 8
В которой появляется загадочный чёрный конверт, Архимед вступает в бой, а именитый адвокат с ужасом наблюдает торжество истинной справедливости, исходящей непосредственно от самой Немезиды.
То, к чему мы в итоге пришли с друзьями вчера, со стороны могло показаться ребячеством. Будто нам лет по шесть каждому, а никак не 12-14. Но, поскольку никаких иных альтернатив на горизонте не наблюдалось, приходилось довольствоваться придуманным в тот вечер планом. Обычай такой: за неимением гербовой бумаги пишем на простой.
Взрослой беспринципности и наглости мы решили противопоставить свою дерзость и правоту. Тем более, что наши враги не погнушались запланировать участие в своей гнусности неизвестного нам мальчишки. Последнее нас разозлило больше всего. Ладно, они сами - гады первостатейные, это, как и та грязь, которой они старательно обмазываются, всё это - их собственный выбор, но обмазывать подобной же субстанцией чистую душу неизвестного нам мальчишки? Не позволим! На клочки порвём!
Целая буря эмоций бушевала внутри меня, хотя внешне я старался сохранять невозмутимость. Наверное, я делал это слишком старательно за завтраком, потому что сестрёнка начала что-то явно подозревать.
- Папа! - хоть и капризно, но только слегка, в рамках совершенно обычной девчачьей вредности пропела Оля. - Скажи ты Антону, чтобы он перестал строить свои коварные планы на день хотя бы сейчас, за нашим семейным обеденным столом.
- А я что? Я - ничего! - только и оставалось развести руками мне. - Я о сегодняшнем сборе думаю.
- Опять сбор? - не поверила мне сестрёнка. - Быть того не может! Сегодня же воскресенье, не суббота и не понедельник.
Вот уж удружил Вседержитель! Сестрёнка моя - самый настоящий Шерлок Холмс, вот только девочка. Дотошная, обожающая логику и рассказы Дойла Ольга иной раз выдавала такой подробный анализ происходящего вокруг себя, что хоть сам рассказ о том пиши.
- Сегодня второй день каникул! - напомнил я ей. - А скоро так и вовсе лагерная пора настанет. Мы к ней как раз готовимся. Эх, благодать...
- Папа! - на этот раз к возмущенному фырканью сестры, почувствовавшей, что в эти две недели именно на неё ляжет присмотр за Витей, присоединился и братик, правда тот от вредности возрастной.
- Что папа? - улыбнулся в усы наш отец. - Антоний мужает, к будущей службе готовится. Грех осуждать подобное. Будет ему лагерь. Добро даю своё.
- А мы? - хоть было сказано за двоих, но спрашивала, уже из своего упорства, одна Оля.
- А в июле, отдав долг своим товарищам по будущему служению Отчизне, Антоний поступит в ваше полное распоряжение. Долг перед родными и близкими тоже свят.
- Отлично! - сверкнула глазами Оля, предвкушая свою будущую «мстю». - Значит, он своё от нас получит сполна.
В том, что я расквитаюсь по полной программе, сомневаться не приходилось. Будь Витя года на два постарше, всё было бы, напротив, прекрасно. Его можно было бы взять и в лес, и на рыбалку, и на палках с ним пофехтовать всласть. А сейчас, пока он (сколько раз проверяли!) и прятаться не больно хорошо умеет, возня с ним мальчишке никакого удовольствия принести не сможет.
Дверной звонок стал полной неожиданностью для каждого из нас, включая нашего отца. Даже он, поставив чашку с чаем на блюдце, задумчиво посмотрел в мою сторону и насторожено спросил:
- Ну что, братец Кролик, а не накуролесил ли ты вчера со своими приятелями-орлятами часом?
- Нет, - спокойно ответил я, не видя за собой абсолютно никакой вины. - Ничего особо страшного вчера не произошло.
- А не особо страшного? – ехидно поинтересовалась у меня Ольга, на что я предпочел смолчать.
- Дай-то, Бог! - перекрестился отец, продолжая внимательно смотреть в мою сторону.
Не скрою, разочек ёкнуло в моей груди, когда я вспомнил нашу драку с уличной пришлой стайкой. Если в их среде о нас ходили разные нелепые слухи, то и мы были не лыком шиты. В числе прочих ходил среди нас, гимназистов, слушок и о том, что каждая подобная стайка еженедельно отдаёт часть заработанного или украденного иным вполне себе респектабельным горожанам, которые ввиду своего положения оказываются из числа неприкасаемых для наших городовых. И что вот эти самые горожане могут потребовать объяснений с тех, кто расшугал их стайку и тем самым лишил их не совсем законных доходов. Сказал бы я, что это бред, но иное в других рассказах на поверку выходило правдой, и потому...
Потому я испытал громадное облегчение, когда Ипполит ввёл в гостиную морского офицера. Молодой, на вид не старше двадцати трех лет мичман оглядел нас, а затем строго спросил:
- Имею ли я честь говорить сейчас с господином подполковником Беломедведевым?
- Это я, - с коротким утвердительным кивком головы ответил отец.- Присаживайтесь вот в это кресло, господин мичман. С чем вы к нам пожаловали?
Окажись моя сестренка старше меня года этак на три-четыре, то вероятная причина появления мичмана в нашем доме была бы понятна даже несмышленышу Вите. Дела сердечные, они такие... сам наблюдал подобное, будучи в гостях у друга из первого отделения нашего класса. Но, это если бы...
- Благодарю, но мой долг прежде всего. Мне поручено передать вам вот этот пакет и дождаться вашего ответа.
Именно с такими словами вошедший передал из рук в руки отцу почти самый обыкновенный пакет, вроде тех, которые обычно посылают по почте. Почти, за одним важным исключением. На нём не было ни штампа отделения, ни адресов, ни марок.
Недолго думая, отец вскрыл печать ножом и резким движением руки выудил из пакета... конверт. И вот тут мы все одновременно вздрогнули. Я, Ольга, Витя, Ипполит... только мичман и мой отец сохраняли спокойствие. Конверт был абсолютно чёрного цвета.
Едва я это осознал, как молнией сверкнула в моем сознании мысль о том, что перед моим отцом и нами стоит не офицер Российского флота, а крайне наглый... пират. О, Стивенсон! Ведь ты не соврал, не соврал, когда писал про черные метки в своей книге. Что же делать, что же мне делать? Броситься на мерзавца вместе с Ипполитом, скрутить покрепче, да полицию вызвать, принимайте, мол, душегуба морского.
Ведь этот чёрный конверт - точно никакая не шутка, а нечто очень серьезноё и страшное. Достаточно взглянуть на лицо моего отца, с которого исчезла улыбка, увидеть и осознать насколько серьезным стал его взгляд. Я нашёл своим взглядом нашего Ипполита и, легким движением своих рук изобразил сжимающиеся клещи, предложив тому напасть на пирата вдвоём и одновременно со мной.
Если вы думаете, что к началу нашего двадцатого века пиратство окончательно изжило себя, оставшись исключительно на страницах приключенческих книг, то вы заблуждаетесь и заблуждаетесь серьезно. И пусть не бороздят более просторы морей и океанов галеоны с сундуками, наполненные золотом, не атакуют портовые города верткие бригантины, да и попугаи крайне редко горланят классическое: «Пиастры!», но против реальных фактов все ухмылки будут бессильны. А если учесть длину береговой линии нашей Империи, то, что наша Россия - ещё и морская держава, пиратство от нас никуда не денется. Особенно, если местами наше приграничье заселено не особо густо.
Вот каким ещё словом, кроме слова «пиратство» можно назвать непрекращающиеся ежегодные набеги авантюристов всех стран и национальностей на наши Командорские острова? Для львиной части граждан само название архипелага звучит дико, как забористый боцманский мат, куда там до тех случаев, когда наши пограничные крейсера вступают в самые настоящие баталии с этими разбойниками. А вы как думали? Многим ли охота сдаться по доброй воле и заработать не премию за риск с ромом в кабаке - пятилетнее пребывание на Сахалине и каждодневные увлекательные снования туда и обратно, будучи прикованными к тачке?
А столь же постоянные и бесцеремонные «шалости» норвежцев и шведов близ нашего Архангельска? Когда их корабли умудряются год от года сбиваться с курса, а тюлени регулярно по непонятной никому причине столь же постоянно прыгают к ним со своих льдин прямо на палубы. Причем, только для того, чтобы самим лишить себя жизни ударением голов о «совершенно случайно оказавшуюся в руках матроса дубинку».
Да что там далекий Тихий океан или Белое море? Разве года три назад на нашей Балтике пограничный крейсер не гонял по всей длине Маркизовой лужи[1] особо наглую шхуну, которая по ходу погони сменила шведский флаг на канонически чёрный? Да так и едва не затонула под ним, с открытыми кингстонами. А матросы пограничной стражи по странному стечению обстоятельств потом нашли в трюмах этого почти утопленника немало ящиков с револьверами и взрывчаткой для наших бомбистов...
- Сейчас, отец, сейчас, - лихорадочно твердил про себя я. - Сейчас Ипполит Матвеевич незаметно для посетителя поведет своей бородой, я совершенно «случайно» уроню свою ложку на пол, привстану со стула, чтобы её подобрать, возьму низкий старт. И мы атакуем!
Но, Ипполит Матвеевич, вместо того, чтобы подать мне условный сигнал, тяжело вздохнул, показал пальцем на своё плечо, а затем приставил тот же палец к губам. И что бы это могло означать?
- Думай, Антоний, думай! - приказал себе я. - Отгадка рядом. Но даже, если ты найдешь ответ, тебе от этого легче не станет.
- А на словах вам ничего не велено передать? - поинтересовался отец.
- Только одно слово, - сухо ответил мичман. - И это слово – «Молния!»
Не успел я и глазом моргнуть, как печать на конверте пугающего цвета постигла судьба печати на пакете. Она была безжалостно вскрыта, а из самого конверта отец извлёк лист бумаги. Минуты хватило на то, чтобы папа прочёл написанное, ещё десять секунд на то, чтобы подойти к камину и бросить в огонь конверт и содержавшуюся в нём бумагу.
- Соблаговолите передать по инстанции, господин мичман, что я явлюсь в назначенное мне место через полтора часа. Честь имею!
Мичман вскинул руку в воинском салюте, затем галантно поклонился Ольге и, идеально совершив перестроение, будто кто-то ему отдал приказ «Кругом марш!», зашагал к двери парадного входа. И едва он успел сделать пятый шаг, как я... понял.
Как могут ещё сочетаться отказ Ипполита считать мичмана пиратом, офицерская честь, молчание, условленные место и час, а сверх того конверт цветом вороньего крыла[2]? Объяснение напрашивалось одно. Правильно! Вызов на поединок...
Едва за явным секундантом захлопнулась дверь, как почуявший неладное Витька, осмелившись, спросил:
- Папа, кто этот страшный человек? Что будет дальше?
- Для вас он – самый обыкновенный почтальон, - с натянутой улыбкой ответил отец. - Его бояться не следует. Да и для вас ничего не изменится. Вам двоим - воздух Арзамаса, Антонию - сначала печёная картошка и полезный для здоровья лесной воздух, после – всё тот же Арзамас и его окрестности. Вот как будет. В любом случае...
Последней фразой отец лишь подтвердил мою страшную догадку. Уж очень многозначительно можно было трактовать произнесённое им вслух: любой... случай. Для меня не было секретом, что победитель в дуэли двух столичных офицеров обычно на месяц-полтора исчезал из поля зрения друзей и сослуживцев. Был ли то отпуск в поместье «для поправки дел», паломничество на Соловки или в Дивеево, а то и отбытие на воды «для лечения нервов», но такой внезапный повод обычно находился и к нему всегда относились с должным пониманием. Отъезд отца с моими братом и сестрой в таком случае идеально впишется в строку.
Про иной вариант мне не хотелось и думать. Ибо отец... нет-нет, он не может проиграть! Но всё же через десять минут я уже ждал его у дверей, одетый по всей положенной форме. И когда из кабинета на меня вышел человек в форме подполковника, с орденом Владимира на груди и темляком Святой Анны на морском кортике, я отдал ему воинский салют, как и положено по нашему разведческому Уставу.
Увидев такие проводы, мой папа остановился. Будто специально. И потому я, вытянувшись в струнку, сказал, надеясь, что в моих глазах не блестят предательские слезы:
- Отец! Поступи так, как велят тебе твои Честь и Долг!
- Вот ты и вырос, сын! Настоящим человеком вырос! Твоя мама тобою была бы сейчас горда...
... Мы едва успели прибыть на место к условленному сроку. Не потому, что иные спали долго, а потому, что условились встретиться в Летнем Саду за час до назначенного адвокатом времени. Уж если волей случая это живописное место должно стать театром боевых действий, то необходимо подготовить соответствующие декорации, а на это требуется и время, и ресурсы и специалисты.
Вчера, когда мы только прикидывали, сколько выделить «художников», цифра дошла до десяти человек, но сегодня стало понятным, что их будет лишь пятеро. Только пятерым, включая Иванова, могло хватить усидчивости и способностей, чтобы действительно рисовать.
Эта наша пятерка грамотно расположилась на тропинках и приступила к работе. И всё ради того, чтобы они, в том случае если наши враги или просто случайные прохожие поинтересуются, могли бы им показать свои творения. Тяжелая им должна была выпасть доля. Они не имели права вмешиваться в ход событий. Только обнаружить гадов и предупредить нас о них. Не более того.
Чтобы последнее стало возможным, им в помощь были выделены наши рекруты, которым мы единодушным мнением решили засчитать их будущее старание за одно из испытаний. Гуляет пара мальчишек. Видят третьего. Того, кто рисует. Подходят, как бы невзначай, в задумчивости смотрят, а потом убегают прочь. Кто в этом что заподозрит? Это ведь смешно...
У фонтана расположился наш «Большой полк». Пятеро разведчиков основной группы, включая меня и двое, поставленных в резерв. Не по прихоти, не потому что пятки зачесались, а по Уставу, уже воинскому. Совсем без резервов воевать нельзя.
Был и ещё один «полк», вернее ещё одна пара наших разведчиков. Самых старших по возрасту. Он состоял из Константина и Ксенафонта, бывших, в отличии от нас при полном параде. В тщательно отутюженной форме, с яркими шейными платками, с разведческими знаками на левых рукавах, с рядом почётных значков, честно заслуженных Константином. Догадались, для чего?
Я вот тоже не сразу сообразил. Ведь это выглядело, как полное нарушение всех возможных правил маскировки! И ладно бы это было сделано случайно! Нет, как оказалось, у Константина во время сна родилась невероятно красивая идея… К бою, Легион Чести!
По аллее бежал Саня Дробашевский, низкорослый, но крепенький мальчуган-начинашка из моей гимназии, а ныне полноправный рекрут, проходивший своё испытание. Он бежал к нам и на бегу то и дело дважды качал своим деревянным посохом, который держал в руках, вправо от себя. Это могло означать только одно. Наша разведка засекла ровно двух противников. Но кого? Гада со своим адвокатом? Двух журналистов?
Мы окружили нашего гонца тесным кругом, чтобы он говорил потише.
- Идут, товарищи! Меня Витька послал предупредить. Ох, и осторожен же этот наглец! Да и стряпчий не промах. Витьку в момент опознал, оторопел аж! Вообще перешептываться стали, чтобы всё на сегодня отменить.
- Как? - ужаснулся Костик.
- Просто! - развел руками Александр. - Спорить стали, случайно ли Иванов в Летнем Саду им встретился. Плакало бы наше дело, да они меня увидали да к себе позвали.
- А ты? - спросил у него я.
- Подошёл конечно, - улыбнулся Дробошевский. — Да за пятак подрядился узнать, что Витька тут делает. Подошел, для вида минуту постоял за спиной у Витька. Ну и сказал им потом как на духу, что Иванов девку с постамента рисует карандашом в своём альбоме. И, что он ничего окромя неё не видит и не слышит, даже меня не приметил, мол. После чего они вроде как успокоились, даже шаг замедлили. Но всё равно, глядят по сторонам жуть как внимательно. А уж нарядились-то как! Прямо как на бал… Ты куда, Антон?
- Делаете так, как задумали! Я их на вас выманю! - весело крикнул я на бегу. - Готовьтесь!
Вот как знал я, что она мне сегодня понадобиться! Мы, разведчики, вступая в ряды нашего легиона, помимо всего прочего давали зарок не разорять птичьих гнёзд и не бить за просто так диких птиц, потому многое из того, что я делал раньше, я же сам и забросил куда подальше. А вчера вечером, разбирая свои вещи, я нашёл его. Мой старый рогальник, изобретённый ещё, если верить нашим учебникам, самим мудрым древним греком по имени Архимед…
То, что мне пришло на ум прямо сейчас, шло наперекор общепризнанным представлениям о морали, но по сути своей было совершенно правильным. Я даже не бежал, я фактически летел навстречу двум врагам. Вот они показались на виду. Вот уже можно было различить их лица. Вот до них осталось не более, чем десяток метров…
- Да что же это такое! Еще один спиногрыз в нашу сторону нагло чешет. Никакого почтения к взрослым не ведают! – возмутился вслух гад, с ходу бросив мне в лицо крайне обидное. - Эй, ты, малой, придержи своих коней, а то можешь и сам коня ненароком двинуть!
Ах так? Тогда мне тебя не жалко! Сунув руки в карманы, я извлек из левого рогальник, из правого бумажный кулёк, развернув который, я ухватил два куска сегодняшнего лошадиного помёта, сунул первый из них в резинку между растопырками, растянул её что было сил и… отпустил.
Шмяк! На чистейшем сюртуке гада появилась дурнопахнувшая блямба. А ну, повторим физический опыт древности!
Вслед за первым комочком последовал второй, на этот раз угодивший наглецу прямо в раскрывшийся от неожиданности рот. Уй! Я не специально выцеливал так. Хотел за воротник попытаться попасть. Но получилось тоже интересно.
Гад выплюнул комочек, а затем проревел на ближайшую округу страшным голосом, вытащив из кармана невесть откуда взявшийся нож:
- Навоз! Я ненавижу навоз!
И он бросился вперёд! Каким-то чудом мне удалось развернуться и начать своё отступление, моментально превратившееся в бегство, раньше, чем тот успел схватить меня.
Ноги, выручайте мою бесшабашную голову! Как хорошо, что я усиленно занимался бегом весь последний год, иначе последствия для меня были бы печальными. Мой преследователь бежал настолько близко ко мне, что я всё время слышал за своей спиной его дыхание, его страшные обещания порезать меня на тысячу кусочков и клятвы, что истекают последние минуты моей жизни. А ещё на полпути я понял, что просто не успею добежать до фонтана, в котором мы первоначально собрались искупать моего преследователя, выставив мокрым петухом, что меня настигнут раньше, что меня…
Моя нога заплелась за мою вторую ногу на бегу, я на миг почувствовал, что парю над аллейкой, удар от своего приземления и то, как моё тело почему-то ведет в сторону. А еще на мгновение я увидел искаженное злобной гримасой лицо пролетавшего прямо над собой гада. Раздался глухой удар. И затем… страшный смех.
Да-да, рядом со мной, хотя смешного ничего не наблюдалось, кто-то заливался от нестерпимого хохота. Совершенно дикого. Неестественного. Нечеловеческого. Я обернулся на этот звук и тут же, не смотря на боль в явно содранной коленке, отпрянул назад и перекрестился. В трех шагах от меня с невероятно большой шишкой на лбу стоял гаденыш на коленях перед статуей женщины в хитоне, державшей в одной из своих рук меч, и страшно гоготал, озирая окрестности своим совершенно безумным и бессмысленным взглядом, в котором тоже уже не было ничего человеческого.
Он не прекратил заливаться от своего пустого смеха даже тогда, когда к нам подбежал поспешивший на помощь дворник, что мёл Дворцовую аллею. Он не замолчал, когда ко мне подбежали ошеломлённые произошедшим мои славные товарищи. И он не перестал гоготать даже после крика, вырвавшегося из уст его адвоката. Потрясенный же Николай Платонович, судорожно крестился и в ужасе повторял рефреном одно-единственное слово.
- Немезида[3]! Немезида! Немезида!
[1] Ироническое название Финского залива у петербуржцев и моряков.
[2] Черные конверты для высших офицеров Российского флота - реально существовавшая примета того времени.
[3] Немизида — богиня возмездия у древних греков.
Глава 9
В которой ария помогает взбодриться, упрямство одной ставит в неловкое положение многих, а разведчик теряет всё, приобретая то, о чём и мечтать не помышлял.
Свершилось! То, что произошло на наших глазах, иначе как истинным возмездием именовать язык не поворачивался. Лично у меня не было ни малейших сомнений в том, что сладкоречивый пройдоха-адвокат подобрал бы ту порцию словесного яда, которой хватило бы для того, чтобы присяжные и Каина оправдали. И это было бы абсолютным издевательством над самой идеей скорого, правого и милостивого суда[1], каковым он должен был стать.
Милость могла быть проявлена либо к впервые оступившемуся человеку, либо к жертве преступления. Никак не к извергу! А тут, как не раз говорил мой дедушка, «по грехам наступила и мука!».
Хохочущего умалишенного дельца без всякой жалости крепко связали по рукам и ногам подоспевшие парковые служители и на извозчике повезли туда, где подобным убогим особям самое место. В пансионный дом «Удельня Чижа[2]», что при церкви Пантелеймона расположен. Это, считайте, всё! Оттуда пациенты сами на своих ногах никогда не выходят, а если их оттуда вывозят, то исключительно на дрогах и не дальше кладбища. Теперь единственным утешением для него могло стать лишь то, что на застекленном окне, способном выдержать пистолетную пулю, не будет решётки, но...
- Лучше Луну целый год в крест наблюдать из Сибирского леса, чем без креста, но всю жизнь и вот так, - выдавил из себя потрясенный произошедшим Иванов, и мы, легионеры, с подобным мнением полностью согласились.
Заметив, что мы всё ещё не пришли в себя, Константин весело свистнул, и дерзко затянул задорный солдатский марш из знаменитой оперы, слабо ткнув Иванова в бок:
- Рвы, частоколы,
Стены, ограды,
Женского пола
Гордые взгляды
Перед осадой
Не устоят.
Ради награды
Бьется солдат!
- В конце концов, а почему бы и нет? - подумалось мне, и я подхватил порыв члена нашего братства взбодрить нас. В конце концов, мы - Легион или нет, имеем мы право на распевание солдатской песни или как? Вот потому я подхватил рефрен последних двух строк:
- Ради награды
Бьется солдат!
Четкие словосочетания, строгий ритм, специально предназначенный для марша, да еще и то вдохновение, с которым Константин дирижировал перед нами подобранной веточкой так, будто в его руке был сжат самый настоящий тамбурмажор, силой дисциплины сплотили нас в единую колонну по трое, готовую к прохождению торжественного марша с песней на устах.
- Сватаны все мы
Звонкой трубою
К радости шумной,
К смертному бою.
Славная плата
Смелым трудам!
Миг - и солдата
Нет уже там!
После такого на нас уже стали откровенно оборачиваться даже забывающие порой поесть, дабы не отпугнуть пришедшее к ним вдохновение, начинающие художники, а оба дворника, вспомнив свою молодость и былую службу в армии, тоже вытянулись во фрунт.
Миг - и солдата
Нет уже там!
Да и мы старались как могли. Шли, чеканя каждый свой шаг, выверяя его как по метроному. И пока я маршировал вместе со всеми, мне пришла на ум шальная мысль о том, что нашему Легиону очень нужна своя собственная маршевая песня, пусть даже положенная на этот самый мотив. А уж слова... мы их найдем, клич бросим и найдём!
Перед началом
Марша, похода,
Перед привалом
Петь нам охота.
Утром уходим
Снова в поход...
- Клич Легиона:
«Всегда будь готов!» - внезапно вмешался я со своей импровизацией и, (о, Чудо!) её тут же подхватил весь наш строй:
- Клич Легиона:
«Всегда будь готов!»
- Как, как, говоришь? - спросил меня остановившийся и моментально обернувшийся ко мне Константин. - Клич Легиона: «Всегда будь готов»? Как вкусно... А дальше, дальше-то как, Антоний?
- Не придумал ещё, - честно признался я. - Вылетело, как воробей, а я и...
- Да ладно тебе тушеваться, - приободрил меня Иванов. - Мы же все как один подхватили, значит, в этом что-то есть.
- Конечно, есть! - поддержал Витю Константин. - Больше скажу, я эту задумку с собой в Бородино возьму. С таким припевом буду учить тамошних ребятишек маршировать. Иные из них знаешь какие?
- Какие? - поинтересовался я.
- Есть там один карапуз, Саня Жаров, он и песняки заводит на загляденье, да и марширует лихо, а, главное, смекалистый, хоть простого каменотеса сын. Вот уж он обрадуется новому двустишью... - предался на миг мечтаниям наш взводный и тут же одернул себя и всех нас: - А ну, ребята, идём вперёд! Там что-то неладное творится.
Идти строем нам долго не пришлось. Почти у самого выхода из Сада перед нами вдруг образовалась толпа, появление которой обычно не предвещало ничего хорошего. Без всякой команды, даже не обменявшись друг с другом понимающими взглядами, мы мгновенно расформировали нашу колонну, рассыпавшись в своеобразную цепь, будто для атаки вражеской позиции и деловито засучили рукава. Последнее, в случае чего, лишним не будет. Не успел я досчитать до десяти, как Витя едва слышно коротко свистнул, и мы рванули вперёд.
Мой манёвр мне удался на славу! И всё благодаря тому, что я сразу же наметил себе правильную цель: небольшое свободное пространство между дородной купчихой и от постоянного недоедания тощим, как жердина, канцеляристом. Купчиха и ойкнуть не успела, как я уже, чуть склонив голову к земле, прошмыгнул под её понимавшимся правым локтём, ну а через людей, стоявших в первом ряду, пришлось уже протискиваться активнее. Когда мне удалось и последнее, мне стала понятна и причина образования толпы. Качели...
Обычно Летний Сад тих и благонравен, как гимназистка-первоклассница, за исключением двух коротких «периодов сброса излишних гуморов», как о них судачили взрослые. С Рождества по Крещение в нём возводились снежные горки, а с Поливального понедельника до Троицы - качели. Традиции у нас есть такие, которые неукоснительно соблюдалась вплоть до этого года, ставшего исключением. Почему?
У нас же 1913-й на дворе. Понимаете? Ровно триста лет Императорскому дому! Вот в честь столь знаменательного события качели для публики в Летнем Саду решили оставить вплоть до... вчерашнего числа. И, надо сказать, что всё было сделано, как полагается. Что круговые, что коромысловые качели были уже не только разобраны и убраны до следующей оказии, даже места их бывшего установления угадывались с трудом. Настолько тщательно была выровнена после их демонтажа земля. Вернее, почти всё. За одним-единственным исключением.
Самый примитивные качели, представлявшие собой комплекс из пары стоек, металлической планки, двух конопляных веревок и доски для сидения оставались стоять нетронутыми. Те самые качели, завораживавшие самой возможностью совершить полный оборот и от того самые опасные (по мнению всех без исключения гувернанток!) всё еще исполняли свой долг, будучи, нетронутыми служителями парка. А так, на них в данный момент смело раскачивалась девочка моих лет, не обращавшая никакого внимания на ту толпу, которую она вольно или невольно собрала. Ни на стоявших рядом пары из мужчины и женщины, в которой легко было признать её родителей, ни на своего меньшего брата, ни тем более на трёх крепких разнорабочих с лопатами, а также на мелкого чиновника с совершено пунцовым окрасом лица.
Чиновник, будто сошедший со страниц веселых рассказов земского врача Чехова, пребывал, судя по всему, на самой грани полного нервного истощения, отчего теребил свой официальный котелок, перебирая его ровно так, как свои чётки буддийский монах. Он, то порывался сделать шаг к качелям, показывая своим туловищем движение вперёд, то в явной нерешительности делал уклон назад, видимо страшась попасть под удар обеих ног гимназистки. Наконец, окончательно осознав, что надо что-то предпринимать, чиновник решился. Но только на то, чтобы обернутся к её отцу и пролепетать:
- Послушайте, господин хороший, я всё понимаю, но это какой-то позор!
При этих словах я (и не только я один!) прыснул в кулак, а чиновник продолжил речь, похожую на жалобное пищание провинившегося котенка:
- Выша дочь вчера и после закрытия парка продолжала кататься на этих проваленных качелях, так что разошлись по домам даже рабочие, которые должны были их убрать с глаз долой и от греха подальше. И что же я вижу сегодня? Снова она сидит на этих качелях и даже не думает с них слезать. А я, как на грех, ещё вчера поторопился и бумагу подал, что в парке всё стало благопристойно, что все, абсолютно все качели убраны, понимаете? Ведь меня теперь, если это откроется, возьмут за шкирку, как кота, нагадившего в ботинки хозяина, и спросят, почто я, дурак такой, подпись заранее поставил и не делал ли подобных вещей в своих реляциях раньше.
- Дур-рак, дур-рак! - радостно подхватил знакомое ему слово попугай в клетке, которую держала содержательница кабака, присоединившаяся к почтенной публике, чтобы потом рассказать о происшествии постоянным своим посетителям, и тут же выдал очень уместное предсказание о дальнейшей судьбе чиновника:
- В Сиби-ирь! В Сиби-ирь!
После такого спича толпу уже ничего не могло удержать. Смеялись все: от мала до велика. Басом смеялся дородный купец. Гоготали рабочие, побросав свои лопаты. Ксенафонт, держась за живот, рухнул на колени и попеременно со смешками икал. Только чиновник, да раскачивавшаяся до пения конопляного волокна девочка не присоединились к бушевавшей вокруг них буре эмоций. Хотя гимназистка и улыбалась всё время, но было понятно, что причина её улыбки, как и прикрытых веками глаз, заключается в удовольствии от периодических взлётов к небесам.
- Николетта, - пропела женщина. - Нам, доченька, пора и в самом деле честь знать. Время уже обеденное, да и сборы у нас предстоят впереди.
На какое-то мгновение девочка приоткрыла свои глаза, посмотрела на говорившую женщину блуждающим взглядом, снова зажмурилась и ответила:
- Свою маму я бы сейчас послушалась, как и отца, но она меня больше об этом никогда уже не попросит.
Ох же! Тяжелый выдох, похожий на стон или стон, напоминавший вздох, вырвался у каждого из присутствовавших людей. Маленькая, но трагедия, произошедшая с девочкой в прошлом, вызывала сочувствие у всех без исключения. Даже чиновник и тот отступил на пару шагов назад, а уж что касается меня...
- Хорошо, Ник, я ты не могла бы сейчас слезть с этих качелей, чтобы мы все вместе пошли домой? - предложил ей отец.
- Хорошо, пап, - согласилась с ним девочка и начала отсчёт. - Один, два, три, - лови!
То, что произошло дальше, во многом стало стечением обстоятельств. И девочка, спрыгнув с вновь взлетевшей ввысь доски, потеряла ориентацию в пространстве, и её отец, также обманувшись, сделал два лишних шага в неверном направлении, но только я один не растерялся и выставил перед собой обе руки, невольно заключив егозу в свои объятья. Поймал!
- Ой! - пискнула, испугавшись, Ника.
- Прошу прощения, сударыня, - коротким кивком головы поприветствовал её я. - Надеюсь, вы не ушиблись при своём приземлении. Гимназист Антоний к вашим услугам.
Гимназистка, недовольно фыркнула, как потревоженная кошка, и, обхватив меня за запястья, поинтересовалась:
- Если я отвечу: «Нет», на этом всё закончится?
- Безусловно, - подтвердил я, больше всего опасаясь того, что со стороны моих товарищей начнутся весьма интересные «шу-шу».
- В таком случае мой ответ звучит просто: «Нет!». И - Спасибо!
- Всегда рад помочь! - четко проговорил я, освобождая ей путь для отступления, которым она незамедлительно воспользовалась, отпрыгнув от меня двумя большими прыжками в сторону своего младшего брата.
Ещё раз «Ой!». Только оказавшись рядом со своим отцом, моя сверстница достала из нагрудного кармана пенсне, которое насадила на свой нос. По всему выходило так, что несчастья её начали преследовать чуть ли не с самого рождения. Эх-х...
...Пока я возвращался назад в компании своих товарищей, моё настроение было самым благодушным, но, едва я простился с Ксенафонтом у его парадной[3], как меня охватило понятное беспокойство. Далеко не сразу после боя считают раны, сначала тон всем чувствам задаёт радость от одержанной победы. Но вот эти минуты улетают и, когда начинаешь оглядываться по сторонам...
Отец! Напоминание о том, куда и зачем он так срочно отправился при загадочных обстоятельствах, покинув нас, заставило меня припустить к нашему дому бегом, будто я не благонравный гимназист, а самый обыкновенный уличный мальчишка. Папу... вызвали... на дуэль. А что если... нет, нет, еще раз нет!
С такими путающимися мыслями, то успокаивая себя на бегу, то вновь надумывая новую жуть, я покрыл расстояние, отделявшее меня от дома, втрое, если не вчетверо быстрее обычного.
- С отцом ничего не случится, с отцом ничего не случится! - подбадривал я себя после того, как выбежал на нашу улицу. - С отцом ничего не... Па-па! Уффф...
В дороги в карман[4] к нашему дому подъехал извозчик, и с него на панель[5], как на сходню с палубы корабля сошёл мой родной отец. Живой и даже не раненый!
- Ура! - не сдержавшись, громко выкрикнул я, позабыв про правила приличия. - Отец...
Дальнейшие слова, готовившиеся вырваться из моего рта, были проглочены в самый последний момент. Уж очень мертвенно-серьёзным было лицо моего отца, когда он обернулся на мой внезапный вскрик. Такое я видел лишь один-единственный раз. На сороковой день после...
Впрочем, заметив меня, его лицо начало оживать, а серьезность после коротко вздоха, символизировавшего окончательное принятие сложного решения, сменилась пусть слабой, но улыбкой.
- Доброго дня, Антоний! Что застыл истуканом? В дом проходи и не мешкай. Первое поручение к тебе таково: с дороги мыться-бриться, а второе - младших и Эллис на совет семейный звать.
- А третье? - поинтересовался я, верхним чутьем определив в словах отца недосказанность.
- А третье ты узнаешь только после окончания совета, если я сочту, что ты этого знания достоин. Исполнять!
- Есть исполнять! - весело гаркнул я и устремился в дом, боясь поверить в то, что лишь какие-то полчаса отделяют меня от некой Тайны.
Позавчерашний аврал по сравнению с тем, что произошло в течении последующих десяти минут, был тюленьим бегом в зоосаду[6] по сравнению с днём нынешним. Вот как можно совместить одному человеку одновременную готовку и уборку, так, чтобы и за отваривавшимся супом уследить и отдраить до блеска дощатый пол? И, тем не менее, это произошло.
Впрочем, одного инцидента избежать все же не удалось, в чём отчасти была и моя вина, как командира «бригады эсминцев» в составе себя любимого, моей сестры и Вити. Последний, почуяв, что сейчас вполне допустима резвость настолько резво взял разгон, что с совершенно невообразимым ором сначала протаранил мой живот своей головой, а затем совершил ею же самый настоящий навал на верхний брус перил лестницы. И если на это хулиганство брус ответил только треском, то прямо посередь лба моего братца, прямого виновника столкновения, образовался синяк.
- Бог наказал! - в сердцах заметила вслух Оля, порывавшаяся после приобнять Витю, но он, обидевшись на сказанное, решительно отверг её запоздалое сочувствие. Ну, фингал и фингал, чего тут переживать? Ни один мальчишка не растет без их наличия...
Обед прошёл достаточно споро, но неспокойно. Что я, что Оля, да даже Витя, - все понимали, что сейчас отцом будет сказано нечто важное для нас.
- Исчислим наши текущие координаты и сменим теперешний курс, - наконец прервал обет своего молчания за обеденным столом отец столь неординарно, как никогда раньше. - Хотя, не скрою, это понравится далеко не всем.
Неприятный холодок пробежал у меня между лопатками после подобных слов. Ничего хорошего подобная внезапность никому никогда не сулила.
- Первое, Антоний в лагерь, к сожалению, скорее всего не поедет, и второе, вы, дети, отправитесь на отдых в Неледино прямо завтра, отчего за сегодня вам необходимо собрать все свои вещи. Эллис необходимо озаботится покупкой и отваркой куры[7] в дорогу. Горячая булка белого хлеба[8] будет куплена для этого завтра.
Ка-та-стро-фа! Все мои планы, все мои грезы, связанные с начавшимся день назад летом рухнули и в одну секунду превратились в пыль. Только что спущенный на воду прекрасный крейсер моей новейшей мечты, подобно «Титанику», врезавшегося в айсберг годом ранее, неумолимо шёл ко дну.
- Отец, ты не смеешь... - едва не сорвалось у меня с языка, но меня опередила Оля.
- И это будет правильно, отец! Не всё коту масленица. Пусть и Антоний побурлачит вместе со мной.
- Ну, сестрёнка, я этого тебе не спущу. Мои товарищи будут делом заняты, а я... мух давить и киснуть? Да я же сбегу в первую же ночь от такой несправедливости! Пусть даже по пути сгину в безвестном болоте.
- А вот он с вами не поедет! - неожиданно повернул на другой галс отец. - Это вы втроём, включая Эллис, отправитесь завтра к моей сестре. Иная ему выпадет доля.
- Интересно, какая? - моментально сморщилась, как после съеденного натощак лимона, от распиравшего её неудовольствия сестренка.
- А такая, которую твоим любопытным ушкам знать не по чину, ибо это будет разговор хотя и тет-а-тет, но мужчины с мужчиной. Потому всем остальным пора покинуть помещение. А Антоний пусть проследует за мной в мой кабинет.
Лишь на мгновение ока я позволил губам растянуться в мстительной улыбке по отношению к Ольге, после чего она тут же пропала, уступив выражению постной мины, едва я почувствовал, что взгляд отца вот-вот упадет на меня.
Приказ, высказанный в виде пожелания или пожелание, оформленное в виде приказа, было исполнено в течении пяти минут. Проводив меня в кабинет, отца Ипполит Матвеевич захлопнул за мной дверь, после чего чуть слышно шаркнул, показав тем самым, что он занял особую вахту у двери, и что нас не подслушивают.
Как бы сильно не хотелось мне высказать прямо сейчас накопившуюся злость за незаслуженно причинённую мне обиду, но я удержался от подобного шага. Дело было явно не простым. На моей памяти подобной чести от нашего отставного гренадера Ипполита посетители удостаивались только дважды. И одним из них был никто иной, как сам Эссен.
- А ты - молодец, сын! Закалил тебя этот учебный год, - широко улыбнулся мне отец. – Ох, и выдержка у тебя! Я бы и то вряд ли сдержался, но ты преодолел себя, хвалю!
- Да кабы к этой похвале прибавить поездку в лагерь, было бы самое то, - выдавил я из себя. - Теперь же...
- Ну, если ты так настаиваешь, будет тебе твой лагерь, - проговорил отец, прикрыв глаза. - Только вот...
При первых его словах моя душа возликовала так сильно, что я снова едва не сделал глупость, крикнув: «Я только этого и хочу!», но внезапно я осознал, что на другой чаше невидимых весов находится нечто большее моего желания и при этом настолько важное, что отец справедливо не хочет об этом говорить, пока...
- Я должен согласиться на кота в мешке? - спросил я, после чего, дождавшись утвердительного кивка головой от папы, задал второй вопрос. - С чем этого кота есть надо?
Указательный перст моего... нет, уже в первую очередь не отца, а подполковника опустился прямо в самый центр Знака на левом рукаве моей формы. Того самого, под которым значился такой правильный девиз: «Будь готовъ!». Всё стало предельно ясно. В очередной раз последние несколько дней передо мной встал выбор. Но впервые цена его была настолько высока. Простите меня, Константин, Ксенафонт, Витя и все мои остальные товарищи-братья по Легиону, но я не могу поступить иначе. Вы бы меня просто не поняли, да и я себя тоже не понял бы. Вот почему я посмотрел отцу прямо в глаза и четко ответил:
- Я выбираю Кота, господин подполковник.
- В таком случае, внимательно слушай меня, сын, второй раз об этом я говорить не буду!
Ровно через полчаса я вышел из кабинета своего отца абсолютно счастливым Легионером. То, к чему я планировал готовиться ещё несколько лет, опередило моё взросление. По-рыцарски приложив к стрелке компаса на своём знаке сомкнутые указательный и средние пальцы правой руки, я выпалил, уже не сдерживая свои чувства.
- Всегда готов!
Отзыв нашего Легиона юных разведчиков.
[1] Официально принятая фабула Судебной реформы Александра 2.
[2] Как не странно, но знаменитая «Скворешня», то есть психиатрическая больница имени Скворцова-Степанова и до революции имела птичье народное название.
[3] Это не ошибка! Парадная - это так в Санкт-Петербурге именуют подъезд.
[4] Карман (пит.) - боковая дорога у домов, параллельная основ
Глава 10
В которой при знакомстве с «НОРД-экспрессом» происходят неожиданная встреча, громыхает эхо едва окончившейся войны и сводным оркестром звучит настоящая дружба.
- Плюшки, плюшки, англицкие плюшки! - зазывала к себе торговка, державшая в руках лоток с ещё дымящимися баранковидными английскими пончиками, посыпанными сахарной пудрой для испытанных лакомок[1]. – Покупайте, покупайте!
Казалось бы, обычное это дело – на ходу рекламировать свой товар, да и торговка своим видом походила на своих уличных товарок, но здесь и сейчас было применено нечто интереснее обыкновенных речей.
- Горячие, с пылу с жару, В Европах такого товару Не встретишь, кричи - не кричи, Вкуснее, чем все калачи!
Вот, что называется, столичный лоск! Даже простые торговки-коробейницы из нашего города в своей душе являлись пускай и не выдающимися, но поэтессами. Впрочем, нельзя было исключать и иную возможность. Вирши могли оказаться плодом душевных и творческих мук какого-нибудь невзрачного студентика, находившегося в поисках мелочевки на кружку пива.
- Скандал в Гостином Дворе! Скандал в Гостином Дворе! Оренбургские и пензенские платки подделывают в Лодзи! Разоблачена дерзкая афера польских махинаторов! - верещал мальчишка, размахивая стопкой газет. - Немезида в Летнем Саду лишила преступника здравого ума! Три копейки за номер! Только три! - «Вечернее время»! Покупайте свежий номер газеты «Вечернее время»! - неистово кричал второй мальчишка, заглушая слова своего прямого конкурента и едва успевая лавировать на полном ходу между стоявшими на платформе пассажирами и провожающими, как заправский спортсмен-лыжник между ёлками при скате со склона. - Свежие новости! Самые свежие новости! Депутаты Гос. Думы обвиняют Министерство Просвещения! Марсель Бриндежон[2] сенсационно прилетел в Санкт-Петербург! Страшная тайна Обводного канала: медики решительно отвергают версию о самоубийстве! Четыре копейки! Читайте свежий номер всего за четыре копейки!
Как всем известно, любой вокзал, неважно, речной он или железнодорожный - что заправский рынок. На его территории вечно обитают разные хищные рыбки от акул до мелких забияк-ершей, вроде вот этих разносчиков газет. И каждая на своем месте кормится по своему чину. Кому «матушка Екатерина» в карман пожалует за временную утрату зрения при досмотре вагонов, ну а кто и медякам рад будет. Наш Варшавский вокзал[3] исключением из общего списка не был.
Как не увертлив был самый громогласный крикун, но супротив моего отца все его старания пропали даром. Один миг, и, описав почти полный координат[4], мальчишка вынужденно встал лицом к лицу перед моим отцом, будучи схваченным ха ухо.
- Почём, кричишь, у тебя «Вечернее время» стоит, а? - строго спросил у него мой папа.
Тот было дернулся, как щука с крючка, но быстро понял, что дальнейшее сопротивление выйдет себе дороже. К тому же отец был в своем мундире подполковника, со всеми регалиями, а потому в стандартный «плач Ярославны» о том, что «злой дяденька мне за так мои ухи крутит», никто из граждан не поверит.
- Три копейки, выше высокоблагородие! - потупившись, ответил он с глубоким вздохом, моментально скостив цену.
Мой отец метнул взгляд на румб левее его спины и я, проследив его направление, сообразил, что он уперся в бок городовому.
- Сколько отступных дал за платформу? - Гривенник, - нехотя признался мальчуган. - Это за два часа. У меня с собой номеров лишь сотня. - Давай «Вечернее», - озвучил пожелание отец и, едва пахнувший свежей типографской краской двойной газетный лист перешел к нему из рук с руки, и отсчитал… четыре копейки в ладонь мальчугана.
Тот, не веря своему счастью, опробовал на зуб одну из копеек, проверяя, не фальшивая ли.
- Это за честность, - наставительно шепнул ему мой папа. - Иначе помимо двух копеек дал бы тебе хорошего леща в придачу.
Суть этого краткого диалога была проста, как одна из тех четырёх копеечных монет, которые заплатил пареньку мой отец. Цена четырёхполосного номера, означенная на первой полосе, составляла лишь две копейки в городе и три для вокзальных касс. При всём при этом официально считалось, что городские мальчишки-газетчики не имеют права ошиваться на платформах, но мало кто знал о том, что вокзальных разносчиков не было предусмотрено. И тут, как водится, слово на бумаге решительно разошлось с реальным делом. За небольшое подсобление в свой карман на юрких мальчуганов пару утренних или вечерних часов дворник и городовой не обращали никакого внимания. Разумеется, до поры, до времени. А вот затем, проявляя свою власть и наводя на вверенной им территории должную благочинность, накручивая уши выпроваживали юных хитрецов с платформ за ворота под полное одобрение пассажиров. Кушать всем хочется...
Довольный мальчуган побежал дальше, не забывая выкрикивать «правильную» с его точки зрения цену, а отец, свернув купленную газету в трубочку, задумчиво посмотрел на циферблат часов Варшавского вокзала, показывавший половину восьмого утра. Чего мы на нём ожидали? Подачи под посадку одной из жемчужин европейских железных дорог – «НОРД-экспресса», самого комфортабельного европейского поезда сообщением Санкт-Петербург - Париж.
А вот и он, красавец! Паровоз, везя за собой восьмивагоный состав, остановился, и из паровозной будки лихо спрыгнул на платформу человек с загорелым лицом, будто прибывший с Берега Слоновой Кости в пока еще чистой куртке, без следа угольной пыли. Впрочем, тут я моментально поправил сам себя, её и быть не должно. Питание топок паровозов «НОРД-экспресса» на территории Российской Империи осуществлялось исключительно берёзовыми дровами.
Тем временем, машинист свистнул в висевший до этого на его шее свисток, и двери пяти вагонов, четырех впереди и последнего в самом хвосте состава отворились. По трапам на платформу спустились пятеро вышколенных стюардов, один в меру, по своему ранжиру повара, упитанный человек в белом колпаке, а также почтмейстер в сопровождении двух рядовых в форме солдат пограничной стражи. Раздался второй короткий свист в исполнении хитро улыбнувшегося машиниста, двери всех восьми вагонов распахнулись, а в руках пяти стюардов появились компостеры. Сама платформа тоже пришла в движение. Пока ещё стройный ряд грузчиков, вышагивавших к шестому, багажному вагону не перегородил мне обзор, я успел заметить, как у дверей последнего вагона, вагона третьего класса, окрашенного, как и полагалось, в стандартный зелёный цвет, собралась изрядная толпа, галдящая на всех языках мира.
Вот кому я бы не позавидовал, так это им. Я с трудом представлял себе, как могут в таком маленьком вагоне ехать одновременно пять (пять!) десятков человек. И ладно бы то был сидячий вагон, но спальный и с ночевой... это они там что, как сельди в бочке, друг на друге лежать должны? Похоже, что дело обстояло именно так...
Основная часть из этих пассажиров были, судя по всему, явно иностранными гувернерами. Они либо следовали со своими господами на отдых, либо взяли отпуск, чтобы повидаться со своими семьями. В их же среде мелькали бакенбарды на лицах наших русских лакеев, а также я к своему удивлению заметил пышные усы бельгийца-аптекаря с нашей улицы и двух неведомо как затесавшихся среди европейцев самых настоящих турок. Впрочем, от их дальнейшего лицезрения меня оградили грузчики, заносившие в багажный вагон диван, книжный шкаф и две явно роскошные картины, для пущей надёжности помещенные в дощатые макинтоши. Видимо, кто-то из наших попутчиков явно был не просто эстетом, но и сибаритом в одном лице. В пику ему мы с отцом довольствовались лишь тремя нашими «походными» чемоданами, сохранность одного из которых была закреплена на мне, что не удивительно. В нём лежали мои личные вещи.
Молча посочувствовав пассажирам хвостового вагона, я перевел свой взгляд на наш вагон, готовившийся отправиться в путь под номером два. Вот он мне пришелся вполне по душе, и в первую очередь своим цветом небесной синевы, под стать моему шейному плату. Он очень хорошо выделялся на фоне первого и следовавшими после нашего, вплоть до багажного, тремя вагонами, выкрашенными в коричневый цвет[5]. Хотя я и не суеверен, но это было мною сочтено за весьма добрый знак. Так и хотелось вытащить из-под своей гимназической формы свой символ принадлежности к Легиону, но, вспомнив, что я ещё не успел за утро совершить ничего достойного, оставил эту мысль до поры до времени. А то, что наш вагон оказался самым близким к вагону-ресторану, было просто приятным дополнением к его цвету.
- О-о! - кто-то удивленно протянул за моей спиной. - Вот это встреча! Насколько же тесен наш мир! Элен, Ника, Александр, вы только посмотрите, кто поедет с нами в одном вагоне! Наш юный и тактично скромный герой, гимназист Антоний.
Едва я обернулся на этот внезапный возглас, как тут же пожелал себе стать немедля невидимкой, если уж невозможно провалиться сквозь землю прямо на том самом месте, на котором я стоял. Важным шагом к нам шёл отец той самой Николетты, которую я так удачно поймал позавчера в Летнем Саду, а за ним следовало и всё его почтенное семейство, включая и «виновницу» недавнего переполоха. То есть - саму Нику.
Меня она заметила не сразу, но, едва я оказался в поле её зрения, едва, протерев для верности стекла своего пенсне, она обнаружила, что приближается к случайно знакомому ей гимназисту, с её лица сползла улыбка, а сама девочка замерла на месте, явно растерявшись от неожиданности. Я что, её напугал? Честное разведческое, не хотел!
Впрочем, Николетта достаточно быстро пришла в себя и с совершенно заговорщицким видом стала что-то нашептывать на ухо своему младшему брату. Что именно, открылось секунд через десять.
- Мама, купи мне плюшку! И про Нику тоже не забудь, хорошо? - искренне попросил мальчишка, не сообразивший по малости лет, что дело тут вовсе не в том, что его старшая сестра успела проголодаться. - Буфет в поезде очень скоро откроется, Саша, - попыталась пресечь назойливые просьбы в зародыше его мама. - Тогда и чай будет, и то, что к чаю положено. - Но нам с Никой прямо сейчас их захотелось, пока они ещё такие горячие и вкусные. - Сущее наказание куда-то ехать с вами, но, если вы оба обещаете, что больше каприз не предвидится, то...
Младший хитрец и его старшая сестра Николетта радостно закивали в такт, выражая готовность пообещать что угодно, лишь бы получить вожделенный плезир[6].
Снисходительно барским жестом ма... (мачеха, как я напомнил себе) Ники поманила к себе догадливую торговку и столь же отрешенно достала кошель с вышитой на коже тайнописью Mt.5:7. Впрочем, стоило мне вспомнить, что имя евангелиста Матфея по-французски пишется Matthew, всё сразу стало предельно ясно. «Блажены милостивые, ибо они помилованы будут». Что-что, а такие вещи на уроках Закона Божьего нам вбили в головы достаточно надежно. А ещё я заметил, что в кошельке лежали только однокопеечные монеты, явно свидетельствовавшие о фарисейском понимании вопроса подаяний со стороны француженки.
Возможно, что всё пошло бы иначе, и детей призвал бы к порядку их отец, но его отвлек на себя уже мой папа.
- Позвольте узнать, какие вопросы или претензии вы имеете к моему сыну? - Надворный советник Летов никаких претензий к вашему сыну не имеет, господин подполковник, - ответил, совершив приветственный кивок головой, человек, носивший на своих плечах узкие погоны[7]. - Напротив, я желал бы высказать вам своё глубокое почтение за правильное воспитание своего сына. Благодаря его внимательности и тактичности моя дочь Николетта не пострадала два дня назад.
- Вот, оно, значит, как дело было? - удивлённо спросил уже у меня повернувшийся отец. - А я третий день гадаю, что за тайну ты скрываешь от меня. Не рановато ли ты решил повторить мою судьбу?
- Ничего такого и не было! - быстрее молнии заверил его я. - Просто случайно оказался рядом, просто не позволил Нике упасть с качелей и только! Ничего больше!
Скорее всего, вид у меня был тот ещё, поскольку оба взрослых мужчины коротко, но весело посмеялись над моими опасениями, прежде чем обменяться рукопожатиями.
- Подполковник флота Беломедведев, следую по делам службы, - представился мой отец. - Надворный советник Летов, следую как по служебным делам, так и по семейным обстоятельствам, - отрекомендовался отец Ники. - Вы с нами до конца, до Северного[8]? - Увы, - развёл руками мой отец. - В Кенигсберге сойдём. Но до этого буду рад скоротать ваше время приятной беседой за сигарами и чаем. Думаю, что Антоний соблаговолит взять на себя заботу о вашей дочери на правах знакомого.
Ну вот! Без меня меня «женили». Прочитав в моих глазах мою мысль, отец лишь улыбнулся и подбодрил меня:
- А ещё легионером себя считаешь. Перед внучкой адмирала не оробел, а тут с чего-то душа в пятки ушла.
И ведь задел, задел меня за живое. Мою поделку, построенный мною для Маринки трехтрубный крейсер «Новик», вчера вечером из рук в руки передали дежурившему у дома Эссенов офицеру. И тут бояться тоже не следует, иначе Николетта точно обо мне не весь что подумает.
- Исполню в точности, отец! - ответил я, вытянувшись строго по уставу. - Разрешите приступить? - Разре... - начал было отец, но продолжил уже, обращаясь не ко мне, а к кому-то впереди, причем по-боцмански: - ...як вам в миндель!
И сорвался с места, крепко сжимая кулаки. Его примеру последовал, бормоча весьма пикантные медицинские термины на латыни, и отец Николетты. Да что же случилось-то? Отчего такая бурная реакция? С моей точки зрения на почти опустевшей платформе ровным счетом ничего не происходило. Только к двум слонявшимся вроде как без дела туркам подходил усатый мужчина в котелке, возглавляя процессию из трёх типичных рязанских юных крестьянок.
- А ну, стоять, подлецы! - эхом донесся крик одного из пограничных стражей с дальнего конца платформы. - Хари в панель уткнуть!
В этот самый миг вся идиллия разрушилась, как карточный домик от неловкого выдоха. Что турки, что их приятель ДРОГНУЛИ и сделали то, чего не сделали бы честные люди. Побросали свои котомки и дали стрекача от вооруженных стражников, направляя свой бег в нашу сторону. Ой!
- Отец, берегись! - криком предупредил я.
Я до сих пор не знаю, что именно намеревался вытащить из-за пояса один из бегунов, но мой папа оказался быстрее. Самый правый бегун, налетев на моего отца, так и остался стоять, дергаясь, как под ударами электрического тока, не в силах вырваться из его крепкой хватки. Всё произошло так, как в известной всем гимназистам истории про незадачливого охотника, который поймал медведя так, что тот его сам не отпускает. Его соседу, тоже турку, хватило двух прямых ударов в корпус от отца Ники, чтобы сбив дыхание вынужденно исполнить приказание пограничников и уткнуться лицом в холодную поверхность платформы. Третий же, увернувшись от ухватки почтмейстера, устремился прямо на нас с Николеттой.
- Ой! - пискнула в испуге Ника, когда я, подхватив её за талию, рывком увел с линии бега нехорошего человека.
Второе, что я успел сделать, так это мстительно подставить ему на ход свою ногу. Результат превзошёл все мои ожидания. Гад не только, совершив вынужденный кульбит, проехался носом по платформе, но ещё, к моему удивлению, потерял свои усы.
- Фальшивые! - моментально сообразил я, наяву увидев неизменный атрибут любой синемы про разбойников, а осознав этот факт, механически совершил заученное.
Прыгнул на спину незадачливого беглеца сверху, пока тот не сообразил подняться. Только после этого до моих ушей начали доноситься тревожные свистки спешащих к месту происшествия городовых.
- Ох, же бисовы отродья, - возмущенно выругался подоспевший ко мне на выручку пограничник. - Ишь, что, клятые, выдумали. «Живую нитку» на «НОРД-экспресс» натянуть. Да за такое сгноить в рудниках ма... Шима? Ах, ты, тварь навозная! Ты же ещё год, как должен с тачкой по Сахалину бегать. Когти рванул с каторги и за старое? Ну, не взыщи! Их благородие с тобой сделает такое, что ты сам в пекло от его гнева запросишься.
- Где я, а где он, - зло усмехнулся поверженный мною субчик. - Да и ты через двадцать минут всё, тю-тю отсюда. А здесь я часом позже слово кому надо за себя скажу, отпустят. Вот только выгоду упущу, но ничего, год ещё долгий.
Приклад винтовки, причем не нашей, Мосина, а немецкой, Маузера впечатался в панель в паре вершков от шмыгающего носа беглого сверхнаглого каторжника. Страж границы заметно помрачнел, а лежавший гад злобно оскалился, предвкушая свою грядущую победу.
- Вас тут уже не будет, а дурёхи до сих пор так ничего не поняли. Нечего нам предъявлять, нечего! Так-то вот.
И тут меня осенило. Мой разум, пытаясь найти выход из безвыходной ситуации, нашёл способ вновь покарать зло в человеческом обличии.
- Телеграф! - крикнул я, обернувшись к стражнику, до сих пор в гневе сжимавшего свои пудовые кулаки. - Послать молнию!
Будь передо мной обыкновенныё рядовой, у меня бы ничего не вышло, но пограничные стражники отличались незаурядной сообразительностью.
- Точно! - радостно воскликнул тот. - Аппарат во втором вагоне - успеем! Ты его только держи, хлопчик! - Не упущу, - пообещал ему я и добавил, обращаясь уже ко врагу. - А ну, не брыкаться! Не то ремнем выпорю! - Ну, ты - волчара! - попробовал было затянуть свою шарманку лежавший, но я присунул к его носу свой кулак и, вложив надежду на положительный ответ в свой голос, предложил: - Продолжим?
Тот лишь скрипнул зубами, но, следуя мудрому завету знаменитого своими меткими афоризмами Козьмы Пруткова, «заткнул фонтан». Судя по всему, получить по носу Шиме не хотелось. Я же гордо восседал на поверженном противнике, пока из нашего вагона не выпрыгнул изрядно повеселевший пограничник, потрясая в воздухе бланком свежей телеграммы.
- Вот она, родимая! Их благородие как раз у аппарата дежурил, поэтому ответил моментально. Кончился твой фарт, Шима. Теперь ты ответишь за всё. Можешь слезать с него, хлопчик, он теперь не опасен.
Я нехотя слез с крупа добычи, которую приняли под ручки двое крепких городовых, а пограничник вручил в руки моему отцу телеграмму для публичного её чтения.
«Кого это касается тчк Назарову продолжить путь тчк Шимона зпт остальных держать под надзором Осипенко тчк ждать меня тчк капитан пограничной стражи Верещагин тчк»
Паровоз издал первый протяжный свисток, предупреждая о том, что до отправления состава осталось ровно пять минут.
- С первым настоящим трофеем тебя, сын! - протянул мне руку для рукопожатия отец перед тем, как предложить подняться в вагон первым. - Твоя добыча таких поздравлений стоит. Фуражку свою только подбери. Да от пыли отряхни. - А что такое «нитка»? - поинтересовался я, стряхнув со своей фуражки пыль и снова водрузив свой убор на голову. - Да ещё «живая»? - В купе объясню, - пообещал мне отец. - Без свидетелей. Наедине. - А... Ника и её брат? - вспомнил я. - Уже в своих купе обустраиваются на поездку. Из пассажиров остались только мы с тобой.
И верно, даже пограничник Назаров уже запрыгнул в свой вагон вслед за почтмейстером и крепко закрыл за собой дверь. Стюард, дважды щелкнув компостером по нашим билетам, впустил нас внутрь салона и, следуя инструкции, выставил из полуоткрытой двери свой жезл с красной точкой в центре, показывая машинисту, что опоздавших нет.
Едва мы с отцом присели на стоявшие перед коридором, ведущим к спальным купе мягкие кресла, как через приоткрытое окно до нас донеслись крики и громкий топот со стороны платформы.
- Первый вагон! - Сам ты первый, второй! - Это гимназия у него вторая, а вагон у Антония - первый! - Да нет же, нет! И там, и там - второй! - Вон он! Вон! Антоний! Ан-то-ний!
Последним из кричавших был Витька Иванов, в начищенной до блеска гимназической форме, с барабаном наперевес и с парой палочек в руках. Но, едва к нему подоспели ещё четверо товарищей, двое из которых держали горны, третий - самую настоящую двойную валтрону, а Константин - неизменный тамбурмажор, как колесо поезда под второй свисток совершило самый первый свой оборот. Взмах руки, и узнаваемая торжественная мелодия в исполнении сводного оркестра крайне усеченного состава огласила окрестности. Игралось «Прощание славянки». Ровно год назад именно под эту мелодию уходили с вокзалов составы на Балканскую войну, везя в вагонах добровольцев. И хотя сейчас никакой войной не пахло, но ради моих проводов мои товарищи старались выше своих собственных сил. Я немедленно встал и отдал им честь, приставив три пальца к своему правому виску и стараясь по возможности заглушать подступающие слезы. Поезд набирал ход, а сводный оркестр учеников двух гимназий продолжал играть. Вот только никто из остававшихся на платформе провожающих, удивленных внезапным концертом, не догадывался (даже мои товарищи) о том, что я по иронии судьбы и в самом деле ехал... фактически на войну.
[1] Что поделать, но их и до революции в Северной столице именовали не иначе, как плюшками, а вот круглые плюшки - исключительно пышками
[2] Многие газеты Санкт-Петербурга в начале июня 1913 года серьезно опозорились, воспроизведя в номерах фамилию французского летчика на слух, поскольку это был, естественно, Бриндежонк де Мулинэ
[3] В настоящее время перестал быть таковым, но в 1913 году считался железнодорожным окном из Империи в Европу.
[4] Описав координат (мор. тер.) - сделав внезапный полный разворот
[5] Вагоны первого класса «НОРД-экспресса» были выкрашены в фирменный коричневый цвет, но в июне 1913 два рейса в составе экспресса сделал вагон со стандартной российской окраской вагона первого класса – синей.
[6] В данном случае – лакомство.
[7] Узкие погоны носили находившиеся на службе гражданские чиновники.
[8] Северный вокзал в Париже - конечный пункт маршрута «НОРД-экспресса»
Глава 11
1212
По ходу которой за крепким чаем в чистом салоне вагона происходит разговор о грязных вещах, изучаются газетные новости и оформляется картель.
Пока «гончая Малаховского», новый, но уже очень хорошо зарекомендовавший себя паровоз марки «С», детище мастеровых завода деревни Сормово, что под Нижним Новгородом[1], о котором год назад так много писали газеты, с некоторой ленцой набирал свою крейсерскую скорость, перескакивая стрелки, смотреть в окно было ещё интересно. Кирпичные трехэтажные дома уступили своё место мастерским с окружавшими их, как цыплята курицу-наседку, рабочими бараками. Чуть погодя вид на последние сменялся пролесками, которые в свою очередь уступили свои места окружавшим наш славный город Петра Великого респектабельным дачам и усадьбам. Едва скрылось из виду последнее поместье, мои глаза едва не обманули меня.
Невероятно широкое поле, расположенное чуть правее и под железнодорожной насыпью, усыпанное кипреем, благодаря небольшому ветерку, волнообразно колебалось так, что создавало впечатление, будто это мы стояли на одном месте, а вся цветущая масса, произраставшая на месте осушенного полвека назад болота, двигалась приступом на нас, словно морская волна на берег. Большей частью зелёная с начавшими покрываться сиреневыми венчиками цветков трава, представлявшая в грядущем сборе серьезную конкуренцию индийским сортам английского чая, приятно ласкала взор. И только периодические пролеты первой, бегунковой пары колес нашего паровоза над стыками между рельсов, отзывавшиеся на столь небольшой скорости изрядными толчками, подсказывали, что движемся по рельсам как раз мы, а не само поле.
Но вскоре и оно осталось позади, как и столь привычные для русского человека семь загибов дороги на одну погонную версту, машинист передал на три сцепные, движущиеся пары колёс полный пар, увеличив тем самым их крутящий момент, а следовательно, общую силу тяги паровоза и его скорость. Что не говори, а мы можем делать великолепные вещи, когда захотим. Даже такая, казалось бы, мелочь, как раздвижные дверцы топки, оказалась удачным инженерным решением, повысившим и без того высокую скорость базовой американской «прерии» и облегчившую работу паровозной бригады.
Не знаю, было ли это так рассчитано заранее, но крейсерской скорости, составлявшей две трети от максимальных, немыслимых 120 верст за час, мы достигли ровно тогда, когда пейзаж за оконным стеклом стал чрезвычайно скучным. Прикорнуть в нашем спальном купе мне тоже не особо хотелось, а вот получить от отца ответы на свои вопросы - да! Вот почему я, выйдя из нашего двуспального номера, вновь вступил на красный палас с вышитыми на нём кругами в два ряда, настланный в коридоре нашего вагона, и неторопливо пошёл в его хвост, к салону с креслами, крутя в своей левой ладони ненамеренно взятую из моего чемодана короткую деревянную линейку.
Остановился я только перед дверью и только для того чтобы мельком посмотреть на себя в ростовое зеркало. И не зря, так как обнаружил непорядок в своем внешнем виде! Впрочем, его я устранил достаточно быстро. Первым щелчком пальца я брезгливо сбросил со своего гимназического кителя приставший к нему клок волос, бывших, по всей видимости, частью парика, который носил уложенный мною на панель платформы мерзавец. Вторым, столь же небрежным щелчком, я слегка сдвинул набок свою гимназическую фуражку. По неписаному, но крайне ревниво соблюдаемому всеми гимназистами правилу, фуражка надевалась строго по уставу исключительно в трёх случаях: на торжественном смотру или параде, перед келейным молебном и при фотографировании всем отделением. Во всех остальных случаях она должна была быть слегка, но при этом не нарочито сдвинута вбок.
Сдвинувший её чересчур напоказ на долгое время объявлялся клоуном или даже Пьеро, а вот не сдвинувший ни на один миллиметр и того хуже. Девчонкой! Ибо только девчонкам вменено в обязанность слежение за своим внешним видом в любое время суток и при любых обстоятельствах, в том числе и ненадлежащих.
У нас в отделении так в сентябре прошлого года опростоволосился по незнанию Трындл, который неделю, пока я ему не подсказал, не мог понять, почему к нему то и дело подходят на переменах одноклассники и патетически сообщают нечто вроде:
- Осмелюсь заметить, ma chere[2] Александра, у вас нитка на плече, позвольте мне удалить её.
Он-то, прямо как наивный лопарь из анекдота, думал, что ему столь странное отношение к его персоне только мерещилось...
Приведя свой внешний вид в полном соответствии всем писаным и неписаным регламентам, я открыл дверь в салон и моментально попал в конус света, исходивший от слегка раскачивавшейся под потолком вагона люстры. Причём, появился я как раз вовремя. Отец, закончив ознакомление с последней, четвёртой полосой купленного за четыре копейки номера «Вечернего времени», свернул газету трубочкой и как раз поворачивался в сторону вагонного стюарда. Увидев меня, он сделал приглашающий жест, указав на второе кресло рядом с собой. Понятливый стюард появился ровно через пять секунд после того, как я разместился в нём.
- Один адмирал, один копорский, - объявил своё пожелание мой отец, которое устроило всех, включая меня.
Пока исполнялся этот нестандартный заказ, отец со странной улыбкой молчаливо разглядывал меня. Его глаза сверкали гордостью за совершенное мной и лишь в самом центре обоих зрачков будто бы томилась печаль. Это необычное молчание долго не затянулось. Очень скоро стюард вернулся к нашему круглому столику, неся поднос с двумя стаканами в серебряных подстаканниках. Учтиво поставив оба чая перед нами согласно ранжиру, (перед отцом, разумеется, адмиральский), хозяин вагона, исполнявший обязанности баталера, немедленно удалился, предоставив нам возможность начать беседу.
- Ну, разведка, каковыми там должны быть твои второе и третье качества? - задал вопрос первым папа.
- Внимательность и умение делать выводы из своих наблюдений, - четко ответил я, осознав по какой причине он упустил наипервейшее качество любого юного разведчика - скрытность.
- И какие же выводы ты для себя сделал из утренних событий на Варшавском вокзале?
Об этом я, если честно, думал все это время, но каждый мой ответ самому себе тут же порождал число вопросов ещё больше, чем их было прежде.
- Контрабандисты, - высказал я своё первое предположение, в котором был уверен процентов на девяносто. - Скорее всего, незаконно вывезенное было спрятано под одеждой тех простоватых на вид женщин, которых вёл этот самый Шима. Именно по причине того, что для своих темных делишек они решили использовать этих женщин, вы с отцом Ники столь сильно осерчали на них. Думаю, что либо турки нужны были, чтобы отвлечь на себя большую часть внимания пограничников, либо они просто не доверяли своему изворотливому, как вошь, компаньону. И были бы в этом абсолютно правы! Я подобному мерзавцу даже свой носовой платок не доверил бы. Такому прохвосту в него высморкаться ничего не стоит.
Мимика отца по мере высказывания мною тезисов была необычайно интересной и показательной. Грусть сменилась на какой-то миг удивлением, которое на миг переросло в пусть слабое, но подобие улыбки. Но последнее быстро пропало, вытесненное вновь накатившей печалью.
- Эх, - тяжело вздохнул мой отец. - Если бы его скверное дело заключалось только в этом...
- Тогда в чём же, папа? Расскажи мне сейчас, ты ведь обещал!
- А как ты думаешь, что такое «нитка» и почему она при этом оказалась ещё и «живая»?
- Ну, «нитка» - это, предполагаю, путь для перевоза контрабанды, - легко и, судя по последовавшему одобрительному кивку головы отца, правильно разрешил первую загадку я. - Ну а «живая» она потому, что её не перевозят в чемоданах с двойным дном, а переносят на себе под нижней одеждой живые люди. В надежде на то, что женщину не будут столь тщательно подвергать личному досмотру, тем более, заглядывать ей…
- Если бы, - последовал ответом на моё предположение очередной печальный вздох. - Живым, только уже без всяких кавычек, являлся сам «груз», который они хотели столь нагло переправить через границу. Ты понимаешь, о чём, вернее о ком я говорю?
Крак! То издала треск сломавшаяся напополам в моей левой руке линейка, под воздействием попытавшихся сжаться в кулак пальцев, а ртом я изрёк нечто настолько грязное, что произносить гимназисту не гоже, а уж юному разведчику - тем паче. Я живу далеко не на таинственном Марсе, родине водителей боевых треножников, воспетых Уэллсом, а всё же в Санкт-Петербурге. И потому мне доподлинно известна изнанка сверкающей огнями залов и драгоценностей столичной жизни. От неё никуда не денешься, благо наши официальные газеты нет-нет, а выдавят слезы о том, что число официальных домов с красными фонарями над входами в них превышает число существующих гимназий. Да и иные «старшаки» бывает, что прихвастнут в полголоса своим «проворотом», хотя в девяти случаях из десяти это будет дичь из разряда нахальных охотничьих баек. И всё же, всё же...
- И всё же я не понимаю, - спросил я. - Зачем надо такой огород городить? Вот зачем кому-то тратить дополнительные деньги на то, чтобы этих Марусь привезти из их глуши сначала в столицу, а потом через границу? У нас подобных, э-э-э,… особ и из местных, я считаю, больше чем нужно.
- Не понимаешь? - повел усами отец. - Так ведь всё дело как раз в этих проклятых деньгах. Наши-то местные жизнью биты пуще, чем лодырь розгами в бурсе, оттого и соображают, что работать за границей будут не за часть денег, а просто за еду, как рабы в древние времена. А эти девушки даже не догадывались, чем именно им надо будет заниматься на какой-нибудь улице Роз в Париже.
- Это как? - не сразу поверил я.
- Да так, - сокрушенно взмахнул рукой отец. - Прошёлся этот Шима по рязанским деревням, выбрал девок покрасивее, да так, чтобы кроме такой красавицы в семье куча детей помельче была, да наплел их родителям, что няню-сказочницу для русской семьи, живущей за границей с малыми детьми ищет. Дал он пять красненьких - яко бы за следующие два месяца семье вспомощение, кормить за свой кошт обещал, те ему дочку сами отдали, да ещё, поди, и в ножки подобному «благодетелю» поклонились. А если бы они пересекли границу - то всё, с концами, которые рано или поздно были бы спрятаны в воду. Ты думаешь, что в европейских городах нет своих Обводных каналов? Да в каждом такой имеется, а в некоторых городах и не по одному...
- Отец! - я крепко схватил отца за руку. - Почему ты не рассказал мне об этом сразу? Этот мерзавец за своё преступление отделался слишком легко! Да я бы его...
- И очутился бы в соседней с ним камере, - наставительно напомнил мне отец.
- Пусть даже так, - горячо проговорил я, не прислушиваясь к его первому доводу. - Но дело было бы...
- Загублено на корню, - добавил мой отец очень тихим голосом, но с таким нажимом, что заставил меня моментально умолкнуть. - Мой долг не был бы исполнен. Вот почему случилось ровно так, а не иначе. К тому же зло не осталось на этот раз без воздаяния. Мы справились, сын!
Услышав такое, я сделал длинный и затяжной глоток чая, пытаясь заглушить одолевавшие меня эмоции бодрящим горячим напитком.
Что и говорить, от переизбытка чувств я выдул чая за один присест гораздо больше, нежели это было нужно. От того я во-первых, поперхнулся, а во-вторых непременно извергнул бы из себя огонь, словно Змей Горыныч, если бы был способен к подобной оказии. Настолько был силен жар, который я ощутил своим горлом. Впрочем, едва в салон вошёл знакомый нам пассажир и временный попутчик, все негативные ощущения у меня прошли как по мановению руки.
Увидев надворного советника Летова собственной персоной, я немедленно выпорхнул из своего кресла, вытянулся в струнку, и коротко кивнул головой в знак приветствия. То было не только проявление внимания к человеку, старшему моего отцу по возрасту и равному ему по званию, но и уважение к кавалеру ордена Святого Владимира, крест третьей степени которого сиял, будучи прикрепленным к шейной черно-красной ленте шириной в вершок. И пусть орден был без привычных скрещенных мечей, но сам факт того, что случай свел меня с человеком, который в своих чинах заслужил такую высокую награду[3], был крайне примечателен. К тому же отсутствие на кресте двух цифр: «3» и «5» явно свидетельствовали о том, что им было совершенно нечто из ряда вон выдающееся[4].
- А вы, юноша, и в бою столь же хороши, как и на поприще человеколюбия. Впрочем, чему тут удивляться, вы ведь весь в отца...
- Рад стараться, - уставно ответил я и, быстро переведя взгляд на моего папу, тут же обратился к нему. – Отец, дозволь взять свежий номер и отсесть в сторону, дабы не мешать вашему разговору.
Первое я сказал про газету, а насчет второго просто сообразил. Двое взрослых мужчин, чьё общение на платформе прервали столь неожиданным образом на самом интересном месте, явно намеривались продолжить его в спокойной и непринужденной обстановке.
- Бери, бери, - улыбнулся отец. - Газета же наша.
Вот так и получилось, что я взял со стола номер, на миг опередив предусмотрительного стюарда, спешившего поставить на стол две пепельницы. То, что непринужденные мужские разговоры лучше всего ведутся при сигарах, я прекрасно знал и раньше. Мне же сигаретный дым не по возрасту и не по статусу. Знаю я, знаю, что иные гимназисты считают сигару атрибутом «настоящей» взрослой жизни, но есть большое «но!». Юный разведчик, как известно, курить не имеет права, иначе его в поиске быстро учуют. Вот почему я, еще раз коротко кивнув головой, уже на прощание, пересел за столик напротив.
Газету я начал читать по своему обыкновению с конца. Помимо явной утки о том, будто бы из открытого такси в Англии сильный порыв ветра сдунул пассажирку, а шофер того и не заметил, помещалась интереснейшая, жаль очень короткая заметка о том, что согласно многолетним наблюдениям немецкого натуралиста Беттнхера нордический климат улучшает породу ворон. Так, согласно его измерениям в Норвегии вороны намного крупнее корсиканских, а на Камчатке превосходят по своим габаритам ворон австралийских. Порадовавшись за наших пернатых, я отхлебнул ещё немного чая и перевернул страницу.
М-да, как хорошо, что я живу в столице! Дума, судя по тону страницы, бичевала, в лице своих депутатов, чиновников из министерства просвещения абсолютно не стесняясь в думских выражениях. Так, выделенные за три последних года деньги на строительство школ в Сибири, судя по всему, исчезли в неизвестном направлении с концами и с нулевым результатом, а учителя в Поволжье вынуждены обращаться за помощью к полиции, чтобы получить из рук местных чиновников деньги на обеспечение гимназий учебниками и дровами. Яростная перепалка дошла до того, что депутаты, лишенные слова за высказанные выражения «так красть нельзя», тут же извинялись и с сарказмом требовали, чтобы в сопроводительных бумагах на места в министерстве сразу же накладывали резолюцию: «тут красть можно[5]». Про увольнения без поводов профессоров и учителей, а также про обмороки гимназистов от обилия предметов в заметке говорилось вскользь, но я, вспомнив про Трындла, порадовался за то, что оказался в нужном месте в нужное время. Не то в своем полемическом запале депутаты полоскали бы на заседании и его имя...
А вот затем я снова перелистнул газету, едва скользнув взглядом по заметкам на второй полосе. И всё оттого, что едва ли не треть её занимало продолжение захватывающей дух новости о рекордном перелёте французского авиатора и его благополучном приземлении в Петербурге. Такое надо начинать читать с самого начала. Что? Это вообще как?
Прямо под фотографией, запечатлевшей для истории Бринднжона де Мулинэ, стоявшего перед своим самолетом на аэродроме в Двинске, была размещена мерзкая до скабрезности заметка-объявление о том, что в Аптекарское Депо, что на Литейном проспекте, завезли новейшее французское же средство «Бленозолъ Луи Коста», которым предлагалось лечить... триппер!
Да-да, ту самую срамную гонорею, или «фрацузску». Причём, к моему негодованию, буквы в названии препарата, а также двух названий не упоминаемой обычно болезни были жирнее, четче и больше в размерах, нежели фамилия смелого авиатора, покорителя неба! Уже последнее явно свидетельствовало о том, что для редактора предпочтительнее, а вот то, что подобная заметка была размещена именно в таком месте, свидетельствовало о полном, крайне оскорбительном пренебрежении к герою. Куда как уместнее было бы размещение на этом месте объявления о продаже съемных двухцилиндровых лодочных моторов "Архимедесъ" от товарищества инженеров Покровского и Фейерабенда, позволяющих разогнать лодку до невероятных 15 верст в час. Заметка о сборе помощи раненым сербским братьям и нашим добровольцам тоже пришлась бы к месту, уж на самый худой конец - о скачках, что должны сегодня состояться на ипподроме, - всё, что угодно, но только не это... А вот подобное размещение с моей точки зрения оскорбляло даже меня.
Мой жест был истолкован стюардом правильно, а исполнение оказалось настолько быстрым, насколько это было возможным. Уже через минуту передо мной материализовались небольшая стопка чистых бумажных листов, ручка-вставка с набором вставных стальных перьев и чернильница. Причем последняя... ого! Если честно, я рассчитывал на чугунную «Голову собаки», как край или на латунный «Самовар», с гравировкой «НОРД-экспресс» на его пузе. Но стюард с почтением выставил передо мной мраморно-бронзовый письменный прибор «Стрекоза», названный так по вылитой в центре фигурке милой четырехкрылой насекомоядной хищницы. Справа и слева от неё располагались две емкости, одна из которых, левая, уже была заполнена чернилами привычного для меня, гимназиста, фиолетового цвета. Судя по имевшейся кисточке, правая чаша предназначалась для китайской туши. Без всякого сожаления я открепил от ручки стандартное перо и насадил взамен ему перо лопатовидное, менее удобное для написания основного текста письма, зато незаменимое для выражения его главной мысли.
- О, юноша, а вы случайно не поэт? Нисколько бы не удивился такому обороту событий? - отвлек меня удивленный голос отца Николетты.
- Я? - моему удивлению не было предела. - Увольте, но - нет! Кто таков я, чтобы ныне осмеливаться называть себя поэтом? Живые и здравствующие Брюсов и Гумилёв - да! А я же даже на витию со своими опусами ещё не тяну, да и сугубо деловое письмо собрался писать помимо письма другу.
- Он у вас ещё и тактичен, - заметил дымивший своей сигарой человек. - Жаль, что вы сходите так быстро. Моей дочери не помешало бы участие на всем протяжении нашей непростой поездки.
- И в чем же заключается её сложность? - оторвался от своих мыслей я и тут же прикрыл свой рот двумя пальцами. Мне показалось, что мой ответ прозвучал уж очень дерзко.
- В том, что я еду по долгу службы для того, чтобы заключить контракт на поставку пяти аппаратов господина Рентгена, сложности нет. Обсудим с поставщиками, скидку я из них выбью. Не в первый и не в последний раз, а вот с Никой... У нас врачи честно разводят руками. Увы, но в тот злополучный день и Татьяну спасти не удалось, и Ника, поспешив появиться на свет, из рук у акушеров выскользнула. Есть слабая надежда на одного француза и совсем призрачная ещё на одного немца, поэтому мы и едем всей семьей. Правда немец живёт - обитает в Данцинге, не Кёнигсберге, а жаль...
- Мы с отцом как раз сойдём в городе королей[6], чтобы пересесть на поезд до Данцинга. Весь июнь бы будем там.
- Так ведь это прекрасно! - воскликнул вмиг повеселевший надворный советник. - Могу ли я рассчитывать на то, что её можно будет поручить вашему пригляду?
Я честно уже начал задумываться над тем, как мне блюсти свое обещание совершать добрые дела на чужбине. Если с сегодняшним днём всё уже было решено прямо на платформе, то все предстоящие дни уже начинали вызывать вопросы. И вдруг, как ответ, появляется такое предложение.
- Можете полностью располагать мной, - с достоинством ответил я. - Вы только назовите ваш тамошний адрес и время прибытия. Чем смогу - я помогу, честное разведческое!
- В таком случае вы его получите, юноша, - пообещал мне Никин отец. - А сейчас не буду вас отвлекать от творчества. Удачи!
Поблагодарив его, я окунул перо в чернильницу и начал усердствовать, выводя по две-три буквы после каждого очередного окунания лопатовидного наконечника в чернила титул моего письма.
Редактору газеты «Вечернее время».
А как, скажите, должен отреагировать настоящий дворянин на оскорбление? Предложить оскорбившему его человеку поединок. Впрочем, поскольку прямого умысла на оскорбление не было, прежде всего необходимо было соблюсти все каноны. Вот почему я вновь сменил перо в ручке на обычное и начал выводить слоги в словах, ведя перо снизу вверх, чтобы линии букв были «волосняными», то есть тонкими и изящными.
Милостивый государь, я с крайним удивлением и негодованием обнаружил в Вашей газете за нумером 471 возмутившее меня как дворянина и человека, уважающего смелых покорителей пятого океана испомещение прямо под фотографией славного французского летуна-авиатора объявления о лечении срамной болезни.
Признавая законность публикации сей афиши в Вашей газете, я настаиваю на оскорбительности сочетания подобного объявления и репортажа как для месье Бриндежона, так и для меня. Понимая и уповая на то, что сие было сделано непреднамеренно, по несчастливой оказии, я предлагаю испоместить в газете заметку с Вашими извинениями по сему несчастному поводу. Сего будет вполне достаточно для удовлетворения чести как авиатора, так и меня.
В том же случае, если оного не будет сделано, мною будет сочтено, что оскорбление было с Вашей стороны умышленным изначально, и я имею право требовать удовлетворения поединком с Вами. А потому, по благополучному завершению моих неотложных и полезных дел, я приду к Вам с двумя моими друзьями дворянского происхождения для обсуждения условий следующей за тем встречи.
В оном случае, Вы можете смело считать моё письмо официальным Картелем[7].
С искренними заверениями в глубоком почтении к Вам, гимназист Антоний Беломедведев[8].
Ещё никогда, даже излагая на уроках своё мнение в форме сочинения, я не тратил так много времени на столь малое количество строчек. Переписывать пришлось аж дважды! То мне казалось, что написано чересчур резко, то наоборот крайне слабо, словно жалобный писк голодного котёнка. И лишь на третий раз я остался доволен результатом.
Второе письмо, адресованное уже Вите Иванову, мне далось намного легче.
Моему собрату по Легиону Виктору Иванову от Антония.
Друг мой и брат мой! Сейчас, находясь в салоне экспресса, я закипаю от негодования по поводу наверняка известной тебе оказии. Если нет, тебе все разъяснит то письмо, которое я вкладываю в конверт, адресованный тебе. Я искренне считаю, что наш общий долг и гимназистов, и юных разведчиков потребовать от наглых газетчиков публичных извинений. Честное благородное слово, мне бы самому хотелось разрешить всё мирно, но на тот случай, если предстоящего боя не избежать, смею ли я рассчитывать на Твоё участие в сей кампании? Если да, буду рад видеть тебя рядом со мной, а если сомневаешься - передай это письмо Константину.
Поверь, ко мне подступает очень странное ощущение, что многое решится за последующие пять-шесть лет. Не только для нас, но и для нашей Отчизны, если не для всего мира в целом. И потому то, как мы будем поступать даже в мелочах, хотя это предприятие не мелочь, может оказать большое влияние на будущее. Мы не должны попустить злу даже в самой малости, пусть оно хоть сто раз прикрывается, словно фиговым листком, именем основателем газеты – Сувориным.
Вот почему я посылаю в конверте адресованном на твоё имя два письма. И, если я не вернусь, пусть какой-нибудь легионер исполнит задуманное мною. Всегда Готовый к труду и бою, юный разведчик и легионер Антоний Беломедведев.
[1] Это сейчас Сормово - один из районов Нижнего Новгорода, а в 1913 году - только одна из деревень Балахнинского уезда.
[2] Мa chere(фр) - Моя дорогая. В данном контексте, крайне циничное обращение к однокласснику, как к девочке.
[3] Статут 3-й степени ордена предполагал награждение чиновника в звании не ниже статского советника, хотя допускал и исключения.
[4] Крест мог выдаваться и за 35 лет беспорочной службы.
[5] Доподлинные слова, подмеченные специальным корреспондентом в Думе реально существовавшей газеты одновременно от социал-демократа Бадаева и ярого черносотенца Маркова.
[6] Кёнигсберг в дословном переводе и означает»город королей».
[7] Картель - письменный вызов на дуэль.
[8] Можете сколько угодно смеяться, но за июнь редакция получила шесть гневных писем ТОЛЬКО от ГИМНАЗИСТОВ разного тона по этому поводу.
Глава 12
В которой рассуждения о литературе приводят к неким выводам, под маской Лидии Чарской обнаруживается кое-кто интересное, а под конец дня планируется межпланетный перелёт.
Едва я поставил точку на конверте, выводя адрес ставшего не так давно моим другом гимназиста, едва я, допил из стакана остававшийся в нём чай, как едва не схватился за голову, когда осознал, что именно я столь неосторожно пообещал нынешним утром. Эйфория от победы в произошедшем коротком бое, а случившееся я посчитал эхом окончившейся войны, поскольку нам в драке противостояли турки, неосмотрительно развязала мне язык, а разум, по всей видимости, затушила, как люди тушат керосиновую лампу перед тем, как самим крепко уснуть. Впрочем, ныне ошибся и мой отец, не к месту напомнив мне о моей же смелости в общении с Мариной Страховой, внучкой адмирала Эссена. Оказаться с ней, как бы сказал по подобному поводу мой одноклассник, друг и яхтсмен Пантелеев, «на одной волне», особых проблем не составляло. Уж пару сказок, что народных, собранных Афанасьевым, что немецких от братьев Гримм, ей рассказать всегда было можно. И даже будь ей лет восемь, проблем с общением также избежать бы удалось. Вспомнить и вплети в разговор творчество Клавдии Владимировны Лукашевич[1], начиная с «Ясного солнышка» и кончая «Злюкой», для меня особой трудности не составляло. Но тут... тут, учитывая все обстоятельства, дело было совсем иное.
Дело заключалось в том, что проблема, с которой мне предстояло столкнуться, по всей видимости, носила известные и совершенно конкретные имя и фамилию. Уже догадались, какие? Правильно - Лидия Чарская! Хорошо понимаете, что это означало для меня?
Популярная сверх всякой меры среди гимназисток писательница, создала столь яркие образы своих героинь, что юные почитательницы её таланта начали с превеликой охотой воплощать их в своих жизнях. Копировать всё, вплоть до последней запятой. В том числе истерики, обмороки, обязательные страдания и прочие яркие проявления своих чувств, вплоть до реальных попыток самоутопления или самоповешания без особого на то повода. Просто для того, дабы полностью соответствовать описанным в её повестях «идеалам», в каждой из которых иные излишне впечатлительные гимназистки находили себя. В таком случае поведение моей новой знакомой становилось, увы, вполне объяснимым.
И как вы прикажете мне быть? Чем мне это самому может грозить, я прекрасно знал, к счастью, не на своем, но на чужом примере. Мой одноклассник на Рождественской вакации годом ранее познакомился на катке с влюбленной в героинь Чарской, старательно копировавшей их гимназисткой, и вступил с ней в переписку. Дело, вроде бы и хорошее, если бы не произошло то, что должно было произойти. А как результат, к летней каникуле прошлого года он похудел на десять фунтов, осунулся лицом и лишь чудом не помутился вслед за своей пассией собственным рассудком. Только к концу летних лагерей и только при нашем общем активном участии он, что называется, «оттаял». После чего не только он, а многие из нас, гимназистов Второй гимназии, зареклись иметь дело с девочками, которые любят эту самую Чарскую. Повторить судьбу своего одноклассника никому из нас как-то не особо хотелось. И я исключением из оного списка становиться не собирался.
В начавшейся вакханалии самым удивительным было то, что тиражи книг Чарской смогли сбросить с вершины литературного Олимпа Жюля Верна и едва не отправили следом самого Пушкина! В какой библиотеке не спроси, гимназистки брали и берут чаще всего именно Чарскую, чуть ли не в очередь записываются. Пожалуй, лишь библиотеки мужских гимназий, включая мою, Вторую, и библиотеку Первой гимназии, являлись счастливыми исключениями из этого нового общепринятого правила.
Впрочем, подобные мысли были мною отброшены прочь, едва в салон вагона вошла вслед за своей мачехой сама Николетта. Всё бы осталось как есть, но вмешался случай в лице Элен. Вторая жена надворного советника, заняв кресло рядом со своим мужем, невольно подложила хорошую свинью своей падчерице, предложив ей сделать достаточно простой выбор. Свободных кресел для неё оставалось ровным счетом два. Одно находилось подле неё, другое стояло у моего столика. К счастью Ники, то было не положение, сохраненного в людской в памяти благодаря Буридану, осла, который, как известно, умер с голода, не в силах сделать равноценный выбор между двум одинаковыми копнами сена, а ситуация выбора меньшего из двух зол. И, поскольку, поразмыслив с минуту, она зашагала прочь от своей мачехи, становился очевидным тот факт, что я представлялся для гимназистки злом меньшим. Ведь движение от мачехи и вперёд означало одно - ко мне.
Едва она приблизилась к креслу на пять шагов, я встал, свёл и пятки, и носки вместе, коротко кивнул и, учтиво показав ладонью на пустовавшее прежде место напротив меня, сказал:
- Антоний Беломедведев. Почту за честь, сударыня, предложить вам ненадолго разделить со мной этот столик.
- Николетта, - представилась моя кареглазая попутчица, присев в столь же коротком книксене. - Во исполнение пожелания отца, отвечу на предложение своим согласием.
Ого как! За внешней благожелательностью не особо скрывался явный вызов, обращенный ко мне, об истинной причине которого оставалось только гадать. Но подозрения в том, что внутри скрывается Чарская в своем книжном образе у меня, к сожалению, лишь усилились.
Ей-ей, вспомнив про наш цензурный комитет, способный попа превратить в купца, а коту воспретить быть поставленным царским воеводой, я поневоле пришел к мысли о том, что за всем этим ажиотажем связанным с книгами Лидии Алексеевны кроется самый настоящий заговор, хотя не понятно кем и, главное, зачем осуществляемый[2]. Впрочем, пределу терпения подходил конец, и недовольство стало выплескиваться на Лидию Алексеевну уже в печати и открыто[3].
- Ну, зачем уж так официально, - ответил на её спич я, пытаясь поскорее наполнить чем-нибудь существенным явно затягивающуюся паузу. - Тут, главное, чтобы охота была, душа лежала. Без желания любой разговор в тягость. Даже о прекрасном, например, литературе.
Ну вот! Была на уме Чарская, а с языка сорвалась литература. Если начнется, а он наверняка начнется, разговор о её творчестве, я попаду впросак.
- Вот уж не думала, что и в салоне поезда буду обсуждать Лидию Алексеевну, будто таких разговоров мне было мало за прошедший учебный год, - подобие слабой улыбки промелькнуло на лице моей собеседницы, быстро сменившись вновь на грусть. - И, главное, с кем обсуждать? С едва знакомым мне гимназистом... с тем, кто будет старательно делать вид, будто он знает некую непостижимую для моей головы истину о том, что чувствует и как поступает человек, стремящийся обрести потерянное, надеющийся, надеющийся... - Надеющийся снова увидеть свою маму молодой и красивой, такой, какой она была, - повинуясь необъяснимому порыву прошептал я, наклонившись вперед так глубоко, что мой подбородок уперся в скатерть на столе. - Живой и улыбающейся.
Эффект от моих слов превзошёл все мои ожидания. Ника отпрянула, будто спасаясь от броска гадюки, вжавшись в спинку кресла, задышала в раза три быстрее прежнего, а очки - ой! Мне показалось, что вот-вот и они упадут.
- Позволь, - только и успел сказать я прежде чем аккуратно придвинуть их указательным пальцем к её переносице.
А вот убрать руку я не успел. Николетта крепко схватилась за неё, будто она была утопающей, а моя рука - рекомой соломинкой, что являлась последним её шансом на спасение.
- Сознайся, ты - писатель? Понимаю, что надеяться на такое совпадение было бы с моей стороны слишком дерзким желанием, но, говорят, что среди литераторов бывают и такие юные. Ведь Моцарт уже в свои 8 лет творил прежде него немыслимое в музыке. Почему бы...
Вот же как! На Знаке поклянусь, но в тот миг я услышал похрюкивание одного из двух своих внутренних голосов. Некто незримый, давясь от нетерпения и ехидного смеха, внёс на мое рассмотрение гнусноватое предложение:
- Брось ей сейчас слово «Да!» Брось, не пожалеешь! И тогда семнадцатого августа ты сможешь смело похвастаться перед однокашниками своей первой победой на третьем фронте[4].
Ну не свин ли он, а? Мало я старался, видимо, чтобы окончательно задавить его в себе. Лезет и лезет этот чертяка то и дело своим рылом туда, куда его не просят и где ему не рады от слова совсем.
- Знай свое место, обезьян! - бросил я ему мысленно. - Цыц у меня и перецыц!
Гадёныш исчез также внезапно, как и появился, а я, переведя дух, честно ответил Николетте:
- Нет. Писателем я не являюсь, как и поэтом. Не хочу обманывать, потому ещё раз скажу - нет! - Тогда... - она, получив не устроивший её ответ, интенсивно заводила пальцем свободной руки перед моими глазами. - Тогда ты попросту не имеешь никакого права говорить подобные вещи. Это... это просто нечестно... неправильно... ведь ты же не... - Я тоже надеюсь ещё раз увидеть свою маму молодой и улыбающейся, - с трудом ответил я, смотря прямо в лицо Нике и не отводя глаз. - Так ты...
На короткий миг моя рука освободилась от захвата гимназистки, поскольку она отвела свою руку, чтобы поднести её к своим губам вслед за своей второй. Но не успел я досчитать до девяти, как на мою руку легли обе Никиных ладони, к верхней из которых она импульсивно прижалась на миг губами.
- Прости, прости, прости, - зачастила она, выпуская из глаз свои натуральные слезы. - Я просто не знала. Я думала, что ты такой же как все остальные и даже хуже. Что позавчерашние ощущения ну, те , когда ты меня поймал, были лишь моим временным помрачением. А ты... - Ты меня тоже прости, - шепнул ей я. - Ибо ненароком сравнил тебя с теми копиистками, которые могут лишь изобразить, имитировать чувства, но не жить ими на самом деле. - Как я тебя понимаю... - неуверенно начала девушка. - У меня оттого в гимназии и не было подруг. Я слишком сильно чувствовала в них... фальшь, наигранность, неестественность. И это для меня было как ножом по горлу, если не хуже. Будто при мне предавали всё то, во что я верила всем своим сердцем. Наверное, именно поэтому я и не люблю творчество Чарской. Одно дело примерять на себя образы её героинь, и совсем другое - жить их жизнью. Ведь она далеко не для всех, иначе получится глупо и пошло. Прямо как в анекдоте про нее. Слышал, небось? - Конечно, - подтвердил я. - Он забавный. Правда, звучащий для иных поклонниц её творчества весьма обидно. - Да ладно тебе, - на этот раз Николетта, хихикнув в кулачок, улыбнулась дольше чем в предыдущий раз. - В нём ничего такого нет. «Бежит мальчишка-газетчик по улице и кричит: Сенсация! Сенсация! Успех российской медицины! Лидия Чарская исцелена! В её новой повести лишь один-единственный обморок на все 150 страниц![5]». Потому в пику всем я предпочитала и предпочитаю... Андреевскую! - Варвару Павловну? - не поверил своим ушам я, едва не перейдя грань возгласа. - Вот это да! Вряд ли нашёлся бы такой из мальчишек-гимназистов, кто не знал бы её творчества! И пусть в её рассказах было мало метафор, истерик и обмороков, но сами образы героев были живыми и правильными. А уж для нас, юных разведчиков, живущих по принципу "лучше быть, чем казаться", тем более. А уж её описание Синопского боя... лучшего вовек не напишешь! Никто так не смог, кроме неё[6] одной!
- Ну, вот такая я... странная с самого рождения. Не такая гимназистка, как всё остальные. Будто я и не на Земле рождённая.
- Неужели на Марсе? - без особого к тому повода спросил я.
- Всё может быть, - вновь улыбнулась, на этот раз уже загадочнее, моя собеседница. - Иначе, как ещё объяснить иначе мою врождённую тягу к земле. Стоит мне только слегка зазеваться, и ноги меня уже не держат, падаю на ровном месте. Вот плавать получается намного лучше, чем у моих сверстниц, и мне совершенно понятно, почему. Всласть накупалась в своё время в родных марсианских каналах.
- Каналах Лоуэлла? - снова невзначай спросил я, не веря своим ушам. - Иные говорят, что они лишь иллюзия.
- Ровно такая же, как и я сама, - грустно ответила выдохом на это Николетта. - А теперь вот представь, лет так через пятьдесят полетят туда люди и найдут, что первый встретившийся им на этих искусственных каналах марсианин похож не на живой серый шар с щупальцами и с кровожадным нравом, а...
- А на вас, о Николетта, бесстрашная путешественница между мирами, вернувшаяся после долгих странствий домой, весёлая и добродушная, - как завороженный проговорил шепотом я.
Заворожен я был не только-только продемонстрированными знаниями в столь любимой мною астрономии, но и крайней начитанностью знакомой мне попутчицы. В конце концов, имя Персиваля Лоуэлла[7] нет-нет, да всплывало как на уроках в гимназиях, так и в публичных прениях ученых с любителями наблюдений за звездным океаном. Но чтобы связать его гипотезу об обитаемости Марса со знаменитым романом Уэллса, надо обладать крайне необычной даже для гимназистки натурой.
- Меня? - непомерно удивилось кареглазое неземное создание. - Не уверена, что проживу ещё хотя бы лет восемь. Здоровья никакого, в голове одна литературная чехарда из науки от Жюль Верна и фантастики от Герберта Уэллса[8]. И как тут быть?
- Положись на... человека, которому этот причудливый сплав науки и воображения будет интересен, - ответил я, вовремя спохватившись после второго же оброненного мною слова. - И который сделает всё, чтобы ты прожила не «ещё восемь», а «ещё все восемьдесят» лет.
Зря я так сказал. На этот раз Ника, будто я сказал нечто смешное, засмеялась во весь голос, чем привлекла к нам ненужное внимание. Юный разведчик Антоний Беломедведев был незамедлительно обнаружен не на шутку встревожившейся Элен и удостоен с её стороны, стороны мачехи Николетты, пристального... лорнетирования, то есть наблюдения через роскошный лорнет. Через секунду решение о нашей судьбе было уже принято, о чём возвестила сначала быстрая французская реплика, а затем обращение к моей собеседнице
- Коллет, - на привычный ей французский манер обратилась к своей падчерице мачеха Ники. - Ты сейчас не на катке с одноклассницами и не на уличном представлении, чтобы подобное было допустимо. К тому же твой брат уже наверняка находится в полудрёме. Для лучшего сна ему необходима сказка и потому он нуждается в твоем внимании больше, чем... чем этот достопочтенный гимназист, который вне всяких сомнений откажется от идеи сопровождать тебя ввиду того, что доступ субъектам, могущим обидеть тебя, в наши вагоны закрыт.
Если бы это было сказано отцом Николетты, я бы наверняка покраснел от стыда и начал бы бормотать извинения, но сейчас я этого делать не стал. Сказано это было исключительно в том раздражении, в котором читались зависть и некоторые понятные опасения. Есть такие мачехи, для которых наличие падчериц - самый настоящий подарок судьбы. Но только до тех пор, пока у них не появляются своя жизнь. Иначе последние перестанут быть в семье на положении воспитательниц младших детей. Судя по всему, пока ещё француженка не делала подобного подхода и даже не давала повода, но я сразу же заподозрил, что после рождения ещё пары детей у мачехи за этим долго не станет. Это лишь дело времени. Сейчас я становился пусть и гипотетической, но угрозой её планам, и потому она немедленно решила прервать беседу между нами, как говорится взрослыми, во избежание последствий, которых и быть не могло..
С чего я это решил? Да всё просто! Как бы не был плох мой французский язык, но с неосмотрительно вырвавшейся фразой Никиной мачехи: «Les destroyers coulent alors qu'ils sont encore des fers[9]» я все же справился. Она всё расставила по своим местам. Лицо Николетты на миг зарделось от смущения, но, взяв себя в руки, она, слегка наклонившись над столом так, чтобы быть ко мне максимально ближе, шепнула:
- Время отправляться в полёт сначала по сказочным мирам, а затем, уже во сне, к звездам. Жаль, что мы ещё не свободны в своих желаниях.
- Думаю, что над твоими сновидениями кроме тебя самой никто не властен. Если захочешь, я и в них тебя защищу.
- Мальчишки, - с печальной улыбкой выдохнула гимназистка. - Судя по рассказам моих одноклассниц, лучшие из вас именно таковые. Готовые защищать нас даже тогда, когда это не нужно, когда невозможно... но сегодня рискнуть и попробовать можно. Только учти, я брата убаюкаю быстро, а, посмотрев на звезды, засну быстрее него самого. И, учти, на межпланетных рейсах тоже своё расписание имеется, не опоздай.
- Буду в срок и вовремя, победительница, - с легким поклоном таким де шепотом пообещал я и уже в голос присовокупил. - Доброй ночи, сударыня!
- Коллет! - на этот раз голос француженки прозвучал гораздо строже прежнего.
- Сию секунду, ма! - прозвенел колокольчиком голос Ники. - Учтивость требовала сказать спасибо человеку, защитившему меня от того негодяя. Доброй ночи вам, Антоний!
Тот факт, что «неземная» девушка в разговоре так и не назвала француженку мамой, сократив обращение к ней до «мА», ещё раз показал мне всю сложность сложившихся в её семье отношений. И как мне не хотелось сразу же выйти вслед за Никой, делать я этого не стал. Гусыню дразнить лишний раз не стоило, к тому же от неё досталось бы не только мне, но и прежде всего без того пострадавшей от превратностей жизни девушке. Стать причиной очередных неприятностей для нее я не желал. Именно поэтому я сначала выждал пару минут даже после того, как до меня донёсся звук закрывшейся двери в купе, и лишь затем встал и, прихватив написанное, но еще не отправленное письмо, обычным шагом направился к коридору.
Едва я миновал крайне подозрительную женщину, как тут же уловил своим затылком её впивающийся взгляд, а после пары сделанных после этого шагов услышал за спиной чужие шаги. Бросив, как бы случайно, при открывании двери своего купе быстрый взгляд назад, я возрадовался своей прозорливости и тут же ею огорчился. Не в меру бдительная мачеха следовала за мной по пятам. Даже страшно подумать, какой бы случился скандал, если бы я не проявил выдержку и вышел бы из салона ВМЕСТЕ с Никой! Как хорошо, что всё произошло иначе!
Оказавшись в купе, я быстро повесил форму на вешалку и после краткой молитвы улегся на свое место. Правила хорошего тона требовали, чтобы и во сне я оказался на месте назначенной встречи раньше своей спутницы. Поэтому, отыскав через оконное стекло в небе к своему немалому удивлению помимо звёзд ещё и Марс, я заснул гораздо быстрее обычного.
[1] Детская писательница, популярная в начале 20 века. Тиражи её книг превосходили даже сборники детских рассказов Льва Толстова.
[2] А ларчик открывался просто: издатели просто-напросто обкрадывали наивную Чарскую, заключая с остро нуждавшейся в денежных средствах писательницей заведомо кабальные договоры по которым ей полагались лишь одновременные выплаты-вспомоществования в 25 рублей за повесть, вне зависимости от их тиражей. А тиражи составляли десятки тысяч экземпляров при средней цене в 2.5 рублей за каждую книгу. Ещё страшнее было то, что многие гимназистки реально морили себя голодом, чтобы скопить денег и купить ещё одну книгу любимой писательницы, полагая что тем самым они поддерживают её материально, на деле набивая и без того тугую мошну потерявших совесть издателей
[3] Начиная с 90-х годов прошлого века, гонения на творчество Чарской едва ли не официально было объявлено одним из преступлений советской системы против русской литературы. Как же, как же! Всё началось ещё в 1912 году...
[4] Как не странно, но сленговое выражение из середины 90-х для обозначения в подростковой среде успеха в общении с девушками, бытовало и за 80 лет до, правда, только в Санкт-Петербурге, но означало оно тоже самое
[5] Реальный анекдот 1912 года, авторство которого приписывают (не без оснований!) начинающему тогда литератору Корнею Чуковскому.
[6] Исторический факт. Даже Лев Толстой, когда его о том спросили, признавал, что лучше неё он описать тот бой всё равно не сможет. Только испортить.
[7] Персиваль Лоуэлл, сенсационно обнаружив в телескоп протяженные изменения рельефа на Марсе, считал, что они могут представлять собой русла текущих по поверхности соседней планеты рек. В настоящее время считается, что он увидел лишь отражение кровеносных сосудов в своих собственных глазах.
[8] Термина научная фантастика в те годы ещё не существовало. Верн считал, что пишет научные романы. Уэллс считал, что пишет строго фантастические.
[9]Les destroyers coulent alors qu'ils sont encore des fers (фр.) - Эсминцы топят, пока они ещё утюги.
Глава 13
В которой два сна соединяются в один, месть осуществляется лишь наполовину, а "НОРД-экспресс", напротив, раздваивается.
Распорядок дня - великое и даже благое дело! Почти десять месяцев строгого следования ему доводят твои действия фактически до автоматизма, подобного работе шатуна в паровом движителе в стационарном режиме его работы. И если ты уже приучился к тому, что побудка наступает ровно без четверти семь, то ты вскочишь на ноги в тот же час и через неделю вакаций. Даже в самом крайнем случае Лень-матушка выкроет от тебя не более чем пять минут. Во всяком случае, это было верным для меня.
Слабый толчок, вызванный остановкой нашего экспресса, я ощутил парой минут позже, когда возвращался через салон, после удовлетворения зова природы. Посмотрев через оконное стекло купе, я обнаружил лишь ряд высоких секций крайне невзрачной и длинной ограды, увенчанной сверху... колючей проволокой, намотанной спиралью. От подобной неожиданности я даже рот открыл. Ох, как у меня зачесались руки незаметно сойти из вагона, измыслить способ пробраться через препятствие и посмотреть, что скрывает от постороннего взгляда сия конструкция. А затем, как и подобает разведчику, столь же тайно вернуться незамеченным обратно в свой вагон. Пару шагов в направлении хвоста я уже сделал, но меня остановил успокаивающий и донельзя скучающий голос стюарда, доносившийся из коридора.
- Не смейте беспокоиться, мадам, ещё пять коротких минут и мы последуем далее. Завтрак будет подан вам через полчаса в ресторане.
Промелькнувшая было в мой голове шальная мысль о том, что поезд остановили в некоем тайном месте уже за кордоном из-за нас с отцом, развеялась как дым. Посмотрев же в окно напротив, я и вовсе выдохнул с облегчением и втихую посмеялся над своей излишней подозрительностью.
Вокзал был в разы скромнее Варшавского, узкая платформа, не смотря на усердную работу дворника, пыльная, к тому же на ней копошилась стайка из двух мальчишек моего возраста, даже не газетчиков, а самых натуральных нищих, одетых в рваные обноски. Единственным, кто улучшал эту неприглядную картину, был маляр, стоявший на стремянке перед фасадом какой-то конторы и старательно обновлявший третью букву в названии города. Благодаря его старанию неправильно поставленная «i» вновь превращалась в правильную «и» в в названии станции и города «Вильна[1]».
Из наших первых классных вагонов на платформу не сошел никто. И, естественно, никто не зашёл. Но вот из последнего вагона все же кто-то спустился. Миг - и оба босоногих оборванца припустили во все лопатки по направлению к нему, оглашая местность своими истошными криками.
- Пан, пан, дай монету на хлебушек, дай на хлебушек!
Через минуты три они появились в моем поле зрения вновь, я ахнул, увидев, кого они почитают за «пана». Им был студентик лет на пять старший меня, худой как жердь, явно близорукий и крайне смущенный произошедшим. Двоица попрошаек же перед ним то и дело прыгала, стараясь загородить проход и в конце концов добилась своего. Студентик, сунув руку в карман, отсчитал в одну из протянутых к нему ладоней нащупанные в нём три мелких монеты.
То, что произошло дальше, превзошло мои худшие ожидания. Одну из монет счастливчик пренебрежительно бросил перед собой и держа в обеих щепотях по монете, начал дразнить ими товарища.
- Kradek! - яростно вскринул второй и нанес клоуну внезапный прямой удар кулаком в зубы.
- Nagi! - сплюнув, отозвался на это первый, ставя на ход драчуну ногу.
Ощетинившись, двое начали едва ли не терзать друг друга, и лишь отправление нашего поезда опустило для меня завесу неведения относительно исхода этой схватки за последнюю копейку. Я бы понял, если бы драка началась из-за дела: за оскорбление, в борьбе за лидерство, чтобы заступиться за друга или за слабого. Но потертая временем жалкая копейка того явно не стоила.
Впрочем, весь негатив у меня быстро улетучился. В вагоне-ресторане, который располагался следом за нашим, вторым, нам подали роскошный завтрак в изысканном французском стиле. К утреннему кофе каждому из нас вынесли на подносе яйца пашот, которые перед тем варились в воде без скорлупы, ещё дымящиеся с обеих сторон хлебцы, выпеченные в истинно железнодорожной, пульмановской форме[2], посыпанные укропом, базиликом и петрушкой, а также пару горячих картофельных гренок. Но главным было другое: через два столика по правой стороне ресторана лицом ко мне присела завтракать Николетта.
Заметить ее было легко. Салон вагона был заполнен меньше чем на треть. Все же выложить 154 рубля за одно место первого класса до Парижа позволить себе могли немногие. В нашем, втором вагоне ехал помимо нас с отцом и семьи Николетты только один человек. В третьем вагоне пассажиров было на одного больше. И, тем не менее, уже мы, присутствовавшие, выводили наш экспресс на самоокупаемость, для которой хватало десяти пассажиров первого класса, следовавших из конца в конец.
Ника! Никогда, прежде встречи с ней, мне не снились подобные сны. Даже если снился рыцарский турнир, на котором я повергал наземь Юргенса, даже если я отбивал нападение индейцев на почтовый дилижанс или тараном топил пиратскую бригантину, в них ни разу так четко и ярко не проявлялись девичьи лица.
Сон в ночь после мимолетной встречи в парке стал первым. Вот и сегодняшней ночью мне снилось... нет, не совместный полет к Марсу, но... это было интересно. Мне приснились сразу два сна за одну ночь. И в первом во время кораблекрушения я затаскивал Нику на крепкую дубовую дверь и, усиленно барахтая в воде ногами, отталкивал этот обломок подальше от находившихся в воде обезумившего от желания выжить за счет смерти женщин и детей стада… недомужчин.
Заметив, что мой взгляд устремлен в её сторону, Ника даже на минуту оставила завтрак, сжала замочком обе руки и поднесла их к своему подбородку, закрыв на время глаза, будто выражала мне благодарность за что-то. К счастью, её мачеха сидела за соседним столиком спиною к нам, потому наблюдать за своей падчерицей не могла. Когда же она обернулась, мы оба отдавали должное бодрящему нас обоих ещё горячему зерновому напитку. Тем не менее, заметив моё присутствие и сделав, в очередной раз, недовольную гримасу, Элен пробурчала:
- Колетт, после завтрака будешь помогать брату с разговорным английским.
- Bien, ma, - со вздохом согласилась Ника. - Но сначала я напишу письмо однокласснице. Если я с ним опоздаю, то его отправление выйдет для нас намного дороже.
- Хорошо, - с явной неохотой приняла поправку француженка. - Только не злоупотребляй моим доверием к тебе.
- Merci! - кратко поблагодарила свою удаляющуюся мачеху за временно предоставленную свободу девушка и тоже встала из-за стола.
Выждав ради соблюдения приличий томительные полминуты, я, ведомый древней мудростью festina lente[3], пошел вслед за знакомой так, чтобы со стороны окружающих это не было воспринято как бег охотника за подраненной дичью. Когда я очутился в салоне временно ставшего для нас с отцом своим вагона, Ника сидела на своём месте и писала что-то на бумаге с помощью той же "Стрекозы", что и я днём ранее. Увидев меня, гимназистка отложила съемную перьевую ручку, пробежалась взглядом по уже написанному на листе, дунула на него пару раз, поводила им из стороны в сторону, обозначила жестом, будто прижимает его себе, а затем отложила обратной, то есть чистой стороной к потолку от себя, и опустила свой подбородок на замочек из двух своих ладоней. Зрачки её глаз описали почти полный полукруг, и остановились, сфокусировавшись на свободном стуле, стоявшем рядом со мной. Разгадать значение этого знака было нетрудно. Едва я сел, Ника улыбнулась ещё шире и тихо зашептала скороговоркой:
- Спасибо-спасибо-спасибо!
- За что? - ответил улыбкой на улыбку я. - Вроде как не за что. За вчерашний случай я уже был отблагодарен тобою. Мне лишнего ни к чему.
- Как за что? - удивилась девушка. - За моё сегодняшнее ночное спасение. Пусть оно произошло и во сне, но... этим дружинником, этим рыцарем со столь необычного цвета медведем на щите был же именно ты!
Только одна вещь на свете - то, что я родился мальчиком, удержала меня от передачи нахлынувших на меня чувств голосом или постыдным бегством. Ведь во втором сегодняшнем сне я и правда был... дружинником, ехавшем на белом коне, в кольчуге, остроконечном шишаке с наносником, вооруженный длинным кавалерийским копьём. И со щитом, на котором на задних лапах стоял, сжимая в передних лапах бердыш, сводный арктический брат привычного взору русского человека бурого медведя. А ещё на моём плече был...
- Это, что, было и в твоём сне? - сообразила Ника. - Тебе снилось тоже самое? Или даже...
Она вздрогнула от пришедшей к ней на ум мысли и заметно сжалась при своём и без того невысоком росте. Я тоже чувствовал себя не в своей тарелке, но старался держать форму, должную для юного разведчика. Никогда не поверил бы в то, что подобное вообще возможно, но очень похоже на то, что нам приснился один совместный сон на двоих. Осознав это, Ника снова поймала мою руку своими ладонями, вновь, как и вчера, сжала её, и, смотря в мои глаза едва ли не с мольбой, пролепетала:
- И что кричала эта ведьма, танцуя вокруг меня, привязанной к осине?
- Ты про Лихо что ли? Это не ведьма была, и даже не баба Яга. Нечто косматое, заросшее волосами сверху, а руки-ноги человеческие. Нечисть, короче. Как есть - Лихо из деревенских сказаний. Что оно там кричало? - задумался было над ответом я, но тут же выпалил, ибо, как не странно, вспомнил. - Забудь о том, кем ты была. Стань той, кем я быть велю! Судьбу твою переменю. Что было шито - станет крыто!
- Всё так, всё было именно так, - зашептала, согласно кивая головой Ника. - Почти. Только говорила она это на французском. Oublie qui tu étais. Sois celle que je veux être. Le destin de taoyu va changer. Ce qui a été cousu-deviendra couvert, вот как! И ты прав, нечисть была настолько космата, что её волосы свисали до плеч со всех сторон и лица не было видно. Только вот перед тем как ты появился, она один раз встряхнула волосами и я увидела, что это всё же человек. И что этим человеком является… Элен!
Бедная Ника! Все её надуманные страхи и реальные тревоги перемешались друг с другом и слились в нашем ярком совместном сновидении в один образ сосредоточения всемирного зла. И как хорошо, что в этом сновидении я успел...
- И как хорошо, что в сновидении ты успел проткнуть с галопа её копьем прежде, чем она коснулась моего сердца веточкой черной бузины! Сделай она так, я была бы уже не я. И не только во сне. Наяву тоже. Я чувствую, что это было бы именно так. Поэтому - спасибо, спасибо, спасибо...
Шепча рефреном слово благодарности, Николетта едва вновь не погрузилась в сон и не упала на пол, но её успел подхватить я, прямо как в...
- Прямо как во сне, - счастливо вздохнуло кареглазое чудо. - Только сейчас это уже не сон.
- Колетт!
Знакомый нам обоим возглас напоминал по своей мощи удар грома, не смотря на то, что прозвучал из коридора, за прикрытой дверью. Ника, поправив очки, тут же приосанилась и самую малость отстранилась от меня. В этом я её понял прекрасно и не стал удерживать. Меньше всего мне хотелось, чтобы из-за моей неосмотрительности хоть малейшее слово было высказано против Ники. Случись так, мне надо было бы после стреляться. Или самому, или с кем-то.
- Уже закончила писать, ма! - отозвалась героиня моего сегодняшнего сна. - Сейчас буду.
Подхватив лежавший на столе лист, изящным девичьим подчерком исписанный с другой стороны, Ника вновь, уже не стесняясь, прижала к себе, так чтобы написанное оставалось тайной, улыбнулась ещё шире и тихо-тихо произнесла:
- Какая жалость, что мне пора снова улетать. Причем улетать туда, где мне не особо и рады. Но если всё произошедшее не случайно, если это и правда часть некоего Плана, то пусть успеет проявиться ещё один знак, чтобы я знала наверняка.
- Какой? - задал простой и в простоте достаточно глупый вопрос я.
- Увидим! - пообещала мне Ника, удаляясь в свое купе, сделав под конец оговорку. - Если тому суждено состояться.
Не знаю что именно: эта ли заданная мне загадка или нечто совсем другое сподвигло меня вновь придвинуть к себе письменный прибор и пару листов бумаги. Моё внутреннее Я, Я тринадцатилетнего гимназиста потребовало от меня предоставить ему одна из высших степеней свободы - свободы творчества. Вот только существенным отличием от вчерашнего стал стиль его выражения. Промелькнувшие перед моим внутренним взором во всех подробностях образы пережитого за последние дни настраивали далеко на не эпистолярный лад. Перо ручки-вставки казалось само собой, без моего участия, скользило по бумаге, в то время как разум изо всех сил ловил и временно удерживал, любуясь их красотой, бабочек и стрекоз воспоминаний. Фактически я грезил ими наяву, сам не осознавая того, что делаю, поскольку, когда я от них очнулся, передо мной лежали два листа исписанных строк самых причудливых форм. Вчитавшись в них, я даже не сразу поверил в то, что их выводила моя рука. Потому что это было... прекрасно!
Завинтив крышку чернильницы и отложив перо, я сразу ощутил иной голод. Голод чтения. Стюард вновь проявился в воздухе передо мной, по первому же знаку пальцев, будто я был индусским факиром.
- Не найдётся ли «Война миров» Герберта Уэллса?
Сервис в «НОРД-экспрессе» был высочайшего качества и удовлетворял любой вкус пассажиров. В том числе и в чтении. Путешествовать со своей книгой всегда интереснее, чем без неё, но только не в этот раз, о чём я был хорошо осведомлен. Одноклассники рассказали об одном интересном «овражке», в который я бы обязательно угодил, случись такая оказия. Потому, в вагонах первого класса была и своя, пусть и небольшая, но библиотека. Не далее, как час назад к одному из столов вагона-ресторана, за которым сидела француженка, стюард принес французский же и явно женский роман. Почему бы в библиотеке не оказаться и роману английскому?
- Найдётся, - кивнул мне стюард, метнув свой взгляд чуть выше моей головы. - Только успеете ли? Через полтора часа я буду вынужден попросить вас вернуть её обратно под замок. Вынужден.
- Значит, побеспокоите, - благодушно согласился я. - Только почему же через полтора? Нам ехать втрое дольше.
- Так ведь у вас в Вержболово пересадка будет. Были бы рады довезти вас до места, но не можем, никак не можем, - извинительно развел руками стюард. - Сей момент, господин гимназист, сейчас исполню.
И в самом деле, уже через минуту на серебряном подносе мне вынесли, словно деликатесное кушанье, прошлогоднее переиздание книги английского фантаста в переводе Журавской с добавлением к нему иллюстраций Альвима Корреа. Решив не тратить впустую убывающее, как песок в колбе часов время, я перевернул лист с цензурным дозволением, следовавшим сразу за титульным листом, и погрузился в самое начало вторжения из глубин космоса на Землю.
Полагаю, что стюарду, не смотря на все его старания, вряд ли бы удалось вернуть меня к реальности. Настолько я был увлечен динамично развивающимся сюжетом. И нет, то была не Николлета, непостижимым образом вошедшая в круг способных к тому лиц. Мой отец. Отец, просто положивший свою крепкую тяжелую ладонь на моё плечо. Но этого прикосновения вполне хватило на то, чтобы я оторвался от перипетий героического боя эсминца «Сын грома» с боевыми треножниками коварных пришельцев и вернулся в салон второго вагона.
- Время, сын, - улыбнулся в усы отец. - Остановка будет через десять минут.
- Сейчас! - моментально отозвался я, с неохотой закрывая книжный том.
Гораздо охотнее я подобрал со стола два исписанных мною листа и поспешил в наше с отцом купе.
- Вержболово, Верж-болово, - вертел я на языке явно деревенское наименование населенного пункта, наяву чувствуя, как замедляется ход нашего паровоза. - Это, поди, невзрачная деревенька, с ещё более невзрачным вокзалом. Вернее даже полустанком среди пасторального пейзажа. Будет ли на нём хотя бы дворник? Или кроме кассира мы там ник...
Выглянув в окно, я временно потерял дар речи. По своему величию, своим размерам тому порядку, который поддерживался на платформе, он кратно превосходил подобное сооружение в городе Вильна, как эсминец превосходит рыбацкую шаланду. Да и по роскошности этот вокзал мало чем уступал вокзалу Варшавскому.
- Вот тебе и жалкий полустанок! - урезонил моё самомнение проявивший себя внутренний голос юного разведчика. - Никогда не суди о явлении только по его наименованию.
- Хорошо, - немедленно согласился с ним я, подхватив вверенный мне чемодан, и направился к выходной двери в хвосте вагона. - А здесь красиво...
Спустившись на платформу, я посмотрел вдаль по ходу движения и... ничего не понял. Насколько мне хватало зрения, я видел, что наша железнодорожная колея тянется дальше, не описывая поворотную петлю и не оканчиваясь насыпью с буфером. Колея упиралась во вполне различимый мост и явно шла дальше. Также как и колея соседняя. В результате с моей точки зрения терялся сам смысл планируемой пересадки. Зачем огород городить?
Ответ на этот вопрос я искать не стол, поскольку перед открытым дверным проемом появилась Николетта. Приосанившись ещё сильнее прежнего, я совершил классический полуоборот и протянул ей свою руку помощи. Видавший виды стюард, умница, моментально прочитал ситуацию и отнесся к ней с пониманием. Он моментально убрал за спину свою руку, отчего Ника спустилась по ступенькам вниз, держась за мою ладонь. И хотя её мачеха метнула в нас свой не очень довольный взгляд, но ничего сказать так и не решилась. Что с точки зрения этикета, что со стороны морали, нами всё было соблюдено безупречно. Оказавшись на платформе, она сделала вынужденный шаг вправо, но только один. Тот самый, который позволял сказать любому ревнителю излишней благопристойности что «мы как бы не вместе, а просто стоим рядом». Почему не влево? Так ведь её младший братишка, спустившийся сразу после Ники, был вмиг перехвачен и удержан от озорства её правой рукой. Таким немудреным способом расстояние между нами не увеличилось.
Я опасался, что Элен уведёт Нику ещё на пару шагов в сторону от меня, но этого не произошло. Случилось иное. Разом открылись двери вокзала и на платформу устремились десятки служащих в форме. Их было чуть ли не вдвое больше нас, пассажиров первых пяти вагонов. Такого столпотворения я и ожидать не мог! Подхватив нашу ручную кладь, они деловито заторопились обратно в здание, увлекая нас за собой.
В пику всем виденным мною в жизни ранее вокзалам этот имел особенность. По центру зала, на протяжении всей его длины стояли... лавки, за каждой из которых сидел конторский служащий. И именно к ним наши необычные носильщики перетаскивали наши чемоданы. Я рванулся было вслед за своим чемоданом, но вовремя сообразил, что это не столько здание вокзала, сколько таможенно-ревизионный зал. И что перед тем как встать перед контролёром и парой его помощников-досмотрщиков, мне необходимо отправить почтовую корреспонденцию. К тому же, именно у почтового отделения я хотел ещё раз пересечься с Никой пусть и не тет-а-тет, но вне поля зрения её домомучительницы.
Сложно представить вокзал без почтового отделения, но вот увидеть такой, в котором их бы было два - редкая удача. Особенно, если учесть то, что они расположены в одном зале и цена отправки корреспонденции из обоих концов этого одного зала различная. На моей стороне послать письмо в Санкт-Петербург обойдётся дешевле. Уплатив сидевшему кассиру положенный почтовый сбор, я заспешил к лавке, на которой лежал, пока невскрытый, мой чемодан. И именно тут я увидел тревожно озирающуюся по сторонам Нику. Когда она заметила меня, её лицо заметно преобразилось, тревожность с него сошла, а на лице вновь заиграла улыбка.
- В первый раз здесь? Не потерялся? - участливо спросила она.
- В первый. И нет. Я тебя искал, думал, мы отправим свои письма вместе.
- Ну, положим, письмо было лишь предлогом, чтобы выкроить себе время, - будто извиняясь передо мной проговорила Николетта. - Но ничего, ничего, сейчас, дай Бог, отольются кошке мышкины слезки. Пусть и в самой малости.
- Ты это о чём? – не понял её я. - Что опять не так?
- Неважно, - хихикнув в кулачок, ответила мне собеседница. - Ты, главное, ничему не удивляйся и веди себя так, как будто вокруг тебя ровным счетом ничего необычного не происходит. Тогда всё пройдет гладко. Хорошо?
- Хорошо, - охотно согласился я и заспешил к той лавке, у которой помимо троицы таможенников меня ждал, как и своей очереди ещё один пассажир.
Увидев перед собой меня, статный человек, прежде сидевший на стуле, встал и жестом предложил мне самому открыть мой же чемодан. Едва мои руки отошли от двух открытых замков на нём, как два его помощника, развернув чемодан боком ко мне, принялись пристально изучать его содержимое, в то время, как сам контролер начал задавать мне, судя по всему, стандартные вопросы.
- Кто вы?
- Дворянин Антоний Беломедведев, - лихо представился я человеку, носившему мундир тёмно-зелёного, изумрудного покроя с восьмью золочёными пуговицами и диковинными для меня погонами, на которых пара перекрещенных между собой жезлов окаймлялись справа - одной, а слева двумя маленькими одиночными звездочками. - Честь имею представиться.
Наблюдательность для разведчика - основа основ. Что на погонах досмотрщиков, что на погонах контролеров, опрашивающих публику попроще, я ничего, кроме пары перекрещенных жезлов, не видел. Вернее, у одного контролера одна звездочка вроде как сиротствовала на погонах, но вывод из подобных наблюдений был для меня очевиден. Передо мной стоял человек, наверняка выслуживший себе личное дворянство[4]. Губы опрашивающего меня человека на миг дрогнули в одобрении, но тот же вернулись в свое первоначальное официальное положение.
- Род ваших занятий?
- Гимназист.
- Цель поездки?
- Путешествую вместе с отцом.
- Что провозите?
- Две смены белья и прочие личные вещи.
Стандартные вопросы. Нестандартные ответы. Краем глаза я заметил, что когда пальцы одного из досмотрщиков добрались до мой гимназической формы и, особенно, до Знака, он обменялся взглядами с контролером, и тот закачал головой, предлагая не обращать на него внимания.
- Кадуцеи! - внезапно вспомнил я. - Ну конечно же, это кадуции или «Меркурьевы жезлы»! Вот что красовалось на погонах и на пуговицах мундиров у таможенников! Эмблема их почетной службы[5]!
- Это хорошо. Подпрыгните пару раз, господин гимназист, так же как бы вы сделали это на уроках гимнастики.
Просьба была крайне странной и даже оскорбительной для любой другой ситуации, кроме этой. Я стоял у тех ворот, за которыми кончалась Россия. К тому же я внезапно вспомнил, откуда мне знакомо это название - Вержболово. Годами я был в ту пору крайне мал, но запомнил, как наше Нелединское имение много лет назад навестил сын наших соседей, бывший в отпуску. И что он рассказывал о том, как лично поймал двух злоумышленниц, попытавшихся провести под своими тремя надетыми на себя платьями чуть ли не по 2 пуда серебра в слитках каждая. И как раз через Вержболово. Причем слитки посыпались на пол после того, как дамы запрыгали, с понятным визжанием, при виде крысы, которую юный таможенник сначала забил сапогом, а затем приподнял за хвост, чтобы выкинуть в мусор[6]. Поэтому я с удовольствием прыгнул целых три раза.
- Проходите, господин гимназист, - с доброй улыбкой освободил мне проход контролёр. - Счастливого вам пути!
По ту сторону линии лавок стояла и то и дело прикусывала в нетерпении свои губы Ника.
- Это что, ты так из-за меня переживаешь? – в удивлении хотел спросить у неё я. - Не надо!
Пришедшую мне на ум мысль я едва не произнёс вслух. И даже уже дернулся было к ней, как вдруг будничность опросов прервала тревожная трель свистка, прозвучавшая фактически из-за моей спины. Оглянувшись, я увидел что к соседнему с моим столику-лавке у которого стояла красная, как вареный рак мачеха Николетты с двух сторон спешат таможенники с буквами «ТС"»на пряжках ремней. Один из досмотрщиков, совсем ещё безусый юнец, с гордостью демонстрировал одной рукой на всеобщее обозрение изъятую из сумочки Элен книжку на французском языке, словно то был его первый охотничий трофей, а второй подносил ко рту свисток, периодически издававший трели.
- Je vous le jure[7], я правда не знаю, как это попало в mon sac à main, - истерично верещала, мешая парижское с нижегородским мачеха Ники.
Ни для кого не является особым секретом, что самым опасным предметом для абсолютно благонадежного человека при таможенном досмотре являются книги. Литература, как известно, частенько бывает недозволительной и её провоз через кордоны может стать деянием подсудным.
- C'est un accident[8]! Уверяю вас!
Сам не знаю, что именно заставило меня вновь обернуться к Нике, но когда я увидел, что она коротко хихикнула, а затем вновь состроила постную мину, я сообразил, что «случайность» на этот раз не псевдоним Вседержителя, а только мелкая «мстя» девочки, измученной постоянными нападками и придирками мачехи. А ещё осознал, что шляпку гимназистка-ангелочек потуже натянута для того, чтобы никто не заметил, что вместо нимба на её головке на миг проступили маленькие рожки. Впрочем, я тоже не был святым пустынником, особым ханжеством никогда не страдал и читать мораль своей знакомой не собирался, справедливо считая, что она имела полное право отплатить должок таким образом.
- Только не в Сибирь! Не в Сибирь! - снова истерично заверещала, хватаясь обеими руками за сердце француженка, когда заметила, что её книжку взял в руки подошедший таможенник, перед которым вытянулись по стойке «смирно» все остальные.
Тот с интересом посмотрел на заглавие книги, быстро просмотрел несколько страниц, поморщился и брезгливо отвел книгу от своего лица.
- Галиматья натуральная! Пропустите её. Если она читает такое, то ее забывчивость понятна.
- Merci, Monsieur l'officier! Merci beaucoup! - залепетала было она, но тут за ее спиной раздалось деликатное покашливание, и Элен поспешила пройти линию досмотра.
Выйдя из здания вокзала с другой стороны, я обомлел. Платформа с таким шикарным вокзалом оказалась «островной». Да-да, по ту его сторону располагалась ещё одна железнодорожная колея, на которой стоял... «НОРД-экспресс»! Не дать, не взять - брат-близнец того, из которого мы вышли получасом ранее. Ой, нет, не совсем так!
Во-первых, наш второй вагон был канонического коричневого цвета. Вольность, когда в состав элитного поезда присоединили нефирменный вагон, могла прокатить только у нас в России. Западнее, а тем более - в Пруссии, где Ordnung возведен чуть ли не в культ, подобное было невозможным. Во-вторых, я заметил, что путь, на котором стоял новый состав, был пусть и ненамного, но уже привычного мне российского. Вроде и разница невелика, 1435 миллиметров против наших 1524, но вот составы и паровозы не поедут дальше. Именно поэтому путешествие в одном составе из Санкт-Петербурга в Париж невозможно. Пока невозможно. Почему пока? Потому что Иоганн Вайс, грозящий сверхскоростными поездами, способными развивать скорость в три сотни километров за час электровозами, уже высказал нам свою идею о том, что когда он вырастет, то сделает своеобразный шлюз для составов. Остановится такой на особом участке пути и - раз-з! За десять минут колесные пары всех вагонов поезда одновременно перейдут на нужный стандарт. По-русски просто, по-немецки пунктуально - одна выгода!
Ну а третье... Третье - это новый, уже немецкий паровоз. Всё остальное осталось без изменений. Тот же комфорт, те же номера вагонов, те же номера купе. Также как и в Петербурге, после первого короткого свистка, двери вагонов открылись, и стюарды в идеально отутюженной форме одновременно спустились на платформу, чтобы проверить наличие билетов как у давних пассажиров, так и у их нового попутчика.
[1] Одной из форм протеста против русского языка у местных сепаратистов в те годы было соскабливание краски с русского названия города так, чтобы оно становилось похоже на его латинскую форму. Обычно «и» по ночам превращали в «i», чтобы утром это увидели пассажиры-иностранцы.
[2] Ну не было тогда названия «тосты» применительно к ним. Говорили «пульмановские хлебцы», поскольку их форма и правда напоминала форму пульмановского вагона.
[3] Festina lente (лат.) -поспешай медленно.
[4] И в самом деле, выслуживший. Коллежский секретарь как-никак.
[5] Реальный исторический факт.
[6] Не смотря на анекдотичность, описана реальная история, произошедшая на Вержболовском таможенном посту в мае 1905 года.
[7] Je vous le jure (франц.) - Клянусь вам!
[8] C'est un accident (франц.) - Это - случайность!
Глава 14
В которой разъясняются пара географических недоразумений, необычная дуэль приводит к неординарным последствиям, а также дается крепкое обещание.
То, что мы находимся как бы уже в другом государстве, не успев ещё даже пересечь пограничную черту, проходившую, как известно из учебника «Отечественная география», строго по центру русла реки Липовка, которую с истинно тевтонским упорством на немецких картах обозначают как Лиепона[1], было заметно даже по платформе. Уж насколько она была чистой с нашей стороны таможенного пункта, не в пример чистоте иных платформ даже в Санкт-Петербурге, но глядя на блеск покрытия на этой, как бы немецкой стороне, невольно создавалось ощущение, что её не просто мели, а минимум дважды в день тщательно мыли. Причём, с шампунем. Даже название станции на стене было дано латинскими буквами и тоже передано не совсем верно. Думаете, оно было написано как Vergbolovo или на худой конец Wirghbolovo? А вот и нет! Wirballlen, приезжайте и прочитайте сами! Будь у меня больше времени, я бы постоял и полюбопытствовал ещё, но поезд любопытных никогда не ждёт. Поэтому я поспешил занять место рядом со своим отцом. Вернее, я хотел сначала помочь Николетте, но на этот раз её мачеха была настороже, встав рядом со своей падчерицей, отчего моей знакомой пришлось довольствоваться помощью стюарда-немца.
Скорее всего, именно последнее оказалось решающим доводом для Элен, чтобы проявить свой актерский характер и попытаться разыграть перед присутствующими сцену умирающего лебедя.
- Ah, nous avons besoin d'aide![2] Моё сердце просто разорвется на две части, не выдержав перенесенных потрясений.
Держалась она при этом правда не левую сторону туловища, а за лоб, показывая тем самым, что вот-вот и упадет в обморок, что её и правда надо спасать прямо здесь и сейчас.
- Как хорошо, что тот пост досмотра уже остался позади! Но всё же... Коньяк и Бальзак - вот что позволит мне остаться в живых после перенесенного ужаса. Mon remède! J'en ai besoin maintenant[3]!
На зов о помощи первым подошёл официант из соседнего вагона. И не просто так, а уже с презентом: на подносе стояла полная почти до краев рюмка, а рядом с ней на блюдце лежал пяток оливок и двурогая вилка, специально для них и предназначенная.
Отвернулся я вовремя. Наблюдение за началом подобного «лечения» особого удовольствия не вызывало. У тому же, за ним последовало продолжение.
- Коллет, - камерным голосом актрисы трагического жанра проныла француженка. - Моё бедное создание, будь добра, продолжи мое лечение. Две главы, ради всего святого, буквально две главы, и Морфей заменит тебя на посту у постели недужной.
Как бы не хотелось Нике ответить отказом, но сейчас это не представлялось невозможным.
- Comme tu veux, ma[4]!
Пожалуй, единственным человеком, кто не раскусил наигранность прожженной интриганки, стал Степка-Стефан, младший сводный брат Ники, крепко прижавшийся к Элен, что объяснимо. Уж ему она точно была мамой без всяких сокращений до «мА». Я же повернулся к окну, из которого открывались виды на саму деревню и по гимназической привычке считал плюсы и минусы произошедшего. То, что я не смогу порадовать Николетту своим необычным подарком прямо сейчас, меня огорчало, но был и небольшой плюс. Было бы намного хуже, если бы Элен не потребовала себе аперитивом первого «лекарства». Без него она могла удержать подле себя Нику не на час и даже не на два, прежде чем успокоится. А так, глядишь, и правда в сон уйдет минут через десять, и это будет просто прекрасно. Для нас с Николеттой, само собой.
Кстати, о видах. Дома в этом Вержболово кардинально отличались от деревенских домов нашей Петербургской губернии. Они выглядели богаче внешне, будто сойдя с иллюстраций сборников сказок, но… Но при этом их зажиточные владельцы делали то, что не пришло бы в голову ни одному самому дурному крестьянину в самой захудалой привычной деревне. Они, не особо стесняясь, сливали помои куда попало, так и не озадачившись наличием отдельных и скрытых от глаз посторонних невольных наблюдателей мест. М-да, может быть англичане не так уж и не правы, когда считают, что дикарь без образования в смокинге в душе останется всё равно дикарем. К тому же, даже написание латиницей на вывеске одного из явно нежилых зданий, невольно вызывало улыбку.
- Ку-бар-тай, - попытался я прочитать его на русский манер. - Это что за герундий[5] такой на мою голову? Язык об него сломаешь. На немецкий абсолютно непохоже. Да и по-русски звучит дико. Будто это не граница с Европой, а с Азией. Вот что оно означает и на каком языке? Баня? Склад? Кибартай.
- А обозначает оно всего-навсего наименование этой деревни, господин гимназист, - произнес знакомый голос за моей спиной.
Обернувшись, я удостоверился, что мне ответил Никин отец. Он уже вернулся с проводов своей пассии до её постели и сейчас удобно расположился в кресле рядом со мной, крутя между пальцами сигарету.
- Как название? - удивился я. - Это же Вержболово!
- Вержболово, - согласился со мной он. - Но при этом - и Кибартай тоже.
- Прямо как у Жюля Верна? - воскликнул в полном восхищении я, тут же пояснив свою радость. - Когда в «Детях капитана Гранта» остров Мария-Тереза на французских картах был обозначен как остров Табор? Вот это да! Значит, такое и правда бывает? Это, что, немецкое название?
Никин отец закашлялся и перевел свой взгляд куда-то за мою спину. Развернувшись так, чтобы мне стал виден и второй возможный мой собеседник, я обнаружил своего отца, явно перемигивающегося со своим недавним собеседником азбукой Морзе. А ну-ка, ну-ка… «…кажи как есть. Он поймёт». Пойму что?
- Видишь ли, любознательный Антоний, - начал после небольшой заминки вернувшийся к разговору со мной надворный советник. - Это Вержболово и в самом деле не Вержболово, то есть не совсем оно.
- Это как? - совсем запутался я. - Город, который не город, то есть не совсем он. Вот как это понимать? Он вообще существует или нет?
- Вержболово существует, - согласился со мной Никин отец. - Вот только оно расположено пятью верстами восточнее. Мы его проехали ещё на предыдущем поезде.
- Тогда зачем надо было такой огород городить?
- Как зачем? - не понял меня он. - Таможенный пункт у границы разве не нужен?
- Нужен, - согласился я. - Более того, жизненно необходим для любого государства. Вот и был бы Кибартайский таможенный пункт и станция, соответственно - Кибартай! Если есть станция со смешным названием Ужовка, почему бы и такой не быть.
- Да понимаешь ли, в чем дело… размещение такого пункта должно было быть согласовано не просто на ВЫСОЧАЙШЕМ уровне, (поднятый вверх указательный палец моего собеседника подтвердил мои подозрения, что имеется ввиду прерогатива государя-императора), но ещё и на международном уровне. Ведь и по ту сторону границы такой же таможенный пункт имеется, также всеми заинтересованными сторонами согласованный. И вот когда одного «умника» спросили, какой город ближайший, тот сдури или спьяну ляпнул, что таковым является Вержболово. Так во всех документах записали, а затем и согласовали. И только на месте выяснилось, что от настоящего Вержболово до границы шесть верст. И что делать? Если сказать как есть, то запросто погон лишишься, а то и звания дворянского вместе со свободой. И установить, как написано в документах, в документах невозможно. Кому нужен таможенный пункт, расположенный так далеко от границы?
- Никому, - снова согласился я. - И что сделали дальше?
- Как что? - рассмеялся надворный советник. - Поступили строго по высочайшему предписанию. Сказано было устроить таможенный пункт «Вержболово» на станции у границы, так и исполнили. Делов-то ничего. Построили станцию у деревни Кибартай, приколотили табличку «Вержболово» со своей стороны, дождались, когда немцы свою колею к ней подведут и табличку «Wirballlen» повесят со своей стороны и дело пошло на лад.
- И что немцы? Неужели ничего не поняли?
На этот раз в ответ на мой невинный вопрос весело рассмеялись уже оба взрослых.
- Да им, сын, подобное даже и в голову прийти не могло! - отсмеявшись, ответил отец. - В их понимании подобное раз…долбайство (был употреблен несколько иной «морской термин») попросту невозможно!
- Дела… - озадачено проговорил я в тот самый момент, когда наш поезд тронулся с места, следуя за движением солнца с востока на запад.
Впрочем, озадачился я ненадолго. Створка двери снова отворилась и в салон вошла Николетта, державшая обеими руками два сложенных вдвое листа бумаги. На её явно утомленном лице читалось волнение и даже некоторая тревога. Еедва наши взгляды пересеклись, её губы моментально растянулись в приветливой и одновременно с тем робкой улыбке. Абсолютно с такой, с которой у нас в гимназии выходили к испытаниям самые робкие (за что порой получали насмешки) из моих одноклассников.
Вот и сейчас у меня невольно складывалось впечатление, что она будто бы держит экзамен, скажем, по истории, вот только не перед классной дамой (таковых в салоне не наблюдалось), а перед самим Николаем Куном. Да-да, тем самым популяризатором, интереснейшие заметки о верованиях древних греков и римлян которого, написанные ярко и живо, уже попали на страницы учебников «Всеобщей истории» и вот-вот должны выйти совершенно отдельной книгой[6]. Элегантно поправив пальчиком свои очки, девушка короткими, но очень быстрыми шажками, будто борясь со собственной трусостью, преодолела разделявшее нас расстояние и села на своё излюбленное место напротив меня.
С минуту мы просто смотрели друг на друга, будто не зная, с чего завести беседу. Будто нам что-то мешало, хотя мы оба хотели её начать. И этот гордиев узел затянувшийся паузы решительным образом разрубил мой отец.
- А что, Юрий Александрович, - спросил он у отца Николетты. - Не выкурить ли нам по сигарете в тамбуре, дабы не смущать их дымом и без того смущенных путешественников?
- Пожалуй, это будет весьма разумно, - согласился с ним обладавший явно княжеским именем надворный советник. - Моя Николетта курения терпеть не может. К тому же и наши разговоры не всегда для чужих ушей предназначены быть могут.
Проводив их взглядом, Ника вновь закрыла глаза и, как и вчера, опустила свой подбородок на сложенные в «замочек», будто в молитве, пальцы рук.
- Надеюсь, тебе не досталось, - участливо спросил шепотом я. - То есть, тебя не разоблачили?
- А? - коротко вопросом на вопрос ответила моя собеседница. - Ты про что?
- Про книжку на таможне, - улыбнулся я. - Я оценил. Вышло очень красиво. Вот только опасался, что тебе потом попадет за подобную шалость.
- Нет, - вновь улыбнулась девушка. - Хотя особой любви между нами никогда не было, нет и никогда не будет, о чём мы обе прекрасно осведомлены, но я всегда отвечала на все её уколы-укоры прямо, сразу и по-простому. Это благодаря тебе мне удалось выйти сухой из воды. Ты надоумил.
- Я? Но как? Вроде ничего такого я не говорил.
- Зато сделал. Тогда. В парке.
- Когда поймал тебя?
- Раньше, ещё раньше, - прошептала Ника, глаза которой горели озорными огоньками. - Знаешь, я вчера утром, после завтрака, когда мы ещё только перепроверяли, все ли вещи собраны, вдруг вспомнила про тебя, точнее даже не про тебя лично, а про странный знак на твоем рукаве, который я заметила.
- Мой трилистник?
- Да, - кивнула Ника. - Про него. Так вот, чтобы начать о нём разговор, я задала сначала вопрос о том, точно ли хватило ли моего "спасибо" в качестве благодарности тебе за то, что я не упала по своей неосмотрительности только благодаря тебе. Ну и заодно и... сам понимаешь о чём. А он, оторвавшись от чтения утренней газеты, ответил нечто странное.
- И что же? - заинтересовался в свою очередь я.
- Он сказал, что этот знак - символ твоей принадлежности к своеобразному рыцарскому ордену. Так и сказал: за то, что ты совершил в парке явно, я со своим «спасибо» оказалась с тобой в расчёте, а вот за сотворенное тобою тайно тебя надо благодарить отдельно, но не мне одной, а всем. Я его тогда не поняла, но через час я заметила оставленную им на столике газету, хотела было отдать папе и обнаружила обведенную карандашом заметку о происшествии в Летнем Саду. Ну, про злого человека, который погнался за мальчишкой со странным знаком на плече, держа нож в руке, ударился головой о статую Немезиды и окончательно лишился рассудка. Ведь этим гимназистом был... тоже ты?
- Я, - нехотя пришлось признаться мне. - Только я там был не один, ты не думай. Я не герой...
- Зато ты был один на платформе, когда заслонял меня вчера. Ведь тот человек был тоже злым.
- Просто я из тех, кто не проходит мимо, - попытался объяснить я.
- Вот видишь, - с этими словами Ника снова схватила меня за руку. - Всё так, как я себе и представляла... знаешь, я сначала хотела, чтобы это осталось только в моем дневнике среди всего прочего моего сумбура, но, ты сказал то, что нужно и потому, прошу, просто послушай...
Николетта быстро посмотрела на невидимую мне сторону одного из своих листов, как иные гимназисты в шпаргалку, и чуть-чуть скосив глаза в правую сторону, зашептала:
- Просто я из тех, кто не проходит мимо.
Из тех, кто видит солнце, глядя в темноту.
И даже если бедам нигде границ не видно
Я тот, кто, улыбнувшись, скажет «Помогу!»
Я тот, кто слышит крики,
Но видит в них лишь боль.
Я добрый ангел Ники
Готовый принять бой.
Просто я из тех, кто не проходит мимо,
Из тех, кто всем поможет, не важно, как и чем.
И пусть моим же бедам нигде границ не видно,
Я все равно стараюсь помочь всегда и всем[7].
- Это... это нечто неожиданное, - признался я, стараясь подбирать слова так, чтобы они никоем образом не походили на сошедшие со страниц книг. - Вот такой благодарности я даже не представлял. Спасибо!
- Я не нарочно, и вчера я только доработала его, а задумала давно, ещё два года назад. Знаешь, когда я в первый раз засыпала в спальне новой гимназии, когда мне казалось, что меня навсегда покинули все мои родные, а единственным, кто мог меня спасти от всех дневных неприятностей и ночных страхов, стал выдуманный мною же сказочный рыцарь. А недавно появился ты. Вот я и... глупо, правда?
- О, нет! - поспешил её заверить я. - О, нет, о, Ника! Не говори так. Это красиво... Скорее, это моё, то есть у меня неправильно получилось.
- Получилось что? - спросила меня Николетта, зацепившись за мою случайную оговорку. - Ты что, тоже что-то написал в стихах вчерашним вечером? Про… меня?
Под её доверчивым, но пристальным взглядом не то, что солгать, умолчать было невозможно. Я снова кивнул.
- Прочитай, прошу... - безмолвно просили её карие глаза.
Вот странность: вчера я писал строчку за строчкой на удивление легко, а сейчас мне потребовалось изрядное мужество, чтобы начать. И, тем не менее, я решился.
- Ты меня только прости, что я вот так написал, - повинился я. - Слушай:
Мудрецы пусть век гадают,
Моя жизнь вполне проста:
То качели приземляют,
То уносят в небеса.
Бесконечное движенье:
Вверх - вперёд и вниз - назад;
В верхней точке на мгновенье
Каждый счастлив, каждый рад.
Нет ни капельки сомненья,
Знаю точно, наперед:
Очень коротко паденье,
Ну а дальше - будет взлёт!
Мне по жизни лет двенадцать,
Здесь, сейчас и навсегда,
И хочу такой остаться
Я в грядущие года[8].
- Вот зачем, зачем ты мне не сказал вчера, что являешься поэтом. Зачем обманул? – прошептала, не открывая своих глаз Ника.
- Я и не обманывал, - ответил я. - Я - не поэт! Просто так получилось. День вышел слишком сумбурным, а может так распорядились звезды...
- Просто я бы тогда не стала... не стала перекладывать на бумагу такое. И тем более читать вслух. Да ещё дать самой себе такой зарок.
- Какой ещё зарок? - насторожился я.
- А смеяться не будешь? – поинтересовалась Николетта. – Просто, если твой ответ звучит как «да», давай просто помолчим.
- Даже не собирался! Как можно? – заверил её я. - Так что за зарок у тебя такой, Ник? Если можно, я заранее готов освободить тебя от него.
Последнее было сказано не ради красного словца. Один из моих товарищей по несостоявшемуся побегу на войну решился на такой шаг только потому, что пообещал некой взбалмошной барышне совершить подвиг ради её короткого взгляда. Взгляд он получил и потому вечером того же дня попросил меня взять его с собой. Здесь же зарок может быть и похуже. Как известно, даже хорошенькие барышни - существа мало предсказуемые, а пребывающие в таком состоянии - тем паче.
- А ведь ты и правда такой... рыцарь одним словом, - выдохнула Николетта. - Даже в подобной малости заботу проявляешь. А зарок... я просто задумала, что если ты вдруг ответишь на моё витийствование твоим экспромтом, то я обязательно прочитаю и второе своё стихотворение. Правда, оно... неважно, только на свой счет не воспринимай, хорошо?
- Уговор! - согласился с последним я.
- Оно называется «Таинственный рыцарь», - озаглавила второе свое творение Ника. - Слушай:
- Что такое любовь? Это знает наверно не каждый.
Что такое любовь, я хочу вам сейчас сказать..
Дело в том, что любовь - это рыцарь в доспехах отважный,
И он тоже умеет любить, но обязан об этом молчать.
И он дарит любовь год за годом всем людям на свете
И он дарит любовь тем кто хочет, и тем, кто не ждёт.
От такой лишь любви рождаются в семьях счастливые дети,
А тот, кто так любит, из семьи никогда никуда не уйдёт.
И он дарит любовь разбивая всю душу на части..
А осколками он зажигает наш страсти огонь..
И в осколках души его все наше вечное счастье
Вся наша вера, надежда... И дикая сладкая боль.
Это. Было. Сильно! А самое главное, это точно предназначалось лишь для меня одного. Если вдуматься и вчитаться, то выходило так, что Николетта, девочка-гимназистка, разбиралась в вопросе о смысле моего участия в делах Легиона гораздо больше иных моих однокашников, с которыми я по утрам в столовой трапезничал кашей в учебные дни. А ещё это было больно. И прежде всего для неё. Кто-то пишет свое рукой, кто-то - головой, она писала своим сердцем. Я это сразу почувствовал и потому...
- Это не просто красиво, Ника! Это- прекрасно! И на такое... прости, я просто обязан ответить. Обязан!
То что происходило между нам сейчас во все времена называлось поэтической дуэлью, когда поэты состязались друг с другом в написании экспромтов, но именно сейчас это не было дуэлью, а скорее взаимной поддержкой, сопереживанием.
- Ты только держись, хорошо? - попросил я. – Просто событие, произошедшее не столь давно, повлияло и на меня тоже. И, прости, но:
Она повзрослела, и годы стрелою
Летят, не вернутся назад,
Но в парк все равно она ходит порою,
Туда, где качели стоят.
Садится, и к небу все также взлетает ,
Ей будто ещё девять лет,
Реальность отринув, глаза закрывает,
В мечтах нет ни горя, ни бед.
С ней рядом стоит её милая мама,
(Ах, как же она хороша!)
И жизнь у неё не печальная драма,
И счастьем светится Душа.
Ей можно смеяться, забыв о проблемах,
Взмывая в небесную высь,
Зачем сейчас помнить о жизни дилеммах -
Лишь только за тросы держись!
Так в детстве она побывает недолго,
Пусть даже всего полчаса,
Но станет ей легче на сердце немного,
К ней снова пришли чудеса[9].
Уже когда я рассказывал третье четверостишие из мною же сочиненного стихотворения, Ника сдернула очки и, обмокнув краем своего платочка уголки глаз, из которых проступили слезы, закрыла их. Когда я закончил, она найдя меня своим взглядом, ответила:
- И вот что теперь мне с тобой делать, а? Я же просто думала немного поиграть с огнём, зная, что мне это будет в будущем недоступно всерьез, как моим одноклассницам. Ты на меня посмотри, в чём жизнь во мне держится - сама не представляю. Потому и решилась сейчас. Наивно думала, успокаивая себя, что это ведь просто вагонная встреча, что всё ненадолго, что по итогу я напишу пару страничек в своём девчачьем дневнике, который всё равно ненадолго переживет свою хозяйку, прежде чем его сожгут в печке после моей смерти[10]. Глупо всё ведь вышло.
- Не глупо, - не согласился я. - Скорее -смело! И очень даже смело! Никогда не сдавайся, путешественница между мирами! Я помогу тебе!
- Вот последнего я и опасаюсь больше всего. И добро ещё, если мне сумеют помочь во Франции или, в той же Пруссии, если вылечат. Тогда ещё куда не шло. А если нет? Что тогда?
- Не брошу, - пообещал я. - Всё равно не брошу. Я ведь это же пообещал и твоему отцу тоже, не только тебе одной.
- Господи, и за что мне это? – взмолилась Ника. - Вот сидела бы улиткой в своем домике, бед бы никаких не знала. А теперь мне придется волноваться из-за того, что кто-то будет всерьез переживать за меня.
- Может быть для того, чтобы ты осознала, что окружающий мир не столь уж и страшен даже для тебя? Что у него есть и своя красота. Качели в парке, к примеру.
- Может быть, - согласилась с моим последним доводом Николетта. - Особенно, если качели... Вот только пообещай мне... нет, это будет слишком... обещай, что если мы, то есть нам суждено будет встретиться в Данцинге, то ты найдешь время на то, чтобы показать мне его красоты. Вдруг ты прав, и земной мир не ограничивается одними только больницами, лечебными водами и гимназией с домом.
- Это я могу обещать тебе смело! - заверил её я. - Клянусь! Вот только когда тебя ждать? - У моего папы всё рассчитано, как в аптеке. Восьмого мы отправимся в обратный путь. А там уже с пересадкой на Берлинский поезд. - Так скоро? - обрадовался я. - Через три дня? - Так долго, - со вздохом сожаления ответила она. - Мы уже несколько часов по общеевропейскому григорианскому календарю живем. Так что мы на мосту через ту реку переместились во времени вперед и живём не в пятом июля, а сразу в восемнадцатом после четвертого числа. Привыкай к этой мысли.
Хорош я гимназист! О Лидии Чарской вспомнил, о Персивале Лоуэлле – тоже не забыл, а вот о переводе не только стрелок часов, но и листов отрывного календаря - запамятовал.
- Коллет! - снова послышался из-за приоткрытой дверцы требовательный стон француженки.
- Мне вновь пора, спасибо за поэзию, - повинилась Ника и тут же спохватилась. - Постой, давай я возьму назад свою просьбу. Пусть вроде как она и не была мною озвучена.
- А как же восьмое? - спросил я.
- Восьмого мы отправимся из Парижа. Девятого будем на Княжеской горе[11]. Оттуда уже Берлинским поездом, если потребуется. А что делать дальше – решай для себя сам. Не встретишь - пойму, встретишь - будет интересно. Если же я не приеду от слова «вообще», значит, меня уже вылечили…
- Тогда мы с тобой всё равно встретимся, но чуть позже и в Санкт-Петербурге! - ещё раз пообещал я. – Можем даже в Летнем Саду! Но на вокзале Данцинга я буду тоже.
-.. либо меня во Франции залечили до смерти, - за упокой закончила свою мысль Ника. - Но и в этом случае мне уже больно не будет. Мне пора, извини. Тоже долг требует свих ограничений. Значит, встретишь? Обещаешь?
- Честное разведческое!
И, за неимением знака на рукаве, я приложил в подтверждение своего обещания три пальца к узлу своего шейного плата. Про третий упомянутый моей собеседницей вариант возможного развития событий я себе и вспоминать запретил.
[1] Действительно, так и наименовалась - Liepona.
[2] Ah, nous avons besoin d'aide! (франц.) - Ах, нам требуется помощь!
[3] Mon remède! J'en ai besoin maintenant! (франц.) - Моё лекарство! Как же оно нужно мне сейчас!
[4] Comme tu veux, ma! (франц.) - Как пожелаешь, ма!
[5] Как известно, слово «ерунда» появилось исключительно благодаря неприкрытой ненависти гимназистов к этой несуществующей в русском языке отглагольной части речи, зато обильно усложняющей понимание остальных европейских языков.
[6] Самое первое издание книги Николая Куна «Легенды и мифы Древней Греции» под названием «Что рассказывали древние римляне и греки о своих богах и героях» будет издано в 1914 году специально для... учениц женских гимназий.
[7] Стихотворение В. Светлояровой
[8] А.Улитин, «Философия»
[9] А. Улитин. На качелях.
[10] По обычаям тех лет личные дневники умерших до замужества девушек сжигались, во избежание разглашения мест хранения различных «скелетов в семейных шкафах».
[11] Кёнигсберг в переводе с немецкого означает Княжеская гора.
Глава 15
В которой тевтонское понимание ограничивается пятью секундами, звучит дивная смесь немецкого с нижегородским, а «разведовательное» задание - одним часом.
По злой иронии судьбы, путешествие в приятной компании всегда длится короче, нежели утомительное коротание времени без неё. И пусть компания была ограничена лишь двумя персонами, но как же мне хотелось, чтобы оно продолжалось хотя бы до Берлина. Увы, ход времени был неумолим, о чем мне напомнили возвращение в салон наших с Николеттой отцов и очередное замедление хода экспресса.
Инстербург мы миновали около часа назад, сделав в нём короткую остановку, а нынешнее замедление могло означать только близость Княжьей горы. То есть города Кёнигсберга. Расписание и установленные в салоне нашего вагона часы красноречиво свидетельствовали об этом.
- Вы снова пребываете в одиночестве, Антоний? - с удивлением проговорил отец Ники. - Увы, господин надворный советник, - развёл руками я. - Ещё недавно нас было двое, но когда тебя так требовательно зовут взрослые, нам остается только оставить все свои дела и поспешить на этот зов. Я на него зван не был. - Я думал, что успею вернуть Элен в её пенаты до того, как она вновь уйдет в своё декаданство, - нехотя признался мой собеседник. - А отправься мы на неделю раньше, уже Николетта обиделась бы на меня за то, что я тем самым лишил бы её качелей. К тому же, в таком случае она бы, к моему огорчению, не встретила вас. - Меня? Я-то тут причём? – непомерно удивился я. – Вроде ничего из ряда вон выходящего мною не совершено. - Притом, - заметил отец Николетты. – Что до той случайной встречи с вами в парке моя дочка вела себя зачастую не так хорошо, как мне бы того хотелось. Ника до неё и Ника сейчас - весьма разные персоны, и теперешняя смотрится гораздо приятнее предыдущего своего варианта. Жаль только, что... - Это изменение заставляет вашу Элен еще больше нерничать и беспричинно ревновать, - высказал уверенным голосом свою догадку я. - Пххх...
Господин надворный советник выпустил воздух сквозь зубы, переглянулся с моим отцом, а затем, издав быстро прерванный смешок, продолжил:
- Да, наблюдательности, должной для юного разведчика вам и правда не занимать. И вывод на основании подмеченного вами сделан совершенно правильный. Впрочем, для последнего не нужно быть Шерлоком Холмсом, звания легионера вполне достаточно.
Похвалив меня так, чтобы меня не стало распирать от излишнего самомнения, Никин отец вдруг кивнул головой и вновь заговорил:
- Свою Элен я минут на десять после остановки могу взять на себя, а что касается Данцинга, то я уже договорился с вашим отцом о том, что вышлю телеграмму на ваш адрес, если в том, разумеется, будет нужда. - Буду весьма рад оказать дружескую помощь вашей Николетте. В этом можете располагать мною целиком и полностью, - ответил я вместе с коротким кивком головой. - В таком случае, не буду вас задерживать, господин гимназист. Удачи вам в ваших начинаниях! - Благодарю! - отозвался я. - И насчет обещанного мной, не волнуйтесь, исполню в точности. - Кстати, насчет обещаний, - внезапно напомнил мне отец. - Мне так помнится, что один едва оперившийся орлёнок пообещал мне больше не дразнить гусей и переодеться в цивильное сразу после того, как мы минуем Инстербург, а нам до Кёнигсберга пять минут ехать осталось.
Ой! Я подскочил с кресла и устремился в наше купе. И в самом деле, неловко получилось, запамятовал. Суть суеты была простой: хотя нигде об этом напрямую не было написано, но среди нас, гимназистов считалось за святое правило пересекать границу Империи исключительно в своей гимназической форме. Тем самым мы приучались не только к мысли о достойном ношении мундира, но и выказывали уважение к пограничным стражам Отчизны и сопредельных стран. Пусть они видят, что границу пересекает не какой-нибудь шаромыжник, а лицо почти что официальное и потому не подозрительное.
Зря смеётесь! Видели бы вы, каким взглядом смотрел немецкий лейтенант на пассажира-поляка в гражданском, демонстративно забывшего при пересечении границы русский язык и изъяснявшегося исключительно на польском наречии. А уж когда тот в довершении всего представился неким «князем Шумковским», стало очевидным, что три первые буквы в его фамилии нового пассажира для обладателя типично прусских усов равнозначны первым трем буквам «sch» в словах «Schuller», «Schurke» und «Schmuggler»[1] соответственно.
Иное дело... я. То есть, мы с отцом. Едва мой папа, предъявив паспорт, сказал что путешествует с сыном (то есть со мной) и кивнул в мою сторону, то, скользнув взглядом по мне, по моей форме со Знаком на одном плече и девизом моей Второй гимназии на другом, пограничный страж уважительно покачал головой и ответил немецкой же поговоркой:
- Bär bleibt Bär![2]
Сойти на вокзале я должен был уже просто мальчишкой, сыном своего отца, и чтобы успеть, мне следовало поторопиться. Переодевшись в свою летнюю одежду, я аккуратно сложил форму так, чтобы Знак оказался наверху.
- Ты все равно рядом со мной, - с извинениями прошептал я, бережно проведя пальцами по девизу «Будь готовъ». - Считай, что снова началась очередная военная игра.
Не нами, но нашими старшими товарищами, мастерами-наставниками, набившими уже на тернистых маршрутах проведения состязаний некоторое количество шишек, было установлено, что знаки на них теряются часто, а оттого разведчикам надлежит участвовать в них, повязав платок, а вот Знак следует оставлять в палатке. В данном случае палатку заменял чемодан, а военная игра... она для меня началась ещё вчерашним днём.
Свой чемодан в тамбур я дотащил как раз в тот самый момент, когда паровоз, остановившись, стравливал пар.
- Кёнигсберг! - слышалось многоголосье откуда-то с платформы на немецком. - Отправление «НОРД-экспресса» далее по расписанию произойдет через шесть минут. Господ пассажиров просят поторопиться занять свои места. - Кому поторопиться занять, - заметил про себя я. - Мне же успеть сойти с поезда, но прежде...
Прежде следовало пожелать Николетте доброго пути и, вообще, попра... то есть выздоровления. Судя по некоторым проскальзывавшим иной раз у иных старшеклассников остротам, слово «поправиться» имело достаточно циничный второй смысл. А мы с Никой лишь друзья.
На платформу с чемоданом степенно спустился мой отец. Следом за ним спустился и я, поставил рядом с отцом чемодан и снова лихо забрался по ступеням в тамбур. Ну же, Ни, где ты?
Дверца, ведущая в коридор, отворилась, и, медленнее обычного, без очков, но с улыбкой на своём лице Николетта миновала салон вагон и встала рядом со мной.
- Ну что, катастрофа ты моя, всё же остался и меня дождался? - Да, Ник! Я же… обещал. - И только? Разве я не освободила тебя от твоего слова? - Освободила, - односложно пришлось ответить мне. - Тогда для чего? Молю, ответь, для чего? - Сам не знаю, честное благородное слово, - признался я, положив обе своих ладони поверх её, сложенных в молящем жесте. - Просто чувствую, что так и надо было мне поступить. Не головой, сердцем своим. - Значит, мои опасения оказались верны, - прошептала путешественница с Марса, приблизившись ко мне ещё на полшага. - Знаешь, в детстве мне отец не раз рассказывал, что мама, нося меня в себе, твердила, улыбаясь, что когда я вырасту, то стану её прекрасным живописным полотном, на котором будет изображена принцесса. А в результате, единственный тип картины, который с меня можно написать, - это анатомический журнал в качестве пособия для хирургов. Красоты в нём никакой нет, но хоть одна польза - докторам и акушеркам наука будет. А ты видишь иное, красоту... Вот как так? Как это ты можешь мне объяснить?
Я на миг задумался, осознавая, как стремительно при этом улетают отведенные нам секунды, поймал свою первую (и от того самую верную!) мысль и ответил:
- Знаешь, какой из типов современных кораблей считается самым красивым по всем параметрам? - Ну и вопрос ты мне задал. Где я и где корабли... и всё же я тебе отвечу своим вопросом: какой же? - Эскадренный миноносец. Он скоростной, вёрткий, когда он на полной скорости идет сквозь шторм, он реально качается на волнах, но не справа-налево, а как на качелях, вперёд-назад. - Интересное уточнение, - заметила девчушка. - По сравнению со всеми другими судами он малодымный за счет того, что питается нефтью, а не углем, сгусток самых современных научных идей и разработок. - И, - прошептала Ника, вновь закрыв свои глаза, видимо представляя в своём воображении образ разрезающего морскую гладь прекрасного корабля, нарисованного моими словами. - И при этом эсминец - настоящий морской разбойник, безжалостный и беспощадный. Его единственная цель, единственный смысл его существования - стремительно приблизиться к цели под прикрытием дымовой завесы или ночного мрака и нанести точный удар своими стремительными торпедами. Удар, по силе порой равноценный целому часу артиллерийского боя пары линкоров, удар, способный обречь на смерть за одно мгновение сотни человеческих жизней.
Николетта, вздрогнув, широко раскрыла свои глаза и приоткрыла рот, явно шокированная сказанными мною словами.
- Но зато он и правда красив, Ник, хотя сам об этом не ведает! А ещё порой он бывает... крайне необходим.
Паровозный свисток прервал нашу беседу, оповестив, что время нашей короткой встречи истекло. Кондуктор на станции, в нетерпении стоявший у открытых дверей нашего вагона, пару раз ударил кругляшом на конце своего жезла о свою ладонь.
- Es ist Zeit für Sie[3]! - бросил он нам. - Ник, я обязательно встречу тебя! - во весь голос крикнул я, после того как спустившись, твердо встал обеими ногами на платформу.
Мгновение и Ника, закрыв глаза, чтобы удержать свои слезы, чуть-чуть но вытянула вперед свои губы, казалось бы с опозданием, но...
- Du hast genau fünf Sekunden, Junge[4]! - почти пулеметной очередью выпалил кондуктор и неловким движением руки выронил свой жезл на платформу.
Дважды намекать ему не пришлось. Повинуясь такому же порыву, сродни тому, что охватил мгновением назад Николетту, я одним прыжком оказался в тамбуре вагона и на отпущенное мне мгновение прикоснулся своими губами к её губам. После чего снова спустился на три ступеньки вниз на платформу. На этот раз окончательно.
Стюард закрыл со своей стороны дверь, поставив между мной и Никой серьезное препятствие, а паровоз, совершив первый полный оборот всеми своими колесами начал увозить от меня Нику все дальше и дальше, увеличивая скорость с каждой прошедшим с момента отправления мгновением. Я стоял и смотрел ему вслед, стараясь подольше удержать то Никино дыхание, вкус которого ещё ощущали мои губы. Лишь когда поезд окончательно исчез за горизонтом, я нашел силы повернуться к своему отцу.
Пути железнодорожных вокзалов бывают неисповедимы и порой преподносят при здравом их рассмотрении сюрпризы. Взять, к примеру, купеческо-ярморочный Нижний Новгород, город, имеющий два вокзала: Ромодановский и Московский. Построены они с разницей в сорок лет почти друг напротив друга столь недалеко, что даже различимы в хорошую погоду, если смотреть с одного на другой.
Вот только преодолеть это небольшое, казалось бы, расстояние - столь же небольшое, но самое настоящее приключение. А всё потому, что расположены они по разные стороны реки Оки. Последнее для меня странным бы не было, в конце концов Николаевский и Финляндский вокзалы имели схожие истории и предназначение. Финляндский связывал нашу столицу и город Хельсинки, примечательный тем, что вне вокзала финны держали время, отличное от привычного петербуржского на 20 минут, а Николаевский - с Москвой. Так и в Нижнем Новгороде Московский связывал город со столицей древней, а Ромодановский - с Арзамасом и Саратовом.
А если вернуться к вопросу, что этот богатый город так и не удосужился соединить свои две части хотя бы одним постоянным мостом, то тут лишь руками разведешь в стороны. Ну, или за голову схватишься. Существовал, конечно, так называемый Плашкоутный мост с деревянным настилом, но... не смотря на то, что по нему предусмотрено даже трамвайное движение, он во-первых, функционировал от льда и до льда, во-вторых, каждым вечером разбирался в своей срединной части, а на утро понтонами собирался вновь, чтобы пропустить ночью в Волгу-матушку скопившиеся за предыдущий день баржи[5].
Было и в-третьих, и то было совершенно немыслимое для петербуржца дело. За проход по мосту бралась тарифная плата в 2 копейки с каждого человека, а за пролетку или телегу - вообще целый четвертак! И при этом летом на мосту и подъездах к нему регулярно возникало столпотворение повозок, перевозящих товары на Ярмарку. Поэтому нам, желавшим попасть на Ромодановский вокзал, приходилось искать в особом месте у вокзала хитрована-«рыбака». Подобные люди обычно стояли рядком и предлагали переправить через Оку семью со скарбом не за два рубля с полтиной, а за тот же четвертак с довеском за перенос багажа, на своей лодке и по факту чуть ли не на полчаса быстрее, чем на нанятом экипаже.
В довершении истории с Ромодановским вокзалом, названном в честь мордовского княжеского рода, по землям которого проходила железная дорога, следует отметить, что мой отец всегда морщился, глядя на его помпезность и сыпал боцманскими терминами в адрес его строителей. Когда я его в том году спросил о причинах подобной неприязни, он посетовал на то, что железную дорогу построили не в том месте и явно за немалую мзду от Дягтярёвых и Башкировых, у мукомольных мельниц которых располагалась длинная товарная платформа. Место для вокзала было подобрано с его точки зрения столь неудачно, что один-единственный оползень в подобной нагорной местности мог навсегда похоронить под собой всё железнодорожное сообщение[6], уж лучше бы мост близ Сартаково добротный построили бы. Ну а после оного - замахнуться на такой же железнодорожный мост через Волгу. Протянуть посредством его железнодорожную нить далее, через чекающий[7] Котельнич, Вятку, соединив её напрямую с Транссибирской дорогой.
В Кенигсберге же творилось нечто удивительное. Поезда из Берлина в Санкт-Петербург и обратно следовали через Ostbahnhof, то есть Восточный вокзал, а из того же Берлина, но на нужный нам Данцинг, расположенный северо-западнее, - с вокзала Южного. Такой вот коленкор. Комплекс Восточного был... шикарен. Помимо зданий таможни, собственно вокзала и служебных , он в себя включал ещё и протяженное здание дирекции имперских железных дорог. Тысячи служащих, что ежедневно посменно работали в нем, начиная от курьеров с телеграфистами и кончая инженерами представляли из себя единый коллективный сверхразум, управлявший гигантским спрутом, протянувшим свои щупальца-рельсы во все концы второго Рейха[8].
Это здание, в длину фасада которого располагалась по всем четырем этажам ровно двадцать одна, как в запретной азартной карточной игре, оконная ось, было выстроено в духе неоренессанса, отчего его крышу, по идее, должна была венчать небольшая скульптурная композиция. Переведя свой взгляд наверх, я убедился, что всё так и есть. Не приврал нам, стало быть, в этом Юргенс.
Что греха таить, все мы тогда, пять месяцев назад, слушая его рассказ о том, что это сооружение настолько величественное, что яко бы вмещает в себя Пространство и само Время, втихую переглядывались друг с другом и едва сдерживались, чтобы не бросить ему: «Заливаешь!». А вот поди-ка. Конечно, немцы, не смотря на свою репутацию инженеров, ещё не научились управлять временем, но, если мыслить аллегорически, то...
То правая из двух сидящих женских фигур композиции, державшаяся обеими руками за колесо, выполненная из ракушечника, вполне сойдёт за символ преодоления Пространства, ну а левая, придерживавшая колесо лишь правой рукой, поскольку в левой держала телеграфный шток - за само Время. Ибо только электрический разряд способен конкурировать в своей скорости со временем.
Эх, разбежались мои глаза и мысли в разные стороны. Глаза старательно запоминали мельчайшие детали окружающих меня построек, чтобы потом, когда мне удастся добраться до своего блокнота и отточенного карандаша, воспроизвести их на страницах моего блокнота. Слово, данное перед товарищами, надо держать. Раз обещал им, что буду делать путевые записки и зарисовки, значит, не буду отлынивать. К тому же мне необходимы регулярные тренировки своих разведческих навыков, особенно наблюдательности.
А вот с мыслями у меня была просто беда. Как и у любого мальчишки-гимназиста на вакациях, их было на уме сразу штук десять, причем две основные затеяли нешуточную свару между собой. Совершенно внезапно выяснилось, что среди понятных и хорошо знакомых мне идей сама собой объявилась мысль-беспокойство о Николетте. Мысль, умудрившаяся буквально растолкать своих товарок «что-нибудь поесть» и «с кем-нибудь подраться», и покушавшаяся на первенство с самым святым - мой долг перед товарищами. Впрочем, благодаря легкому толчку в плечо, это противостояние быстро сошло на нет, особенно после того, как отец, добавил, но уже словами:
- Эй, сын, не зевать! На вокзалах охота на ворон запрещена! Нам ещё пересадку делать. - Хорошо, пап, - согласился с ним я. - Где тут выход в город? - Там, - ответил нам на удивление по-русски носильщик, умудрившийся поставить все наши четыре чемодана на свою тележку. - Не волнуйтесь, господа хорошие, всё будет строго тарифу.
И в самом деле, он не в пример другим служащим, отличался своей лопатовидной бородой, глубоко посаженными глазами и немолодым возрастом. Но силушкой при этом он обижен не был - дважды легко справился с двумя чемоданами за раз.
- Какими судьбами здесь оказались, - заинтересовался отец. - Вам бы с вашей бородою да крещением при волжском купчине бывать и бед не знать. - Крещение? Причём тут оно? - хотел было удивиться я, но носильщик, перекрестившись после слов моего отца двуперстием, поставил все точки над «ё». Старообрядец... - Преставился его степенство три месяца назад, - нехотя ответил он нам. - Полвека при нём был, с того как Танька моя под венец с никонианином умыкнулась. Хотел было в скит тогда податься с горя, да Кузьма Петрович отсоветовал, при себе место предложил. А уж как после холеры мы с ним лишь вдвоем остались, так и стали колесить по миру, я аж по-немецки брехать научился. С ним-то домовину я его брату отправил, а мне возвращаться и некуда. Вот я тут и тружусь, пока силы есть, а как почую, что мой черед подоспел, в вагон билет куплю да вернусь, чтоб хоть в родной земле праху лежать. - А до Южного вокзала нам как добраться, не подскажете? - вклинился в разговор я не только для получения достоверного ответа (носильщики в этом плане самые осведомленные люди), но и чтобы сбить собеседника с несвоевременных мыслей. - На трамвае ехать нам долго надо или он к нему не ходит?
Первоначальный ответ был неожиданным. Носильщик в голос расхохотался. Ему даже пришлось секунд на десять остановить ход своей тележки и приложить обе ладони к животу. С трудом задавив свой смех, бородач весело посмотрел в наша сторону и ответил, хитро сверкнув глазами:
- Отчего не ходит-то? Ходит, и достаточно часто, отрок. Как на Вокзальную площадь с отцом своим выйдешь, так к конечной остановке трамвая и иди, что перед сквером. Её сразу опознаешь: она за стрелкой, которая два трамвайных пути в один сводит. А ещё за ней приметная палатка стоит, а перед ним - будка полицейская. В седьмой номер не садитесь, местный «Холодный двор» не про вас, а вот пятый - как раз вас доставит, и часа не пройдет. Успеете и билеты в кассе купить, и на поезд свой морской не опоздать. - Почему на морской? - удивился такой проницательности я. - Однако, - вслед за мной заметил отец. - А я читал, что Южный вокзал совсем рядом с нашим Восточным. Кто прав? - Ну а на ногах до него вам и пяти минут хватит, чтобы дойти. Выйдете из здания - и направо повернете, а дальше шагать вам не сворачивая, как раз в него и упретесь, ваше высокоблагородие - ответил носильщик в порядке ранжира на второй из заданных ему вопросов. - А что касается твоего вопроса, отрок, так по здравому рассуждению вам только берлинский и нужен, иначе бы так и ехали себе глубже в неметчину, к её сердцу. А раз вы у нас для пересадки на Южный изволили остановиться, то до Данцинга вам ехать, не иначе. Чемоданы же ваши я до него свезти вам свезу, а вот дальше извиняйте, другому напарнику передам их, вроде как эстафету. Таков порядок! - А почему же на трамвае почти час? - Потому, что пятый номер следует по маршруту Восточный вокзал - Восточный вокзал, полный круг на одном тарифе делает…
Так, составляя своеобразный, если применить военно-морскую терминологию к ситуации, эскорт в составе двух боевых кораблей одиночного транспорта со стратегически важным грузом в виде наших чемоданом, мы за четверть часа дошли до здания Южного вокзала, около которого мой отец распрощался и расплатился с нашим соотечественником. Причем, помимо положенных за работу носильщика пфеннигов, мой отец присовокупил сверх них к оплате и наши русские копейки, вроде как заделом на будущее.
После того, как нами были куплены два билета в вагон первого класса, мы наконец-то смогли сдать вещи на временное хранение и пообедать. Насытившись, отец посмотрел на свои часы, а затем на меня. Как бы случайно негромко хлопнув ладонью о ладонь, он хитро улыбнулся, прямо как наш первый носильщик и задал мне заманчивый вопрос:
- Ну что, сыне Антоний? Мы вроде как город сей взяли приступом? - Взяли, отец! - радостно ответил я, предвкушая предложение, от которого я точно не откажусь. - У нас до отправления поезда полтора часа. Боцманский запас я по праву старшинства определяю в тридцать минут. Что касается оставшегося времени – «На добычь!» - Ур-ра! - не сдержал своего искреннего восторга я.
На «разграбление города», то есть на выполнение разведческого задания у меня оставался целый час свободного времени.
[1] «Шуллер», «жулик» и «котрабандист» в переводе на немецкий язык.
[2] Bär bleibt Bär! (немец.) - Медведь остается медведем!
[3] Es ist Zeit für Sie (немец.) - Вам пора!
[4] Du hast genau fünf Sekunden, Junge! (немец.) - У вас есть ровно пять секунд, парень!
[5] Реальная ситуация на 1913 год. И трамвай тоже был. Замечу, что в те годы никаких проводов трамвайного сообщения в Нижнем Новгороде не существовало. Питание осуществлялось за счёт токопроводящих рельсов, как сейчас в метрополитене.
[6] Что полностью подтвердилось во время целой серии оползней 1974 года. Да и до этого года временное не функционирование линии из-за обвалов возникало не раз и не два.
[7] Особый говор жителей этого города был настолько известен, что даже сложилась целая лингвистическая присказка: «В Котельниче три мельничи: ветрича, паровича и водянича».
[8] Неофициальное наименование Германской империи.
Глава 16
В которой медицина получает помощь от колдовства, дурость - внушение, будущий писатель - первую известность, наглость - воздаяние, а обоюдное упрямство оканчивается «давлением лыбы».
Никудышный я разведчик! Наблюдательности - ноль. Зато самомнения через край. Вот скажите, где, где были мои глаза раньше? Как такое можно было не заметить сразу? В поиск я ещё собрался ночной идти, а при свете белого дня даже не сразу сообразил обратить внимание на такое. Нужник чистить мне надо, честное слово!
С чего я это так по себе любимому прошелся? Да всё просто! Выбежав из здания Южного вокзала на площадь, я решил бросить короткий взгляд в сторону казалось бы не интересной мне трамвайной остановки и… получилось то, что получилось. Отвести его быстро я уже не смог. Поругав себя за притупление своей наблюдательности, того, чем я втайне гордился, я заспешил к этой стрелке из рельсов и шпал. Уж больно пейзаж был колоритным. Даже здание дирекции уже не выглядело столь интересным, чтобы сосредотачивать на нём моё внимание. Палатка-то, о которой упоминал носильщик, была не так проста. Она была… медицинской!
Да-да, палатка, по размеру схожая со стандартной армейской. Вот только изготовленная не из парусины, окрашенной в цвет хаки, а легкого стерильно-белого полотна. Рядом с ней, справа от входа, возвышался флагшток, на котором на высоте в полтора человеческих роста развивался уважаемый всеми цивилизованными людьми международный флаг идеального, белого цвета с красным крестом в центре. У этой палатки уже стояли двое мальчишек. Они были чумазыми, с прорехами в своих штанах, зато их горделивые позы, которые они принимали перед пожилым фельдшером, были будто бы списаны с картин, изображавших античных героев, и наглядно демонстрировали всем окружающим, что они как минимум равноправные участники разговора, а то и первые скрипки в нём.
Порадовавшись за них, я смело зашагал в самую гущу событий, намереваясь походя узнать немало интересного для себя. А что? Немецкий я знал на достаточном уровне, чтобы разобраться в хитросплетениях небывалого для меня дела. У нас в Петербурге таких пострелят быстро бы прогнали с глаз долой бдительные дворники, ну а человек служивый и слушать бы их не стал, особенно, если бы с ним говорили столь бесцеремонно и смотрели столь дерзко.
- Пять пфеннигов! - морща свой не характерный для чистокровного немца нос, настаивал фельдшер. - Четыре за двух в левой банке и один за пяток во второй. - Держи карман шире! - пресек на корню попытку жульничества старший из двух мальчишек, которому по виду было не больше семи лет, и совершенно спокойно выдвинул встречное предложение. - Десять! Ровно так, как и договаривались. - Это форменный грабеж среди белого дня! И договаривались мы иначе. Я говорил, что цена одной - четыре пфеннига, а двух или трех других - ещё один. - Правильно! - встрял в разговор младший мальчишка. - Вот мы и принесли двух в одной банке и пять в другой. - Поэтому, десять! - вновь огласил первоначальную цену первый мальчуган. - И ни одним пфеннигом меньше. - Воры! - побагровев от злости, воскликнул человек в белом. - Полиции на вас нет! - Как это нет? - как ни в чем не бывало воскликнул первый, заломив руки за руки. - Как раз за моей спиной кто стоит, а? Давайте, кликнем его, думаю, что полицай охотно разрешит наш спор по своему разумению. А уж когда я и мой брат расскажем об его истинной сути, начнется бесплатное цирковое уличное представление. Правда, Андреас? - Конечно, Петер! - поддакнул ему младший. - Жаль, сейчас инквизиции нет, иначе бы было совсем интересно. Нам, конечно, а вот вам стало бы о-очень жарко. Ну, как, берете? Не мы же виноваты, что вы свою банку столь неосторожно уронили этим утром.
Подойдя ближе и рассмотрев предлагаемый товар, я ахнул от неожиданности. В одной из двух предлагаемых банок сидели друг на друге две небольшие лягушки, а во второй плавал пяток головастиков, ставших сегодняшней добычей двух маленьких охотников. При иных обстоятельствах и у меня бы закралось подозрение в том, что дело пахнет воскрешением нравов средневековья и серой из открывшегося провала в преисподнею, но я вспомнил случайно оброненную нынешним утром Никиным отцом фразу. И, когда вспомнил, то незамедлительно выдвинул первое смелое предположение-гипотезу, по ходу которого версия колдовского обряда моментально рассыпалась как карточный домик, уступив место наказуемому с точки зрения закона, но вполне земному деянию. Во всех сказках лягушки и жабы - непременный атрибут черного колдовства, а вот в одной из областей медицины - весьма действенное средство. Им лечат особую форму женских истерик.
Да-да, в поезде, знаете ли, купейные окна не открываются ночью, и потому на утро порой из-за духоты возникает у мнительных пассажирок то неизгладимое чувство, будто…
- Спасите! Этой ночью в мой раскрытый рот прыгнула лягушка, чтобы родить в моем животе своих мерзких головастиков!
И всё: гаси фонарь, накрывайся покрывалом! «Веселая жизнь» всем остальным попутчикам обеспечена вплоть до первой остановки. Такой приступ паники подавить в зародыше почти невозможно. К тому же, подобное кликушество бывает очень заразно. Года два назад, когда мы ехали из Нижнего Новгорода в Арзамас, в нашем вагоне к концу поездки жаба в животе «завелась» еще у одной пассажирки через третью часть часа после вопля о помощи первой. Потому на крупных вокзалах понимающие доктора всегда держат неприкосновенный запас подобных земноводных. Лечение простое до безобразия: тазик, два пальца в рот, а затем - ловкость рук и вот она, уже в тазике плавает, пассажирка может ехать дальше. Вот только…
- Zur Hölle damit![1] - нехотя согласился фельдшер. – Держите свою плату! - Э, нет, - сложив руку за руку. заявил Петер. - Десять было десять минут назад. Сейчас им цена – пол марки. - Heiliger Strohsack![2] - послышалась ругань. - Это еще почему? - А потому, что вы нас хотели обмануть, - как ни в чем не бывало ответил старший мальчишка. - И, кстати, герр Гитл, а верно ли, что вы порой берете за свою специфическую услугу не марку, а целый талер[3], особенно если понимаете, что перед вами не немка? Как думаете, это придется по душе вон тому господину в форме? Не захочет ли он пообщаться с вами немного строже чем обычно и не на улице, а в довольно мрачноватом месте?
Лицо пройдохи на мгновение приобрело цвет бриллиантовой зелени, которая продается в аптеках хорошо закрытых пузырьках. Но его хватило, чтобы фельдшер дрогнул и отсчитал в ладонь мальчишек положенные монеты. Получив стребованное, мальчишки издевательски вежливо раскланялись и незамедлительно дали стрекача от палатки, громко хохоча на ходу. Молодцы, нечего сказать. Хотел я посмотреть им вслед, но меня отвлек раздавшийся за моей спиной электрический звонок. К нам, то есть к остановке подъезжал трамвай. Палатка уже потеряла для меня свой первоначальный интерес, а вот трамвай начал интересовать всё больше и больше. О таком чуде, производящимся в немецком же городе Мюнхене, я только слышал, а вот видел в первый раз. То есть, нет, сами трамваи для меня не являются дивом дивным, просто…
Просто те, которые я встречал до сих пор, использовали для перемещения либо токопроводящий рельс, либо двухполюсные токоприемники, издали похожие на длинные усы жуков. Но этот же использовал один-единственный бугельный, то есть дугообразный токоприемник. Соответственно, для перемещения по рельсам требовалась одна линия проводов, а не две, как раньше. И это свидетельствовало о том, что прогресс не стоит на месте. а движется вперёд! Трамвай, имевший кабины машиниста как впереди, так и сзади состава остановился перед стрелкой, спрыгнувший кондуктор подбежал к ней, перевел стрелку на свой путь, дал отмашку машинисту, разрешая ему продвинуться еще на полтора десятка метров, и… побежал к полицейской будке.
- Сюда, сюда! - неистово махал руками кондуктор, привлекая к себе внимание. - Так, это еще что за новости? - задал себе вопрос я. - Ну-ка…
Едва трамвай остановился, из салона сначала послышался возмущенный женский вопль на французском языке, а затем трое крепких мужчин, один из которых был машинистом в форме и лихой фуражке, не грубо, но без особых церемоний, ссадили на землю женщину с двумя мальчишками моих лет.
- Антуан, Франсуа, - частила француженка, потрясая в воздухе руками. - Нет, вы только подумайте, как такое возможно! Простите, я ошибалась в своем мнении. Германия не для нас, нет, нет и еще раз нет! Ей можно смело выключить из рассмотрения для продолжения вашего обучения за границей. Может быть, подойдет Швейцария, но это вопрос уже будущего года, а пока… иезуитский колледж Сент-Круа - лучшее место для получения вами обоими надлежащего, а самое главное - правильного образования. О, а вот и полицейский! Сейчас мы добьемся справедливости! - Что случилось, Dame[4]? - строго спросил полицейский. - Как что? - возмутилась немолодая женщина. - Я, виконтесса Трико, вынуждена терпеть замечания грубых мужланов по поводу своей элегантной шляпки. Снять я её, видите ли, должна при входе в трамвай. И по своему статусу и по факту рождения девочкой я заслужила право не снимать её даже в помещениях. Разумеется, если в нем не присутствует особа королевских кровей. Так почему же я должна делать это в том транспорте, в котором могут ехать не пойми кто? И, второе, по какому праву меня до сих пор крепко удерживают грубые мужские руки?
Полицейский перевел свой взгляд поверх её головы и с силой пропустил воздух между своих зубов, и я последовал его примеру.
- Извините, но таковы установленные правила, - с коротким поклоном спокойно ответил полицейский. - Запрещено входить в салон, имея на голове столь высокую шляпу. Её полагается снять и держать в руках во время поездки - Неслыханная дерзость! Да как вы смеете, - топнула в праведном гневе женщина на служителя правопорядка и обернулась к своим мальчикам. - Мальчики, вы это слышали? Боже, здесь, в Германии живут невоспитанные дикари. Никакого эстетического вкуса, никакого уважения! Даже от вас!
Чем больше она возмущалась, тем больше мрачнел полицай, и тем жёстче становилось его лицо. И было понятно, отчего. Даже будучи сыном дворянина, я прекрасно знал об этом правиле, действовавшем во многих странах мира. Безопасность движения превыше всего, а этот шпиль, венчавший купол крайне дорогой шляпки, мог поцарапать крушу вагона, а то и ненароком ранить других пассажиров. Оставалось лишь удивляться тому, что еще находились люди не знавшие про это, ну или упорно игнорирующие данное правило.
- И потому, я требую…
Терпение полицая лопнуло. Крепко схватив виконтессу за руку, полицейский отдал приказ:
- Прошу вас всех троих пожаловать в мою будку вместе со своим внуками для дальнейших разбирательств. И не вздумайте попытаться вырваться или сделать еще какую-нибудь глупость. Наказание будет неотвратимым. Через десять минут смена закончится, с вами разберутся старшие по званию. Всем ясно?
Набычившиеся мальчишки, одетые в матросскую форму, все ещё сжимавшие свои кулаки, переглянулись друг с другом, расслабились и несколько раз кивнули головами, показывая, что поняли приказ правильно.
Тем временем кондуктор, перепоручивший полицейскому нарушавшую общественный порядок виконтессу, занялся своими прямыми обязанностями. Пока машинист переходил по салону трамвая из одной площадки в другую, он вновь переводил стрелку уже на другой путь, соседний с тем, по которому современное транспортное средство передвигалось ранее. Да чего же оно было красивым!
Его корпус от колесных тележек и до окон, был выкрашен в приятный глазам светло-зеленый цвет и лишь бортовое трехзначное сочетание цифр "1", "0" и "9", означавшее, естественно не маршрут, а лишь порядковый номер самого вагона, был покрашен, как и оконные рамы, в цвет белый.
Я быстро перевернул титул своего блокнота так, чтобы передо мной оказался первый чистый лист, развернул его горизонтально, так чтобы у меня все убралось в длину, отошел на десять шагов назад и начал зарисовывать увиденное штрихами своего карандаша.
Плавные линии обводов трамвая составляли удивительную гармонию со строгими прямыми оконных рам и палатки, едва заметная косая штриховка, выполненная под углом в пятнадцать градусов, условно обозначавшая светло-зеленый окрас корпуса со штриховкой под сто двадцать для креста на флаге. Работать я старался быстро, но аккуратно. И во все не потому, что мне хотелось успеть зарисовать ещё и здание дирекции. Просто трамвай мог отправиться в свой очередной рейс с минуты на минуту. Именно поэтому я активно работал локтями, не особо задумываясь над тем, что со стороны спины может кто-то идти.
- Ой, извините, - моментально по-немецки оттараторил я, когда почувствовал, что в мой локоть врезалось нечто мягкое.
Но прохожий (явный левша, поскольку саквояж он держал именно в левой руке) лишь зашипел нечто невнятное, но наверняка обидное, обернулся и проследовал к трамваю ещё быстрее прежнего.
- Хочет поскорее уйти от случайного свидетеля своего позора, - предположил я про себя. - Плавали, знаем. Впрочем, спасибо! Я как раз успею закон... ба! Знакомые всё лица!
В самом деле, этим прохожий по невероятному стечению обстоятельств стал тот самый польский князь, удостоенный от пограничника презрительного взгляда. Пожав плечами на такую превратность судьбы, я снова активно заработал карандашом, пользуясь подаренной отсрочкой отправления трамвая. Кондуктор, заметивший пассажира, спустился по ступенькам вниз, пропустил вперед себя князя, и лишь затем, вновь вскочив на площадку трамвая, махнул рукой, подавая сигнал машинисту к началу отправления.
Заискрил, коснувшись провода, токоприемник, колеса сделали первые обороты, трамвай успел проехать чуть больше двух длин своего корпуса, как внезапно он вновь остановился, и вновь раздалась требовательная трель свистка кондуктора, взывающая о помощи.
- Мальчишки, дайте слово, что никуда не уйдете, - попросил полицай за моей спиной.
- Честное слово! - почти одновременно друг с другом ответили, пусть и с акцентом, оба юных француза за моей спиной.
Получив такое заверение, полицай вновь заспешил к невезучему трамваю, из которого доносилась отчаянная ругань сразу на пяти языках, основными из которых были немецкий, польский и русский.
- Verdammt![5][Да вы понимаете, с кем имеете дело? Jestem przedstawicielem starożytnego rodu[6]! Ich weigere mich nicht, für die Fahrt zu bezahlen![7] Honte[8]!
Скандального пассажира, потрясавшего в воздухе купюрой, вытолкали из салона и без всякой жалости уронили на мостовую. И поделом: наглецов надо учить! Не знаю, как в Восточной Пруссии, а для наших городов, имевших трамвайное сообщение, подобное стало уже сущим кошмаром для кондукторов. Безбилетный проезд, оформленный по всем правилам закона. Самым омерзительным было то, что такой финт проворачивали не мальчишки-беспризорники без лишней копейки за душой. То организовывали вполне себе состоятельные люди, способные купить и собственное авто, но при этом настолько презирающие нормы общественной морали, что, желая зажилить пять копеек за проезд, провоцировали скандал. Обычно такие выжиги помахивали перед носом кондуктора «матушкой Екатериной»[9] и нагло требовали сдачу в немыслимую для простого кондуктора сумму на 99 рублей и 95 копеек, которой в сумочке, естественно, оказаться не могло. Проехав таким образом пару остановок, наглец выходил из салона, громко хохоча как над кондуктором, так и над честными пассажирами.
Такое крохоборство для нас, гимназистов, выглядело столь омерзительным, что мы с воодушевлением встретили газетную заметку о том, что некий кондуктор Константин дал подобному наглецу отлуп. Он просто взял под честное слово в кассе требуемую сумму и под одобрительный хохот остальных пассажиров взял купюру и отдал сдачу в плотном мешочке, предложив аферисту самому пересчитать сдачу. Ситуация была настолько чеховской, что Юрка Пантелеев во всеуслышание заявил, что он не удивится, если через лет десять-пятнадцать будет зачитываться книгами Константина Паустовского[10]...
Но в Германской Империи подобного пренебрежения общественным порядком терпеть не желали, отчего безбилетника, заломив его руки за спину и дав для скорости пинок под понятное место, без особых церемоний повели по улице как закоренелого преступника.
- Я - князь! - орал благим матом по-немецки нахал, пытаясь выпутаться из той западни, в которую по своей глупости угодил сам.. - Тогда тебя точно определят в шестую камеру, - успокаивал его полицай. - Хорошая там сегодня компания подобралась: брачный аферист Михель по кличке «Граф» и грабитель по прозвищу «Барон». Им только «князя» в компанию для ровного счета и не хватает. Ребята вдоволь посмеются над таким совпадением, будет что в пивной рассказать после смены.
Проводив взглядом эту парочку, я отметил, что виконтесса наконец сообразила к чему всё идет и вытащила из своей шляпки все три отточенные шпильки, увенчанные с другого конца жемчужинами. Увидев такое искреннее раскаяние с её стороны, полицай сменил свой прежний гнев на милость, добродушно кивнул и сказал:
- Давно бы так, мадам. Можете продолжать свой тур дальше. Приятной вам поездки. И скажите «мерси» своим внукам. Они у вас воспитаны очень правильно. Честь имею!
Повеселевшие мальчишки, подхватив свою бабушку за руки, повели её к зданию Южного вокзала, следя за тем, чтобы она не нарвалась по дороге ещё на какие-нибудь неприятности. Я же, закончив с запечатлением трамвая на блокнотном листе, заспешил на вокзал Восточный. Уж больно мне здание дирекции понравилось. Захотелось нарисовать в своем блокноте и его, благо время на это у меня еще оставалось, а сам процесс казался легким...
... На деле же повозиться пришлось изрядно. И виной тому было столь нехорошее число 21. Было бы их хотя бы 20, справился бы быстрее. Разделить глазами блокнотный лист на четыре части, а затем каждую из них еще на пять достаточно просто. А вот каждую треть на семь - уже задачка, но я справился и с ней. Эйфория настолько овладела мной, что я, хитро направив взгляд вдоль четырех линий рельс, решил добраться до нужного здания не как пассажир, а как самый настоящий разведчик, тайно, следуя на своих двоих вдоль путей к точке их пересечения с путями, ведущими к вокзалу Южному. В конце концов никаких запретов я тем самым с моей точки зрения не нарушал.
Я почти бежал по насыпи, чувствуя, как иной раз осыпается галька под моими ногами, видя перед собой только приближающуюся с каждым шагом вожделенную стрелку, до которой я желал добраться как можно скорее. Именно поэтому столкновение оказалось столь неожиданным для меня, что я едва удержался на ногах. Врезавшимся в меня оказался не пойми откуда взявшийся мальчишка, примерно одного со мною возраста, чуть ниже меня по росту, зато столь же незначительно превосходивший меня на глаз по весу. Столкновение, кстати, стало неожиданным и для него. И хотя он тоже не упал, но своё левое плечо все же потёр.
Смерив меня взглядом, полным собственного превосходства, он важно упер свои руки в боки, тряхнул головой и... «Выдавил лыбу». Во всяком случае, именно таким странным словосочетанием в нашей гимназии было принято называть ту форму улыбки, которая чуть ли не официально являлась прямым вызовом драться один на один. Ну, или предложением признать себя трусом в случае отказа. Спускать такую непростительную наглость самозваному «царю горы» было никак нельзя. Тем более, что горы по близости не наблюдалось, а мои кулаки зачесались. Поэтому ответил я ровно так, как и полагалось в подобной ситуации. Слегка повернулся к нему своим левым плечом и смачно плюнул прямо под ноги, показывая, что уважения к нему у меня не больше, чем к простому рогатому чёрту.
Ну, что, приятель, потанцуем?
[1] Zur Hölle damit! (немец.) - Черт с тобой!
[2] Heiliger Strohsack! (немец.) - Святой соломенный мешок! Сейчас это просто восклицание удивления, но в те времена оно носило негативный оттенок.
[3] Как таковых, талеров уже не существовало, но, вплоть до середины тридцатых годов двадцатого века, в Германии так называли монету в 3 марки.
[4] Уважительное немецкое обращение к пожилой женщине.
[5] Verdammt!(немец.) - Черт возьми!
[6] Jestem przedstawicielem starożytnego rodu! Польск.) - Я - представитель древнего рода!
[7] Ich weigere mich nicht, für die Fahrt zu bezahlen! (немец.) - Я не отказываюсь платить за проезд, это у вас нет сдачи!
[8] Honte! (франц.) - Стыд!
[9] Купюрой в сто рублей.
[10] Да-да, того самого. Описан совершенно реальный случай из жизни будущего
Глава 17
В которой сначала всё идет по плану, в дальнейшем - вопреки Киплингу, а после заботливость передается инфлюэнцией.
Коренастый рыжеволосый мальчишка проводил своим цепким взглядом мой плевок, и тут же ответил мне на вполне хорошем немецком языке, нестандартно, но очень знакомо растягивая гласные.
- Это даже не накрытие, Бош! Даже жаба может прицелиться лучше. В драке ты также мажешь?
Бош? Так, всё с тобой ясно. Ни один немец никогда бы не назвал бы другого немца таким образом. Фриц ну или Ганс, если бы хотел посмеяться. В редкой немецкой сказке паренёк по имени Ганс не оказывался по складу своего характера «болваном». Да и нетипичная для немца внешность вместе с акцентом спрашивающего говорили сами за себя. Ну, конечно же…
- Джонни, - произнес по-английски я, ответно «выдавив лыбу» и широко распахнув свои руки, вроде как для дружеских объятий. - Это я плюнул в рыло той хвостатой нечисти, которая тебя ведет, как бычка, к ближайшему болоту, чтобы ты в нём сделал своё привычное: «буль-буль, буль-буль».
Последние слова я нарочно произнес уже на русском, специально не заботясь о произношении и сопроводив жестом, показывающим утопление. Кому не известен тот факт, что любой англичанин для всех остальных не больше чем Джон Булль, то есть «Бык».
- Ведь ты же - «бычок»? - добавил я.
- Айвен? - заметно удивился, но быстро сообразил, как ответить британец, попав в точку. - O, sorry! Ivan the fool? Сделай два шага влево от себя, освободив дорогу будущему лорду, как и предписано всеми правилами, слева[1].
- И с чего бы это мне делать? - поинтересовался я. - Я тебе не копигольдер[2] какой-нибудь из былых времен и уж тем более не индус, чтобы поступать столь нелепым образом.
- Не индус, - согласился со мной англичанин. - Не китаец, не японец и не азиат. Европеец ты, но… европеец восточный. А потому, будь мне послушным младшим братом, Иван, и исполни пожелание брата старшего.
- Это я в семье самый старший, ты меня понял, малой? Ты, вижу, совсем страх потерял. И воспитан отцом, не то что некоторые, - огрызнулся я, стараясь найти в собеседнике тот недостаток, за который можно было бы хорошенько зацепиться словом. - А вот тебе мамочка до сих пор шарфик вокруг твоей нежной шеи повязывает, чтобы младенчик не простыл ненароком в дороге. А шнурки она тебе тоже сама до сих пор завязывает?
- Зря ты так, гад! - совершенно спокойно ответил мой визави. – Я хотел разрешить наше недоразумение по-хорошему. В таком случае я тебя сейчас очень сильно изумлю.
Хорошая идиома. Многозначительная. Учитывая то, где она была сказана и когда, понимать её следовало, как обещание поколотить меня до потери сознания.
- А чем ты меня думаешь изумлять? - продолжил я, стараясь вложить в слова то простодушие, которым должен был обладать по всем канонам везучий крестьянский сын. - Неужели на кулаках? Boxing?
- Sparring! – коротко бросил мне он и, сильно шаркнув для разбега ботинками по камушкам, молниеносно ринулся на меня.
Хэх! Пошла потеха равных друг другу и при этом честных! Ничего не имею против французов, но парижский оборвыш меня мог и не предупредить о столь важном условии поединка, и лишь англичанин с его приверженностью к «good sport» иначе поступить не мог. Казалось бы, спарринг и бокс - явления одного рода, но разница между ними весьма велика. Спарринг допускал всё, начиная от подсечек с подкатами и кончая лупцеванием друг друга уже катаясь по земле, пока один не запросит пощады. От его хлеста ногой с подскока в мою опорную ногу я уклонился достаточно легко, сделав быстрые шаги сначала вбок, а затем - вперёд, и твердо уперся ногами в землю, намереваясь проучить нахала знаменитым левер-панчем - двумя быстрыми свингами левой рукой, первый из которых я наносил намерено неточно и в половину своих сил, чтобы дурачок, в ожидании удара другой руки, нарочно раскрыл защиту своей правой стороны головы. Но Булль, (вот хитрая бестия!), видимо просчитал мою задумку, нарочно подставился под мой слабый удар, не причинивший ему особых неприятностей, и, перехватив мою руку, рванул меня вперед, выводя из равновесия. Единственное, что я смог противопоставить ему, так это схватится за его туловище своей правой рукой, увлекая за собой в своём падении под откос.
Схватка моментально приобрела совершенно неправильный вид, которого никогда не увидишь на официальных выступлениях. Ещё в полете мы умудрились наградить друг друга короткими ударами кулаков, а уж когда снова повстречались с землей (я даже через одежду почувствовал боль в спине от укола острого камешка), разошлись во всю. Все техники защиты и нападения моментально позабылись. Все финты, уклонения, двойные локтевые, стали столь же не интересны, сколь важны стали свои собственные удары, следовавшие просто один за другим, порой даже не прицельно, а лишь бы они быстрее попали в эллипс рассеивания и чтобы баланс метких ударов был на твоей стороне. Одиночные удары справа следовали за двойными, или тройными слева и наоборот. При этом мы еще и катались по земле, как два разъяренных кота, шипели и порой действовали не только кулаками, но и коленями, ногтями, едва ли не зубами.
Во время очередного, не помню точно какого по счету, подобного переката, когда мой противник оказался надо мной, ему надоело мутузить меня напрямую и он крепко схватил меня за оба воротника, чтобы тряхнуть меня об землю. После первого приложения затылком я, не сдержавшись, взвыл, и в ярости зацепился пальцами левой руки за шарф, окутывавший его шею, чтобы мой крос-крю правой, направленный между рук противника, оказался действенным. А дальше три события произошли одновременно: меня вновь приложили затылком о землю, да так сильно, что верхняя пуговица рубашки, не выдержав издевательств, оторвалась, я в порыве гнева рванул чужой шарф так, что он оказался в моей руке, а мой правый кулак горизонтально врезался под нос моего соперника. И…
Яркая вспышка синего цвета, возникшая перед моими глазами, заполнила мое сознание. Будто бы само небо обрушилось на меня, принуждая умерить свой пыл. С шеи изрядно потрепанного англичанина на меня строго смотрел увенчанный брошкой в виде трехлепесткового клевера шейный плат юного разведчика. Немая сцена длилась едва ли не минуту, казалось, что мы даже не дышим, но на деле мы просто оба задержали дыхание от неожиданности. Неловкое молчание первым нарушил англичанин.
- Мой русский брат? Тысяча извинений, где были мои глаза, если я тебя не признал сразу?
Он очень бережно коснулся своей ладонью моего небесного шейного плата, а затем быстро соскочил с меня.
Всё , что я знал об англичанах раньше, свидетельствовало о том, что подобное отношение дорогого стоит. Вот почему я немедленно превратил свой правый кулак, занесённый для второго удара, в протянутую в приветствии ладонь и ответил:
- Я сам хорош, мой английский брат! Видимо, на солнце я сегодня разомлел так, что сам своё зрение частично утратил. Ну, здравствуй, что ли!
Англичанин захохотал так, как только и может хохотать мальчишка моих лет, которому только что сказали нечто очень смешное. Глядя на него, я сам последовал его примеру, и, не делая попыток сдерживаться, засмеялся сам. А затем мы, не прекращая смеяться, вновь встали на ноги и начали стряхивать пыль и по возможности грязь с одежды друг у друга. Со стороны это выглядело, наверное, изумительно. Два, судя по всему кровных врага, минуту назад бившие друг дружку смертным боем, сейчас весело хохотали и… становились друзьями. Да-да, моя предложенная в знак заключения мира ладонь была сразу же сжата ладонью британца.
- Антоний, - представился я первым. - Только не смейся, но - Беломедведев.
- Не буду, - покачав в удивлении головой, отозвался мой… собрат. - Бернар… (идеально выдержанная пауза) Булль.
М-да! Вот «свезло» человеку, так свезло, нечего сказать. Имя Бернар можно было смело перевести как «Медведеподобный». Мы еще и в этом оказались похожи. Медведеподобный Бык? С такими именем и фамилией даже обычного для любой гимназии прозвища не надо, а уж повод приласкать словом найдется всегда.
- Часто за него достается?
- Кому? - задал встречный вопрос Бернар. - Мне? Регулярно, но регулярно же потом кому-то не слабо прилетает от меня в ответ. Ну, то есть почти всегда.
Последнее уточнение он сделал через паузу, явно борясь с самолюбием. Но на нём был Знак принадлежности к Легиону, породившему наш Легион, и потому правда восторжествовала в этом невидимом глазам непосвященных поединке.
Ох, и хорош же он был! Фингал под левым глазом, разбитая верхняя губа справа, еще пунцовая мочка правого же уха, царапина на щеке слева. Впрочем, я тут же осознал, что выгляжу явно не лучше него. Хотя бы потому, что последний из моих молочных зубов, который начал расшатываться менее часа назад, языком на должном месте во рту уже не определялся, в ушах звенели, хотя уже вдалеке, колокольчики, а моя верхняя пуговица всё еще была сжата щепотью левой руки Бернара.
Впрочем, последнее длилось недолго. Вспомнив о том, что именно оказалось у него в руках, Булль немедленно вернул эту мелкую, но очень важную вещицу своему хозяину. То есть - мне! А после, критически осмотрев друг друга, мы встали в полный рост, вытянувшись, как солдаты по команде «Смирно!» и поприветствовали друг друга уже по уставу.
- Be prepered! Скаут первого класса Бернар Булль.
Мизинец с большим пальцем моей правой руки образовали кольцо, три остальных плотно сжались вместе, а сама правая рука, за неимением на голове хоть какого-нибудь убора, поднялась на уровень плеча.
- Будь готов! - ответил я на русском, добавив уже по-английски: - Squard commander, Antony Belomedvedev!
- У тебя очень неплохой английский, - оценил мои знания Бернар. - Увы, но я могу говорить либо по-немецки, либо по-французски, что вполне объяснимо.
- У меня и с немецким, и с английским всё в порядке, - успокоил его я. - Так что общаться друг с другом мы сможем без особых проблем. Увы, это ненадолго.
- Согласен, мне через минут сорок продолжать свой путь дальше, жалею, что мы не встретились раньше. Просто я не ожидал, что тут, в Кёнигсберге, я смогу встретить брата по Легиону[3]. Мы старательно отслеживаем появление братских нам организаций по всему миру, как и завещано. И, если про Россию мы знаем то, что у вас таких отрядов уже более двух десятков, то в империи кайзера такой насчитывается по нашим сведениям лишь один и… он далеко отсюда, - на секунду взгрустнул мой собрат.
Впрочем, вспомнив о том, что любую неприятность или трудность любой скаут должен переносить с улыбкой на лице, Бернар повеселел и спросил, как ни в чём не бывало:
- Какими судьбами ты оказался в немецком Кёнигсберге, брат по Легиону? Отдых, родственники?
- Мы с отцом едем в Данцинг. А причина…
Мои пальцы, указательный, средний и безымянный снова сжались вместе и опустились на мой шейный плат, после чего я поднес указательный палец к губам. Короткая пантомима была понятна любому скауту. У отца есть важное и скорее всего секретное дело, а я, следуя Уставу, сопровождаю его.
- Бывает же так, - едва ли не пропел англичанин, глаза которого вспыхнули огромной радостью. - Представляешь, а у меня тоже самое. Мы с отцом в тот же Данцинг едем. Вернее, по делу едет мой отец, и он мне предложил поехать с ним. Я сначала сомневался, хотел поехать вместе со всеми своими в лагерь, но когда я об этом заикнулся на сборе, отряд дал мне поручение его сопровождать. Ну и смотреть в оба. В последнем наказе они, как оказалось, точно не ошиблись.
- Так и у меня на общем сборе было всё тоже самое. Мне еще кучу наказов дали, которые я должен исполнить.
- Куда без них, они составляют нашу жизнь, коли мы дали некое торжественное обещание… Уй, время-то, время! Нам обоим, скорее всего, неслабо влетит, если мы не поторопимся. Побе… блокнот!
- Что блокнот? - спросил я.
- Он прямо за твоей спиной валяется, смотри, не потеряй. И свой карандаш, кстати, тоже. Мы с тобой здорово повоевали друг с другом.
Англичане есть англичане. Мне отец рассказывал, что после встречи на ринге, уже вне канатов, англичане спокойно могли обсуждать со своими бывшими противниками перипетии прошедшего боя, хваля их удачные действия или давая ценные советы на будущее.
- Спасибо, - поблагодарил его я, подбирая с земли разбросанные вещи. - Шарф! Держи свой шарф!
В самом деле, шарф скаута порывом ветра уже перекинуло через железнодорожное полотно. Перескочив две линии рельс одним гигантским прыжком, Бернар поймал свой шарф на лету и прыжком под номером два вернулся обратно.
- Ну что, побежали вместе? - предложил он мне.
- Ага! - ответил ему по-русски я, но он меня прекрасно понял.
В зал ожидания мы вошли уже как старые и верные товарищи, держась руками за плечи друг друга по-матросски. А уж то, что мы пели… М-да, такое можно сочинить только у походного костра темной ночью и то, когда самому старшему из нас, собравшихся, не больше двадцати.
Говорят: два подбородка,
Ком волос, косы глаза,
Аулетта очень робка,
Для меня она - звезда!
Говорят: писклявый голос,
Низок рост, и странен смех,
Очень ломок её волос,
Но она прекрасней всех!
Аулетта, Аулетта,
Я в тебе люблю всё это![4]
А вот дальше вновь была немая сцена. Шагаем мы такие, взъерошенные, как воробьи, но жутко довольные, а наши почтенные отцы, прервав разговор друг с другом, во все глаза смотрели на нас и не знали, что сказать в первую очередь: похвалу или «ценные» указания. В конце концов победило их здравомыслие. Они оба рассмеялись.
- Оба хороши, нечего сказать! - оценил наши обоюдные старания друг над другом мой отец.
- Два ерша, - отозвался его собеседник. - Ну что, уже свели друг с другом знакомство?
- Конечно, - кивнул Бернар. - Мы с Антонием теперь большие друзья и фактически братья.
- Даже так? - англичанин с трудом сохранил невозмутимое выражение лица и, переведя взгляд на моего отца, продолжил речь. - А вы были правы, сказав, что наши мальчики, оценив друг друга, избавят нас от проблем контролировать их будущие деяния. Они сами себя займут и в случае необходимости помогут друг другу.
- Как бы только город до основания не снесли, - покачав головой, ответил на это замечание мой отец. - Нам в нём ещё службу служить. Одного одинокого медвежонка Кёнигсберг бы ещё вытерпел, но вот когда их появится на его улицах целых два, причём действующих сообща…
- Если потребуется, снесём в два счёта! - пообещали мы с Бернаром на разных языках одновременно друг с другом и поспешили занять почти пустую скамейку. – А затем оставшиеся городские руины перепашем, чтобы засеять пшеницей при нужде.
Ну как почти пустую, на ней восседали мои случайные знакомцы, два брата-француза. Поскольку они вели между собой оживленную беседу, не замечая нас, то и мы решили поговорить о своих делах.
- Ай-да песня! – восторгался я, снова прокручивая в своей голове незатейливые слова. - И часто у вас в отрядах поют такое?
- Разумеется, нет, - отозвался Бернар. - Очень редко, естественно, не в строю, а только у походного костра под самый конец, когда остаются лишь дежурные и самые стойкие не только физически, но и духом. Впрочем, я и сам плохо понимаю, как можно парню, тем более скауту, попасть в такую невероятную ситуацию. Где глаза у него были?
- А я вот понимаю, - после вздоха ответил я, некстати вспомнив Николетту. - Хотя бы отчасти. Вот спасешь ты, как скаут, такое создание от какой-нибудь неприятности, в которую она встряла, и…
- И что? - заинтересовался Булль. - Спас и спас, даже до дома её довёл. А затем попрощался, стоя у двери, повернулся и продолжил жить дальше, не зная ни бед, ни дальнейших хлопот с ней. Забудь, как дурной сон.
- А если… - мне пришлось на некоторое время замолчать, чтобы подобрать правильные слова.
- Если это любовь?
- Не совсем так, то есть совсем не так, - сделал первую неудачную попытку объяснить своё видение ситуации я. - Просто… просто иной раз подобное спасение накладывает на спасателя некоторые обязательства в том случае, если он понимает, что без него спасенной просто не выжить. Что он невольно стал той тонкой ниточкой, которая удерживает подобное чудо в этом сложном мире. Я, наверное, сейчас скажу нечто странное, но мы, скорее всего, всегда несем ответственность за тех, кого невольно «приручили» подобным образом.
- Прости, как? Как ты сказал? Сможешь повторить на моём, на французском? - внезапно спросил меня сидевший рядом со мной французский мальчишка. – Я, конечно, знаю английский язык, но, кажется, упустил пару важных нюансов в переводе.
С чем-чем, а с языком Бальзака я был не в ладах. Вернее мог понять смысл некоторых фраз и, разумеется, наизусть знал самое санкт-французское трехстишье:
Раз по Невскому проспекту je marcher, marcher, marcher,
Потерял свою перчатку, я её chercher, chercher,
Плюнул и опять marcher!
Но меня в эту минуту явного затруднения выручил мой новый друг и фактически брат.
- Antoine a dit que nous sommes toujours responsables de ceux qui ont été apprivoisés, - почти моментально перевел мою последнюю фразу на французский язык Бернар.
- Merci, mon homonyme! Moi, Antoine Marie Jean-Baptiste Roger de Exupéry, je m'en souviendrai longtemps[5].
Сделав такое обещание, наш случайный собеседник вместе со своим братом одновременно встали со скамейки и торопливо зашагали в сторону своей бабушки, вставшей со своего места для того, чтобы выйти на платформу, к которой только что подошёл поезд, следовавший на Париж.
[1] Напомню, что у англичан левостороннее движение.
[2] Копигольдер - зависимый крестьянин, не имевший в собственности даже своего надела, а лишь копию договора об её срочной аренде, в результате чего он мог быть легко согнан вместе с семьей с земли.
[3] Скаутские организации в Англии в тот год еще не стали едиными, и среди них и правда существовал и Легион…
[4] Я, если честно, сам не понимаю, какое отношение ЭТО может иметь к скаутскому движению, но это реально существовавшая (и к моему удивлению до сих пор местами распевающаяся) «костровая» песня в разных вариациях исполнялась в скаутских лагерях Великобритании чуть ли не с самого их основания.
[5] Спасибо, мой тезка! Я, Антуан Мари Жуан-Баптист де Экзюпери, надолго запомню это!
Глава 18
В которой Данцинг встречает юных разведчиков других держав, как и полагается: сначала торжественно и с помпой, а затем с кулаками и полицейским свистком, после чего обретается славный друг.
- Шах! - угрожающе предупредил меня Бернар, передвинув своего ферзя на королевскую вертикаль.
Ничего страшного в этом ходе для меня не было. Ответив на это той же ферзевой защитой и предложив равноправный размен, я улыбнулся. Этот поединок, как и предыдущий, складывался в мою пользу. Булль, поосторожничав, отступил, сделав непростительную ошибку. Моя лихая кавалерийская атака с ответным шахом лишила его возможности свести эту партию вничью. Пешкой коня было не достать из-за скрытого шаха от моей ладьи, а вынужденное сближение короля с ферзём лишила его последнего. Дальнейшее было делом техники. Шах слоном объевшемуся ходом ранее конины королю и мат ферзем завершили десятую партию сегодняшнего дня. Фух! Пять с половиной против четырех с полтиной с мою пользу.
- Хорошо день начинается, - флегматично отреагировал на свою неудачу мой новый друг. - Расставим ещё?
- Кажется, уже не успеем, - покачал головой я. - Мы подъезжаем.
- Да, тебе это не кажется, - тряхнул головой Бернар. - Ты абсолютно прав, Энтони! Побежали...
Поезд в последний раз для нас замедлил свой ход, кондуктор, проходя по коридору вразвалочку, как заправский моряк, трижды громко предупредил пассажиров: «Danzig!», а мы с товарищем воробьями разлетелись по своим купе. Эта идея пришла нам в голову только этим утром за завтраком в вагоне-ресторане. Так уж получилось, что мы с Бернаром оказались единственными мальчишками одного возраста в поезде, и потому за завтраком заняли один столик. Вот после чашки выпитого чая нам и пришло на ум выйти из вагона на вокзале при «полном параде». Со всеми нашими атрибутами, честно заслуженными в отрядах.
У Булля, как и у меня самого, личных вещей оказалось немного. Ровно один чемодан. А вот того знаменитого монструозного сундука, в котором, если верить Стивенсону, можно спокойно спрятать мертвое человеческое тело, не было даже у его отца. Как и полагается для обыкновенной добропорядочной английской семьи.
Стоя в салоне вагона первого класса у окна, мы внимательно осматривали регалии друг друга. Ух, и хорош же оказался англичанин! Значок за три фотоснимка диких животных в природе, как и значок с парусной яхтой в центре вызывали мои законное уважение и белую зависть. За мной таких заслуг не числилось, было к чему стремиться в будущем. Гребная лодочка, палатка, костер, желтый крест на красном фоне - точно свой человек. Попробуйте сами разжечь без спичек костёр используя лишь солнечные лучи и кремний. Или в одиночку управиться с лодкой. Или самостоятельно и в одиночку трижды установить пятиместную палатку. Про оказание первой медицинской помощи и говорить не приходится. Впрочем, этими регалиями меня было не удивить. Вот они, на рукаве моём прикреплены.
В свою очередь, Бернар тоже восхищенно присвистнул, осмотрев меня уже как мой собрат. Чего это он? Ах да, понятно. Значок с духовым ружьем на золотистом фоне. Как раз в прошлом году я четырнадцатью из пятнадцати выстрелов попал прямо в яблочко. У Булля фон подобного значка был серебряным, и это означало, что он смазал на один или на два выстрела больше меня. А так... ноздря в ноздрю идём. Эх, хорошо-то как!
Правда вот балтийское небо этим утром выдалось свинцовым, но какого мальчишку испугает перспектива попасть под теплый летний дождик? Ни одного! Так... а вот это мне уже не понравилось.
Поезд, гася инерцию, проехал пяток метров сверх планированного, отчего перед окнами промелькнули фигуры двух немецких офицеров с десятком матросов, стоявших коробочкой в три ряда на платформе. Увидев такое, мы с Бернаром быстро переглянулись друг с другом. Приплыли!
- Это не по ваши души, мой друг, такой почетный эскорт выделили? – с явно наигранным спокойствием в голосе осведомился мой английский друг. – Моя помощь нужна?
- Вторая половина этой дюжины явно за тобой пожаловала, - попытался отшутиться я, давя в зародыше свой нарождающийся страх. – Всем, даже пруссакам, известно, что вы, англичане, понимаете порой под элегантным французским словом «вояж».
Булль хохотнул, всем своим видом показывая, что он бы не возражал против такой идеи, но явно не в этот раз. Я же, переведя взгляд на своего отца, успокоился окончательно. Он... добродушно улыбнулся, будто увидел своего хорошего давнего знакомого.
Наконец, вагоны поезда замерли на месте, после чего пассажиры постепенно начали покидать вагон.
- Вы где остановиться планировали? - спохватившись, спросил меня Бернар.
- Пока не знаю, - удивился я. - А ты?
- Мы с отцом в «Адмиралтейском» хостеле, что на Королевском Тракте, - легко ответил Булль. - На все две недели, пока здесь будем. Так что встретимся ещё и не раз. Коу!
Я знал это австралийское восклицание, которое в зависимости от ситуации могло означать как «привет», так и «пока». А ещё оно означало, что Бернар и вправду считает меня своим другом. Поэтому я тоже попрощался с ним по-австралийски, сказав отвечное: "Коу!", а затем уже по-скаутски, коснувшись его плеча своим дорожным посохом, на что он ответил мне зеркально.
Едва мы с отцом спустились на перрон, к нам направились оба скучавших прежде офицера. Я на мгновение превратился в камень, размышляя над тем, бросится ли мне на них сразу или немного подождать. Ведь они явно по папину душу к нам приближаются. И вот когда решение боднуть ближайшего из них головой в живот с криком: «Папа, беги!» окончательно созрела в моей голове, оба офицера отдали честь моему отцу, а один из них, отличавшийся особо густой бородой, громко провозгласил:
- Господин подполковник, позвольте приветствовать вас в славном прусском Данцинге! Будьте как дома, благо номер в хостеле «Адмиралтейский», выделенный на вас, как на инспектора, обеспечит вам уют. Домашняя кухня, вышколенная прислуга, что ещё нужно после трудового дня. Да и за вашим сыном обязательно присмотрят.
- Благодарю за честь, господин капитан моря[1], - внезапно выпалил я, порадовавшись тому, что нас, юных разведчиков, хорошо натаскивали на распознавание званий по погонам. - Но я уже вышел из того возраста, когда юноша нуждается в няньке. Считайте, что я - адъютант для особых поручений при своем отце.
Высокий бородатый капитан, коротко переглянувшись со своим камрадом в чине фрегаттенкапитана[2], пухловатым и почти лысым круглолицым мужчиной лет на пять младше, перевел взгляд на меня, с должным вниманием пробежался глазами по моей гимназической форме со всеми регалиями и явно остался доволен увиденным.
- У морского волка сын - волчонок, у морского медведя - медвежонок, как и должно быть, - огласил он свой одобрительный вердикт. - Оскар Файтерлих, рад знакомству с вами. Уверяю, что мы в грязь лицом ударить перед вами не собираемся. Ни я, ни мой товарищ, Макс Бауэр, который в представлении не нуждается, благо вы с ним и так знакомы, не правда ли?
- Мой добрый давний друг, - с благодушной улыбкой проговорил похожий на сказочного Колобка второй немецкий офицер. - Как говорят у вас в России, сколько лет, сколько зим.
Последнюю фразу он выдал уже на русском языке, причем без акцента.
- Макс? - удивился мой отец, явно вспомнив второго. - Хо-хо! Es ist eine Ewigkeit her, dass ich dich gesehen habe[3].
- Семь лет, друг мой, семь лет, а по-честному, все тринадцать, - ответил Бауэр, пожимая руку моему отцу. - А я так и не отблагодарил тебя по-настоящему. Поэтому и радуюсь, что такой случай мне, наконец, представился. Как смотришь на то, чтобы субботой отужинать у меня дома? У меня, правда, все трое детей - дочери, но сегодня через пару часов ожидаю и племянника. Так что скучно не будет ни тебе, ни твоему сыну.
- Почту за честь, - согласился с предложением мой отец. - Но долг превыше всего.
- Узнаю идеального русского офицера, - тактично вмешался в разговор Файтерлих. - А по сему...
В сказке это бы произошло по мановению волшебной палочки, здесь же хватило простого взмаха руки. В руках матросов появились музыкальные инструменты, и над платформой заструилась дерзкая музыка Алексея Турищева, на которую тут же стали оборачиваться все, кто её мог слышать. И не удивительно! Пусть построение музыки было непривычным для немецких ушей, но вот слова, которые пел хор, были доподлинно немецкими.
Auf Deck, Kameraden, all auf Deck!
Heraus zur letzten Parade!
Der stolze «Warjag» ergibt sich nicht,
Wir brauchen keine Gnade![4]
Ирония судьбы: первоисточником самой знаменитой песни, посвященная подвигу корабля нашего, Российского флота, стало написанное австрийцем Рудольфом Грайнцом стихотворение для немецкого журнала «Югенд», отчего оно пришлось по душе и многим немцам. А уж какой эффект оно оказало на меня, словами не передать. Хоть прямо сейчас в бой идти! В бой, которого я, по крайней мере -сегодня, не дождусь.
А импровизированный оркестр, в знак уважения моему отцу и его делу (я такого точно не заслужил пока!), продолжал играть, отчего невозможно, нереально было идти вперёд иначе как, не чеканя каждый свой шаг.
An den Masten die bunten Wimpel empor,
Die klirrenden Anker gelichtet,
In stirmischer Eil` zum Gefechte klar
Die blanken Geschutze gerichtet![5]
Дико? О, нет, вовсе - нет! Ведь настоящий подвиг национальности не имеет. Разве мы, русские гимназисты, не восхищались подвигами французского Капитана Сорви-голова? Восхищались. И нашими добровольцами, воевавшими на стороне буров – тоже. Но… не менее мы восхитились и нашим офицером Вацлавом Радзвиллом, воевавшим в той англо-бурской войне добровольцем на... стороне англичан. Почему? Потому что ТАК БЫЛО НАДО.
Во всяком случае, именно такими словами мой отец остудил мой первый порыв, порыв первоклассника, высказать немало поганых слов в лицо человека, возможно убившего прототипа литературного доктора Тромпа из книги Буссенара. А затем несколько вечеров подряд отец лично подходил к изголовью моей кровати и приводил известные ему примеры мужества и героизма людей разных стран и эпох, начиная от римского юноши Сцеволы и женщин города Вайнсберга, с кристально честным Конрадом Третьим, до нашего гостя, который за время осады Порт-Артура несколько раз прорывал блокаду на китайской джонке с секретными донесениями только потому, что воевал за три года до этого на чужой войне под тем флагом, под который я бы в ней не встал. И как часто в этих переходах он встречал среди офицерского состава экипажей кораблей, осуществлявших блокаду, своих бывших сослуживцев-англичан, которые видели в нём лишь беспечного прожигателя жизни, мотавшегося от одного игорного дома до другого[6]. Насколько помню, краска стыда закономерно не сползала с моего лица после подобной отповеди от отца ещё долго...
Вплоть до самого мотора[7], который ожидал нас у открытых ворот, мы с отцом маршировали под гимн мужеству тех, чьей памяти мы обязаны были быть достойны.
Kein Zeichen, kein Kreuz wird, wo wir ruh`n
Fern von der Heimat, melden -
Doch das Meer das rauschet auf ewig von uns,
Von «Warjag» und seinen Helden![8]
Номер на втором этаже двухэтажного хостела был прекрасен и в самом деле напоминал дом. Две спальни и кабинет. О лучшем и мечтать было нельзя. К тому же, догадайтесь, кто заселился в таком же номере напротив нас? Правильно, Бернар Булль с отцом.
Столкнувшись с ними в коридоре, мы с моим новым другом едва не проломили ногами пол, вытанцовывая на нем приветственный дикарский танец под аккомпанемент постукиваний посохами.
Глядя на нас, наши отцы заулыбались ещё сильнее, пока Джеймс (так звали отца Бернара), которому надоел наш топот, ненавязчиво не напомнил нам о правилах приличия.
- Так, пострелята, оплачивать ремонт пола кто будет за вас? - на что мы оба в недоумении пожали плечами. - А раз так, то с играми и шумом на улицу, живо! Приходить либо голодными, либо как темнеть начнёт. Run...
Ждать, пока будет произнесено «away» мы не стали, устремившись к лестнице. Обогнув двумя равноудаленными дугами чудом сохранявшего невозмутимость владельца гостиницы и снова оказавшись рядом друг с другом, мы с Бернаром выбежали на улицу и понеслись на притягательный запах моря и соли, благо на берегу всегда можно найти место, где мы своими забавами точно никому не помешали бы. Это было неправильно, ведь скаут должен все время примечать дорогу, и знать то направление, в котором перемещается, ведь не даром наша эмблема - стрелка компаса. Но в тот час мы просто отдыхали на полную и потому даже не утруждали себя напоминанием об этом правиле. Свобода же... Расплата не замедлила себя ждать.
Вот как, а самое главное какой немецкий леший нас заманил на тот пустырь за странным трактиром, мы не смогли понять даже пять часов спустя. Странность была уже в том, что трактир выглядел абсолютно новым, будто построенным месяцы, если не недели назад. И это при том, что окружающие дома выглядели жалкими лачугами, если не развалинами. Да и название звучало диковато. «Schafparadies». Говоря по-русски, «Овечий рай». Ну не звучит это, особенно в Данцинге, городе моряков и рыбаков. «Дар Нептуна», «Жареная русалка» или, на худой конец, чисто немецкий «Пьяный кабан» читались бы на вывеске куда как предпочтительнее. Скорее всего, именно эта странность, заострившая на себе наше внимание, и стала той отправной точкой, которая изменила наш маршрут. Стоило нам сделать сотню шагов в новом направлении, как до нас донеслись звуки какой-то возни впереди. Кто-то периодически хекал за кустарником, а другие при этом пыхтели медвежатами.
- Да там, похоже, завязывается драка, - осенило Бернара. - Энтони, что скажешь? Бежим?
- Разумеется, да, - моментально отреагировал я. - Вдруг помощь нужна.
И ведь - накаркал! Стоило нам обежать кустарник, как поле почти безнадежного боя открылось пред нашими взорами. Белокурый и при этом голубоглазый мальчишка нашего возраста отчаянно отмахивался какой-то палкой от наседавших на него двух сверстников и двух худющих, как жерди, мужчин невеликого роста. Периодически четверка нападавших пыталась изобразить навал, но всякий раз отскакивала назад, когда вместе с мальчишеским хеканьем воздух рассекала в очередной раз его палка.
Воришку поймали? Маловероятно. Как выглядят немецкие шпанята, я уже знал. Этот паренек был явно не из их числа. К тому же, какая должна была состояться кража, чтобы организовалась такая представительная погоня? А если она бы и организовалась, то с чего бы загонщикам медлить? А нас любая базарная торговка за пару яиц не побоялась бы получить удар палкой, лишь бы, перетерпев первый удар, как следует вздуть охальника позже. А тут при более благоприятном раскладе проявлялась изрядная непостижимая трусость, для немцев абсолютно нетипичная.
Да и, скажите, кто пошел бы на дело с таким дубьём в руках? Ничего не украдешь же... идиоты! Какие же мы с Бернаром идиоты. Широкополая шляпа у ног отбивающегося мальчишки, ясный, но уже явно уставший взгляд, а самое главное... походный посох. Он же только у... нет, это невозможно! Скаутов в Германской империи нет! Но всё же...
- Be prepered! - выкрикнул я, не веря своим глазам
- Allzeitbereit![9]- весело отозвался мальчуган, которому явно придал сил мой спасительный возглас. - С дороги, нелюдь! Вы - не немцы!
- Мы - это самые лучшие немцы, Fleischesser! А вот такие недомерки, как ты, позорят наш человеческий род, - проревел было один из мужчин, и явно хотел добавить что-то ещё, явно обидное, но услышав мой вскрик, тут же обернулся и незамедлительно отдал приказ. - Пауль, Жонас, кажется, у нашего Рудольфа появились защитники, укажите им на их место. А мы пока разберемся с бесславным хищником.
Последняя фраза всё расставила по своим местам. С мальчишеской точки зрения было выкрикнуто чудовищное по своему значению оскорбление, поскольку даже мне было известен тот факт, что имя Рудольф в дословном переводе означало – «славный волк».
- Держись, брат! - выкрикнул на английском Булль. - И тут же перевёл с английского языка на немецкий. - Halte durch, Bruder!
Эх, понеслась душа в Рай… то есть, учитывая все обстоятельства, в Вальхаллу! Не имело особого значения, кто именно противостоял мне, Пауль или Жонес, важным было то, что драться мой сверстник, ставший противником, явно не умел. Легко увернувшись от его нехитрого удара, я без всякой жалости дважды прописал ему в печень, после чего тот моментально слег на мостовую. А вот его другу повезло ещё меньше, поскольку Булль, перехватив, подобно мне, руку соперника, двумя ударами не ограничился.
- Уй! - взвыл взрослый обидчик немецкого мальчишки, схватившись второй рукой за своё правое запястье, по которому удачно пришелся удар посохом. Посох от удара переломился, но свою последнюю службу сослужил на славу. Блокада была прорвана, а наш немецкий собрат встал с нами в один ряд, сжимая кулаки, выражая тем самым полную готовность продолжить бой. Но случилось иное.
-Die Polizei! - по-бабьи (даже не по-женски!) заголосил единственный из четверки, не пострадавший в драке. - Вerauben![10]
Вот наглость-то! И явная ложь. Самое главное, что по закону подлости, не раньше - не позже, а именно сейчас засвистел самый настоящий полицейский свисток. Причем в непосредственной близости от нас.
Первым пришел в себя из нашей троицы Рудольф. Осознав, в какое положение мы можем попасть в самое ближайшее время, он решил взять инициативу спасения на себя.
- Folgen Sie mir! Lauf! Schnell![11] - закричал он, устремляясь куда-то в сторону и увлекая нас за собой.
Мы с Буллем, не тратя время на досужие разговоры, устремились за ним.
- Nach rechts! - крикнул он нам на первой развилке улиц, после чего мы побежали по правой из них, полностью доверяя местному жителю, который знал свой город гораздо лучше нас. - Noch einmal nach rechts... und jetzt links und rechts... halt![12]
Только сейчас, когда мы дружно переводили дух после скоростного забега, трель полицейских свистков стала удаляться от нас. Кажется, нам удалось направить погоню по ложному следу.
- Alles in Butter![13] - подтвердил наши догадки Рудольф. - Братья, неужели вы не померещились мне?
Что я, что Булль отреагировали на его вопрос одинаково: расстегнули верхние пуговицы рубашек и выпустили на обозрение наши шейные платы небесного цвета. Теперь уже наш новый немецкий брат, не веря глазам, бережно, будто к святыням, коснулся своими руками наших галстуков и тут же отвел от них свои руки.
- Это уже случилось... видит Бог, счастье какое. Ой, забыл представиться по всей форме: Рудольф Бауэр, zartes haar[14], в вашем распоряжении!
[1] Звание в кайзерлихмарине, примерно соответствующее капитану первого ранга в Российской Империи.
[2] Если дословно, то «капитана крейсера», звание, примерно соответствующее званию капитана второго ранга.
[3] Es ist eine Ewigkeit her, dass ich dich gesehen habe. (нем) - Прошла целая вечность с тех пор, как я видел тебя.
[4] На палубу, товарищи, на палубу!
Выходим на последний парад!
Гордый «Варяг» не сдается,
Нам милость врага не нужна!
[5] Красочные вымпелы на мачтах,
Звенящие якоря подняты,
Готовые к внезапному бою
Расчехленные орудия наведены.
[6] Реальная история реального русского офицера. Кому она интересна – прочтите мой рассказ «Сын авантюристки».
[7] Вполне нормальное обозначение наемного автомобиля
[8] Ни знака, ни креста не будет там, где мы отдыхаем
Вдали от дома, но доложит
Волны, что мчатся от нас навсегда
О «Варяге» и его героях!
[9] Allzeitbereit! (немец.) - Всегда готов!
[10] Вerauben! (немец.) - Грабят!
[11] Folgen Sie mir! Lauf! Schnell! (немец) - За мной! Бегом! Быстро!
[12] Noch einmal nach rechts... und jetzt links und rechts... halt! (немец) - ёще раз направо... А теперь налево и... стой!
[13] Alles in Butter! (немец.) - Как по маслу!
[14] zartes haar (немец.) – дословно - «нежнолапка», то есть скаут-новичок.
Глава 19
В которой мы узнаем о том, как тесен мир, происходит знакомство с ундинами, а под конец осуществляется колдовской обряд.
- Постой, постой, - сразу же спохватился я, едва наш товарищ представился нам. - Как Бауэр?
- Бауэр, - ещё раз подтвердил свои слова Рудольф. - Я сам родом из Бамберга, но каждое лето мы с отцом всегда приезжали сюда, в Данцинг. А на этот раз - уже самостоятельно, ведь я - взрослый, мне тринадцать исполнилось.
- Как и нам, - улыбнулся Булль, протягивая для рукопожатия руку. - Бернар, а моего друга Антонием зовут.
- Англичанин? - спросил, как мне показалось, с некоторой опаской немец.
- Ну не лягушатник же я в самом деле! – отмахнулся Бернар. - Конечно, чистокровный англичанин, чем и горжусь! Даром что ли я - Булль!
- Фух, - с явным облегчением выдохнул славный немецкий волчонок, пожимая Бернару руку. - Французы у нас не в чести, что есть, то есть. Нет, нет, даже окажись так, я бы не отказался от дружбы, просто к англичанам отношение гораздо лучше. Ну а ты, Антоний, откуда? Немецкий у тебя достаточно хороший, а вот артикуляция губ при этом...
- В смысле?
- В самом прямом. В прошлом году, когда меня в лагере принимали в ряды скаутов, мы, три десятка мальчишек, сидели у костра, и говорили о разном. Наш мастер, а это был сам Александр Лион[1], поделился с нами своими наблюдениями, как врача, о том, что артикуляция при произношении одних и тех же слов у жителей разных земель нашей Империи разная. И мы сами в этом там же убедились, когда тренировали свою наблюдательность. Твоя артикуляция больше соответствует норвежскому или шведскому немцу, нежели жителю Данцинга. Ну, так как?
- Я-то? - весело рассмеялся я, еще раз убедившись в том, что наш новый товарищ - парень что надо. - Русский. И это не шутка. Антоний Беломедведев.
- Невероятно! - ещё шире растянул свою приветливую улыбку скаут-новичок. - Приехать в гости и… за один раз двух зайцев убить?
- Одним выстрелом, - ненавязчиво поправил его я, удивившись тому, что наш новый товарищ почти правильно произнес нашу поговорку по-русски. - Еiner Klappe.
- Оговорился, - признал свою ошибочку Рудольф. - Но это и не так важно сейчас. Вот уж не думал, что поездка сложится настолько удачно, а я еще и ехать не хотел. Да и компания, в которую я попал, подобралась как на подбор: Бык, Медведь и Волк.
- Как в самом настоящем рыцарском романе! - подхватил мысль немецкого товарища Булль.
- А ведь и в самом деле, - обрадовался удачному сравнению Рудольф. - У нас даже свой Орден есть.
- Орден Трилистника Чести, - подхватил я. - И, между прочим, со своим гербом.
- В виде лилии... - сверкнул глазами Бауэр, начертав перед нами пальцем в воздухе дорогой для нас символ.
- А что за нужда тебя в Данцинг забросила? - поинтересовался я.
- Тут живет мой прадед, а ещё родной дядя Макс со своими дочками. Кстати, тебе, Антон, он будет особенно рад, как русскому.
- Это ещё почему? - заинтересовался такому обороту я. – Что в нас такого особого по его мнению?
- Да он сам расскажет подробности, если нужным сочтет. Много лет назад один русский офицер спас ему жизнь... Вот у него я и собирался погостить две недели, с повышением по службе поздравить. Он наконец-то выплыл свой ценз, чтобы получить под свое начальство целый крейсер. Я хотел к нему ещё на вокзале подойти, да он кого-то русского с оркестром встречал, мешать церемонии я права не имел... ничего смешного я в этом не вижу!
Вот уж точно истинный немец! Но я просто не мог остановиться и хохотал. Воистину тесен наш мир!
- Да это так твой дядя на вокзале Антона с его отцом встречал с музыкой, - вместо меня объяснил ситуацию Бернар.
- Вот это да! - Рудольф от удивления даже хлопнул себя по коленям. - Решено! Тогда мы немедленно идём к моему дяде. Поверьте, вас встретят очень достойно, а уж желток от яйца я обещаю каждому.
- Что-что? - переспросил Бернар. - У вас принято яйцами в гостей кидаться? Надеюсь, хоть свежими?
Если честно, то и я сам в недоумении посмотрел на Бауэра. Я тоже отчетливо услышал «das Gelbe vom Ei», что означало в переводе «желток от яйца».
- Неужели вы не знаете? - удивился Рудольф. – Разумеется, в гостей мы их не кидаем, глупый перевод продуктов. Эта фраза означает самое лучшее из того, что приготовлено в доме.
- Идиома, - улыбнулся Бернар.
- Она самая, - с такой же улыбкой подтвердил наш новый товарищ. - Кстати, а давайте и из нашего знакомства возьмем свой «желток»? Обогатим друг друга точным знанием иных идиом и тех обстоятельств, когда их употребляют в речи? Что скажете на это?
- Будем только рады! - ответил я за нас двоих. - Веди нас, проводник!
- веди, - поддержал мой порыв Буль. – А то у меня от слов об угощении не на шутку разгулялся аппетит.
И мы побежали по мостовым Данцинга, полагаясь на знания нашего нового друга и брата, а то от разговоров о вкусных вещах у нас изрядно разгулялся аппетит. Когда мы дошагали до заветного дома, я улыбнулся. Будто мы с отцом и не уезжали никуда из родного Санкт-Петербурга, и я просто зашёл погостить к одному из своих одноклассников.
Дядя Рудольфа жил в небольшом двухэтажном доме, расположенном внутри маленького дворика с пятью деревьями, на котором два почти эфемерных создания девчачьего облика и рода самозабвенно играли друг с дружкой в бадминтон. Причем обе походили друг на друга как две росинки на одном листке подорожника. Близняхи!
- Марта, Эльза, - весело крикнул Рудольф, приветственно вскидывая к небесам свои руки. – Не прошло и полгода, как я снова приехал к вам!
Этого крика оказалось достаточно, чтобы обе одновременно обернулись. Тактичен, по-крестьянски тактичен оказался Бауэр[2], полностью оправдывая свою звучную фамилию. Он не стал их беспокоить во время розыгрыша подачи, чтобы не портить игру, и, лишь в тот момент, когда вола, пролетев над головой одной из сестёр, приземлился на вытоптанную тропинку, возгласом обратил на нас их пристальное внимание.
- Ага, - отметил я про себя. - Отличие в облике всё же нашлось.
В светлых волосах правой девчушки обнаружилась стрекоза, в то время как в столь же нетемных волосах правой обнаружилась божья коровка. Разумеется, не живые, а в виде заколок. Будто по заказу они синхронно моргнули, а затем, позволив расцвести на лицах улыбкам, заверещали:
- Мама, мама, Руди приехал! Руди, братик наш! Ур-ра!
На мгновение (но только на мгновение!) наш немецкий камрад смутился, но достаточно быстро опомнился и широко расставил свои руки в стороны, чтобы поймать своих родственниц. Ведь обе девочки, позабыв про лежавший на земле волан, устремились к нам с такой прытью, будто мы трое являлись транспортным караваном противника, а они были полубригадой дерзко атакующих эсминцев[3]. Светлые волосы, не заплетённые в косички, случайно колыхнувшиеся при порыве ветра, казались настоящими кильватерными струями, разрезавшими воздух за их головами.
Раз-з! И они обе одновременно повисли на его шее. Два! И тут же, осознав, что это произошло при посторонних, да еще мальчишках их возраста, переглянулись, ухватились тремя пальцами обеих рук полы своих сарафанов и, снова одновременно, изобразили уважительный книксен, будто мы были старшими по возрасту или...
Ну, конечно же! Мы же сейчас с Бернаром представали перед ними в нашей скаутской походной униформе со всеми регалиями. К тому же мы с Буллем находились на немецкой земле. Объяснить? Всё просто!
Чтобы заслужить уважительное внимание (не в обиду Бернару!) в Британской империи, предпочтительно степенно выгуливать по городским улицам породистого английского же дога, а вот здесь, как сами немцы не скажут, Хартланде, носить мундир полковника. Конечно, в наши лохматые с Буллем годы это было невозможно, но для девушек из Второго Рейха, лишь недавно сшитого из десятков лоскутов мелких княжеств, любая униформа, напоминающая военную,- символ восхищения! Осознав это, я вытянулся в струну, коротко кивнул головой и, стараясь смотреть строго между двумя девчушками, произнёс, тщательно подбирая слова:
- Pioner Anton zu Ihren Diensten, junge Damen![4]*
Широко известное слово Fräulein было сочтено мною в данных обстоятельствах не совсем тактичным. Во-первых, нас ещё не представили друг другу надлежащим образом, а во-вторых, я не был официальным лицом, имевшим право на подобное обращение. Тактичность - одна из черт характера юного разведчика. К тому же, я вовсе не хотел озадачить офицерских дочерей словом «Pfadfinder», которое у меня вертелось на языке, в силу его неоднозначности. Ещё подумают обо мне не весь что[5]. А вот это ёмкое слово, одинаковое для всех основных европейских языков, которому замечательный канадский писатель-натуралист Сетон-Томпсон подарил вторую жизнь, придумав pionering - систему воспитания подростков через выживание на лоне дикой природы, как раз пришлось к месту. Жаль только, что к своей прекрасной идее он в настоящее время вроде как охладел[6]...
- Pfadfinder Bernard steht zu Ihren Diensten! - вслед за мной лихо представился Булль.
- У вас очень неплохой немецкий, господин английский скаут. Наш брат порой умудряется найти себе необычных товарищей. Эльза и Марта Бауэр к вашим услугам, - с улыбкой ответила Стрекоза по-английски. - Как и к вашим, герр Антон. Очень рады видеть вас. Вы, очевидно, тот самый одноклассник нашего Рудольфа, о котором он с таким восторгом рассказывал мне и Марте в прошлом году. Не на одной ли скамье случайно сидите с ним в кабинетах?
Однако! То, что девочки достаточно легко раскусили Булля, совсем удивительным для меня не было, но вот почему меня внезапно приняли за «своего», надо было понять. Шальную мысль (действительно шальную, без дураков!) выдать себя скажем за немца поволжского, я подавил без особого труда. Ложь есть ложь, а уж когда она появилась совершенно на пустом месте, да еще по отношению к девушке... Нет, такому не бывать! Но не успел я произнести и первого слова в своей пылкой речи-опровержения, как дверь дома открылась, и в палисадник вышел герр Бауэр-старший собственной персоной.
Впрочем, и ему потребовалось мгновение, чтобы, заметив, кого именно его дочери именовали товарищами своего кузена, перестроить разговор.
- Антон? И ты, как говорили древние римляне, здесь? Твоё появление - как гром среди ясного неба! Неожиданное, но очень приятное! Вот уж кого не ожидал видеть так скоро! Только полчаса назад говорил своим дочкам, что ожидается дорогой мне гость из далекой России, страны медведей бурых и белых, и что с ним будет и его сын их лет. Но вот то, что ты появишься сегодня, это… Это здорово! Вот уж не ожидал от своего племянника такого сюрприза. А я еще удивлялся, когда услышал слова Эльзы о том, что он приехал не один. Думал ещё, с кем… А он и здесь товарищей нашел, да еще каких! И оба хороши, как на подбор!
После такого спича моё представление сразу стало выглядеть по иному.
- Да, совершенно верно, я - русский, не немец! Прошу прощения, если своей речью ненароком ввел столь неземных созданий в заблуждение. И я правда не хотел мешать планам на этот день и вечер.
Услышав такое, Марта чуть-чуть нахмурилась, но быстро убрала эту мимолетную мину со своего лица. Эльза же напротив, заулыбалась еще благожелательнее.
- О, нет, нет, герр пионер! Вы нисколько нам не помешали. Забота о гостях - честь хозяевам и будущим хозяйкам. Потому мы вам будем только рады… - девочка-Стрекоза всё же сделала паузу, чтобы украдкой метнуть взгляд в сторону отца, который, интуитивно поймав его, благожелательно кивнул. - Проходите, мы будем только рады!
- Конечно, проходите, - подтвердил её слова фрегатенкапитан, - Хотя, стоп-машина! Хотя мы и до сего времени и не были лично знакомы, Pfadfinder Bernard, но мои глаза не могут ошибаться. Вы сегодня ехали в одном вагоне вместе с отцом Антона и им самим.
С Булля можно было хоть сейчас рисовать шарж в газету. Настолько характерным было у него лицо.
- Не буду делать вид, герр Бауэр, будто вы ошиблись. Всё так и есть. Что и со своим отцом, что Антон со своим действительно ехали в одном вагоне поезда. Позвольте засвидетельствовать уважение вашей наблюдательности, столь важной для меня и моего дела, которому я собираюсь посвятить лучшие годы моей жизни.
Сказав так, мой английский друг немедленно отдал салют тремя пальцами, будто перед ним стоял скаутмастер-наставник. Мы с Рудольфом незамедлительно последовали его примеру. Фрегаттенкапитан Макс ответил салютом флотским и тут же, будто мы были гардемаринами, сделал жест, приглашающий нас в кают-компанию, то есть свой дом. И этот же жест фактически завершил официальную часть визита, переведя его в часть неофициальную. Во всяком случае, обе сестры опять стали вести себя, как ведут девочки их возраста. Вновь послышался веселый смех в два голоса, многострадальный волан был, наконец, поднят с земли, а сами две стрекозы быстро скрылись за дверью, умудрившись в этом опередить даже нас...
И не зря! Половина четвертого часа пополудни для немцев - время сюрпризов и действа под названием «Kaffee und Kuchen», то есть в переводе на русский «кофе и пирог». Удивительное дело: немцы, в основном сохранив привычный нам, русским людям, взгляд на распорядок приёмы пищи, взяли от англичан идею дополнительного перекуса между обедом и ужином, причем перекуса сладкого. Каков русский взгляд на завтрак, обед и ужин? Завтрак съешь сам, обедом поделись с другом, ужин отдай врагу. То, что этот взгляд хорошо известен и даже приветствуется и на территории империи Германской, красноречивее всего свидетельствовали три строчки напоминания над арочным входом в столовую. «Regel eins: Frühstücken ist wie ein Kaiser. Regel zweite: Essen ist wie ein Prinz. Regel drei: Zu Abend essen - wie ein Bettler[7]». Как это сочеталось с кофе и пирогом оставалось загадкой.
Кстати, была ещё одна особенность этого третьего по счету приёма пищи. Если в России гостей зовут к столу обеденному, то у немцев принято именно к пирогу. Ибо по неписаному правилу, пирог хозяйка дома пекла собственноручно, даже в очень богатых семьях, и удивить своим кулинарным талантом приглашенных гостей было делом чести.
А удивляться было чему! Пирогов к столу было подано по счету ровно два. Первым из них была классическая и хорошо знакомая мне «бабка», или как её прозвали две улыбчивые близняшки – «гугельхупф». Высоченное кондитерское изделие, изготовленное из теста почти без дрожжей, посыпанное сверху сахарной пудрой и вдобавок облитое вишневым вареньем. Ух, вкуснятина! А вот второй был почти плоским, но при этом, судя по тому, как вспыхнули при взгляде на него глаза Рудольфа, был подлинным украшением всего стола. На очень тонком слое теста, окаймленного со всех краев своеобразными "бортиками" лежала запеченная в сметане причудливая смесь из овощных и мясных продуктов.
- Бюргерский листовой пирог, - выдохнул Рудольф с таким восхищением, будто увидел сундук с золотом. - Тетя Ханна, это ведь самый настоящий бабушкин торт. С луком, колбасками, шпиком... и запах, тот самый запах. Да, это точно он. Спасибо!
После такой речи у меня отпали даже малейшие сомнения в том, стоит или не стоит пробовать это диво дивное. Я незамедлительно протянул блюдце и тут же получил кусок нового пирога, который мне подала Эльза. Глядя на мой порыв, Бернар решился последовать моему примеру, протянув своё. И тут же получил такой же кусок пирога, но уже от Марты. Оказав нам, как гостям, подобную услугу, обе близняшки уселись на стульях напротив нас и... ну вы поняли. Стрельнули по нам глазками.
Пфф! Я конечно все понимаю, но чтобы так. Я же юный разведчик, мне же не полагается! Или всё же... льзя? Эльза, скорее всего, я просто ещё никогда не задавался этим вопросом всерьез, красивая... а как же тогда Ника?
Наверное, все мои чувства были столь ярко отражены на моем лице, что читались без перевода. Что же касается Бернара, так тому явно требовалась посторонняя помощь, ибо он после первого «выстрела» хотел ответить таким же коротким и как бы случайным уколом, но вместо этого стал едва ли не уходить в глубоководные голубые глаза Марты. Почувствовав это, Рудольф, сидевший между нами, наступил Буллю на ногу, чтобы наш товарищ пришел в себя. И, в самом деле, после подобной антишоковой терапии наш английский товарищ встрепенулся и тут же пригубил кофе из чашки, прогоняя морок.
Глядя на наше поведение фрегаттенкапитан весело рассмеялся.
- А ты ещё переживала, дорогая, к добру ли появление ещё двух гостей к столу, - обратился он как бы между прочим к своей жене. - Конечно, к добру. Глядишь, обеих наших дочерей за раз сосватаем. А почему бы и нет? За Антона, зная его отца, я хоть сейчас поручиться готов. Если Бернар хотя бы вполовину таков, в чем я не сомневаюсь, то и он в качестве жениха меня бы устроил. Как вам такое предложение, юноши? Они, правда, обе - истинные ундины, но...
Ундины? А ведь и впрямь... похожи. Вот мы с другом попали, как кур во щи! Ундины, они же мявки, сиречь, русалки, насколько я помнил, по немецким поверьям как раз должны были иметь роскошные длинные светлые волосы и удивительно глубокие голубые глаза. И при этом, в отличие от наших, русских поверий, они вовсе не являлись утопленницами. Только вот неженатым юношам с ними лучше было на узкой тропинке не встречаться. Не то вмиг окрутят всей своей колдовской сущностью. Ведь если странствующий рыцарь или его оруженосец вдруг влюбится в такое создание и от подобного союза зародится ребенок, то ундина, по немецким поверьям, обретала бессмертную душу.
- Да бред все это! - мелькнуло у меня в голове, но тут же, исключительно ради того, чтобы обезопасить себя я стал думать о... Нике.
Как не странно, но это начало приносить свои плоды. Ника. Со стороны, казалось бы, и смотреть не на что: рост маленький, вес пушинки, прихрамывает, носит очки, но здесь и сейчас её образ сразу же развеял наваждение. Уже через мгновение я стал самим собой.
- Пирог, кстати, изумительный, спасибо хозяйке дома, - заметил я, допивая свой кофе. - А над предложением поразмыслим в другой раз, мы с отцом приехали не личные жизни устраивать, а по делам.
Я тут же зажал себе рот, чтобы не сболтнуть лишнего ненароком, но Бауэр-старший тут же столь задорно расхохотался, будто он был мальчишкой одних со мной лет.
- Конечно, по делам, - согласился он со мной. – Делам государственным. Тайным. Фактически – разведческим. Не так ли, легионер?
От столь неожиданного заявления я икнул, чем заслужил удивленно-восхищенные взгляды своих товарищей и (совсем неожиданно( вполне доброжелательную улыбку фрегаттенкапитана.
- Да ты не бойся, чего тут бояться, - благодушно продолжил разговор Макс Бауэр. – Мы же не враги в самом деле. Да и командировка твоего отца вполне заурядная. Фактически – инспекция.
- Инспекция? – переспросил я, надеясь на то, что просто ослышался.
- А ты что, считал иначе? Может еще мечтал о ночном проникновении на эллинг с целью раскрыть, совершенно случайно, заговор?
Не знаю как, но я правда почувствовал, что краснею. Фрегаттенкапитан лишь удовлетворенно кивнул.
- А хочешь, сделав пять дексятков шагов, увидеть настоящую военную тайну? Твои друзья, кстати, запросто могут присоединиться к тебе.
-Хочу, - утвердительно ответил я, огорчаясь тому, что иные мои планы разбились, как зеркало после попадания в него камня.
- Тогда следуйте за мной, достойные сыны своих Отечеств,- с улыбкой сделал приглашающий жест давний друг моего отца, вставая изо стола первым. = Приглашаю, господа скауты.
Восемнадцать ступенек вверх по винтовой лестнице, столько же шагов после неё и мы, вшестером (девочки увязались за нами) очутились на балконе, с которого открывался вид на море и на….
- Это он? – спрпосил я, кивнув в сторону верфи.
- Да, - подтвердил мою догадку Бауэр-старший.- Это ваш будущий «Муравьев-Амурский». И будь я проклят, если он не будет готов для вас в срок и вовремя! Уж мы с твоим отцом постараемся на совесть. Кстати, как насчет того, чтобы завтра тоже принять участие в инспекции?
- Нам? – спросил я, уже не представляя себе, что могу сделать что-нибудь отдельно от своих товарищей.
- Разумеется, - подтвердил фрегаттенкапитан и тут же сделал предложение, от которого было невозможно отказаться. – Как насчёт того, чтобы завтра, после завтрака подъехать сюда втроём. Я устрою для вас двоих отдельную экскурсию по верфи, пока ваш отец, Антоний, будет заниматься своими делами. Да и Рудольф к вам с радостью присоединиться.
Какой мальчишка не мечтает оказаться на самой настоящей верфи, когда на ней строится военный корабль?
- Согласны! - в один голос мы выпалили все трое.
-Вот и прекрасно! - благодушно проговорил Бауэр-старший. - И над первым предложением тоже подумайте...
Вот ведь лис! К счастью, когда он произносил последние слова, девочки успели удалиться по своим делам, иначе бы вышло совсем неловко. Спустившись на первый этаж, мы тепло попрощались с гостеприимными хозяевами и нашим новым товарищем, пообещав прибыть завтра как можно скорее.
Разумеется, не могло и речи идти о том, чтобы одеть головные уборы в доме, поэтому в палисадник мы вышли ещё с непокрытыми головами. Мне повезло в том, что я первым обменялся прощальным рукопожатием с Рудольфом и успел прикрыть свои волосы своей шляпой разведчика, а вот Бернар замешкался и в результате...
Возникшая буквально из ниоткуда Марта подбежала к моему товарищу и, не говоря ни единого слова, примерила на его непокрытую голову сплетённый на скорую руку венок. Бернар оторопел, а Марта, коротко хихикнув, тут же сдернула этот набор веточек с цветками с головы Булля и забежала обратно в дом. А вот Эльза, которая явно планировала провести подобный трюк со мной, осознав, что опоздала, остановила свой бег в метрах пяти от нас. С таким же венком в руке, что был у её сестры и который предназначался явно для меня.
- Интересная у вас бытует забава, - обратился я с улыбкой к своим товарищам, но тут же поспешил её спрятать.
Рудольф был очень серьезен, а Бернар, отступивший на шаг назад, явно встревожен.
- Что случилось, друзья? - ненавязчиво спросил я, пытаясь понять, в чём причина столь резкого изменения их настроения.- Привидение увидели или корабль пришельцев с Марса в небесах?
- Омела, - коротко ответил, хоть и непонятно, Бернар. – Тот венок был сплетен из веточек омелы.
- Ну и что в нём такого страшного-то? - впал в полное недоумение я. – Нашли чего бояться. Какого-то венка из веточек кустарника-полупаразита, растущего на деревьях. У нас девчата в деревнях подобные головные уборы плетут из одуванчиков летом чуть ли не каждый ясный день.
- А в том, что явившись сюда сегодня, явно в неурочный час, мы тем самым накликали на свои головы чужие чары, брат мой, - ответил Булль, ухватившись за моё плечо, словно матрос, тонущий в пучине волн, за свой спасательныё круг. – У вас в России разве так не принято?
- Не так что? – вновь не понял его очередной недоговорки я.
- Просто у нас в Англии, согласно традициям, если кто оденет вот так, ненароком, омеловый венок на голову другому, приобретает право на поцелуй. Разумеется, если они оба ещё не связаны с кем-то узами Гименея. Так что я пропал… Ундины это, настоящие ундины, друг!
- Брось ты чепуху городить, - встряхнул его я. – Сказки это детские, очередные страшилки для первогодок в гимназиях. Мы с тобой кто? Следопыты! А потому скрести пальцы и побежали быстрее к гостинице. А то из-за нашей пропажи наши отцы скоро весь этот город перетрясут.
- Твоя правда, Антон, - повеселел Бернар, не забыв, однако, предварительно трижды сплюнуть через своё левое плечо. – Действительно, чушь всё это. Побежали!
[1] Отец-основатель скаутского движения в Германской Империи.
[2] Bauer (ytvtw.) – крестьянин.
[3] Минимальное тактическое соединение однотипных кораблей того времени - 2 единицы - составляли полубригаду.
[4] Pioner Anton zu Ihren Diensten, junge Damen! (немец.) - Следопыт Антон к вашим услугам юные леди!
[5] Дословный перевод означал «искатель пути», что звучало двусмысленно, особенно для тех лет.
[6] Увы, но великолепный писатель всерьез увлекся идеализацией жизни индейцев, как людей, не знавших слов Родина и патриотизм, потому привнесение в его идею военизации и общественно-политической составляющей он воспринял болезненно и отрицательно.
[7] Реально существовавший и существующий до сих пор немецкий гастрономический постулат. «Правило первое: Завтракать, как император. Правило второе: обедать, как князь. Правило третье: ужинать, как попрошайка.»
Глава 20
В которой повествуется об особенностях досуга в немецкой гостинице, гастрономической географии и военной экономике, а банальная установка шпангоута перерастает во внезапную стачку.
В пику удачному утру и дню, первый вечер в Данцинге прошёл откровенно скучновато. Добежав вдвоем с Бернаром до хостела, мы просто вырубились от усталости и впечатлений почти сразу же после ужина. Вернее, сперва мы возжелали сыграть в шахматы, но…
Представьте наше изумление, когда мы узнали о том, что шахматной доски в нашей гостинице нет. От слова «совсем». Игральных колод было сколько угодно, включая, разумеется, немецкую. Последняя состояла не из обычных тридцати шести, и даже не из пятидесяти двух, а ровно из тридцати двух карт. Причем в качестве мастей с понятными нам червами-сердцами были представлены колоритные желуди, бубенцы и листья, а также диковинными для наших ушей правилами, предупредительно напомненные официантом, о старшинстве дамы над тузами и королями[1]. Бильярдный стол тоже наличествовал, но шахмат, как и шашек, не водилось. Таким открытием и завершился для нас самый первый день пребывания в Данцинге.
А день следующий начался с ещё одного достаточно странного открытия. Ну-ка, ответьте, с чем у вас ассоциируется Германская империя? Разумеется, с сосисками и колбасами. Помня о том, что завтрак у немцев считается за основной прием пищи я, да и Булль – тоже (по его собственному признанию, сделанному чуть позже) рассчитывали на нежные немецкие сосиски и бутерброды с кровяной колбасой. Как же, как же!
Бутерброды, положа руку на сердце, наличествовали, но исключительно – сырные и рыбные. С черным хлебом традиционно подавался сыр тильзитер, с белым – копченая рыба треска и её же икра, а также непередаваемое сочетание двух ингредиентов – чаша с шариками из копченого сыра с балтийской креветкой внутри каждого из них. К горячему кофе (единственная горячая составляющая нашего завтрака) были поданы медовые булочки и мармелад. Но ни сосисок, ни колбасы мы за завтраком так и не увидели.
Заметив наши недоуменные взгляды за столом (а мы решили занять столик на четверых) отец Бернара ухмыльнулся в усы и спросил:
- Вы что-то потеряли, орлята? Всё ли в порядке?
- Всё хорошо, - поспешил его заверить я. - Но…
- Мяса мы не видим, - присовокупил продолжение Бернар. – Знаменитых ароматных колбас и жирных свиных сосисок.
- И не увидите, - невозмутимо ответил на это заявление мой отец. – Мы намного севернее соответствующего им экватора.
- Да вся Германская империя расположена севернее его, - удивился Бернар, тут же поправившись. – За исключением колоний, разумеется. Но даже метрополия широко известна своими колбасными изысками, взять те же Мюнхенские сосиски! А здесь – пустота и печаль.
- Отец Антония не о географическом экваторе говорит, - вмешался в разговор Булль-старший, наставляя сына. – А об экваторе белых сосисок.
- Экватор белых сосисок? – спросили мы одновременно, с полным недоумением переводя взгляды на наших родителей. – А что это за штука?
Штука на поверку вышла весьма необычной для нашего мальчишеского понимания. Как оказалось, помимо установленной еще в 1735 году французскими академиками официальной линии географического экватора, делящего нашу планету ровно пополам на два, северное и южное полушария, существует, по крайней мере, ещё одна. И пусть она не параллельна ей по своей широте сорока девяти градусов, а проложена, словно государственная граница, по руслу реки Дунай, не обозначена ни на одной официальной карте, но, тем не менее, существует в реальности, оказывая непосредственное влияние на гастрономические пристрастия жителей Второго Рейха. Так вот, сосиски и колбасы в Германской империи легко найти к югу от этой условной линии, а у немцев, живущих севернее неё, в рационе питания преобладают именно мармелад и мёд, заменяя собой свинину. Здесь же, на Балтийском побережье, к нашему счастью их дополняли ещё и разнообразные морепродукты, в изобилии вылавливаемые из пучины местными рыбаками.
Получив такую информацию от наших отцов, мы с Бернаром сначала слегка поворчали на очередную превратность судьбы, куда без этого! Но, отведав взбитую до состояния паштета печень трески, сдобренную морской солью, растительным маслом, яйцом и репчатым луком, густым слоем намазанную на кусок хлеба, сочли предложенное угощение за вполне достойную компенсацию. Потому досада сошла с наших сердец быстро, уступив место предвкушению тому множеству дел, в которых мы бы хотели принять самое непосредственное участие. Желательно, на самых главных ролях и уже сегодня.
Нас ждал эллинг. То самое таинственное сооружение, в котором за год и месяц должен появиться на свет боевой корабль. В данном случае, малый крейсер. А заодно – быстроходный минный заградитель, способный засеять квадрат морских вод сотней мин за пару часов. «Муравьёв-Амурский». А еще через полгода – и второй sistership[2] в серии. «Адмирал Невельской».
Чуть больше года назад нашему адмиралу Эссену удалось фактически с матом и боем выбить финансирование усиленной программы судостроения из цепких рук депутатов Государственной Думы. И то, и другое – чистая правда. Если даже в кабинете у моего отца за сигарами обсуждался вопрос, каким именно загибом рассерженный первоначальным отказом от самого рассмотрения вопроса боевой адмирал покрыл заседавших депутатов, боцманским или уже Петровским, то сами понимаете… Впрочем, Николай Оттович тут же сделал ещё один внеочередной ход и пригласил депутатов на самые настоящие учения.
Сначала депутаты побывали на кораблях и вкусили запах сгоревшего бездымного пороха от настоящих выстрелов, что разожгло их интерес. А затем настал час финального аккорда. Им наглядно продемонстрировали, что будет с каменным зданием при попадании в него двенадцатидюймового фугасного снаряда[3], а затем предложили осмотреть руины. Вот тогда до каждого дошло, что с ним произойдёт, если подобный «подарок» прилетит в окно его кабинета во время работы. Только после этой демонстрации дело сдвинулось с мертвой точки. И всё бы ничего, но…
Опять это проклятое «но»! Быстро выяснился неприятный факт. Мало того, что программа была обширна, она еще и реализована должна была в самые кратчайшие сроки. А мест под строящиеся корабли уже не было. Выход был, достаточно традиционный, хотя и неприятный. Частично реализовать программу заказами на строительство кораблей за границей. Причем, линкоры и эсминцы должны были быть построены исключительно на территории России и никак иначе. Следовательно, крейсера доставались на откуп иностранцам.
Казалось бы, решение простое, как разрезание арбуза. Заказать у англичан. Как мне честно признался отец, полтора года назад он лично продавливал именно этот вариант, не смотря на все имевшиеся у него знакомства в Данцинге. Хотя бы потому, что англичане предлагали проект на его взгляд гораздо интереснее и современнее. И вновь на пути реализации возникли два очередных «но».
Проект фирмы «Vulcan» заранее планировался, как своеобразный эксперимент. А где эксперимент, там и недоработки, при устранении которых второй серийный корабль зачастую имел столь разительные отличия от первого, что назвать их однотипными не смог бы даже первогодок. Да и силуэтом немецкий вариант крейсера напоминал русский же «Новик». Только не крейсер, а самый современный эсминец, что также было сочтено за плюс. Огребет от крейсера погнавшийся за «русским эсминцем» противник. Все же орудий главного калибра на нем не четыре, а все восемь, да и калибр у них посолиднее будет. Но первую скрипку сыграла всё же экономическая составляющая.
Да, да и еще раз – да! Разве что-то поменялось со времен маршала Джан-Джакопо Тривульцио? Того самого, кто честно заявил о том, что «Для завоевания Миланского герцогства мне нужны во-первых, деньги, во-вторых, деньги, и в-третьих, снова деньги»? Ровным счетом ничего. Причем же здесь экономика, спросите вы? Все просто.
Стоимость строительства эсминца типа «Новик» на наших заводах – два с половиной миллиона рублей за единицу. А вот по технологиям немецкой фирмы «Шихау» на новой Мюльграбенской верфи в Риге цена составит всего лишь миллион и пятьдесят тысяч. В два с половиной раза дешевле! А сама верфь готова спустить на воду целых девять эсминцев за три года. Но, как вы поняли при одном-единственном условии. Два русских крейсера будут построены именно в Германии и именно фирмой «Шихау», иначе…
Вот чтобы иначе не произошло, мы с Бернаром в сопровождении моего отца вышагивали к дому Бауэров, старательно делая вид, что дорога нам абсолютно незнакома. У Булля-старшего же открылись свои не менее важные взрослые дела. Притворятся, впрочем, нам надолго не удалось.
- А ну, медвежата, отставить эти ненужные переглядывания и бесконечные вопросы на тему, не пора ли поворачивать на другой галс, - с усмешкой выдал длинную фразу на английском отец. – Будто я не знаю, как где вы вчера задержались и едой заправились. Знаю!
Последнее было произнесено столь наставительным тоном, будто мы были старшаками, опоздавшими к первому уроку в понедельник ввиду, скажем так, традиционного пересчета ворон на заборе вокруг женской гимназии. Ну а отец – журящим нас за этот казус наставником. Увидев очередное наше переглядывание, послышалось успокоительное:
- Да не смотрите вы так друг на друга. Максимилиан мне с мальчишкой ещё вчера записку прислал. Так что и про третьего вашего товарища я осведомлен, ну и про «Божью коровку» со «Стрекозой».
Бернар деликатно кашлянул. Заметив это, мой отец уточнил:
- Знаю, что вас уже можно не представлять его дочкам. Остальным, если сочтете нужным, озадачивайтесь сами. Уже без моего участия. Кстати, нас уже встречают.
И, в самом деле, за оградой уже стояли два Бауэра. Фрегаттен-капитан и его племянник. Наш собрат-скаут. И оба… оба были при всех регалиях. Однако! С плохо скрываемым удивлением я уставился на Железный крест, прикрепленный к мундиру черной орденской лентой с белой окантовкой. Последнее означало, что эта награда сугубо боевая, полученная не за выслугу лет и уж тем более не за встречу именитых гостей с оркестром. Где же это он мог её потом и кровью добыть, если учесть, что Германский Рейх в последние лет двадцать официально не воевал? Разве что…
Наверное, я себя чем-то выдал, поскольку друг моего отца широко улыбнулся, и, кивнув, подтвердил мою догадку:
- Совершенно верно предполагаешь, Антоний. Крест получен за мое личное участие в том самом деле, которое позволило твоему отцу заслужить награду на свой кортик. То были очень добрые и веселые времена. Да и нынешнее утро пусть будет для всех нас добрым! К делу, господа инспектор и экскурсанты. Мне, как честному немецкому офицеру, скрывать от вас нечего, прошу следовать за мной!
- Благодарю вас за оказанное доверие, господин фрегаттен-капитан, - не сговариваясь предварительно, выдали одинаково наши с Бернаром рты, чем еще больше приподняли его и без того веселое настроение.
При обмене рукопожатиями с Рудольфом, Бернар коротко хмыкнул и произнес короткое:
Wondering!
Бауэр-младший моментально понял, о чем поёдет речь дальше и улыбнулся:
- У нас так принято, мы всё же – немцы! Честно не знал, что существуют какие-то ограничения в этом вопросе.
- Вообще-то, таких не упомню, - честно признался Булль. – Просто странно видеть его не однотонным. А так, да, и полностью зелёные, и абсолютно красные шейные платки встречаются. Правда, у нас они означают статус скаута. Вот мы с Антонием и думаем, что же подобная кайма означает у вас.
А речь шла о черной кайме, с обеих сторон заключавшая голубой галстук нашего немецкого друга. Если вчера мы находились под сомнением, не показалось ли нам это, то сегодня они отпали. Галстук был повязан поверх одежды и гордо отражал в себе чистоту небес в обрамлении двух чёрных полос.
- Это не ранг, - улыбнулся нам Руди. – Это напоминание о том, что отныне мы, скауты, уже состоим на гражданской службе. Пока - на гражданской, но это только пока.
- Как у орденских лент? – спросил я, заранее предугадав ответ.
- Совершенно верно, друг мой, - подтвердил моё предположение Бауэр-младший. – Чтобы всегда и везде помнили, кто мы[4] такие.
До эллинга мы дошли быстро, за четверть часа. И то часть времени потратили на то, чтобы нас пропустили на охраняемую территорию по-немецки придирчивые сторожа…
Даже снаружи этот комплекс сооружений поражал воображение своими размерами. Длиннющее (на глаз метров за двести) трехэтажное здание из красного кирпича имело сбоку гигантские ворота, распахнутые настежь из которых выступали две пары, как мне вначале показалось, рельсовых путей, одна из которых вела к целой системе металлических высоких ферм, установленных уже под открытым небом. Лишь подойдя ближе можно было заметить принципиальные различия между ними. Ближайшее к нам железнодорожное полотно и на поверку оказалось таковым, а вот второе, проложенное между фермами, было весьма странным.
Во-первых, рельсы были высокими. Раза в три выше обычных. А во-вторых, шпал к ним, к нашему вящему удивлению, не полагалось от слова вообще. Да и вела эта пара прямо в воду, без всякой насыпи с барьером, которая присутствовала на первой паре, к тому же, если меня не обманывало зрение, явно под уклон. Также удивлял и тот факт, что внутрь здания вела лишь одна, самая удивительная пара рельс, расстояние между которыми было заметно шире не только европейского, но и нашего, русского стандарта железнодорожного полотна.
А вот вполне обычная закруглялась таким образом, что прямолинейный участок, на котором она была параллельна своей таинственной соседке, составляла те же метров двести. И по этому пути деловито сновал почти миниатюрный, но самый настоящий трехосный паровозик. Впрочем, подивиться ему долго нам не удалось. Макс Бауэр сделал приглашающий жест, и мы вчетвером последовали за нашим сопровождающим через въездные ворота внутрь эллинга.
М-да! То, что снаружи казалось зданием трехэтажным, на деле таковым не было. Если идти строго посередине того. Что мы принимали за пару железнодорожных путей и смотреть вверх, то можно было убедиться, что никаких межэтажных перекрытий вплоть до самой крыши попросту не существовало. Справа и слева располагалась система лестниц и навесных крюков с неизменными тросами и крюками, а пол… пол был ярко расчерчен белой краской, попеременно толстыми и тонкими строго параллельными друг другу линиями, причем между двумя толстыми располагались то одна, а в центре – две тонкие линии. Окинув своим взором всё внутреннее пространство, я почти моментально сосчитал толстые линии, шедшие перпендикулярно нашим рельсам. Их было ровно двадцать одна штука. Двадцать… одна? Ну, конечно же…
- Шпангоуты! – не сдержавшись, крикнул я. – Это основные и холостые шпангоуты!
- Совершенно верно, мой юный наблюдательный друг, - подтвердил мою догадку Бауэр-старший. – И сегодня мы установим самые первые из них на свои законные места. Все три штуки. Нулевой[5], передний и, разумеется, мидель-шпангоут. А затем отметим начало большого дела. Готовы? Тогда…
Как в его руке появился свисток, никто из нас, скаутов трех стран, так и не понял. Родной дядя нашего Рудольфа быстро поднёс его к своему рту и трижды коротко свистнул. Заработала динамо-машина, приводя в движение систему тросов над нами. С лязгом к нам начала медленно приближаться странная почти U-образная конструкция, державшаяся на двух параллельных друг другу крюках. Почти, поскольку ровно по центру красовался явно приваренный к двум лапам набалдашник, который должен был стать ребром жесткости уже для киля будущего крейсера. Крюки на мгновение замерли, затем снова пришли в движение, снова замерли и лишь спустя мгновение стали опускать стальную конструкцию с ювелирной точностью ровно на то место, где ей предназначено было находиться. Едва нулевой шпангоут коснулся своим флортимберсом пола, а своими ребрами двух рельс, я, Бернар и Рудольф в три глотки загорланили дружно и троекратно:
- Ура! Ур-ра!! Ур-р-ра!!!
Довольный произведенным эффектом, Макс Бауэр лихо подкрутил свои усы, приосанился еще сильнее прежнего и произнес, причём по-русски:
- Счастлив доложить о том, что нулевой шпангоут установлен строго по графику! Как и…
То, что произошло дальше, явно не входило в первоначальные планы. Откуда-то сверху сначала донесся бессвязный крик ярости, подобный рычанию льва, затем оттуда же прилетел гаечный ключ, посвистев между головами Максимилиана и моего отца, ударился об пол, отскочил, сделал кульбит в воздухе, снова ударился об него и с лязгом заскользил, прекращая своё движение. После чего речь, переходящая в явные стенания, начала приобретать хоть какой-то смысл. Вот только звучала она явно не по-немецки:
- Matko Boska! Rosjanie! Co my robimy z tym statkiem dla Rosjan? Święty Wojciechu[6], wzmocnij nas, prawdziwych katolików! Nadeszła godzina próby! Tyrani ze Wschodu i Zachodu zjednoczyli się, by nas ostatecznie zniszczyć! Powiedzmy im „nie”, przyjaciele! Polska jeszcze nie zginęła! Uderzajmy! Nasza odpowiedź to strajk![7] Услышав самое страшное слово для кораблестроителя, а именно – «стачка», Бауэр-старший, нахмурившись, моментально задрал голову, сделал пару широких уставных шагов, чтобы встать в центр эллинга и грозно посмотрел вверх. - Кто там взвизгнул о стачке, будто он хряк под ножом мясника? Спустись и покажись, если ты и впрямь смелый не только на словах, но на деле. Вот я, Максимилиан Бауэр, стою на виду не только перед одним тобой, но и перед всеми рабочими.- Nie obchodzi mnie, kim jesteś, Deutsch! A moje imię to Polska! Jestem jej głosem i gniewem![8] Услышав такое, Бауэр хитро улыбнулся, коротко кивнул, соглашаясь с какими-то неведомыми мне мыслями, и продолжил: - Тогда выйди на свет, а не прячься от взоров всех! Я и ты, один на один, без последствий и взысканий, слово офицера. Разумеется, если тебе есть что мне высказать, кроме истерики, более свойственной торговке, у которой кошка рыбу с прилавка стянула. Я жду! Сверху донеслась какая-то возня, послышались какие-то перешептывания, а затем по одному из двух тросов, на которых двумя минутами ранее был опущен шпангоут, спустился вниз человек. Быстро, будто вновь играя в «Угадай разбойника», я пробежался взглядом по нашему новому собеседнику, чтобы понять с кем мы имеем дело. Человек не был юнцом, но явно ещё не достиг возраста моего отца, роста он был среднего, черноволос и имел смешанный, серо-голубой цвет глаз. Брезгливо проведя пару раз ульнарным краем правой ладони по поверхности левой, от кончиков пальцев к рукаву рубахи, будто стряхивая с той пыль, поляк гордо задрал свой нос, заложил руку за руку и бросил, уже по-немецки, хоть и с акцентом: - Как видишь, вышел! Чем будешь укорять меня сейчас, дойч? Тем, что не знаю вашего языка, языка оккупации? Знаю я и его, как можешь убедиться!- Тем, что нанявшись на работу, Ты подписал контракт честно выполнять свои обязанности за те деньги, которые были в нем указаны, - начал чеканить слова фрегаттен-капитан, будто заклепывал обшивку судна. - Причем, эти деньги ничем тебя не ущемляли по сравнению с твоими немецкими товарищами. Ты получил ровно столько, сколько получили они, ни одним пфеннигом меньше. Если это не так, я готов покрыть эту разницу в трехкратном размере прямо сейчас, на глазах у всех, только скажи. Но ты не скажешь, потому что плата за труд и в самом деле ровно такая же, как и у твоих немецких товарищей по труду, и при этом довольно щедра, не так ли? По залу пронесся явно одобрительный гул. Трудившиеся в эллинге рабочие-немцы моментально и единодушно встали на сторону своего нанимателя. Услышав такое, поляк на мгновение смутился, замолчал, отступил на шаг назад, посмотрел по сторонам и сжал зубы от осознания своего бессилия. Похоже, что его запал пропадал зазря. Видимо, деньги, заплаченные за работу, и впрямь были неплохими. А я к тому же весьма кстати вспомнил, что орденом святого Владимира четвертой степени по своему статуту награждают и за прекращение крестьянского выступления или стачки рабочих без применения оружия и кровопролития. Интересно, есть ли такая награда в империи Германской?- Вижу, что так, - сам ответил на свой вопрос Бауэр-старший, протягивая к своему оппоненту свою руку. – А потому, как я и пообещал, никаких последствий! Просто приступай к своей работе и трудись на совесть. Не позорь наш славный город Данцинг перед иностранными гостями. - Гданьск! – истерично выкрикнул поляк. – Запомни, наш город называется именно - Гданьск и никак иначе! Последующие события произошли почти мгновенно. Поляк внезапно сделал два шага вперед, протянул правую руку к Бауэру, будто бы для рукопожатия, повернулся так, чтобы свет светильника падал ему на спину, а затем резко провёл свое рукой по своей же левой щеке. Не знаю, как другие, но я успел заметить, что между тремя первыми пальцами сверкнуло нечто маленькое и вроде как серебряное. Поляк моментально взвыл от боли, упал на одно колено, схватился обеими ладонями за свою щеку, между пальцев которых стала проступать алая кровь. В этом визге боли спряталось звяканье монеты об пол, которую прежде держали пальцы поляка, после чего та была отброшена им в сторону. - Zdrada! – громко крикнул зачинщик беспорядков. - Polska krew znów stanęła między nami a Niemcami! Powstańmy razem, panowie! Żadnej pracy! Strajk! Strajk! Strajk![9] Если минуту назад ещё ничего не было предопределено, то сейчас всё в одночасье стало скверно. Пусть работавших поляков было немного, но что случилось в знаменитом коротком английском стихотворении? Том самом, о гвозде в подкове, вернее об его отсутствии? Вот то-то! К тому же динамо-машина внезапно взревела, послышался мерзкий скрежет металла о металл, а затем послышался громкий хлопок. - Ах, ты, чертов сын! – послышалась немецкая ругань. – Ты что наделал, паразит?- Psia krew! – ответил кто-то по-польски. - Niech żyje Polska![10] Послышались звуки завязавшейся драки в то самое время, как по направлению к распахнутым воротам бежали люди, возглавляемые тем самым поляком, высоко державшим над собой вытянутую окровавленную руку, будто то было знамя, который так ловко поранил сам себя, чтобы призвать своих соратников к стачке. Доказать, что никакого нападения не произошло, было нереально. И все бы ничего, но беда не пришла одна. - Господин фрегаттен-капитан, дурные вести! – доложил подбежавший мастер. – Черт с ними, беглецами, только динамо-машина выведена из строя одним из поляков. Его уже скрутили, но без неё работа встанет минимум на неделю. Что будем делать? Наступила гнетущая тишина. Невероятно, но в воздухе явно пахло накапливавшейся злостью. Ещё пара минут, и эта ярость могла перерасти в нечто посерьезнее внезапной стачки. Бауэр-старший прекрасно это понял. - Слушайте все! – громко крикнул он. - Приказываю, чтобы на неделю временного простоя всем сохранялась положенная им зарплата. Те, кто может выполнять свою работу, пусть работают дальше. Им после смены кружка пива за счет завода. - Ура! – поддержали всеобщим одобрением приказ своего начальника оставшиеся на своих местах рабочие. Разрядив непростую обстановку, Максимилиан повернулся к нам. М-да, дорого ему обошлось сегодняшнее происшествие. - Прушу прощения, друг мой, за этот досадный инцидент, в котором есть и моя вина. Кто же знал, что эти три десятка нанятых новичков так подгадят всем нам. Какой позор!- Не переживай, Макс! Поляки везде одинаковы. Что у вас, что у нас они вечно недовольны порядками и винят окружающих в своих действительных и выдуманных несчастьях. Нам сегодня просто не повезло, - постарался успокоить своего друга мой отец, пока не вспомнил о нас. – Вот что, орлята-пострелята, делать вам тут сегодня абсолютно нечего, следить за вами ни времени, ни возможности нет никакой, а потому… просто погуляйте по городу самостоятельно. Или вам гувернантку предоставить?- Никаких гувернанток! – в один голос одновременно крикнули мы втроем. – Мы достаточно взрослые, чтобы справиться с таким делом самостоятельно.- В таком случае даю минуту, чтобы вы покинули нас, - с трудом улыбнулся отец. – Один, два… Дожидаться счета три мы не стали, задав стрекача. Нас ждал Данцинг.
[1] В популярной немецкой карточной игре того времени «Sechsundsechzig» («Шестьдесят шесть») дама и правда старше короля с тузом.
[2] Sistership (англ. терм.) - однотипный корабль.
[3] По воспоминаниям очевидцев, из нежилого здания забыли убрать живую свинью перед обстрелом. «Совершенно случайно», разумеется. Депутаты, скажем так, были после осмотра под впечатлением…
[4] В Германской империи весьма щепетильно относились к вопросу видимых различий в награждениях за гражданские и воинские заслуги. Так, орденские ленты наград за военные подвиги были с белой окантовкой, ну а за гражданские – исключительно с чёрной.
[5] Я сам немало удивился, когда узнал, что у пунктуальных немцев нулевым считается именно кормовой шпангоут, а не носовой.
[6] Святой Войцех считается не только первым небесным покровителем Польши после Девы Марии, но и первым (польским!) крестителем пруссов.
[7] Матерь Божья! Русские! Мы что. делаем этот корабль для русских? Святой Войцех, укрепи нас, истинных католиков! Настал час испытания! Тираны с Востока и Запада объединились, чтобы окончательно погубить нас! Скажем им наше "нет", друзья! Ещё Польша не погибла! Шабаш! Наш ответ - стачка!(перевод с польского)
[8] Мне всё равно, кто ты, дойч! А моё имя - Польша! Я её голос и гнев!(перевод с польского)
[9] Вероломство! Между нами и немцами вновь встала польская кровь! Встанем дружно, паны! Нет работе! Стачка! Стачка! Стачка! (перевод с польского)
[10] Собачья кровь! Да здравствует Польша! (перевод с польского)
Глава 21
В которой история Данцинга предстает во всей красе, рассказывается о пивной войне по-немецки, а прогулка по побережью заканчивается обнаружением новоиспеченного короля язычников.
Известная летописная история Гданьска, насыщенная и достаточно длинная, началась под самый конец десятого века. Шестой сын князя Славника Зличанского, Войцех, имевший прекрасное образование и получивший при миропомазании в архиепископы Праги имя Адальберт решил посвятить последние годы своей жизни проповедям среди племен пруссов. В самом начале 997 года он одним из первых грамотных людей пришел с религиозной миссией на берег реки Мотлавы и собственноручно заложил первый камень в основании часовни и описал на страницах своего дневника окрестности. На обратном пути один из вождей пруссов, узнав о том, что его предки по словам Войцеха горят заживо в аду, умертвил миссионера и потребовал за останки равное их весу золото. Выкуп состоялся через год, и чтобы уберечь золото от посягательств различного разбойного люда, был поставлен частокол, ставший первой городской стеной будущего города. Три десятка дружинников Болеслава Храброго, охранявшие привезенный выкуп, стали, соответственно, первой городской стражей нового польского города.
Три сотни лет год от года богатевший и разраставшийся за счет морской торговли город находился под скипетром польских королей, пока вновь вошедшие в силу рыцари Тевтонского ордена мечами не присоединили его к Пруссии. Отдавая должное Войцаху как христианскому миссионеру, они вполне здраво рассудили, что земля и племена всё равно были и должны остаться исконно прусскими, а значит, по праву принадлежат им, потомкам тех древних племен.
Миновало еще полтора столетия, и город снова стал польским благодаря тому, что наемники на польской службе по совету предателей-купцов уничтожили все посевы вокруг города и под угрозой голода заставили горожан сдаться во время Тринадцатилетней войны и стать гражданами Гданьска.
Впрочем, через двести пятьдесят лет благодаря силе русского оружия город был осажден, а затем передан по договору союзной Пруссии. Разумеется, городу незамедлительно вернули истинно прусское название – Данцинг, которое он сохранил даже в те шесть лет, пока город временно оккупировали войска Наполеона. И как не просили поляки французского императора даровать им город или хотя бы вернуть ему «правильное» с их точки зрения наименование, император Франции предпочел притвориться временно глухим. Прусская пехота была в бою намного надежнее вечно недовольных польских улан, которые, к слову, перед тем явно уклонились от прохождения русской военной службы. Ну а после его разгрома Данцинг окончательно стал немецким.
- И за это мы, немцы, до сих пор благодарим вас, - напомнил мне историю города Рудольф. – Именно русские вернули нам нашу государственность. Да и город преобразился. Красота какая!
И в самом деле, древний город был по-своему красив. Немецкий порядок в расположении домов на улицах гармонировал с их внешним убранством и даже изысканная спесивость некоторых из них, построенных явно в польском стиле, не выглядела слишком вызывающе, а будто подчеркивала добрососедские отношения. Чего, как показал сегодняшний день, нельзя было с полной уверенностью сказать о людях. То о чём порой судачили взрослые в Петербурге, явило себя во всей красе. Хотя мы и поляки вроде как славяне, но воспоминания о былом величии у поляков частенько заглушают голос разума. И это порой приводит к подобным эксцессам. Как оказалось, от подобного не застрахованы и наши немецкие соседи.
- Их всего шесть процентов, Антоний, - будто прочитав мои мысли, заметил Рудольф. – Я имею в виду поляков в Данцинге. И ничего дурного я о многих из них не скажу. В двух домах от дяди Макса живет владелец скобяной лавки Ежи. Вполне себе респектабельный господин и уважаемый член общества, учтивый и галантный. А европейские шпроты у наших рыбаков прямо с причала скупает для своего консервного завода мадам Ковальска и никто пока не жаловался на то,что она кого-то надула, просто… за всех я уже не поручусь. Ещё года три назад подобное сегодняшнему происшествию было бы невозможно, но, видимо, времена меняются и не к добру. Не первый случай за последний год в городе, увы и ах!
- То есть такое уже случалось? – насторожившись, поинтересовался я. – И какова же причина предыдущих выступлений.
- В том и дело, что каждый раз шум возникал собственно из ничего. Не знаю, как взрослые, а я это уже подметил. Понимаете, друзья, я бы понял, если бы их как-то обделили, снизили расценки за работу или высказали что-то дурное. Даже работник у моего деда и тот со скандалом ушел этой зимой. А ведь мой дед ему прибавку сулил, но ему пришлось искать нового работника. Хорошо, что нашли, причем немца. Мы любой работы за оговоренную плату не испугаемся, только задаток исправно плати, да цену на пиво повышать не смей, а не то мы такую войну устроим, что… ух!
- А причем здесь пиво? – облизнув свои губы, спросил Бернар.
- Как причём? – непомерно удивился Рудольф. – Я же из Бамберга, понимаете? Из Брамберга!
- Не понимаем, - честно признались ему мы с Бернаром. – Как соотносятся пиво, твой город и… война?
- Эх, вы, - с некоторой досадой проговорил Бауэр-младший, которая, впрочем, очень быстро сменилась на искреннюю веселость. – Вы что, правда, не знаете?
Что Бернар, что я одинаково отрицательно замотали головами, всем своим видом показывая, что и в самом деле не имеем никакого представления о такой странной штуке, как «пивная война», и что мы горим от желания узнать о ней поподробнее.
- О, - важно потянул ноту Рудольф. - В таком случае, - слушайте! Это произошло всего-навсего шесть лет назад в моём родном городе и я сам принял некоторое участие в событиях.
- Ты? – в полном восхищении спросил Булль.
- Ну да, я, - смутился на мгновение Бауэр-младший. – Вы как, с самого начала слушать будете или с середины?
- Разумеется, ab ovo, - решил я, невольно ввернув в речь один из латинизмов нашего математика Бакрылова. – Мы слушаем тебя очень внимательно.
История, рассказанная нашим немецким другом, вышла и впрямь презабавной. Бамберг, как и многие небольшие древние немецкие города, был известен чуть ли не со дня своего основания, прежде всего, своими многочисленными пивоварнями, доход которых, собственно и наполнял бюджет города. Пиво в городе пили можно считать все, от безусых гимназистов (и румяных гимназисток) до седых стариков, а то, что не выпивалось, мгновенно разлеталось по всей империи. И вот к празднику урожая 1907 года, все владельцы одиннадцати пивоварен города, собравшись в узком корпоративном кругу, сговорившись, решили, что жители нарастили жирок чуть больше обычного, а их доходы так и остались на уровне предыдущего года. Выход, который они нашли, был банален и прост. Поднять цену за пинту пива ровно на одну мелкую монету. Только на одну. С одиннадцати пфеннигов до двенадцати. Это ведь немного, правда? Меньше десяти процентов. С народа, мол, все равно не убудет. Немец и немецкое пиво вещи по своей сути неразделимые. Уж на что, на что, а на кружку пенистого лишнюю монету горожане всегда найдут.
Вот только на этот раз хитрые как лисы дельцы-наглецы обманули себя сами. Народ к такой радикальной мере, как внезапное повышение цен на народный напиток отнесся столь негативно, что в городе началась пусть и кратковременная, но самая настоящая война, получившая название «пивной». Тем более, что цены на пиво в городе оставались неизменными целых сто десять лет. Потому случилось страшное.
Немцы. Жители Бамберга. Единодушно. Объявили войну. Местному бамбергскому пиву![1] Ох, как взвыли дельцы второго октября, когда увидели, что их пиво, отпускаемое уже по «правильной» цене и на второй день наотрез отказываются покупать горожане. Более того, к своему ужасу они убедились и в том, что ни один трактир снова не прислал за бочками со свежесваренным пивом ни одной своей телеги, которые к тому же таинственным образом исчезли из города вместе со своими возницами и их лошадями. На закрытых дверях трактиров появились выведенные белой краской по трафарету надписи: «Сегодня открыто не будет, пиво слишком дорогое!». На третий день противостояния жителей и дельцов в городе наотрез отказались выходить на службу рядовые работники пивоварен, устроившие всеобщую цеховую стачку, которых тут же поддержали ночные сторожа.
А вечером того же дня в город вернулась целая кавалькада возниц города с бочками пива из Форххайма, пивовары которого были ошеломлены свалившейся на их плечи удаче.
Бамбергское пиво веками славилось своим изысканным копченым вкусом, и потому пивоварни Форххайма даже помыслить не могли о конкуренции со своими соседями, если бы не жадность и сговор одиннадцати человек. И, разумеется, сплоченность жителей Бамберга в борьбе за свои права, которые шестого октября собрали городской сход, на котором постановили простую вещь. Не покупать местное пиво до тех пор, пока обнаглевшие пивовары не вернут старые цены на свою продукцию. Точка. А пока жители будут пить исключительно форххаймское и последнее даже не обсуждается. И снова точка. После чего обескураженные дельцы, подсчитав на механических арифмометрах свои убытки, и осознав, что продолжение противостояния приведет к более тяжким для них последствиям, обреченно подняли лапки вверх и уже седьмого числа вернули прежние цены на пиво. Справедливость вновь восторжествовала.
Узнав о таком финале этого почти эпического противостояния, мы с Бернаром громко зааплодировали как смелости немецких жителей, так и благополучному для них завершению конфликта,
- А какое участие в этих событиях принимал ты? – задал интересовавший его вопрос Бернар. – Тебе же было только семь лет.
- Совершенно верно, - подтвердил его выкладки Рудольф. – Я как раз в гимназию пошёл учиться. А делал я, как и мои товарищи по классу, очень простую вещь. Прикладывали трафареты с вырезанными надписями «Не покупайте раухбир![2]» к ставням трактиров и не жалея белой краски закрашивал по вечерам буквы.
Так, вспоминая как дела давно канувших в Лету веков, так и недавние события прошлого, мы увлеклись разговорами настолько, что снова забрели в новый для нас район. Вернее, для меня и Бернара, но, разумеется, не для Рудольфа. Для него Данцинг был фактически родным городом.
- Эх, - мечтательно вздохнул вслух Булль. – Сейчас бы сосисок на обед завернуть или просто чего-нибудь мясного. Да где же это возьмешь… Ну или рыбного на худой конец.
- Зачем рыбного? – удивился его словам Рудольф. – Сосисками, причем свежими, можно угоститься у моего дедушки, благо он живет неподалеку отсюда. О, идея! А давайте пойдём к нему? Я хотел навестить его еще вчера, но… не дошел. После известных только вам событий.
- Сосиски? Настоящие? В пределах досягаемости на своих двоих? - не сразу поверил его словам я. – Идем! Нет, не так, - летим! Задавай курс, штурман!
- Да тут сбиться с верного пути просто невозможно! – засмеялся Рудольф. – Вон за тем домом свернуть налево и по береговой линии прямо, пока не дойдём.
- Тогда, почему мы стоим и стесняемся, словно девочки-гимназистки, - напоказ возмутился нашему промедлению Бернар. – Скуаты, вперёд!
Наша резвая троица достаточно быстро добежала до указанного Рудольфом дома, на скорости обогнула его по дуге и устремилась вперед на манившее нас слово «сосиски». Впрочем, нашего запала хватило ненадолго. К тому же мы не могли появиться в новом доме в совсем запыхавшемся виде. Это было бы просто неприлично. Потому мы вскоре перешли на наш обыкновенный походный шаг. Ярко светило солнце, с моря дул легкий бриз, тихо шумели накатывавшиеся на берег волны, а мы шли и улыбались, оставив за своими спинами и в прошлом весь негатив сегодняшнего утра. Почувствовав наше настроение, Бернар затянул нечто совсем уже невообразимое, но при этом очень задорное и даже заразительное;
Ging gang goolie, gling gang goolie, watcha, watcha!
Ging gang goolie, gling gang goolie, watcha, watcha!
Hayla, hayla shayla, hayla shayla hayla ho!
<>-Hayla, hayla shayla, hayla shayla hayla ho! – сообразив, что строчка обязательно должна повториться, подхватили мы с Рудольфом, даже не вникая в смысл произносимого.
<>-Shally waddy, shally waddy, shally waddy, oom-pa, oom-pa, oom-pa! – продолжил исполнять свою дикую песню в духе знаменитого Бармаглота Булль-младший.
<>-Shally waddy, shally waddy, shally waddy, oom-pa, oom-pa, oom-pa! – вторили ему на два голоса мы.
<>-Gling gang goolie, gling gang goolie, watcha, watcha! – вернулся к начальной строчке наш английский товарищ, после чего мы закончили странную песню уже на три голоса:
<>-Gling gang goolie, gling gang goolie, watcha, watcha![3]
Для иных песен, как я уже убедился за последние дни, важны не слова, а именно настрой, с которым они исполняются. Есть песни костровые, есть строевые, а есть именно походные. Причем песни из последней категории порою бывают, гх-м, весьма солеными. Вроде походной песни Азовского казачества под названием «Косил сено старичок», петь которую на городских улицах лучше не стоит, во избежание крайне неприятных последствий. Так что эта тарабарщина на их фоне выглядела вполне пристойной для исполнения во весь голос. Не к чему придраться даже самому въедливому полицейскому.
Взбодрившись столь незатейливым образом, мы втроем зашагали по береговой линии дальше, пока нашему взору не предстала достаточно странная сценка из жизни детворы Данцинга. Одиннадцать мальчишек возраста семи-восьми лет в сопровождении четырех девочек их же возраста стояли в трех шагах от воды и в нетерпении переминались с ноги на ногу, явно ожидая кого-то ещё. Этим кем-то оказался, к моему удивлению, убеленный сединой старик.
- Пришли всё же, - притворно проворчал он, явно пытаясь скрыть свое удовлетворение. – Значит, не испугались.
- Нет, - тихим слаженным хором подтвердили мальчишки – Мы – нет!.
- А как же пастор? – вновь спросил пострелят старик. – Я слышал, он не одобрил подобное..
- А ему о том знать совершенно необязательно, - важно заметил мальчишка на вид годом постарше всех остальных. – Мы готовы к испытанию.
- В таком случае, все знают, что надо делать. Вперёд и пусть победителю воздастся за его мужество сполна!
Все одиннадцать мальчишек, как по команде, скинули с себя почти всю одежду, оставшись в одних трусах, взялись за руки, выстроились в один ряд, образовав почти правильную цепь, и дружно устремились в воду.
- Смело! – прокомментировал я подобный поступок, после того как сам подбежал и на ощупь постарался определить температуру воды.
На мой взгляд, она была достаточно холодной для купания. Тем временем мальчишки, погружаясь с каждым шагом глубже в холодные воды, начали расходиться в стороны. Наконец, сделав выверенное число шагов для того, чтобы вода начала доходить до плеч каждого мальчишки, они повернулись к берегу, а значит и к старику лицами. Старик впервые открыто улыбнулся.
- Мы приступаем! - важно объявил он.
- К чему? – задал немой вопрос я.
- К выяснению, кто из них является королём язычников, друзья! – тихо, но слышно ответил нам Рудольф.
- Каким королём? – возмутился Бернар. – Каких ещё язычников?
– Неужели не понятно? – усмехнулся наш немецкий собрат по Легиону. - Когда мужчин местного племени пруссов в незапамятные времена в этих водах крестил святой Адальберт, король. то есть вождь пруссов так и не вышел из этих вод, чтобы приложиться к кресту, предпочтя остаться и после смерти язычником, верным своим богам. Лет двадцать назад, на пике популярности древнескандинавских саг, сложилась весьма незатейливая традиция. Некоторые мальчишки возрастом не более десяти лет начали в начале лета забираться в еще холодную воду и соревноваться друг с другом на выносливость. Кто дольше продержится в холодной воде, тот и будет признан на целый год королём язычников[4].
- А разве они уже не крещены? – удивился Бернар.
- Крещены, - возразил Бауэр-младший. – Но на первую исповедь идут лет в семь, а то и позже. Да и почти все их отцы сами в своё время состязались подобным образом. Так что… просто смотрите и болейте за кого-нибудь из смельчаков.
- А девочки для чего пришли? – поинтересовался я. – Или они сестры кого-то из испытуемых.
- Совершенно не обязательно, - покачал головой наш немецкий друг. – То есть, возможно, но им в данном испытании отведена и своя особая роль. Вы что, не видите, что одна из них держит в своих руках корону?
И в самом деле, высокая и белокурая девчушка теребила в своих руках деревянный обруч с зубцами, символизировавший символ земной власти. Отследив её взгляд, я обнаружил, что он направлен на рыжеволосого паренька среднего роста, стоявшего справа от самого старшего среди испытуемых.
- Ich kann nicht mehr! Es ist ka-аlt![5] – не выдержал самый левый среди испытуемых, с явным огорчением выходя из воды на берег.
Спустя мгновение его примеру последовал и его сосед. За первые три минуты состязания на выносливость когорта пребывавших в воде уменьшилась до шести человек. Через пять она сократилась до пяти. Седьмая минута сократила это число до трех. Восьмая – до двух. Как не странно, но этой парой оказались самый старший и… избранник белокурой девушки. Последний явно сдавал, и уже собрался было прекратить испытание, как вдруг осознал, что именно на него смотрят и надеются иные из стоявших на берегу людей. Именно это придало ему дополнительные силы в кульминации противостояния один на один.
Секунды, как назло, потекли, казалось, медленнее обычного, холод продирал его до самых костей, но сила воли превозмогала всё. На исходе двенадцатой минуты, (я как раз досчитал про себя до семисот десяти) его старший сосед с силой ударил кулаком по водной глади и повесив голову побрел на берег. И только после того, как ноги предпоследнего испытуемого перестала колоть холодная волна, на берег осторожными шагами тяжело зашагал победитель.
Осознав, что он может в полном изнеможении упасть в любой момент, я дёрнулся было ему на выручку, но остановился, повинуясь его запрещающему жесту. Последние шаги он должен был сделать из воды сам.
- По праву хранителя традиции, - важно провозгласил старик. – При свидетелях объявляю Конрада новоиспеченным языческим королём славного племени пруссов Данцинга и его окрестностей. Слава и почёт!
- Слава и почёт! – хором проговорили его недавние соперники.
- Да здравствует король Конрад! – выкрикнула подошедшая к победителю белокурая девушка, водружая на его голову самодельную корону. – Оберегай всех нас своим мужеством до следующего лета.
- А теперь, друзья. Быстро по домам, - назидательно проговорил скороговоркой старик. – И греться, греться, греться! О, какой человек к нам пожаловал! Да ещё и не один. С возвращением в родные пенаты, внук!
Ничего себе! Этот странный старик, что, дедушка нашего Рудольфа? Дела-а…
[1] Совершенно реальная история 1907 года.
[2] Раухбир – сорт немецкого пива, производимого в те годы исключительно в Бамберге и его окрестностях.
[3] Адекватного перевода на русский, да и на любой другой язык мира этот псевдоанглийский абсурд попросту не имеет. Но при этом песня историческая и по легенде принадлежит авторству самого Байден-Пауэлла. Я использую самый близкий к событиям вариант песни - 1910 года. Основная скаутская лирика будет создана гораздо позднее. Как правильно пел по подобному поводу Цой: «Песен ещё не написанных, сколько? Скажи, кукушка, пропой…»
[4] Совершенно реальная ежегодная забава, практиковавшаяся в некоторых областях Германской империи в начале 20 века.
[5] Ich kann nicht mehr! Es ist ka-аlt (немец.) - Больше не могу! Хо-олодно
Глава 22
В которой. вместо сыра и мармелада, предлагаются гамбургские сосиски и пиво, голодный камень изрекает грозное пророчество, а в воздухе вновь пахнет бедой.
Трактир «Два кабана» полностью оправдал наши с Буллем ожидания. Фасад питейного заведения был явно стилизован под средневековье, буквы на круглой вывеске, обрамлявшие пивную кружку, были также не современными, а готическими, теми самыми, которыми была напечатана первая Библия – Библия Гутенберга, а две кабаньи головы, помещенные справа и слева от кружки с пенистым напитком, смотрели друг на друга предостерегающе грозно.
Та же самая эмблема, две кабаньи головы смотревшие друг на друга сквозь стеклянную кружку, красовалась на стене над лоханью с водой, правда при этом олицетворялась совершенно другой надписью. Wirst du der Dritte sein?[1]
Когда до меня и Бернара дошёл второй смысл этой надписи, мы, не удержавшись, затряслись от не особо скрываемого хохота, а Рудольф, уже знакомый с данным антуражем заведения своего родного деда, присоединился к нам секунд через десять, ибо это было, правда, смешно.
- Ну, нам это не грозит, - заметил я, отдав должную дань смеху.
- Почему? – поинтересовался Рудольф.
- Хотя бы потому, - без промедления ответил я, - Что нас уже и так трое. К тому же…
- К тому же, - подхватил Булль. – Мы сюда пришли не напиваться, как свиньи, а отведать, наконец, настоящих немецких сосисок.
- Настоящих немецких сосисок? – вопросительным тоном повторил кто-то за нашей спиной. – Любопытно, и кто же вам сказал, что они у нас имеются в наличии?
- Он! – одновременно указали мы с Бернаром на Бауэра и лишь затем обернулись на голос спрашивающего.
- Я, дедушка, - честно признался Рудольф. – Прости, если выдал семейный секрет.
- Ну, предположим, секрета в том никакого не было, и нет, - примирительно кивнул старик. – Только почему твои гости до сих пор стоят перед дверью, а не сидят, как гостям положено, за столом? Впускай, приглашай, хорошим людям мы всегда рады будем. Особенно, если они за сосисками пожаловали.
Когда чудаковатый дед произносил последнюю фразу, в его глазах сверкнули озорные искорки, больше свойственные мальчишке. Бауэр-младший открыл перед нами явно тяжелую дубовую дверь и сделал приглашающий жест, который в свою очередь повторили мы с Бернаром в знак уважения к хозяину и его возрасту. Старик снова коротко удовлетворенно кивнул и мерными шагами вошёл внутрь трактира. Лишь затем его примеру последовали мы.
Воздух трактира был наполнен ароматами жареного мяса, специй, рыбы, и, разумеется, пива. Заполнен трактир был чуть больше, чем наполовину, отчего отдельный столик на четверых для нашей дружной компании отыскался прямо у входа. Пристально оглядев нас своим взглядом, старик вновь коротко улыбнулся каким-то своим мыслям и снова начал говорить:
- Мюнхенских сосисок сегодня, к сожалению уже нет. Последняя партия съедена гостями утром, а новая дойдёт до кондиции в коптильной через два дня. Вам как, полный обед накрыть или только перекусить?
- Только перекусить, - незамедлительно ответил я, вспомнив цены в «Адмиралтейской».
Увидев единодушную поддержку со стороны своих товарищей-соратников, я вновь повторил;
- Только перекусить.
- В таком случае, юнцы, позвольте и мне разделить с вами скромную трапезу на правах хозяина и дедушки вашего друга. Вас я не стесню, да и вряд ли помешаю своим присутствием.
- Конечно-конечно, - скороговоркой учтиво ответил Бернар.- Жаль только, сосисок у вас нет.
- Как это нет? Нет сосисок мюнхенских, а вот жареные гамбургские отыщутся, - шире прежнего улыбнулся дед. – Марта, четыре наших бутерброда, четыре кружки и четыре сегодняшние сосиски. Не волнуйтесь, за счёт заведения, а Руди потом за это отработает.
- А мы что, рыжие? – возмутился я. – У нас один принцип: всё как один! Если мы едим вместе, то и отрабатывать обед мы будем тоже сообща. Верно я говорю?
- Верно! – поддержали меня друзья. – Be prepared!
И вот тут возникла неловкая пауза. Я и Бернар в запарке забыли своевременно поинтересоваться именем дедушки Рудольфа, а сделать это сейчас тоже было неудобно. Впрочем, старик, будто прочитав наши мысли, коротко вздохнул и отрекомендовался.
- Называйте меня Зигфридом. Так уж учудили мои родители, увидев небольшое родимое пятнышко на моей спине[2] сразу после моего рождения. С Руди, своим внуком, я, как вы понимаете, тоже хорошо знаком. А вот вас двоих я вижу в его компании впервые.
- Антоний, - представился я.
- Бернар, - отрекомендовался Булль.
- В таком случае, можно приступить к трапезе, предложил нам указательным жестом разобрать с принесенного Мартой подноса по бутерброд с печенью трески и… по кружке пива.
На кружку я посмотрел с некоторой опаской, но, увидев, что мои товарищи уже разобрали свои, последовал их примеру.
- Prost![3] – провозгласил здравницу Зигфрид.
- Prost – повторил за дедом его внук.
- Prosit! – уже на благородной латыни поддержали традиционный тост я и Бернар.
А затем мы дружно выпили из своих кружек. Конечно, не залпом, и даже не половину. Треть, не больше. После чего закусили бутербродами.
- Вот это правильно, - заметил нам Зигфрид. – Друзья познаются в бою или за вот таким столом. А теперь, прошу любить и жаловать, гамбургские сосиски!
И вновь перед нами появился поднос, на котором лежали… лежало… нечто странное. Гамбургская сосиска, как оказалось, представляла из себя два поджаренных круглых хлебца размером с кофейное блюдце каждый, внутри которых была заключена такая же по толщине и размеру котлета. Между нижним хлебцем и котлетой был слой томатной пасты, а между той же котлетой и хлебцем верхним тонко порезанный кольцом репчатый лук и четыре полукольца солёных огурцов.
- Если бы наш волчонок предупредил нас о том, что он снова приедет, да ещё и не один, мы бы подали привычные для вашего взора мюнхенские сосиски, но, чем богаты, тем и рады. Поверьте, сосиски гамбургские тоже стоят того, чтобы оставить свой след в памяти человечества[4].
Надо сказать, что я честно проголодался с завтрака, отчего впился зубами в доселе неизвестное мне угощение. Эффект был потрясающим. «Сосиска», буду ем называть её именно так, оказалась ароматной и вкусной.
- Я кое-что о подобном слышал, герр Зигфрид, - признался Бернар. – Но никогда не думал, что это действительно так вкусно. Сам рецепт – ваш?
- О, нет, - улыбнулся дедушка Рудольфа. – Полвека тому назад это было самое простое блюдо, которым можно было накормить моряков, зашедших в таверну во время короткой стоянки корабля в Гамбурге. Да и в Данцинге моряки с местными рыбаками, разумеется, из тех, кто знает, где их можно найти, заказывают такие сосиски достаточно часто. После тяжелой вахты свежезажаренная свинина в томатной пасте – самое то. Ну, поднимем за знакомство со всеми присутствующими. Auf unser Treffen[5]!
- Auf unser Treffen! – подхватили мы втроём, после чего я из вежливости присовокупил:
- Und auf den Gastgeber![6]
После сказанного мы снова сдвинули кружки, после чего приступили к уплетанию сосисок. Много проживший и повидавший хозяин таверны с нарастающим интересом оглядел нас и произнёс:
- Удивительных же товарищей подобрал себе в компанию мой внук на этот раз. Один - явный англичанин, - тут тезка древнего мифического героя указал на моего друга.
- Англичанин Бернар Булль к вашим услугам, герр Зигфрид, - лихо представился мой угаданный товарищ.
- И… - тут Бауэр выдержал паузу подольше, задумчиво посмотрев на меня. – Поляк? Нет! Норвежец? Тоже нет! Неужели, русский?
- Совершенно верно, герр Зигфрид, - отрекомендовался я. – Антоний Беломедведев, русский.
- Вот уж не думал, что доживу до того, чтобы небесная синева сведёт представителей трех славных народов не на поле брани, не во вражде, а в единстве, - достаточно странно и очень тихо продолжил свою речь старик.
- Синева? - переспросил Булль.
- Совершенно верно, - подтвердил его слова Зигфрид. – Та самая, что сверкает у каждого из вас на груди.
Его взгляд, направленный попеременно на каждый из наших шейных платков был столь красноречив, что отнекиваться было бесполезно.
- Это символ нашего членства в скаутских дружинах, дедушка, - на правах близкого родственника попытался объяснить Рудольф. – То, что объединило нас троих, несмотря на некоторые различия в вере и подданствах.
- Рыцарство? – задал уточняющий вопрос трактирщик.
- Это бы звучало слишком уж громко и прецизионно, - ответил я. – Может быть нам и хотелось, чтобы наши дружины в будущем можно было бы сравнить с рыцарством, но, пока нет, мы ещё не доросли до этого.
- А чем наши синие платки вас так заинтересовали? – задал в свою очередь вопрос дотошный, как и все англичане, Булль.
- Ну, ответ на этот вопрос лучше показать, чем рассказать. Вот только он может показаться для вас либо странным, либо жутким.
- Мы не испугаемся, дедушка, - заверил его Бауэр-внук и, убедившись в том, что мы его полностью поддерживаем одобрительными кивками, продолжил. – Веди нас, а там видно будет.
- Ваша смелость придает решимости и мне самому, - заметил Зигфрид. – Тем более, что вы всё доели и допили. Идти нам недолго, но ответ вот уже три с лишним десятка лет покоится не здесь.
Выйдя из трактира и обогнув его наполовину, мы направились к строению, которое моментально можно было охарактеризовать, как самый обыкновенный свинарник. Уж больно характерное хрюканье доносилось из него. Впрочем, мы зашли не через главный вход к свиньям, а в маленький пристрой к нему. И здесь, помимо вил, граблей и двух керосиновых ламп, стоявших на средней полке, трактирщик, потянулся вверх и достал двумя руками с верхней полки нечто явно тяжелое, покрытое полотном. Поставив это нечто на колоду, дедушка Рудольфа сдернул покрывало. Мы ахнули.
На колоде стоял огромный массивный, а самое главное, гладкий камень. И было совершенно понятно, что над его огранкой поработала вовсе не человеческая рука, а сама природа, точнее - речная вода. Впрочем, человеческие руки тоже оставили на камне свой след. В центре камня красовались выдолбленные человеческой рукой цифры – 1842. Казалось бы, камень - и камень, но почему-то у меня по спине при взгляде на него пробежали мурашки.
- А теперь, Руди, скажи своим друзьям, что это такое, - попросил начать за него трактирщик.
Наш «славный волк» вздрогнув, отступил на шаг, тяжело вздохнул и начал говорить:
- Это так называемый «голодный камень», друзья. Когда стоит столь жаркое лето, что гибнет урожай и мелеют реки, они появляются из воды. Обычно на таких камнях люди прошлого оставляли предупреждающие послания, вроде «weine wenn du mich siehst[7]». Дедушка, ты что, обнаружил его этой весной? Но вроде бы река полноводна в этом году.
- Эту находку я сделал давно, В 1876 году, когда твой отец был и ростом и возрастом меньше тебя. То был поистине страшный год, а когда я на беду этот камень поднял, мне стало ещё страшнее, и вот почему.
С этими словами старик повернул к нам камень, на котором проступила достаточно длинная надпись,
Siebzig Jahre werden
in Dunkelheit versinken,
eine fremde Welt
wird allen
Ärger bringen.
Zwei Jahre,
in denen
die Menschen
mit Hoffnung
leben können,
kann die Einheit
des Himmels
alles verändern[8].
Зигфрид, закрыв глаза, на память прочитал грозное предостережение и, когда вновь открыл их, увидел, что мы стоим, крепко держа друг друга за руки. В наших душах не было ни страха, ни недоверия. Только решимость встретить неизвестное испытание с достоинством.
- Иного я от вас и не ожидал, - натяжно улыбнулся старый трактирщик. – Значит, шансы у нас ещё есть. Вот только…
Это «только» моментально почувствовал и я. Резкий запах бензина спутать ни с чем другим невозможно. А поскольку автомобиля рядом не было, в качестве объяснения оставалось лишь одно, крайне неприятное объяснение. Подхватив полотно, много лет укрывавшее пророчествовавший камень, я устремился бегом на запах надвигавшейся беды. Мгновением спустя, осознав всю глубину неладного, за мной устремились и все остальные. На удивление, Зигфрид, в пику своему возрасту, от нас не отставал, держа наш темп. Все производные от нефти используются в строго отведенных для них отраслях. Керосин нужен для освещения, а вот бензином заправляют не только баки автомобилей, но и баллоны для приготовления еды на плитах[9]. Очевидно, что топливный шланг, шедший от вкопанного во внутреннем дворе в землю танка[10], дал течь.
Язычок пламени, появившийся из-за угла трактира, быстро приближался к ёмкости. Ходу, ходу!
- Аллярм! – заорал на бегу Рудольф.
Я наподдал сильнее и перемахнув резвым прыжком через горловину танка, успел накрыть полотном узкий, резко пахнущий ручеек прежде, чем до его края добрался сам огонь. Н-на! Прицельным ударом ноги я надавил на самый центр ручейка, прекращая доступ кислорода к бензину. Это был единственный способ предотвратить распространение пожара на сам танк. Через секунду моему примеру последовали и все остальные, с руганью бесстрашно отвоевывая занятое огнём пространство. Лишь после этого выбежавшие на всполошный крик из трактира работники и его завсегдатаи застали последние мгновения нашей схватки с бедой. Подоспевший Зигфрид тремя выверенными движениями полностью перекрыл вентиль, поставив окончательную точку в вопросе о победителях в противостоянии. Отдышавшись, он с еще большим интересом посмотрел на меня, уважительно покачал головой и промолвил:
- После подобного, не просто ни о какой оплате за сегодняшний обед речи идти не может, а я бочонок пива выставить в благодарность должен, да и рассказать о твоем поступке горожанам.
- Только отцу не говорите, - выдавил из себя я, чувствуя, как краснеют мои уши, твёрдо помня неписаное правило: чем меньше родители знают о твоих приключениях, тем легче им живётся.
Моя последняя реплика была встречена одобрительным смехом всех окруживших меня людей и пусть короткими, но столь же дружными овациями.
[1] Wirst du der Dritte sein? (немец.) – Третьим будешь?
[2] Согласно германской мифологии, единственным уязвимым местом на теле Зигфрида была небольшая круглая область на спине героя.
[3] Традиционный европейский тост «Prosit!» - «Будем здравы!» в немецком варианте звучит еще короче.
[4] До 1923 года привычного для нашего слуха названия «гамбургер» попросту не существовало. Данное горячее блюдо во всех европейских странах и в Северной Америке именовалось именно «гамбургскими сосисками» или «сосисками по-гамбургски».
[5] Auf unser Treffen! (немец.) – традиционный немецкий тост «За встречу!»
[6] Und auf den Gastgeber! (немец.) – «И за хозяина дома!» (традиционный тост-продолжение, если встреча происходит в доме кого-то из присутствующих)
[7] weine wenn du mich siehst (немец.) – плачьте, увидев меня. Одна из самых известных и часто встречающихся надписей на подобных камнях.
[8] Семьдесят лет канут во тьму,
Чуждый мир принесёт всем беду.
Два года людям с надеждой жить,
Небес единение может всё изменить. (перевод автора)
[9] Как нестранно, но основным топливом в баллонах того времени в европейских странах служил и правда бензин, а не пропан.
[10] В те годы танком именовался бак для хранения бензина или нефти, от которого и произошло слово танкер.
Глава 23
В которой выясняется, что случайности не случайны, узнается смысл немецкого ругательства, которое таковым не является, а Бернар решается начать длинный рассказ.
Скорее всего, во многих странах на этом история со шлангом закончилась бы. Но не в Германской земле. Тем более, в Данцинге. Достаточно быстро, то есть в течении двадцати минут на место происшествия прибыли сразу два сотрудника правопорядка, ку нашему с Буллем удивлению, из двух совершенно разных структур. Строго посмотрев друг на друга, они обменялись короткими поклонами, после чего полицейский с явно военной выправкой, заложил руки за спину, из-за чего его и без того военная выправка стала идеально подходящей для самого высочайшего смотра, оглядел присутствующих и, представившись, задал первый вопрос:
- Обер-фельдфебель Петер Альт, фельджандармерия. Данная территория принадлежит военному ведомству?
- Нет! – коротко и четко ответил Зигфрид. – Это моя земля.
- Есть ли среди пострадавших или ипотерпевших военнослужащие?
- Нет, - снова прозвучал отрицательный ответ.
- Есть ли у присутствующих какие-либо доказательства или хотя бы подозрения о том, что к делу могут быть причастны военнослужащие?
- Нет – единодушно ответили собравшиеся.
- В таком случае, у меня к вам больше вопросов пока не имеется, - представитель военной полиции будто выполнил команду «вольно» и, повернувшись уже к своему гражданскому визави, пожал его руку и с явным облегчением пожелал:
- Удачи, коллега!
- Благодарю, - вежливо ответил тот и приступил к делу.
Как не странно, но начал он не с вопросов (куда мы от него денемся) а начал осматривать место происшествия. Пока он внимательно вглядывался в понятные только ему детали, Рудольф осветил нас все нюансы той мизансцены, свидетелем которой мы только что стали. В Германии полномочия гражданской и военной полиции строго разделены. Всеми преступлениями, к которым каким-либо боком причастны военнослужащие или которые касаются военного имущества, находятся в ведении исключительно жандармерии. Происшествия в обычных городах жандармерии обычно не касаются, но, есть и исключения из этого правила. Во-первых, это Берлин, а во-вторых, города с обилием военных заводов и военно-морских же баз, как Данцинг. Именно потому до поры до времени фельджандарм был первой скрипкой. Но сейчас всю власть получила уже Gendarmerie – самая обычная полиция.
- А почему у него тогда столь странная форма? – поинтересовался я. – Мне уже доводилось видеть ваших полицейских. И их кителя, скажем прямо, отличаются от кителя данного полицейского.
И в самом деле, китель был интересный. Основной цвет – чёрный, два ряда золотистых пуговиц, по пять в каждом, красный кант свободного края воротника и левого лацкана. Да и каска, которую гордо носил полицейский, была весьма странной и больше подходила.
- Так ведь это пожарный полицейский, а не таможенник или патрульный, - с улыбкой ответил Рудольф. – Потому у него и китель столь странный. Ого! Похоже, что он очень сильно заинтересовался нами. Интересно, почему?
Представитель достаточно интересной правоохранительной службы и в самом деле подошёл именно к нам, а не к какой-то другой группке зевак, остановившись метрах в трех от нас. Он быстро оценил наш внешний вид, опустил взгляд на наши ноги, хмыкнул что-то неразборчивое, посмотрел нам в глаза, шевельнул своими пышными усами, развернулся так, чтобы его нос оказался на биссектрисе между мной и Рудольфом и изрек странное пожелание в виде приказа:
- Господа гимназисты, соблаговолите немедленно предъявить на моё обозрение вашу обувь. Тебе можно не озадачиваться.
Последнее предложение было обращено к Бернару, на лице которого вспыхнуло всеми красками возмущение от такой несправедливости. Заметив и оценив это, дознаватель кивнул головой, будто соглашаясь с какими-то своими мыслями, и добавил:
- Твой путь читается на земле столь же ясно, как новый учебник. Твои следы хорошо различимы на фоне остальных, оставленных взрослыми и юнцами. В твоих друзей я тоже хотел бы верить, но факты - прежде всего. Итак, я жду.
Не видя за собой никакой вины, мы с Рудольфом встали, как две цапли на болоте на левых ногах и сняли обувь с правых. Долго стоять в такой неудобной позе (вот для чего были нужны уроки гимнастики!) нам не пришлось. Уже секунд через десять пожарный полицейский улыбнулся:
- Очень хорошо! Теперь можете встать как обычно. У меня остался к вам троим лишь два вопроса. Не видели ли вы поблизости пару праздношатающихся мальчишек?
- Мальчишек? – прежде нас удивился Зигфрид. – А причём здесь мальчишки?
- Притом, герр Беринг, притом, - с горечью произнёс инспектор. – Помните, как год назад вы обращались в мой департамент и лично ко мне за разрешением иметь подобный танк на своём участке, а я предупреждал вас о том, что он может порваться и принести вам беду?
- Было дело, - повинился дедушка Рудольфа, носивший, как оказалось, славную для России фамилию – Беринг.
- Я ошибался. Сегодня произошло другое: кто-то сначала перекрыл вентиль, после подрезал снизу ножом для резки картошки топливопроводный шланг, а затем снова открыл вентиль, дав вашему бензину самотеком течь по земле, как только вновь включился насос в вашей кухне. Ну а затем, находясь уже на безопасном для себя расстоянии, поджег бензиновый ручеек. И сделали это мальчишки их лет, - с последними словами инспектор указал большим пальцем правой руки на нас. Разумеется, с явного наущения взрослого. Потому, следующий вопрос я адресую уже к вам, герр Беринг. Есть ли у вас личные враги?
На Зигфрида было больно смотреть. Он казалось, в один момент постарел на пару лет. И всё же он собрался с духом и отрицательно мотнул головой.
- В нашем деле без конкуренции не обойтись, но чтобы дело дошло до такого. Нет, у нас, слава Богу, всё же правит кайзер, а не вольность Дикого Запада. А шалостью это быть не могло?
- Боюсь, что нет, sehr geehrte[1] Зигфрид. Весь мой опыт говорит о тщательно спланированной акции. Если бы не случайное появление этих трех ребят, все могло закончиться для вас очень плохо. А, самое главное, доказать злой умысел было бы просто невозможно. Огонь уничтожил бы все следы, а я, прибыв на место, списал бы произошедшее на несчастный случай. И. вот вам мой совет, герр Беринг: если вдруг на своей земле вы снова обнаружите след от башмака мальчишки, на каблуке которого выдавлены буквы «Hb», или вспомните нечто важное, пошлите за мной. Я хотел бы лично познакомиться с дерзким малым, пока он не натворил ещё больших дел, а пока я картотеку свою проверю да запросы сделаю. Вдруг где-нибудь и когда-нибудь уже происходило нечто подобное? Честь имею!
С этими словами пожарный жандарм удалился, честно исполнив на сегодня свой служебный долг, а Зигфрид тяжело вздохнул.
- Вот такие пироги, мои юные друзья. Да, мир меняется, и не всё в нём меняется к добру. Когда просто поднимешь «голодный камень» и прочитаешь невнятное предостережение, то забудешь о нём через месяц. А вот если вдруг заметишь, что на него, как на нить, начинают нанизываться одна за другой неприятные события-бусины, потеряешь покой и сладкий сон.
- О чём ты, дедушка? – с нарастающей тревогой поинтересовался Рудольф. – Если ты что-то вспомнил, мы сейчас резво догоним дознавателя.
- Да, так, внучек, о стариковском вспомнил. И догонять его не надо. Мне ему что, пророчество на камне показать? Так ведь оно и не указывает напрямую ни на кого конкретного. А вот насчёт резвости – это я понимаю. Да, именно так и поступите. Юность, она же как необъезженная лошадь, быстроты и лихости требует, чтобы потом было о чем вспомните. Летите, орлята! Вставайте на крыло. А задумаете навестить – всегда рад буду. И да, Антоний, бочонок за мной – даже не отнекивайся! Удачи! Старт!
Воодушевленная юношеским порывом Зигфрида, наша тройка рванулась со скоростью стайки смельчаков-стрижей по улицам Данцинга. Ух, как славно свистел ветер в наших ушах, как быстро в едином темпе бились наши сердца, как мы, будто ненадолго став единым целым, мчались, синхронно делая в нужных местах повороты, вперёд, и возможно, даже вверх, как бипланы при взлёте. Как долго продолжалась наша пробежка, я сказать не могу, но когда остановились, чтобы перевести дух и оглядеться по сторонам, то выяснили, что мы, по словам Бауэра, не столь далеко от хостела «Адмиралтейский».
- Это мы удачно забежали, - заверил нас Рудольф, знавший город почти также хорошо, как свой родной Бамберг. – А если мы сейчас нырнём вон в ту систему переулков, получится еще быстрее. Сейчас зайдем за угол вот этого давно сгоревшего сарая, а оттуда всего лишь три поворота и…
«И» выдалось, как и весь прошедший день, весьма многообещающим. Прямо перед нами стояла компания из трёх наших сверстников, двое из которых нам были уже знакомы, как противники по вчерашней стычке. Третий до поры до времени развлекался тем, что подбрасывал и снова ловил нечто круглое, однако бывшее явно крупнее любой известной мне монеты. Судя по всему, наше внезапное появление тоже не входило в их планы. Мы некоторое время пристально смотрели друг на друга, и с каждой дополнительной секундой игры в гляделки наши кулаки стали чесаться всё сильнее и сильнее. Что утром, что днём мы не имели никакой возможности отплатить своим противникам сторицей. А вот сейчас нам, кажется, повезло.
- Жонас, посмотри, какого зверя занесло в наши места, - мстительно бросил нам брюнет Пауль и демонстративно обозначил плевок в нашу сторону. – Бесславный волк и его шайка. И все - Fleischesser, как один.
Когда вновь прозвучало это слово, я насторожился. Судя по тону, было произнесено крепкое ругательство, однако звучало оно очень и очень странно. Я вспомнил уроки немецкого в своей гимназии и объяснения нашего учителя о правилах словообразования в немецком языке. Любое непонятное немецкое слово он рекомендовал разбить на два простых для адекватного перевода. Ну, и что у нас получается? Да нет, бред какой-то выходит. Или это очередная идиома, которая имеет особый смысл, будучи сказанной в определенных обстоятельствах?
- И я не вижу в том ничего плохого, - ответил на подначку Рудольф. - А вот тебя и подобных тебе субчиков иначе как «der Gauner[2]» - согрешить против истины. Что же касается моей славы или её отсутствия, то мы можем разрешить это недоразумение прямо сейчас. Вас трое и нас трое. Посохов у нас с собой сегодня нет, так что всё пройдёт честно. Впрочем, если ты желаешь разрешить разногласие один на один, как гимназист с гимназистом, я тоже не обижусь. Ты готов?
Это был столь явный вызов на поединок, что по всем канонам отказ от него был попросту недопустим. У нас за подобное не то, что карцером покарали бы, а из гимназии с улюлюканьем выгнали. И девочкой навеки окрестили, Может быть и вовсе забвению предали. И не как Герострата, а по-настоящему[3]. Нет ничего позорного в том, что ты проиграл сильному, но если ты струсил, тем более перед лицом равного тебе, совсем иное дело! В таких вопросах наш Устав - Устав юных разведчиков – беспощаден!
Казалось бы, драки уже было не избежать, но тут раздалась пронзительная трель полицейского свистка, спутавшая все карты. Судя по реакции наших оппонентов на данный звук, а все они, как один, стушевались, иные их поступки находились в разрез с рамками закона. Тут наш Рудольф попал в самое яблочко своим едким замечанием.
- Мы ещё вернемся к этому диспуту, - пообещал нам неизвестный нам третий оппонент, подступив к нам шагов на пять. – Город небольшой, пересечемся, потолкуем, сведём дебит с кредитом. Пошли!
Последнее было обращено уже не к нам, а к своим приятелям. Рудольф хотел что-то добавить, но трель свистка повторилась и намного громче и требовательней, чем четверть минуты назад. Единственное, что я успел сделать, это попытаться загородить ему путь отступления к своим прихвостням.
- Дай пройти, - возмутился моим действиям наглец.
- Обойдешь, не трамвай, - столь же нагло ответил я.
- Ну, смотри, - злобно сверкнул глазами мой визави и навалился на меня, изобразив столь отчаянный элемент морского боя, как таран, при этом не переставляя забавляться со своей игрушкой.
Пройти через меня ему всё же удалось, помогли вес, рост и набранная им скорость. Но эта победа была пирровой. Во-первых, он всё же споткнулся, во-вторых, его кругляш, будучи подброшен в воздух, не был пойман сразу своим хозяином, а упал на мостовую, и без особого звяканья опустился своим аверсом на камни. На реверсе жетона (всё же это был жетон, а не монета) я успел различить изображение сада под куполом, составленным из десятков шестигранников, прежде чем её подобрал опомнившийся противник. Быстрыми движениями он убрал его в нагрудный карман, злобно зыркнул в мою сторону и быстро затерялся в лабиринте переулков вслед за своими приятелями.
На какое-то мгновение меня будто поразил разряд статического электричества, словно произошло нечто важное, чего я ещё не успел понять разумом, но подсознание уже включилось в работу.
- Кстати, Руди, - поинтересовался Бернар. – А почему этот, как его, Пауль, кажется, так странно обозвал тебя? Fleischesser! Также, как и вчера. В чём тут подвох?
Этот вопрос для меня был вторым на очереди. И, тем не менее, я тоже не возражал бы получить правильный ответ на него. Наш «славный волк» улыбнулся, но достаточно грустно.
- Для них это действительно оскорбление, но только для них, обезумевших. Для меня же, оставшегося истинным немцем, это лишь констатация самого обыкновенного факта. Я действительно ем мясо[4]!
- Чего? – переспросил, не веря своим ушам Булль. – Это что, шутка?
- Боюсь, что нет, Бернар, - вставил в разговор свои пять копеек я. – Они вегетарианцы. И скорей всего, вдобавок, какие-нибудь сектанты.
- Увы, мой друг, увы, ты – прав! – с горечью согласился с моими выкладками Рудольф. – Не знаю, что там насчет религии, но в мозги Паулю, да и не только ему, крепко забили лютую ахинею. А ведь раньше он был совсем другим.
- Ты что, его знал? - растерялся Бернар.
- Знал, и очень хорошо знал, - признался наш немецкий собрат по Легиону. – Ещё три года назад он рос обычным жизнерадостным немецким мальчишкой, с которым можно было порыбачить, поделиться секретами, накупаться до мурашек. Два года назад с путины не вернулся его отец. Говорят, зашёл чуть дальше, чем нужно было по погоде. Вот после этого он замкнулся. Я его честно пытался растормошить, отчасти это даже удалось, но потом мне надо было вернуться в мой Бамберг. Когда я приехал в прошлом году, он отказался узнавать меня, сделал на улице вид, будто мы с ним даже не знакомы. А в этом… сами видели. Мне вчера вечером Конрад, которого сегодня избрали «королём», рассказал в подробностях. Всё началось с его мамы, то есть с мамы Пауля. Она, овдовев, стала искать работу и устроилась в ту стоклятую столовую[5]. Там и пересеклась с этими, горе-философами. Они сначала накормили своей чушью её, а затем, когда она привела и своего сына, Пауля. С тех пор он стал сам не свой. Результат вы знаете. Теперь он питается только в «Овечьем Раю». Говорят, от их еды уже произошло несколько смертей, но это, к счастью, только слухи, которыми обросло это нехорошее место.
И будто по волшебству именно в тот момент, когда Рудольф заговорил о столовой как о «нехорошем» месте, картинка в моей голове окончательно сложилась. Это пришло, как озарение, или… Юрка Пантелеев однажды рассказал нам, что в кинотеатрах перед премьерой для тапёра специально дважды устраивают показ фильма на замедленной скорости воспроизведения, чтобы он смог запомнить кадры и подобрать под дальнейшие действия на экране соответствующую мелодию. Именно так, чуть ли не по отдельным кадрам в моей голове прокрутились те считанные мгновения, когда мой оппонент убирал жетон в свой карман. Он успел перевернуть жетон в воздухе так, что на одном из «кадров» стал виден аверс, на котором были выгравированы латиницей буквы. Заглавная «H» и прописная «b».
- Тот жетон, - прошептал чуть слышно я. – Господи, тот жетон! На нём изображен тот самый знак, о котором предупреждал нас пожарный полицейский. Буквы «Hb»!
- Врешь! – перехватило дыхание у Бауэра. – То есть шутишь! Скажи, что ты просто шутишь!
Но я лишь отрицательно качал головой, пока случайно не бросил взгляд на Бернара, который стоял бледным, как соляной столб. От моего лёгкого толчка он даже не пошевелился, после чего нам с Руди пришлось тормошить его уже вдвоем. Полминуты мы трясли его. Пока, наконец, краска не вернулась на его лицо, которое, как мне показалось, постарело сразу на несколько лет.
- Это невероятно, друзья мои, - медленно и очень печально проговорил он. – Настолько, что я решительно отказываюсь верить в происходящее. Но таких совпадений попросту не бывает. А раз это несовпадение, то… Мы все в большой опасности. Все, не только мы трое! Правда доказательств на руках у нас никаких нет, и вряд ли будут! Но я вам расскажу всё, что знаю. Только не здесь. В номере гостиницы. Там, где можно будет сесть и поговорить без посторонних ушей. То будет достойный финал сегодняшнего страшного дня. Идёмте!
Рудольф не подкачал своим искусством навигации во фьордах улиц Данцинга. Наша уставшая бригада трех крейсеров встала на якоря в хостеле «Адмиралтейский» через минут семь после монолога Булля. После небольшой сутолоки у рукомойника, мы втроем сели на кровать в нашем с отцом номере.
Тяжело вздохнув, Бернар трижды перекрестился и произнёс:
- Укрепи меня, Господи! Слушайте мой рассказ, друзья…
[1] Sehr geehrte (немец.) – уважаемый.
[2] der Gauner (немец.) – жулик.
[3] Антоний ошибается. Герострата греки и правда забыли. Почти все и навсегда. И если бы не зашкаливающее тщеславие историка Феопомпа (за которое оратора в конечном счёте отправили в изгнание) никто бы и не узнал имя преступника. Надо же было такому случиться, что из 72 его книг до нас дошли лишь несколько отрывков, самый известный из которых – о Герострате.
[4] Fleischesser (немец.) – Мясоед. Дословно – тот, кто ест мясо.
[5] Первая полностью вегетарианская столовая Германии действительно открылась именно в Данцинге в 1911 году.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге