Тридцать лет и три года

Пролог. 27 июля 1980 года

Герб СССР, вмурованный в пограничный столб, серебрился, отражая свет полной луны. Ефрейтор Сергей Васильевич Потоков сжимал автомат Калашникова, не отводя взгляд от пустого моста. Заграждения, открывавшиеся только в часы работы пропускного пункта, отбрасывали черные тени. На другой стороне реки, в афганском кишлаке, монотонно и заунывно выла собака.

Где-то далеко, в Москве, шумела и веселилась толпа, радующаяся победам спортсменов на Олимпиаде-80. Наверное, и полнолуние не замечали — среди огней ночного города и фейерверков не до того. Сергей жалел, что олимпиада выпала на время срочной службы — когда еще в СССР будет другая, будет ли? Можно было бы поднакопить денег, поехать в столицу, пожить у родственников, посмотреть на иностранцев и спортивный праздник. А вместо этого приходится стоять на посту, охраняя государственную границу.

Он посмотрел на реку, несущую воды мимо гор и равнин, равнодушную к человеческим радостям, горестям и жалобам, вернулся взглядом к мосту и обомлел. Заграждение исчезло, опоры, бетон и асфальт превратились в хрусталь, засиявший так, что на глаза навернулись слезы. С афганской стороны завопили:

— Эй, потыков сын! Слышишь меня? Иди сюда! Быстрее! Пока заклинание мост держит!

Сергей, не понимавший происходит ли это на самом деле или он придремал на посту, прищурился, пытаясь рассмотреть кричащего мужика. На противоположном берегу творилось что-то странное: возле хрустального моста стояла толпа. Не душманов, задумавших прорваться через границу, а каких-то ряженых. Двое богатырей в кольчугах и на конях, как с картины Васнецова, здоровенный медведь, две девы в белых одеждах, серый волк, и...

— Быстрей беги сюда, у Китовраса свиток уже затлел!

Девы подхватили призыв, голоса слились в дружном хоре:

— Иди сюда, иди к нам!

— Ты нам нужен! — светловолосая дева вклинилась в паузу. — Без тебя к Алатырь-камню не пройти! Помоги!

Сергей слышал и не слышал, слушал и не слушал — заворожено смотрел на диковинное создание, получеловека-полуконя. Бородатого кентавра в очках, державшего в ладонях пляшущее пламя темно-бордового цвета. В голове билась и звенела одна-единственная мысль: «Как огонь ему руки не обжигает?»

— Сюда иди! — низкий голос одного из богатырей заставил хрусталь тоненько и жалобно задребезжать. — Без твоей помощи беду не отвратить! Промедлим — всем худо будет! И тебе не сладко придется, и нам — из-под Калинового моста уже смрад ползет, земля поганится!

Светловолосая перебросила косу за спину, посмотрела на кентавра, и, подобрав длинные юбки, побежала по мосту. К нему, Сергею. Намереваясь нарушить государственную границу. Пламя в ладонях полуконя разгоралось все ярче, меняя оттенок с бордового на кумачовый, отражаясь в стеклах очков. Дева бежала — быстро, неслышно — и Сергей, не находивший в себе сил издать звук или шевельнуться, впился взглядом в ее лицо. Не писаная красавица, но цепляет, раз увидишь — надолго запомнишь. Волосы светлые, брови темные вразлет, глазищи огромные — жаль, цвет не разберешь — и сочные алые губы, выговаривающие какие-то слова.

— Блажена! — истошно заорал второй богатырь. — Блажена, ты куда? Вернись! Вернись, мост сейчас рухнет! Застрянешь в будущем, ни Чур, ни Велес тебя не вытащат!

«Чего это мост рухнет? — подумал Сергей, одурманенный лунным светом и хрустальным сиянием. — Его недавно на капремонт закрывали, он как новенький. Блажена... с придурью, что ли? Почему не вытащат? Из реки? Если границу нарушит — вытащат».

Девица добежала до середины моста, когда кумачовое пламя в ладонях кентавра сменило цвет: сначала на желтый, а потом на светло-зеленый. Полуконь топнул копытом, выронил затухающий огонь на землю, лошади богатырей отозвались диким ржанием, встали на дыбы, сбрасывая всадников на землю. Серый волк завыл: переливисто, горько, оплакивая несбыточные мечты и потери.

Земля содрогнулась. Горы зароптали, дернулись, сметая чужеродную соринку — как животное, прогоняющее муху, севшую на спину. Хрустальный мост пошел трещинами, раскололся на куски, сползающие в воду и утягивающие за собой светловолосую деву. Все это происходило в полной тишине — не слышно было ни плеска воды, ни ржания коней, ни воя волков и собак. На луну наползла неведомо откуда взявшаяся туча, погрузила мир в минутный мрак, а когда уползла и рассеялась, мост стоял на месте. Не хрустальный. Такой, как и прежде: бетонный, с асфальтовым покрытием и заграждениями. Не было ни обломков хрусталя, ни богатырей, ни девы.

Сергей, ошеломленный увиденным, повернул голову и в очередной раз оцепенел. На месте пограничного знака высилась вычурная конструкция: деревянный столб венчали маленькие домишки с заснеженными крышами и крохотные пихты, прилепившиеся друг к другу как семейка опят. Под домиками к столбу был прибит овальный деревянный щит с яркой росписью и табличка с непонятными почти стершимися письменами. Но самое главное — рядом со столбом стоял человек! Старец в серебряном венце, сопровождаемый медведем. Как они могли подойти незаметно и неслышно? Особенно медведь! И почему у них под ногами снег? Лето же!

— Кровь — не вода, — окинув его оценивающим взглядом, проговорил старец. — Ветка Рода отсохнуть не может, ежели не прокляли и безумцем не уродился. Принимай бремя, Потоков сын. На одном твоем плече прошлое, на другом — будущее. Не подведи.

Медведь переступил с лапы на лапу. Диковинную пару окутало и растворило морозное облако. Сергей моргнул, и снова увидел малиновые и белые полосы и сияющий в лунном свете герб СССР.

«Померещилось, — сказал себе он. — Это в компот из сухофруктов что-то попало, потому такие картинки перед глазами и плывут. Не было ничего. Забыть и не вспоминать».

Глава 1. Блажена-норушка. Знакомство с рубежниками

Она была чужеземкой, двуликой колдовкой, прошедшей — если начистоту, то незаметно прошмыгнувшей — по хрустальному мосту, сотворенному Китоврасом для спасения Финиста Ясного Сокола, угодившего в ловушку между мирами. Охристо-серая мышка с темной полосой вдоль спины сбежала от преследовавших ее стражей порядка: там, где она родилась, были беспощадны не только к оборотням — к любым проявлениям магии.

В исконном мире, Прави, где дремлющая Мать Сыра-Земля приглядывала за своими чадами, чтобы они творили только умеренные глупости, Блажене поначалу пришлось несладко. Безродная девица, не привыкшая ни к работе в поле, ни к рукоделию в избе, таилась от людей под мышиной шкуркой, изредка перекидываясь, чтобы побродить по ярмаркам и посмотреть на праздники — а то недолго и человеческую речь забыть.

С Китоврасом она столкнулась на торжествах в честь Чурова дня, в жаркий летний день в конце июля. Огибала пляшущую толпу — парни и девы водили хоровод вокруг межевого столба, славя бога задорной песней и ожидая чуда — отпрянула, когда ее ухватили за руку и потянули в круг, и уткнулась прямо в кентавра. Тот кашлянул, поправил очки и улыбнулся:

— Нашлась, голубушка! Жива-здорова? Я тебя приметил, когда ты по мосту пробежала, кричал потом вслед, но не дозвался. Как зовут-то тебя, красавица? Меня — Китоврас.

Всколыхнулся старый страх: поймают, заключат в темницу, а если в заколдованный застенок, то и мышью не сбежишь. Блажена отступила, уже решилась перекинуться, и замерла после слов Китовраса:

— Как тебя увидел, сразу подумал: «Вот бы нам такую разведчицу в дружину!». У нас все оборотни или на крыльях, или в теле. Серый Волк и Михайло Потапыч шуму производят много, привыкли вышагивать так, чтобы слава поперед них бежала. Сивка-Бурка ржет, как и положено коню, если камень где завидит, сразу копытом искры высекает, проверяет: а вдруг самоцветы посыплются? Кто ему таких сказок нарассказывал — ума не приложу! Жар-Птица и днем и в ночи сияет ослепительно, ее только для отвода глаз запускать, незамеченной не пролетит. Василиса-Лягушка помогала, пока молода была, а потом замуж вышла, сначала дети пошли, потом внуки... Не уговоришь помочь, когда надобно. Царевна-Лебедь... эх! Не будем грустное в праздник вспоминать.

Блажена слушала и не могла поверить своим ушам. Столько оборотней живет среди людей не скрываясь? Их не преследуют, не забивают камнями, не сжигают на кострах?

«И на кентавра никто косо не смотрит. Улыбаются, здороваются. У нас бы...»

— Давай-ка Чура дождемся, голубушка, — предложил Китоврас и галантно согнул руку в локте, предлагая Блажене ухватиться и пройти вместе с ним. — Посидим пока за столом, потом я тебя с ним познакомлю, он лучше меня твою судьбу определит. А я пока расскажу, что захочешь. Спрашивай, не стесняйся. И сама сказывай, что наболело, ежели есть нужда выговориться. Небось, не от хорошей жизни по мосту побежала? Не знала же, что тебя тут ждет.

— Не знала, — вздохнула Блажена. — Надеялась на лучшее. Сейчас понимаю, что повезло мне, как будто луну с неба утащила. От людей прячусь, но животные меня не трогают, нарочно никто не преследует. Скучно в амбарах жить, однако не в темнице. Захотела — по полю побегала, захотела — в городе прогулялась, на праздник посмотрела. Еще бы знать, кого и за что чествуют...

— Все расскажу и обскажу, — пообещал Китоврас. — Ты для меня — находка. Меня никто слушать не хочет, говорят, что я нудный, начинаю с истоков, и пока до сегодняшнего дня доберусь, заснуть можно. А я люблю все обстоятельно объяснить, без деталей зачастую половина смысла теряется. Вот, например, день сегодняшний. Рассказывать, кого мы славим?

Блажена уселась на лавку — Китоврас нашел им место за столом, сдвинув в сторону шумных богатырей и сосредоточенно жующего молодца в ярком кафтане — получила миску и ложку, указание накладывать себе, что захочется, и потянулась к жареной утке и запеченной рыбе — колоски и зернышки уже поперек горла стояли, хотелось поесть основательно. Китоврас присел рядом, захрустел яблоком, объяснил:

— Я мясное не ем. Кашу с репой люблю. Грибы. Рыбу только в крайнем случае. Ты кушай, кушай, на праздничных трапезах все свежее, лежалого нет. О чем я говорил?

— О дне сегодняшнем, — напомнила Блажена. — Трапеза в честь?..

— Чура, — продолжил Китоврас. — Он — бог родового очага и границ наделов — хоть семейных полей, хоть межевых знаков между мирами — сберегатель и охранитель. Без него нам не выстоять, чудища из Нави так и норовят в Правь прорваться. Да и из Яви то оттуда, то отсюда ломятся — миров слишком много стало. С тех пор, как Михайло Поток ушел, дорога к Алатырь-камню закрылась. Ни живой воды, ни мертвой не зачерпнешь, и даже Чур по Калиновому мосту пройти не может. Другая волшба нужна, Смородина — не просто река, она поток времени.

Блажена жевала и кивала. Голос у Китовраса был звучным, перекрывавшим застольные голоса и музыку, но очень монотонным. От речи клонило в сон, Блажена успешно сопротивлялась — благодаря любопытству и чувству голода.

— Чуров день всегда празднуют, когда лето за серединку шагнет, двадцать седьмого июля. Славят и его самого, и воинов, стерегущих рубежи, и не забывают чарку мёда в честь Велеса поднять. Велес с Чуром дружны, почти побратимы. Велес оборотням покровительствует, а их среди Чуровых воинов много. Магия у них схожа, Резы Рода для гадания — их подарок людям, дозволение заглянуть в будущее. Чур людей и рубежи охраняет, Велес во всех мирах властвует, поэтому...

— Р-р-р! Гав! Р-р-р! Ряв!

Блажена вздрогнула от хриплого яростного лая, раздавшегося за спиной. Китоврас осекся и нахмурился.

— Ты? — спросил он. — Постыдился бы на праздник приходить в таком виде!

Блажена осторожно повернула голову, морщась от резкого запаха псины, перебившего аромат яств и умерившего аппетит. К столу подошло странное создание — тело было коренастым, человеческим, а над широкими плечами возвышалась песья голова. Псоглавец, опиравшийся на огромную дубину, вперился в Блажену немигающим янтарным взглядом. По спине пробежали мурашки, и она придвинулась к кентавру, надеясь на защиту и прикидывая, успеет ли превратиться в мышь в случае нападения чудовища.

Китоврас поправил очки и повысил голос:

— Срамота какая! Явился славить бога собачьим лаем! А ну, превращайся! Превращайся, поздоровайся с братьями по оружию и девой, ниспосланной нам хрустальным мостом!

Богатыри оторвались от трапезы, наградили чудовище равнодушными кивками и сплотились в деле уничтожения жесткой жареной утки. Псоглавец присмотрелся к блюдам, прислонил дубину к столу и ухватил курицу из-под носа молодца в ярком кафтане. Четверть тушки пропала в песьей пасти, чудовище громко захрустело костями.

— Превратись немедленно! — потребовал Китоврас и извиняющимся тоном пояснил Блажене: — Это Чудище Полканище, брат мой двоюродный. В семье не без урода.

Полканище недовольно зарычал, проглотил кости и упал наземь. Блажена охнула — «неужели курица отравленная была?» — и тут же зажала себе рот ладонью, чтобы не завизжать от диковинного превращения. Первой изменилась голова — стала человеческой. Некрасивой, косматой, с клочковатой бородой. Янтарный взгляд заворожил и Блажена проследила, как человеческое тело сменилось конским. Круп у Полканища был больше, чем у Китовраса, и ширина плеч превосходила чуть ли не вдвое — а поначалу казалось, что Китоврас огромный.

— Здравия всем! — рявкнул Полканище после того, как встал на копыта. — Малая, ты почему такая зеленая? Укачало от братневых россказней?

Блажена тихо пролепетала «здравствуйте» и, чтобы прогнать страх, начала сравнивать двоюродных братьев в деталях. У Китовраса конское туловище было вороным, нервно подергивающийся хвост переливался всеми оттенками черного — от густого дыма до каменного угля. Лоснящийся Полканище завораживал серо-яблочной окраской и кокетливыми белыми чулочками. Роскошный пепельно-белый хвост подхлестывал бока — то ли пересчитывал яблоки, то ли подбадривал человеческую голову перед очередным витком скандала.

— Хлюпик! — громогласно провозгласил Полканище. — Ни дерево с корнем вырвать, ни Змея Горыныча в землю по колено вбить. Одни разговоры. Не слушай его, красавица. Тьфу! В семье не без урода.

Позже Блажена вспоминала свой испуг с улыбкой — Полканище, при всей его грубости, был надежным рубежником, хорошим товарищем и отменной силовой поддержкой. Мудрость Китовраса — как и владение магией — была почти безграничной, но вырвать дуб с корнем он действительно не мог. А если и мог, то умело это скрывал. Зачем напрягаться, когда можно прочесть заклинание?

Все это она поняла значительно позже, а в первый Чуров день, когда сама пришла на трапезу без приглашения, шарахалась от каждого резкого звука — а их было больше, чем достаточно. Один из богатырей расправился со своей долей утки, стукнул кружкой по столу и запел. Остальные нестройно подхватили:

Я на камушке сижу, Я топор в руке держу, Ай ли, ай-люли, Я топор в руке держу.

Обрадованный Полканище подключился к хору, поддержав «ай-люли» заливистым воем — человеческая глотка немного уступала песьей в громкости, но добирала задором.

Я топор в руке держу, Вот я колышки тешу, Ай ли, ай-люли, Вот я колышки тешу.

Блажена ежилась, Китоврас морщился, даже молодец в ярком кафтане оторвался от тарелки и уставился на хор застывшим взглядом — может быть, хотел подхватить песню, а, может быть, пытался проглотить вставший поперек горла кусок.

Волна тишины накатила издали. Смолкла музыка, замерли танцоры, люди начали расступаться, освобождая дорогу молодцу в богато изукрашенных доспехах. Кружки брякнули, возвращаясь на стол, богатыри прервали пение и встали. Парень в ярком кафтане повалился на землю, взмыл в небо соколом, описал круг и опустился на подставленное запястье гостя. Кентавры шагнули вперед, поприветствовали пришельца, преклоняя колено. Блажена встала, стряхивая крошки с сарафана, склонила голову, не зная, будет ли этого достаточно.

— Чур меня! Чур! — Отдельные голоса сливались в мощный хор. — Чур приди, от бед отгороди! Чур-Чур-Чур!

От толпы плясунов отделился здоровенный мужичина в вышитой рубашке, перекинулся в медведя, догнал гостя с соколом, пошел рядом. Откуда-то из-за ярмарочных прилавков вынырнул крупный серый волк, а от околицы галопом примчался роскошный белый конь в сияющей сбруе.

— Приветствую всех, кто пришел с чистой душой!

Хор «чур-чур-чур» примолк, люди разразились восторженными криками. Блажена смотрела на пришельца сощурившись: перед глазами плыло, она видела то юнца в белой рубахе, взахлеб беседующего с соколом, то крепкого воина, то убеленного сединами ветерана, то белобородого старца в серебряном венце, опирающегося на посох. Кто из них был настоящим, а кто — напускной личиной?

Китоврас коснулся ее локтя и прошептал: «Не бойся. Чур многолик и един одновременно».

В небе сверкнула золотая молния. Все дружно задрали головы, богатыри засвистели, Полканише восторженно взвыл. Сокол взмыл к облакам, клекоча и приветствуя крылатую подругу. Городок и окрестности озарило яркое сияние.

— Что это? — прикрывая глаза рукой, спросила Блажена у Китовраса.

Золотая птица с переливающимся хвостом — пышным, усеянным драгоценными каменьями — спустилась к столу, практически ослепив собравшихся. Сияние померкло, когда птица превратилась в статную красавицу. Сокол тоже принял человеческое обличье. Крылатые оборотни уселись рядом с Чуром, занявшим место во главе стола.

— Это Жар-Птица, — объяснил кентавр. — Зорюшка-зарница, Солнцева сестрица. Она на землю нечасто спускается, живет на небесах в волшебном саду, молодильные яблоки охраняет. Охраняла. Беда у нас, сад засох. Когда источники иссякли, и дорога к Алатырь-камню закрылась...

Жар-птица присмотрелась к Блажене, замахала рукой:

— Иди к нам, мышка-норушка! Иди, познакомимся! Не слушай ты этого коня, он всегда страшные сказки сказывает.

Полканище захохотал. Китоврас заметно обиделся. Блажена пошла на зов, не отводя глаз от меняющегося бога. Чур, обнимавший медведя за шею, и о чем-то с ним шептавшийся, поймал ее взгляд, провел рукой по лицу и обрел обличье седого ветерана в потертых кожаных доспехах.

— Присаживайся, — потянула ее за подол улыбающаяся Жар-Птица. — Мышка! Надо же! Лягушку знаю, птицы-горлицы встречались, белую уточку и Царевну-Змею помню, но тех околдовали. А от тебя знакомой волшбой веет, ты, как и я, по природе такая. Чур!

Бог отвлекся от медведя, посмотрел на Солнцеву сестрицу.

— Здравницу скажи! Дружина измаялась, Сивка-Бурка копытом землю роет. Обождет Потапыч, потом пошепчетесь.

Чур кивнул, поднялся на ноги. Поблагодарил рубежников за службу, ободрил:

— Следующий год должен быть лучше прежнего. Резы Рода предрекают возвращение богатыря, который сможет пройти по Калиновому мосту, проложить дорогу к Алатырь-камню и поднять источники. Ежели все сладится, козни развеются, в Прави воцарится мир, а Явь соберется воедино из осколков. А ежели не сладится... ждать придется.

— Сколько ждать? — спросил один из богатырей.

— Тридцать лет и три года, — ответил Чур. — Это сказки быстро сказываются, а дело делается не один день.

Люди и оборотни загомонили — многих обескуражил названный богом срок.

— За удачу! — выкрикнул кто-то из богатырей. — С дозволения Чура, полагаясь на милость Велеса! Начнем и победим!

Когда отгремели нестройные крики, Жар-Птица толкнула Блажену в бок, потребовала:

— Не молчи! Откуда пришла, как в твоем мире живется? Чем заниматься думаешь?

Рассказывая о себе — чистую правду, понимая, что привирать ни в коем случае нельзя — Блажена обращала внимание на реакцию окружающих. Яркий кафтан — Финист Ясный Сокол — слушал ее, приоткрыв рот, как и Михайло Потапыч. Сивка-Бурка настолько заинтересовался, что превратился в дюжего молодца с уздечкой, висящей на шее, подхватил падающее седло, пристроил его на лавку и уселся рядом — чтобы не пропустить ни слова. Китоврас слушал внимательно, а Полканище просто отирался рядом, подворовывая куски из чужих тарелок. Блажена говорила — вспоминая годы пряток от стражников, суровых церковников, объявивших оборотней законной добычей, костры на площадях на потеху толпе.

— Как давно начались преследования? Раньше жили дружно или всегда врозь? — спросил Чур, когда она примолкла, чтобы промочить горло квасом.

— В моем детстве было спокойнее, — подумав, ответила Блажена. — Мой отец был человеком, матушка тоже обращалась в полевку. Когда я была маленькой, меня учили таиться. Не потому, что могли убить, а чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. А когда я заканчивала школу, в восемнадцать лет, уже издали множество указов и запылали первые костры. Преследовали волков и медведей, вменяя им охоту на людей в полнолуние. Потом принялись за всех.

— Мертвая вода до вашей Яви добралась, — вынес вердикт Чур. — Беда началась у нас, в Прави, в истинном мире. Служил у меня в дружине Михайло Иванович Поток, богатырь, красавец и змееборец. В народе его Потыком звали — любил он с девами потыкаться, гулял напропалую, пока Авдотью-Лебедь не встретил.

Прислушивавшиеся богатыри забормотали — кто-то вздохнул, кто-то выругался. Блажена припомнила слова Китовраса: «Царевна-Лебедь... эх! Не будем грустное в праздник вспоминать» и навострила уши.

— Влюбился он в нее без памяти, под венец повел, позабыл о разгульной жизни. Только Авдотье Лиховидевне, дочери Вахрамея, терема и светелки было мало. Детей у них не уродилось, златых гор за службу в моей дружине Михайло домой не приносил, и Авдотья возжелала переменить судьбу. Царицей ей стать захотелось, ни больше, ни меньше. Снюхалась она с царем Кощеем, получила от него зелье и опоила Михайло, превратила в камень.

— У Кощея свой интерес был, — подхватила Жар-Птица. — Сделать Авдотью Царевной-Лебедью во своих владениях ему ничего не стоило. А выгоду он получал безмерную. Михайло над временем был властен. Речка Смородина, которая воды через все миры несет, не так проста, как люди думают. Это не только вода, это поток времени. И Потоку она покорялась: Калинов мост с себя не сбрасывала, ни Змеям, ни Кощею к Алатырь-камню пройти не позволяла, а рубежникам дорогу к источникам живой и мертвой воды в любое время дня и ночи прокладывала. Что с ключей вытекало, разделяла по мирам. Мертвая вода — Нави, живая — Прави, а в Явь ни капли не допускала, чтобы люди сами своей судьбой управляли.

— Беды начались, когда Поток окаменел, и Кощей к источникам добрался, — продолжил Чур. — Не уследили мы, не ждал никто удара в самом сердце Прави. Авдотья, уходя, забрала его облачение — и сапоги, и пояс, и кольчугу, и шлем с рукавицами. Все заговоренное, и Смородине, и Калинову мосту, и Алатырь-камню знакомое. Так Кощей через мост и прошел — в Михайловом снаряжении, отводя глаза земле и воде. Когда живая вода в Явь хлынула, раскололась она на множество миров. С непривычки, от избытка колдовской силы. Следом мертвая потекла, начала поганить миры, где-то сразу до выжженной земли, где-то по капле. Навь перебаламутило: некоторые мертвецы ожили, некоторые колдуны раньше срока ушли. Спохватились мы, да погорячились...

Богатыри заерзали на лавках, отвели глаза.

— Илюша с Алешей Кощея с Царицей-Лебедью настигли да казнили. Порылись в царских кладовых, камень зельем и змеиной кровью оживили. Дозволения у меня не спрашивали, гордыню потешили.

— Ну дык... — встрепенулся один из богатырей. — Оживили же.

— Только не в своем уме Михайло очнулся, — напомнил Чур. — Узнал, как вы Авдотье отомстили, проклял всех и по реке Смородине прочь ушел. По потоку времени. А Калинов мост закрылся, Алатырь-камень в землю ушел, а мертвая вода прямо в речку потекла. И понеслась отрава по мирам, плодя ненависть и злобу.

— Думаете, и до моего мира дотекла? — осмелилась спросить Блажена.

— Уверен, — кивнул Чур. — Через год попробуем все исправить. Михайло-то сам давно в будущем сгинул, но потомков наплодил. Потык он и есть Потык, где остановился, там и подженился. Род не пропал, ветки, хоть и хилые, остались. Если откроется хрустальный мост, позовем того, кто унаследовал силу. Если придет — научим, что делать. А если не придет...

Глава 2. Сергей-пограничник. Побег из Яви

После армии Сергей пошел на завод, работать по специальности, токарем-расточником. Похоронил маму, попавшую под грузовик — переходила трассу в неположенном месте. Получил в наследство дачу и однушку: в квартире был прописан, обошлось без мороки, а за шесть соток пришлось побегать — дать взятку в садоводческом товариществе, чтобы переоформить на себя земельный участок с вагончиком возле леса. На какой-то момент жизнь замкнулась в кругу: дом — работа — дом — дача. Кладбище было по пути, Сергей, проходя к вагончику, мамину могилу навещал, жалел, что не расспрашивал о родственниках. Кто его отец? Не погибший же летчик, как ему в детстве рассказывали? Где мамины родители, кто они были? Только фамилии в свидетельстве о рождении, да место рождения — дальневосточный поселок. Он пару раз писал двоюродной тете в Москву, пытался что-нибудь узнать, но та первый раз ответила скупо, сообщив, что связь с дальневосточными родственниками утеряна, а на второе письмо вообще не ответила. Так ниточка и оборвалась. Маме всегда на Восьмое марта и Новый год открытки присылала, а Сергею ни открыток, ни строчки.

А потом грянул Чернобыль, жаркие майские, предупреждение от профкома «не выходить на улицы, закрыть окна и форточки, не проветривать». Сергей день промаялся взаперти, в духоте, плюнул и пошел на дачу. Там ему первый раз сон и приснился. Яркий, напомнивший о странном происшествии во время пограничной службы. Шесть лет прошло, ни разу ни хрустальный мост, ни светловолосая дева в памяти не всплывали. И тут освежили принудительно.

Знакомые богатыри в кольчугах пришли на дачу. Не на саму дачу, а на другой берег речки, которая в лесу сразу за вагончиком текла, в разлив иногда прямо к участку подступала. Во сне Сергей встал с кровати, пробрался по тропке, виляющей между кустами, наступил на скрипнувшие рыболовные мостки и всмотрелся в туман, клубящийся над водой. Убывающая луна высветила кольчуги плечистых мужиков, рыжего и русого, заставила засиять драгоценные камни на сбруе белого коня, нервно рывшего копытом глинистую землю. Кажется, рядом с богатырями и конем стоял серый волк, но Сергей бы за это не поручился.

— Блажену ищи! — крикнул рыжий, когда они встретились взглядами. — Ищи ее, она из-за тебя пропала! Как найдешь — сразу идите к нам. В Смородине вода почернела, мертвый ключ прямо в Явь сливается! Калинов мост обрушился! Потык, ты там дотелишься, что все миры отравлены будут!

Слово «Потык» Сергею Васильевичу не понравилось. Вроде и не ругательное, а звучит как-то похабно. Он обиделся, спустился с мостков, долго шарил руками в илистой грязи, нашел-таки увесистый булыжник и изо всех сил швырнул его в сторону богатырей с конем. Камень не долетел, плюхнулся в реку, взбаламутив воду и туман. От броска конь превратился в мужика с уздечкой на шее и с седлом в руках. Погрозил Сергею кулаком и выругался. На ущербную луну набежала туча, прикрыла противоположный берег мглой, на чем общение и закончилось. Сергей проснулся в вагончике, не понимая, что это было, и ходил ли он к реке на самом деле. Судя по тому, что обувь чистая и сухая — не ходил. Ни мокрых пятен, ни грязи.

С того сна все наперекосяк и пошло. Сергея принудительно загребли в ликвидаторы чернобыльской аварии, а когда произошел второй взрыв, спешно эвакуировали вместе со всеми. Два года после этого на заводе проработал, пока силы были. Когда здоровье совсем пошатнулось, прошел медкомиссию, получил инвалидность и крошечную пенсию. Врачи головами покачали и отправили домой, умирать. Не один он такой был, осадки от второго взрыва разнесло, в респираторах по улицам ходили. Обо всех калеках не позаботишься, спасибо, что хоть инвалидность дали.

Приготовился умирать, а жизнь затянулась. Плохонько, но доскрипел до пятидесяти. Жил бобылем, в основном, на даче. В квартиру только на зиму перебирался, в морозы. А на юге морозов немного.

О богатырях, деве и наказе: «Ищи Блажену!» он вспомнил неожиданно, когда от собак-мутантов на кладбище отбился. Хотел мамину могилу навестить, да припозднился. Вот твари и подстерегли. Отмахался подобранной с земли жердью — сам не понял как. Доплелся домой, долго вспоминал прежнюю жизнь. Не особо вольную, но спокойную и полную светлых надежд, перечеркнутых чернобыльской аварией.

Наутро, неожиданно для самого себя, ноги понесли в библиотеку. Он заполнил запрос, вписав туда слово «Потык» и словосочетание «потоков сын», услышанное на хрустальном мосту, и, через некоторое время получил три книги и две подшивки журналов. Чтение обогатило его разнообразными сведениями. Михайло Поток, он же Потык, был богатырем из северо-русских былин. Сергей Васильевич ознакомился с двумя версиями женитьбы Михайлы на Царевне-Лебеди, и обе ему не понравились. В одном случае богатыря закапывали живым в могилу с трупом супруги, с последующим воскрешением покойной змеиной кровью, а во втором Царевна-Лебедь наставляла мужу рога, превращала его в камень и сбегала с Кощеем.

Внимание привлекла отдельная статья о балладе Алексея Константиновича Толстого «Поток-богатырь». Сергей прочитал сначала статью, а потом и балладу, где богатырь Михайло описывался как путешественник во времени. От Ивана Грозного до девятнадцатого века и дальше, в будущее. Через периоды глубокого сна.

Прочитанное сильно озадачило. В голове вертелся вопрос: «До каких далей Поток-Потык добрался и чем его путешествие закончилось?», но эти мысли было решено отложить на потом. Сергей подступился к библиотекарше и попросил подобрать ему информацию по слову «Блажена», после чего ему выдали журналы с биографиями фигуристки из Чехословакии, чемпионки Чехословакии по шахматам и киноактрисы из той же страны, сыгравшей в фильме «Молот ведьм».

Сведения не желали собираться в цельную картину — где былины, а где чемпионаты по шахматам с «Молотом ведьм»? — и Сергей, горячо поблагодарив библиотекаршу, отправился домой — поразмыслить о прочитанном, выспаться и еще раз подумать уже на свежую голову.

Сон пришел под утро. На этот раз не было ни богатырей, ни волков, ни коней. Сергей подошел к пограничному столбу с вмурованным гербом СССР, дождался, пока он превратится в деревце, увенчанное маленькими домишками, посмотрел на овальный деревянный щит с яркой росписью и перевел взгляд на кряжистого седого мужика в кожаных доспехах.

— Дозвались тебя? — спросил тот. — Понял, что надо делать? Блажену ищи. Как найдешь — идите против потока времени. Выйдете в Правь — наносные годы сотрутся. Поторопись. У тебя три года в запасе. Не успеешь — и сам сгинешь, и свою Явь за собой утянешь. Кровь не вода, Потоков сын. За силу расплачиваться надо. Хоть пользуешься ты ей, хоть не пользуешься.

— Да кого искать-то? — выкрикнул мгновенно вскипевший Сергей. — Как искать? Где? Никуда не выедешь, межгород по пропускам! Тут на дачу идешь, два с половиной километра, а каждый раз боишься, что патруль хлопнет!

— К себе прислушайся. К сердцу прислушайся. В зеркала посмотри. Авось что подскажут.

Прошло три года, потраченных на безответные прошения о разрешении на поездку к советско-афганской границы — Сергей надеялся, что возле моста может что-то измениться — на походы в библиотеку, где на него стали косо посматривать из-за запросов о магии зеркал, на ночные бдения на рыболовных мостках и размышления о Яви, Нави, живой и мертвой воде. В библиотеке и былин, и сказаний с упоминаниями славянских богов было много. Чем больше Сергей читал, тем запутаннее становились представления о мире. Из всех богов ему — неизвестно почему — больше прочих понравился Чур. Наверное, из-за того, что его можно было назвать богом-пограничником, а воспоминания о службе в армии сейчас стали одними из самых светлых и теплых. Кто бы мог подумать, что жизнь так повернется? А ведь когда-то дни до дембеля считал.

Две тысячи тринадцатый год неумолимо заканчивался. Наступающий, две тысячи четырнадцатый, Сергей решил встретить на даче. Зима была теплой, веток в приречной лесополосе нападало немало — в ноябре злые ураганы налетали, у соседей шифер с крыш срывало, а деревья кое-где целиком валило, подходи да распиливай лежащий ствол.

Он даже приготовил подобие праздничного стола. Нарезал винегрет, достав дефицитный зеленый горошек — пришлось переплатить, но раз в год-то можно траты себе позволить? — картошку сварил, селедку разделал, засыпал лучком и принес в поллитровой банке. На десерт у него имелась бутылка «Буратино» и два пирожных «картошка», купленных в кулинарии. К счастью, по дороге ему не встретились ни патруль, ни собаки. Только такие же дачники, курсировавшие от участков к дому и обратно.

В вагончике было грязно, и Сергей, сгрузив еду на стол, принялся за уборку. Вытряхнул покрывала, подмел, сполоснул тарелки, готовясь к трапезе. Повернул голову, глянул на зеркало, покрытое слоем пыли и непонятного налета, решил, что надо и его протереть. Тряпка размыла грязь не с первого раза. Сергей стер мутные разводы куском газеты, снова повозил мокрой тряпкой и начал старательно полировать поверхность сухой. Отражение самодельного стеллажа то мутнело, то обретало четкость. Стали видны все полочки: на верхней стоял стакан с зубной щеткой и пастой, рядом лежала расческа, ключи, блокнот, в который записывались показания счетчика электроэнергии, и шариковая ручка, на второй сверху — коробка с гвоздями и шурупами, отвертка, плоскогубцы, рабочие рукавицы...

Сергей моргнул, прищурился. Нет, это не рукавицы, а что-то другое. Он повернул голову, посмотрел на стеллаж. Рукавицы. Как лежали, так и лежат. Бурые, брезентовые. Постирать бы надо. А в зеркале? Что-то знакомое, давно забытое. Шерстяная ткань, белые, коричневые и темно-оранжевые квадраты, окаймленные темными полосками.

«Шарф! — понял он. — Это же мой теплый шарф! Я его найти не смог... когда? Точно, как из армии вернулся, в первую зиму начал искать, весь дом и дачу перевернул. И не нашел. Жалко было. Шарф почти новый, модный был по тем временам».

Он повернул голову, еще раз посмотрел на рукавицы. Изучил картинку в зеркале и зажмурился. Несколько шагов в тесноте вагончика, прикосновение к полке, осторожный поиск нужного места. Под пальцы попалась мягкая ткань. Сергей приоткрыл глаз и увидел, что шарф свернут в подобие гнездышка. А в середине шерстяной норки сладко спит полевая мышка. Рыженькая, с темной полоской вдоль спинки. И со странной блестящей висюлькой на лбу.

«Не только висюлька, ее еще и ободок держит. Ишь, красотка какая принаряженная! Устроилась как у себя дома, шарф стащила и похрапывает!»

— Эй! — негромко позвал он. — Эй, просыпайся! Раз уж пришла, будем вместе Новый год встречать. Сто лет уже мышей не видел. Только крысы-переростки по помойкам шастают.

Мышка не шелохнулась. Сергей осторожно погладил рыжий бок — обижать гостью не хотелось. Праздник скрасит, а потом пусть зимует в вагончике. Даже если что и погрызет — не жалко. От прикосновения полевка проснулась. Зевнула, посмотрела на Сергея глазками-бусинками. Деловито перепрыгнула на полку выше, огляделась по сторонам.

— Прибрал как мог, — развел руками он. — Не хоромы. Зато винегрет есть. Сейчас накроем стол, будем встречать Новый год. Ты винегрет любишь?

После слов «встречать Новый год» мышка подпрыгнула, будто ее иголкой ткнули. Соскочила со стеллажа на кровать, с нее — на пол, подбежала к двери и начала яростно скрестись. Сергей недоуменно спросил:

— Ты выйти хочешь?

Мышка заскреблась еще сильнее. Он встал и открыл дверь — грех живое существо взаперти держать, пусть идет, если надобно. Полевка спрыгнула на землю, отбежала от вагончика и запищала — словно звала: «Иди за мной!». Озадаченный Сергей вышел в темноту, прислушиваясь к звукам и шорохам. Мышка пробежала в сторону реки, остановилась и снова запищала. Так и дошли до мостков — полевка впереди, Сергей за ней. Мышка бежала неслышно, только попискивала, а он несколько раз спотыкался об валявшиеся на земле ветки и цеплялся за кусты.

Возле реки окружающий мир стало видно чуть лучше. Убывающая луна давала слабенький свет, отражалась в реке, перемигиваясь со звездами. Мышка запищала на самом краю мостков, возле воды, и Сергей заволновался. Крикнул:

— Подожди! Куда ты, дурочка? Упадешь, намокнешь, простудишься!

Сказал и накаркал. Кинулся спасать глупую полевку, поскользнулся на влажной доске, взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, и рухнул в воду. Думал, что ледяная будет — а какой ей быть в декабре? — а оказалась теплая. Вынырнул, отплевываясь, замотал головой, стряхивая капли с лица, и услышал мышиный писк. Рыженькая прыгнула в реку вслед за ним и сейчас барахталась, стараясь не утонуть. Сергей сделал два гребка, подхватил купальщицу и задумался, как проще выбраться на берег вместе с мышью. Сам-то он бы на мостки попробовал вскарабкаться, но при таких физкультурных упражнениях полевку придавить — раз плюнуть.

— Давай-ка против течения проплывем, — предложил он попискивающей мыши. — Дальше есть кусочек пологого берега. Выйдем на сушу и к вагончику по лесу вернемся.

То, что вода была теплой, радовало и спасало. Умом Сергей понимал, что это ненормально, но в мире творилось столько всего ненормального, что могло найтись вполне разумное объяснение: где-то горячий ключ пробился или с химзавода сбросили ядреные отходы и вылезешь на берег после такого купания с ослиными ушами и слоновым хоботом. Он догреб до зарослей сухого камыша, встал на ноги, утопая в иле, и побрел вперед, держа притихшую мышку на ладони над водой.

Вскоре стало ясно, что чудеса творятся не только с водой, но и с луной. Ущербный серп начал расти, с каждым шагом увеличиваясь и превращаясь в полную луну. Яркий свет залил речную гладь и берега, напитывая пейзаж колдовской силой, изменяя знакомый рельеф, пряча рыболовные мостки и опоры ЛЭП, превращая вязы и плакучие ивы, росшие возле воды, в диковинные деревья-великаны. Сергей оглядывался по сторонам, ища пологий берег, но видел только обрывы, которых за дачами прежде никогда не было.

— Странно, — проговорил он, обращаясь к мышке. — Куда это нас занесло? Не мог я так быстро до химзавода дойти. Да к нему близко и не подойдешь, там всё заборами-сетками перегорожено.

Мышка пискнула, словно подбадривала: «Иди-иди», и Сергей продолжил путь, наблюдая за луной, менявшейся от убывающего серпа к молодому. Они дважды пытались выбраться на сушу, но отступали перед препятствиями. Первый раз из прибрежной чащи выползло огромное трехголовое создание, похожее на дракона. Мощные лапы смяли подлесок, с корнем выворотили траву. Две из трех голов, сверкая глазами, потянулись к Сергею, третья не вышла из дремы.

— В пень, — пробормотал он, поспешно отступая в воду. — Откуда такой мутант мог взяться? Неужели правду говорили про ставропольский террариум, который радиоактивным дождем накрыло?

Мышка при виде чудовища перебежала к нему на плечо, и теперь приходилось идти осторожнее, чтобы не оступиться и не окунуться с головой — малышку эту поди найди, если потеряешь. Вторая попытка покорить берег тоже закончилась провалом. Отмель была чиста, только расческа, прекрасно видимая при лунном свете, на песке лежала. А стоило подойти, как прямо перед носом выросла непреодолимая преграда — колючие кусты, переплетавшиеся ветвями, скособоченные ёлки и шипастая акация.

Дорога нашлась, когда луну сменило солнце — неяркое, пробивающееся сквозь плотные тучи. Лестница взбиралась на высокий глинистый пригорок. Ступеньки-дощечки потемнели от дождей и времени, подъем был крутым, перил не наблюдалось, но Сергей, уставший преодолевать сопротивление воды, азартно бросился на штурм. Когда они с мышкой добрались до равнины, глазам открылась идиллическая картина: зеленеющее пшеничное поле, окаймленное дубами, дикими яблонями и грушами — ветки ломились от плодов — проселочная дорога, голубое небо с клочковатыми белыми облаками, обещающими тень в пути. Погода была летней, пшеница и фрукты зрели вразнобой, но Сергей уже совсем ничему не удивлялся. Такой Новый год радовал куда больше, чем поедание винегрета в вагончике с вероятностью визита радиационного патруля, который может постучать в дверь.

Возле тропы, ведущей к следующей лесополосе, стоял знакомый пограничный столб с домишками и ярким щитом. Имелась и табличка, на этот раз испещренная четкими буквами. Вычурная вязь гласила: «Коли поведешь себя правильно, дорогу откроют. Добро пожаловать!». Мышка запищала, забегала по плечу, дергая Сергея за длинные волосы — давным-давно не стригся, только сам иногда концы ножницами подрезал — и спустилась на землю. По рукаву и штанине.

Тут-то Сергей и понял, что стоит среди поля не в дачных вещах, а в военной форме срочника-пограничника и новеньких армейских сапогах. Совершенно сухой форме, хотя только что вышел из воды, и с него должна была натечь лужа.

Мышь, не потерявшая ни ободка, ни висюльки, некоторое время кружилась волчком, пробежалась вдоль поля, растерянно пискнула и уселась столбиком.

— Куда пойдем? — спросил ее Сергей, потопавший и убедившийся, что портянки намотаны нормально и сапоги отлично сидят на ноге. — Сама пойдешь или тебя нести? Показывай направление.

Полевка пробежала по дороге — «сюда, мол, дурень, другого пути нет!» — и позволила усадить себя на плечо. Настроение стремительно улучшалось с каждым шагом. Чувствовалось, что ни в воздухе, ни в воде нет отравы, зелень, не знавшая ни радиации, ни вредителей, радовала глаз, а фрукты манили: «попробуй нас!». Сергей остановился, нарвал терпких яблок, обтер их об гимнастерку, откусил от первого и зажмурился от удовольствия. Мышка предложенное яблоко понюхала и презрительно фыркнула.

— Ишь, какая цаца! — поддразнил ее Сергей и доел придорожную добычу.

Тропка провела их вдоль поля, нырнула в лес, прервалась перед солидным бревенчатым мостом и расстелилась под ногами в чаще. Смешанный лес — дубы и осины — сменился плодовым садом. Сливы, груши, крупные яблоки, абрикосы размером с кулак, глянцевые темные вишни. Сад был ухоженным, и Сергей не решился протягивать руки к фруктам. Это уже воровство.

Когда за деревьями что-то заблестело, мышка запищала и забегала по плечу, падая, удерживаясь коготками и возвращаясь на ефрейторский погон.

— Теплицы? — сам у себя спросил Сергей и сам же ответил: — Да, теплицы.

Дорожка изменилась. Вместо утоптанной тропы под ногами появилась шероховатая тротуарная плитка, бордюрные камни сияли белизной, пышные цветники радовали глаз. Сергей опознал розы, кусты сирени — почему-то красной и желтой — лилии, пионы и крупные гортензии. Он с любопытством поглядывал на теплицы, пытаясь понять, что там растет. Огурцы, помидоры — разноцветные помидоры! — и... не может быть! Кажется, это ананас!

— Я бы посмотрел поближе, но не уверен, что хозяевам это понравится, — сообщил он полевке, продолжив движение.

Когда дорога превратилась в асфальтированную улицу, он расправил плечи и прибавил шаг, заразившись нетерпением от подпрыгивающей мышки. Крутой поворот, пара шагов. Он остановился как вкопанный.

«Серьезно? Она существует?»

На подстриженной лужайке стояла избушка на курьих ножках.

Глава 3. Блажена-норушка. Возвращение

Чуров день подарил ей дом, друзей и интересное дело. Блажена начала потихоньку врастать в мир Прави — это было несложно, потому что там находилось место всем, кто не имел в сердце зла. Люди почитали Мать-Сыру-Землю, Перуна, Чура, Велеса и других богов, но это не мешало воздвигаться белым соборам с золотыми куполами. Правь было трудно отравить мертвой водой — Мать-Сыра-Земля оберегала истинный мир, Велес ставил заслоны чудовищам из Нави, а рубежники заступали дорогу тем, кто пытался проникнуть из Явей с дурными помыслами.

Китоврас оказался бесценным источником знаний, немного наивным добряком и заботливым товарищем. Он настоял на том, чтобы Блажене выделили самую лучшую светелку в дружинном тереме — обычно эти покои занимала Жар-Птица в дни ее прилетов на землю, но кентавр велел переселить ее в другое помещение и спокойно отстоял свою позицию в скандале.

Сияющая Царь-Птица злилась на Китовраса — а заодно и на Блажену — целый месяц. А в следующий свой визит сменила гнев на милость. Прилетела она на трапезу с Чуром, когда рубежники собрались совет держать. Не только она — все, кто о Прави беспокоился, во двор терема прибыли. Блажена к тому времени уже многих знала, а кого не знала, о тех слышала — Китоврас в свободное время любил посплетничать.

Финист Ясный Сокол был при Чуре кем-то вроде адъютанта. Доверенным лицом, разносившим особые приказы и докладывавшим об изменениях земли, видимых с высоты птичьего полета. Вторым вестником, способным подвезти седока в случае необходимости, был Сивка-Бурка. Для разнообразия не оборотень, а человек настолько сросшийся с проклятьем, что на ноги становился только по необходимости, предпочитал копыта. Немногословный Михайло Потапыч и Серый Волк тоже частенько рядом с Чуром сидели, но о чем шепотом докладывали, Блажена не знала.

Солнцева сестрица разогнала всех, кто возле Чура толокся, заняла место по правую руку, цыкнула на недовольных Илюшу и Алешу и громко сообщила:

— Хочу Блажену оберегом одарить, чтобы ей одежду прятать и воровать не приходилось. Дозволишь?

— Без моего дозволения не можешь одарить? — усмехнулся бог-пограничник.

— Могу! — вздернула подбородок Жар-Птица. — Спрашиваю из вежливости.

— Только осторожней, а то получится как с Сивкиным седлом.

Китоврас и Жар-Птица нахмурились одинаково и одновременно, а потом заговорили хором.

— Я предупреждал, что заклинание на заклинание может дать неожиданный и необратимый эффект, но, поскольку Сивка настаивал...

— Он сам виноват! — припечатала Жар-Птица. — Говорили ему — стой смирно, не дергайся, пока Китоврас свиток разворачивает. Я перо из хвоста пожертвовала! Самое длинное, с рубином в золотой оправе. Не пожалела ради общего дела. И что он сделал? Он его укусить хотел, потому что ему ноздри щекотало. А свиток уже был развернут.

— Ты не бойся, — не слушая возмущения и оправдания, сказал Блажене Чур. — Для вас, оборотней, такие каверзы невозможны. А перекидываться туда-сюда, когда одёжа не пропадает, куда удобнее. Правильно?

Блажена кивнула. В прошлом месяце, когда они ходили к реке Смородине, чтобы проверить, не откроется ли мост к Алатырь-камню и источникам, из-за одежды случилась неприятность. Заскучавший Полканище, пребывавший в форме псоглавца, изгрыз и разорвал в клочья половину ее вещей, а потом превратился в кентавра и начал жаловаться, что у него изжога от несвежего белья. Блажена ужасно обиделась, Китоврас ругался и срочно вызывал и заставлял сгонять за одеждой недовольного Сивку-Бурку.

К мосту они тогда даже подойти не смогли, кущи выросли, оттеснили их в сторону. План Алеши с Полканищем — «нагнуть молодое дерево, чтобы мышка по нему на остров пробежала» — провалился, а Финист Ясный Сокол попробовал пролететь над Алатырь-камнем и что-нибудь разглядеть, и в очередной раз чуть не ослеп. У любопытствующих с воздуха бельма на глаза наплывали, приходилось потом драгоценные свитки с целительными заклинаниями тратить.

После Совета, на котором обсудили, что и когда делать надобно, Жар-Птица отозвала Блажену в сторону, одарила тонким золотым ободком с подвеской, спускавшейся на лоб. Пообещала: «Теперь платье всегда при тебе будет». А потом, чуть замявшись, попросила:

— Вы уж постарайтесь его привести. Тошно мне в засохшем саду. Плакать хочется, когда смотрю на мертвые яблони. Приведите Потокова сына, уговорите мост открыть, поднимите источники. Не могу так жить. Сплошная кручина.

Блажена кивнула, не осмелившись дать обещание вслух. План был обговорен с самыми верными рубежниками. Китоврас, перекопавший библиотеку и два хранилища свитков с заклинаниями, отыскал способ открыть хрустальный мост, соединяющий Правь с той Явью, где проживал Потоков сын. Искра предвечного огня, заключенная в стеклянный шар, должна была потянуться к полной луне, озарявшей Чурову ночь. Лунные лучи, любившие покрасоваться перед живым огнем, могли призвать мост — если подстегнуть их заклинанием и заручиться благословением Велеса, знающего все лазейки между мирами. Нести шар и читать заклинание доверили Китоврасу, в сопровождение набились Илюша с Алешей, Михайло Потапыч, Серый Волк и Марья Моревна, дева-воительница, обладавшая недюжинной колдовской силой. Имела право — именно она Кощея после воскрешения выследила, победила, в цепи заковала и заточила в темницу. А потом прилюдно отругала богатырей за то, что не смогли его окончательно порешить, только с Авдотьей справились.

Марью Моревну Блажена побаивалась, хотя Китоврас уверял, что она женщина добрейшей души и обидеть может только по делу. Но понятно было, что не ей, Блажене, спутников выбирать, благодарить надо, что с собой взяли. Позвал ее Китоврас, которому нравилось, что она его рассказы внимательно слушала, а когда богатыри начали носами крутить — «зачем она нужна, не может ни колдовать, ни кулаком в лоб засадить!» — Чур на них цыкнул и коротко обронил: «Резы Рода сказали, что она с Потоковым сыном связана». Богатыри примолкли, Блажена хотела спросить: «Как?», но сразу не решилась, момент был упущен, и что Чур имел в виду, она не узнала.

Годовщину знакомства с Китоврасом, Полканищем и богатырями Блажена встретила в пути. Остальные рубежники отправились на праздник — трапезничать во славу бога, которому служат, а они двинулись по неприметной тропке через болото. Путь указывал Китоврас, вычисливший по звездам точку в Прави, откуда можно будет открыть хрустальный мост. Кони оскальзывались, богатыри ругались, Марья Моревна загадочно молчала, а Блажена последовала примеру Михайло Потапыча, тоже перекинулась и провела значительную часть пути, прокатившись на широкой медвежьей спине.

На топком берегу речушки, мало чем отличавшейся от болота, Китоврас скомандовал:

— Стой, раз-два!

Михайло Потапыч, Серый Волк и кони богатырей послушно остановились, а кобылица Марьи Моревны неожиданно проявила норов и чуть не сбросила хозяйку в грязную илистую воду.

— Что-то тут неладно, — проговорила красавица-богатырка, нахмурившись и оглядевшись по сторонам. — Китоврас, ты уверен, что это правильное место?

— Звезды так сказали, — развел руками кентавр и достал из поясной сумки подобие громоздкого компаса.

Стрелка прибора некоторое время бешено крутилась, а потом компас приподняло с ладони Китовраса и он шлепнулся на землю возле копыта.

— Вот. Знак.

Марья Моревна нахмурилась еще сильнее и пробормотала:

— Надо было самой вычислять.

Ждали недолго. Полная луна вынырнула из-за верхушек деревьев, поплыла вверх, занимая царское место на звездном небосклоне. Китоврас спрятал компас в сумку, достал обернутый в тряпицу шар с искрой предвечного огня, осторожно развернул и положил на ладонь. Богатыри поерзали в седлах, покрепче ухватили копья. Михайло Потапыч и Серый Волк подошли поближе к Китоврасу. Блажена перекинулась, встала рядом с Марьей Моревной, надеясь, что та подскажет что делать в непредвиденной ситуации.

У нее не было ни дурных предчувствий, ни колкого ощущения опасности. Вид речушки навевал тоску, вызывая в памяти слова Жар-Птицы: «Тошно мне в засохшем саду», а самой интересной частью пейзажа был шар, в котором разгоралась искра. Разгоралась, темнела — казалось, что пламя гневается, завидуя лунной свободе, пытаясь вырваться из стеклянной ловушки. Бордовые отблески преобразили берег и реку, вода поймала отражение луны, разбила на тьмы и тьмы сияющих кусочков, перемешала и собрала их в хрустальный мост. Блажена ахнула, когда стеклянный шар лопнул. Китоврас зашипел, сияние моста ослабело и им открылся противоположный берег. Какие-то приземистые строения, малиново-белый столб и застывший рядом с ним воин со огнестрельным оружием в руках — Блажена знала, что это такое по своему миру.

— Он? — спросила Марья Моревна у Китовраса.

— Да, — буркнул тот. — Зовите.

Первыми подали голос богатыри. К ним присоединилась Марья Моревна, выкрикнувшая: «Иди сюда!». Блажена тоже закричала и поняла — не дозовутся. Не шагнет на мост, чем-то привязан к месту. Обида за Жар-Птицу заставила подобрать юбки и побежать. Хотела подбежать, дернуть за руку, увести с собой — тогда будет толк, слова не помогут. Ей что-то кричали в спину, но она бежала по мосту, думая об одном: «Привести, и пусть Чур его убеждает».

Она не добежала. Мост пошел трещинами, рассыпался, и она провалилась в темноту, повинуясь инстинкту самосохранения и прячась под мышиной шкуркой. Звон и плеск быстро утихли, полевка упала на что-то мягкое, повозилась, зевнула и решила: «Я посплю».

Спала она долго. Иногда просыпалась, слыша голоса и шорохи совсем рядом. Вставала, крутилась, сворачивалась в уютный клубок и снова задремывала — откуда-то знала, что еще не время. Разбудило ее прикосновение к боку. Осторожное, не таившее зла. Блажена потянулась, осмотрелась и охнула, рассмотрев Потокова сына. Постарел-то как!

«Сколько же я спала? — всполошилась она. — Что будет, если я сейчас превращусь? Увижу в зеркале старуху?»

Паника захлестнула с головой. Она услышала слова: «Будем встречать Новый год» и заметалась. Откуда-то пришло знание: они в гибнущем осколке Яви, надо срочно бежать к реке, идти в Правь. Идти против течения. Блажена вздохнула, попыталась превратиться, чтобы сказать это Потокову сыну, и... и не смогла. Мышиная шкура не желала сбрасываться. Пришлось бежать на лапках, зовя спутника за собой. Получилось. Понял. Пошел куда надо.

Путешествие по реке времени запомнилось отрывками — чудища и кущи препятствовали выходу на берег, и Блажене оставалось только надеяться на то, что боги присматривают за их путешествием и не позволят углубиться до подросткового или младенческого возраста.

Вероятно, присматривали, потому что оказавшись на земле Прави, Потоков сын выглядел так же, как воин с огнестрельным оружием возле хрустального моста. Только волосы были длинными, отросшими, как у того старика, которого Блажена увидела после пробуждения.

«Надеюсь, в зеркале отражусь я прежняя, а не сгорбленная годами старуха».

Проверить не получалось — Блажена по-прежнему не могла перекинуться, хотя рассчитывала, что земля Прави ей поможет. Пришлось ехать на плече своего спутника, надеясь на то, что они выйдут к какой-нибудь заставе рубежников, а те сообразят позвать Чура. Потоков сын шагал ровно и размерено, нарвал диких яблок и с удовольствием съел — тоже мне, нашел лакомство, они же сухие и вяжущие, фу!

Когда они вошли в плодовый сад, за которым просматривались теплицы, Блажена выругала себя: «Конечно! Мы же сами по себе пришли, не по мосту, не по личному приглашению. В этом случае путь один — через главный блокпост».

С Бабой Ягой ее познакомил Китоврас, захаживавший в избушку на курьих ножках в гости, чтобы полакомиться экзотическими фруктами. В последние годы главная рубежница Прави откровенно скучала — по реке, отравленной мертвой водой, никто не приходил — и тратила все колдовские и физические силы на выведение новых сортов растений.

Всколыхнулся страх: «А вдруг за время моего отсутствия что-то изменилось? Узнает ли меня Яга? А если... а если за эти годы мертвая вода отравила Мать Сыру Землю и обитатели Прави озлобились или повредились умом?»

Она нервно прыгала на плече Потокова сына до тех пор, пока они не подошли к избушке. Курьи лапы не двигались, стояли как вкопанные.

«Догадается, что надо сказать или нет?» — обеспокоилась Блажена и укусила своего спутника за ухо.

Тот еще некоторое время постоял, разглядывая блокпост, и неуверенно проговорил:

— Избушка-избушка, поворотись к лесу задом, ко мне передом.

Курьи ноги, услышав пароль, нехотя зашевелились. Блокпост повернулся вокруг своей оси. Окно распахнулось. Знакомый голос ворчливо спросил:

— Кого это с утра пораньше принесло?

Блажена запищала, запрыгала, привлекая к себе внимание. Яга резко сменила тон:

— Да никак?.. Мышенька, голубушка!

Заскрипела дверь. На утоптанную травяную площадку шлепнулся массивный трап, похожий на самолетный, с резными дубовыми перилами и ковровой дорожкой, выстилавшей ступеньки. Это было добрым знаком — с красной дорожкой встречали только дорогих гостей.

Яга резво сбежала по ступенькам. Блажена подозревала, что главная привратница и Чур состоят в родстве, уж очень знакомо лики перед глазами мелькали: сгорбленная беловолосая старуха, крепкая статная женщина с прядями седины, скромная русоволосая молодуха. Потоков сын попятился, избушка заволновалась, переступила с ноги на ногу, встряхивая трап и сминая ковровую дорожку.

— Как тебя звать-величать? — спросила у него Яга, снимая Блажену с погона. — Ой-ой-ой, мышуня! А что случилось? Почему перекинуться не можешь?

Блажена возмущенно фыркнула. Она ждала, что Яга не задаст вопрос, а даст на него ответ. Потоков сын пробормотал:

— Сергей Васильевич. А к вам как обращаться?

— Ягой зови, — пристально вглядываясь в полевку, ответила резко помолодевшая бабка. — Ладно, обойдемся без церемоний. Пойдемте в дом. Финиста вызову сейчас. Пусть Чура оповестит, что вы вернулись.

Блажена выразила радость единственным доступным способом — писком. Правь была — или казалась — прежней, ни в Бабе Яге, ни в избушке не чувствовалось зла. Непривычного зла. Служебное и дозволенное наличествовало.

Интересно было, как их встретит избушка. Казенным интерьером с русской печью и спрятанной внутри скатертью-самобранкой или же Яга разрешит прикоснуться к ее обычной жизни? Среди рубежников главная привратница была самой экстравагантной. Брала с тех, кто туда-сюда ходил, плату редкими саженцами и семенами. Под стеклянными куполами выращивала экзотические растения — цитрусовые, кофе и ананасы — и мечтала посадить и попробовать белые баклажаны, о которых ей рассказал какой-то заезжий добрый молодец.

Увидев просторную горницу без печи, стол, накрытый знакомой скатертью, и чашку ароматного кофе, Блажена уверилась, что Яга известит Чура и пропустит Потокова сына в Правь без испытаний. Как он говорил его зовут?

Яга немедленно напомнила:

— А скажи-ка мне любезный Сергей Васильевич, слышал ли ты когда-нибудь о белых баклажанах? Видел ли когда-нибудь такую диковину? Страсть как хочу себе этих семян. Еще тыкву декоративную хочу, не выводится у меня нужного сорта, но это не к спеху. А баклажаны меня уже лет семьдесят как волнуют, и... Эй, что с тобой? Занемог?

Сергей смотрел в зеркало, висевшее на стене, не слушая Ягу — такая речь о баклажанах даром пропала! — и недоверчиво корчил гримасы своему отражению.

«Ах, да, он же тридцать лет с плеч сбросил. Неудивительно, что на себя таращится», — сообразила Блажена и повернулась к Яге.

Мышиный писк рубежница не понимала, объясниться жестами Блажена не могла, поэтому они на некоторое время оставили Потокова сына любоваться своей физиономией, и подошли к отдельно стоящему столику с серебряным блюдечком, на котором лежало краснобокое яблочко.

— Лети-лети лепесток через запад на восток... Ой, нет, попутала. Катись яблочко, катись, вокруг блюдца обернись, в небе сокола ищи и быстрей ему свищи. Пусть к избушке прилетит или Чура известит. Ох, кофе совсем остыл! Экая незадача!

— А у вас... — Потоков сын обрел дар речи и теперь внимательно рассматривал свои руки. — А у вас зеркало нормальное?

Яга отмахнулась. Яблоко описало очередной круг, блюдце засветилось, показало ярко-синее небо, стремительно приближающуюся птицу. Финист Ясный Сокол грянулся оземь, встал на ноги, хрипло спросил:

— Что надо, старая?

— Ишь, охальник! — возмутилась Яга. — Сам-то не моложе меня будешь! Слушай внимательно. Чура найди немедленно, доложи, что Блажена с Потоковым сыном по реке вернулись.

— Неужели? — просиял Финист, поднимаясь на цыпочки. — Мышка! Эй! Как ты там? Ягусь, не сомневайся! Всех сейчас облечу, всех извещу!

Человеческое тело стремительно уменьшилось в размерах, покрылось перьями. Сокол с протяжным клекотом взмыл в небо и растворился в синеве. Сергей, не получивший ответа на свой вопрос, снова уставился в зеркало. Яга, вздыхая и морщась, допила остывший кофе — «дефицит такой споганила, надо же!» — и предложила Блажене перекусить какими-нибудь овощами или фруктами.

Ни трапезы, ни задушевного разговора с Сергеем не вышло — в избушку начали прибывать гости. Первым примчался запыхавшийся Серый Волк. Перекинулся, осторожно погладил Блажену, развел руками:

— Вижу, что привязка какая-то к ободку прицепилась, но понять, что это и откуда — не могу.

Следом за ним прибыл Сивка Бурка, вбежавший в избушку уже на ногах. Поздоровался, посмотрел и сообщил:

— А у меня такое было! Помните, когда уздечку украли? Я три года только на копытах ходил. Не мог перекинуться, пока вора не нашли и уздечку не отобрали.

Блажена пискнула — «у меня ничего не крали, ничего не было!» — но ее никто не услышал.

Гости прибывали и прибывали. В избушку Яга допускала не всех. Полканище, например, был остановлен на подходе к лужайке — со стволов деревьев спустились хищные лианы и сковали его по рукам и ногам. Китоврасу было дозволено взойти по трапу, как и прибежавшему вместе с ним Михайло Потапычу. Кентавр по лестнице поднялся с трудом, в доме поцеловал Яге ручку и поприветствовал Блажену:

— Радость какая! Наконец-то! Дождались! Последние дни утекали, мы с братом уже хотели в эту Явь идти, но Чур не дозволил.

Блажена пробежала по столу, чтобы увидеть Сергея, и заволновалась. Потокова сына толкали, что-то спрашивали, а он так и стоял, не отводя взгляд от зеркала.

«Может, и вправду зачарованное? Свет мой, зеркальце, скажи...»

Гомон и препирательства стихли, когда в избушку вошел тот, кого Блажена ждала больше всех. Сегодня Чур был молодым воином с соколом на плече — Финист, трижды пересекший Правь от края до края, устал и не мог превратиться.

— Добрались? — спросил бог-рубежник, окидывая взглядом притихшую толпу, Блажену и Сергея. — С возвращением. И добро пожаловать.

Глава 4. Сергей-пограничник. Избушка и придорожный камень

Голова кружилась. Избушка на курьих ножках, меняющая облики Яга — то барышня, то старуха. И — самое удивительное — отражение в зеркале. Не только сапоги и форма, вернулся тот счастливый возраст, когда не мучили ни боли, ни бесконечная тошнота, ни одышка. Лицо в зеркале — без печати дерматита — было знакомым по армейским фотографиям, дембельскому альбому. Только волосы не сбриты, как положено по уставу, а касаются плеч и при движении скрывают глаза. И щетина отросла, почти усы и бородка.

«Как? — напряженно думал он. — Как такое может быть? Ладно — форма. Ладно — сапоги. Хотя и это странно. Ладно — теплицы с ананасами. Может и не с ананасами, может и примерещилось. Но почему я молодой?»

Он смотрел на входящих в избушку людей — а людей ли? Один вбежал волком и тут же в человека превратился. Другой малахольный какой-то — с уздечкой на шее и с седлом в руках. Потом медведь, ставший кряжистым мужиком, а с ним... О кентаврах Сергей в библиотеке не читал, надобности не было. Вроде же, в Греции кентавры водились? В мифах и легендах Древней Греции? Или нет?

Он еще раз посмотрел в зеркало и понял, что произошло.

«Я умер. Умер на даче. Пошел за мышью, упал с мостков в декабрьскую реку и утонул. Потому вода такая теплая и показалась. Интересно, почему лодочника на реке не было? На тот свет лодочник перевозит, я об этом читал. А мне самому идти пришлось. Или не по чину, или... — он нашел взглядом мышку и подумал. — Может быть, она мой проводник? Почувствовала, что время пришло, позвала и отвела. Точно. Вот все и выяснилось. А забавно тут... на том свете».

Он решил ни на что не реагировать и никому не отвечать. С мертвого спрос невелик. Что этот кентавр, к примеру, ему сделает? Лягнет копытом и снова на ЧАЭС отправит? Это вряд ли. А остального Сергей уже не боялся.

Мурашки по спине пробежали, когда очередной гость в избушку зашел. Молодой парень, одежда старинная, как и у всех здешних обитателей, на плече сокол. И все бы ничего, но глаза... Сергей с ним взглядом встретился и как в бездну провалился. Начали складываться кусочки мозаики: первая встреча, когда бог-пограничник вышел к мосту, сопровождаемый медведем-Велесом и возложил на него бремя Рода, встреча вторая — вот кто его тогда выдернул из толпы, ожидавшей эвакуации с ЧАЭС и запихнул в битком набитый железнодорожный вагон. Третья — точно, была и третья, когда Сергей в квартире умирал, а убеленный сединами воин его какой-то горькой дрянью из хрустального флакона напоил. После этого болезнь и отступила.

Он вспомнил и совместил обличья — Чур являлся таким, каким хотел, и лишь иногда — каким было надобно.

— Здрав будь, Потоков сын, — проговорил бог. — Вижу, наконец-то добрался. Что с Блаженой-то случилось? Ну-ка, иди сюда, малышка!

Полевка спрыгнула с руки бабы Яги, пробежала по столу и забралась к Чуру на ладонь. Тот долго ее рассматривал, коснулся крохотного ободка с висюлькой и сообщил:

— Шерстинка от шарфа прицепилась. Намокла в реке времени, закрутилась в неразрывный узел — из-за того, что Жар-Птицына волшба в осколке Яви слишком долго без дела лежала.

— И как теперь это исправить? — спросил кентавр, поправляя очки.

— Не знаю, — безмятежно ответил Чур и посадил мышку на второе плечо. — Надо подождать. Пусть шерстинка хорошо просохнет, потом решим.

«Врет? Иди не врет?» — Сергей снова поймал взгляд бога-пограничника, надеясь узнать ответ.

— А ты что скажешь?

Вопрос был обращен к нему, и Сергей, толком не подумав, сказал то, что на сердце лежало:

— Спасибо. Я вспомнил. Вы меня дважды спасли.

— Трижды, — усмехнулся юнец с глазами старца. — Не все вспомнил.

— Я и не все понял, — осторожно добавил Сергей. — Вы говорили, но я не понял. Что надо сделать с речкой Смородиной?

— Дойдете — на месте подумаешь. По пути рассказы послушаешь, может, что в голову придет. Найдутся желающие Потокова сына к Алатырь-камню сопроводить?

Все дружно загомонили. Из-за окна раздался хоровой крик:

— А мы? Мы тоже?

В избушку вбежали знакомые богатыри — те, что к пограничному мосту приходили и во сне его звали. Запыхавшиеся, встрепанные, в тяжелых кольчугах и со шлемами в руках.

— И вы идите, — разрешил бог-пограничник. — Чем больше народу, тем веселее. Прямого пути нет, закрылся. Придется вам топать в обход, по краю болота. Яга, дашь им волшебный клубочек? Чует мое сердце, без него не туда свернут, утопнут в бочажинах.

— Клубочек? — Яга постарела на глазах, недовольно цыкнула зубом, нахмурилась. — Чой-та без него не дойдут? Пусть сами как-нибудь. А то сегодня клубочек, завтра иголку, послезавтра гребень, а потом не успеешь оглянуться, как у тебя ни ступы, ни сапог-скороходов, ни скатерти-самобранки, ни шапки-невидимки. Все растащили, сломали, потеряли и спасибо сказать забыли.

— У меня накопилось несколько вопросов относительно шапки-невидимки! — оживился кентавр. — А можно?..

— Нет у меня ничего и никогда не было! — припечатала Яга. — Ишь!

— А вот бы нам в путь торбочку... — мечтательно сказал малахольный тип с уздечкой на шее. — Ту чудесную торбочку, в которой появляется вкуснейший овес. Никогда в жизни больше такого овса не пробовал. Можно?

— Нет,

— Скатерть-самобранка не помешала бы, — пробасил мужик-медведь. — Идти долго, мешки с припасами нести тяжело...

— Ягод соберешь. Лягушек наловишь. Не жрать идете.

— Клубочек дай, — напомнил Чур.

Яга, недовольно бормоча, ушла в появившуюся в стене дверь, долго не возвращалась, а потом вышла со шкатулкой в руках — изукрашенной тонкими узорами, потемневшей от времени. Крышка откинулась с еле слышным скрипом. Яга внимательно осмотрела гостей, долго переводила взгляд с Сергея на кентавра, раздумывала и выбрала:

— Возьми, Потоков сын. Владей временно, легко и без бремени. С ним дорога найдется, доведет и сам домой вернется.

Шкатулка легла в протянутые руки, согрела добрым теплом. Сергей проговорил: «Спасибо, Яга», заглянул внутрь, увидел клубочек из разноцветных шерстяных ниток. Они посмотрели друг на друга — да, клубочек смотрел и оценивал, непонятно как, но это чувствовалось. Мышка, сидевшая на плече Чура, запищала.

— Познакомиться хочешь? — улыбнулся бог. — Давай, познакомлю.

Он подставил ладонь, перенес полевку к клубочку. Посмотрел, как она возится в шкатулке и сказал Сергею:

— Головой отвечаешь. Не за клубок. Клубок при желании смотать можно. За Блаженой следи. Чтобы не потерялась и отказа ни в чем не знала.

Получив приказ, спутники Сергея начали обсуждать, как дойти до цели с максимальным комфортом. Чур послушал, как Баба Яга последовательно отказала в скатерти-самобранке кентавру, мужику с седлом и двум богатырям, посмеялся, попрощался и ушел неизвестно куда, унося с собой сокола. Сергей понял, что пропитание в пути им придется добывать самим, паек не выдадут. Более того, Яга отказалась их накормить на дорожку, сварливо заявив: «А потом баньку вам истопи, попарь. Пошли вон, попрошайки!»

Стены просторного помещения начали сдвигаться, вытесняя непрошеных гостей на улицу — избушка уловила недовольство хозяйки и приняла меры по выдворению. Первым на травяную лужайку вышел кентавр, за ним следом, толкаясь боками и переругиваясь, спустились все остальные. Сергея Яга задержала, буркнув:

— А ты останься.

Он послушно остановился — уже сделав шаг к порогу, держа в руках шкатулку с мышкой и волшебным клубочком. Яга долго смотрела на задремавшую полевку, проговорила:

— Ладно. Пустым не отпущу и совет дам непрошеный. К реке Смородине и Алатырь-камню идти надобно, спору нет. Но сделать ты там ничего без отцовских доспехов не сможешь. Часть Потыковой силы в его облачении крылась, потому Кощей и сумел по мосту пройти. Когда Илюша с Алешей зачарованного Михайло змеиной кровью оживили, он свои доспехи и меч к реке унес. Бросил на берегу и пошел по течению — в будущее. Не стал ничего забирать, чтобы ко дну не утянуло. Рубежники переполошились, помчались за Потоком вдоль реки. В воду войти никто не решился, она волшбой переполнилась, светилась изумрудной зеленью. Пока догоняли, пока звали, пока расстраивались, что не дозвались, Михайлово облачение и одёжу кладовик прихватил. Унес в пещеру, надеясь, что богатырь вернется и с него выкуп можно будет взять. И просчитался.

— Выкинул с горя? — спросил Сергей. — Или истлело уже?

— Нет, что ты! У кладовиков всегда все в целости и сохранности. Лежит на месте. Зайдешь, договоришься, выкупишь, себе заберешь и тогда уже пойдешь к реке и Алатырь-камню. Клубочек я предупредила, отведет.

— Спасибо! — Сергей поклонился, стараясь не потревожить дремлющую мышку. — Очень вам благодарен. Если что-то смогу для вас сделать, то...

— Белые баклажаны мне нужны, — вздохнула Яга. — С прочими напастями сама разберусь.

— Никогда про такие не слышал, — честно ответил он. — Вы уверены, что они безопасны? А если это какая-то чернобыльская мутация?

— Чой-та? — удивилась Яга. — Мне говорили, что это селекционный сорт, без горькой шкурки. На грибы похож по вкусу.

— Если где-то встречу — обязательно вам принесу, — пообещал Сергей. — И если где-то что-то услышу, обязательно разузнаю, как добыть.

— Вот и славно, — кивнула Яга. — Дам тебе в дорогу горшочек-кашевар, чтобы вы с Блаженой не оголодали. Китовраса и Илюшу с Алешей можешь угощать, а Полканищу ни крошки. Понял?

— Так точно! — Сергей вытянулся по стойке «смирно».

— Еще рубль неразменный для кладовика, на выкуп облачения. Только на ярмарках не смей им расплачиваться, не дури народ.

— Так точно! — повторил Сергей.

— И, пожалуй... так и быть, для спасения в трудную минуту кое-чего добавлю. Смотри.

Яга сложила ладони «ковшиком», подхватила появившийся в воздухе сафьяновый футляр, напоминавший очешник. Украшенная жемчугом крышка послушно откинулась. Сергей увидел три отделения, в которых лежало что-то мелкое и непонятной.

— Это... — Яга указала на первую ячейку, — Это конский волос из хвоста. Разорвешь его, и явится перед тобой конь волшебный, отнесет вас с Блаженой куда надобно. А это — щучья косточка. Сломаешь — премудрая щука спрячет вас в своем гнезде под водой и доставит на берег, когда опасность минует. И воронье перышко — его по ветру пустить надобно. Стаю призовет с мудрым вороном во главе. Унести на крыльях не унесут, но дорогу подскажут, если заплутали, и принести что-то могут. Без нужды никого не беспокой, обратиться только раз можно. Потратишь из любопытства — второго уже не будет.

Крышка футляра мягко защелкнулась. Сергей начал сбивчиво благодарить Ягу, но той, по всей видимости, уже надоели разговоры и растрата волшебных предметов. Футляр скользнул в котомку с горшком, рубль — в карман армейской формы. Стены сдвинулись, побуждая Сергея выйти на лужайку. Яга выслушала слова прощания и напомнила о белых баклажана.

— О, вас чем-то одарили? — увидев котомку, оживился кентавр. — Позвольте представиться. Меня зовут Китоврас. Это Илья, это Алеша, это — Михайло Потапыч...

Сергей обменивался рукопожатиями, называл свое имя. Трава под ногами зашевелилась, Китоврас предложил двинуться к дороге и не раздражать хозяйку. Из-за деревьев неслись душераздирающий вой и конское ржание.

— Это мой двоюродный брат, Чудище Полканище, — объяснил Китоврас. — Яга его к избушке не подпускает — за бесцеремонность и прожорливость. Я и сам бы его никуда не подпускал, но, увы... иногда нам не обойтись без применения грубой физической силы, а один Полканище заменяет отряд из тридцати трех богатырей.

Сергей познакомился с Сивкой-Буркой и Серым Волком, осторожно погладил мышку, недовольно завозившуюся в шкатулке, и, достигнув леса, с облегчением выяснил, что шум издает не только Полканище, но и богатырские кони. По звукам показалось, что там как минимум трехголовое чудище — змей, встретившийся в путешествии по реке, способствовал подобным мыслям.

Алеша с Ильей отвязали коней, сели в седла, поехали шагом, подстраиваясь под пеших спутников. Полканища — кряжистого полуголого мужика с песьей головой — отпустили цепкие лианы, а потом еще и подтолкнули к Китоврасу, намекая: «Забирайте его и уматывайте, пока хуже не вышло!».

Они пошли под сводами деревьев под собачий вой. Сивка-Бурка перекинулся, копыта рыхлили утоптанную землю, оставляя следы, неотличимые от следов кентавра. Серый Волк и Михайло Потапыч продолжили путь на лапах. Китоврас поправил очки и попросил:

— Расскажите же нам, чем вас одарила Яга, как вы добрались в Правь, и какие наши ближайшие планы! Мы вас выслушаем и решим, можно ли разделиться, чтобы оборотни поохотились. Скатерти-самобранки нам не досталось, поэтому надо заранее подумать о вечерней трапезе. Не дала она вам скатерть-самобранку, я правильно понимаю?

— Не дала, — подтвердил Сергей. — Только горшочек-кашевар.

— Отлично! — просиял Китоврас. — Голодными не останемся. По такому случаю предлагаю перейти на «ты» и обсудить дальнейшие планы.

Сергей как можно более любезно заверил Китовраса, что общение на «ты» располагает к прочному сотрудничеству и им необходимо укрепить товарищеские отношения. Полканище, выслушав эту речь, перестал выть и из мужика с песьей головой превратился в кентавра — явил миру крепкий мужской торс, заросшую волосами человеческую голову и серое в яблоках лошадиное туловище.

Все еще раз перезнакомились, и Сергей подумал, что если это посмертие, то вполне себе привлекательное: путешествовать с кентаврами к кладовику куда интереснее, чем сидеть в раю на облаке и бренчать на арфе. Или вариться в котле смолы в аду.

Он пересказал спутникам слова Яги об отцовском облачении, о том, что клубок отведет их к кладовику, и осторожно заглянул в шкатулку.

— Как она? — шепотом спросил Китоврас.

— Спит, — тихо ответил Сергей. — По-моему, еще шерстинка от клубка к ободку припуталась. Что делать? И трогать страшно, и куда идти?

— Скоро развилка, на ней дорожный камень. Возле него и решим, — проговорил Илья. — Эх! Знал бы — забрал доспехи. Не догадался. Не до того было.

— Кладовик выкуп попросит, — пробасил Алеша. — Может что-нибудь заковыристое потребует.

— Что именно? — уточнил Сергей. — Золото? Бриллианты? Или дефицитные продукты типа сгущенки и тушенки?

— Не знаю я, что такое дефи… дефи... дефицитные продукты, — нахмурился Алеша. — На остров Буян он может нас послать. Туда все чуть что посылают. Много кто ходил, но никто еще не добирался. А если и добрался, то не вернулся, чтобы рассказать.

— Говорят, что на острове Буяне дуб стоит, под дубом сундук зарыт, в сундуке — заяц, в зайце — утка, в утке — яйцо, а в яйце игла — смерть Кощеева, — подхватил Китоврас. — Алеша с Илюшей Кощея казнили, когда вместе с Царевной-Лебедью настигли, а Чур тогда махнул рукой и сказал: «Не в первый раз. Его Горыня, Дубыня и Усыня мечами рубили, Катигорошек на костре сжег, а сотня лет прошла и всё заново». Отправляться за иглой никому не велел — да никто и не рвался, других дел хватало. А нечисть всякая действительно это яйцо с иглой часто за выкуп просит. То ли хотят власть над возродившимся Кощеем обрести, то ли сами о бессмертии мечтают. Не объясняют. Но мы забегаем вперед. Пока у нас еще никто ничего не попросил, и нам надо до кладовика как-то добраться.

— От дорожного камня налево пойдем, — зевая, сказал Полканище. — Оттуда свернем на тропку в сосновый бор и прямо к пещере выйдем.

— Я тебе не верю! — отчеканил Китоврас. — Ты всегда сначала дорогу знаешь, а потом на середине пути начинаются неприятности. А когда их преодолеешь, упираешься в тупик.

— Кто бы говорил, — фыркнул Полканище и перестроился, занимая место рядом с Сивкой-Буркой.

До придорожного камня дошли в молчании. Сергей трижды заглядывал в шкатулку, убеждаясь, что мышка сладко спит, и не осмеливался ее тревожить, памятуя слова Чура: «Головой отвечаешь! Чтобы не потерялась и отказа ни в чем не знала». При виде камня Сергей шкатулку поближе к себе прижал — от замшелого валуна веяло недоброй силой. Сизый мох, скрывавший высеченные на камне письмена, чуть ли не светился от предвкушения: старая недобрая волшба увидела пусть не легкую, но добычу.

Сивку-Бурку это не смутило. Он подошел к камню и старательно объел весь мох, позволяя желающим ознакомиться с надписью.

— Как пряму ехати — живу не бывати, — прочитал вслух Сергей. — Нет пути ни проезжему, ни прохожему, ни пролетному. Направу ехати — женату быти. Налеву ехати — коня потеряти.

Он посмотрел прямо, потом направо и налево. Распутье выглядело странно — дорога прямо выглядела самой утоптанной, дорога налево заросла бурьяном и молодым подлеском, а правой дороги не было видно вообще — сплошная поросль деревьев.

— Туда ни разу никто не ходил, — пояснил Китоврас, поймав его удивленный взгляд. — Собой рискуют, конями тоже. А жениться неизвестно на ком никому не хочется.

— Пойдем прямо, как обычно? — спросил Илья. — Вдруг еще какой-нибудь Змей приполз. Разомнемся! А потом каши из горшочка!

— Налево, — сварливо сказал Полканище. — Пещера там.

— Коня жалко! — воспротивился Алеша. — В прошлый раз налево обещали «богату быти». Я собирался, но мы с Добрыней как раз полаялись, уехать пришлось.

— Он за женой Добрыни Никитича Настасьей Микулишной попытался приударить, — шепотом пояснил Китоврас. — Та ему от ворот поворот дала, а Добрыня добавил. Лет пять мы тогда Алешу не видели.

Остальные участники похода не выражали желания двигаться в какую-либо сторону. Сивка-Бурка не наелся мхом и отправился щипать траву, медведь и волк разлеглись в тенечке под кустом и задремали. Илья посматривал на прямую дорогу, Алеша думал, Полканище с Китоврасом начали громко ругаться и разбудили мышку Блажену. Сергей подставил ладонь, когда она пожелала выбраться из шкатулки, присмотрелся — да, ворсинка от клубка прилепилась к ворсинке от шарфа, оплетая ободок — и очень осторожно опустил полевку на траву перед придорожным камнем.

Сколько лет прошло, а лицо Блажены помнилось, как будто она вчера по мосту побежала. Завилось в жгут, хлестнуло: «А если бы тогда бросил автомат, побежал навстречу? Как бы жизнь сложилась? Может, не пришлось бы стареть в пропитанном радиацией мире, и в Прави бы давно уже был порядок?». Он шагнул, загораживая мышку от кентавра, побоялся, что тот копытом наступит. Поймал сочувствующий взгляд, услышал вопрос.

— Думы о прошлом одолели? Возле камня это часто бывает. На распутье нельзя долго стоять.

Сергей кивнул, понимая — «ничего уже не изменишь» — присел на корточки, спросил у полевки:

— Я клубочек брошу? А тебе мы какую-нибудь мягкую подстилку найдем, если ты в шкатулке ехать захочешь.

Мышка одобрительно пискнула, влезла на подставленную ладонь и проследила, как он достает клубок второй рукой. Путеводный комочек шерсти некоторое время вертелся на месте, словно раздумывал.

— Пряму! — подбодрил его Илья.

— Налеву! — наконец-таки выбрал Алеша.

— Лево-лево! — оживился Полканище.

Волк с медведем встали и подошли поближе. Даже Сивка-Бурка перестал жевать траву и уставился на клубок. Тот подпрыгнул и решительно покатился направо — в чащу без признаков дороги, туда, где женату быти.

— Э, нет! — хором сказали Илюша и Алеша. — Мы так не договаривались.

Глава 5. Блажена-норушка. Знакомство с Марьей-попечительницей

Ободок отвратительно давил, Блажена не выдержала и почесала голову задней лапкой — под крики рубежников. Полканище предполагал, что клубочек испортился.

— Яга жадная, никому ничего не дает. Он, небось, в кладовке полсотни лет валялся, моль нитку понадкусывала и его теперь в сторону ведет. Не в ту сторону.

— Выглядит целым, — прищурился Китоврас, подобравший шерстяного проводника с земли. — Но твоя теория имеет право на жизнь. Яга действительно скуповата, и...

— Мы поедем поохотимся, — сообщил Алеша, пошептавшийся с Ильей. — Мы к Смородине договаривались идти, потому что путь долог и вражины всякие могут и на дорогах, и возле моста подстерегать. А к кладовику без нас прогуляетесь. Мы добычу загоним, лося или оленя добудем, мясо или закоптим, или на солонину в каком-нибудь городишке обменяем. И вас догоним, когда вы доспехи заберете.

— А как вы узнаете, что мы их добыли? — нахмурился Китоврас.

— Позовете Финиста Ясна Сокола, скажете ему, он нас разыщет и к вам приведет, — толкая коня пяткой в бок, проговорил Илюша. — Н-но, каурая, прямо давай, прямо!

— Я с вами, — быстро проговорил перекинувшийся Серый Волк. — Вы верховые, громкие. От таких добыча разбегается. Пока лося загоните, не только доспехи добыть можно, Смородину шеломом вычерпать. Пригляжу за вами, чтобы мяса было вдоволь.

«Поразительно! Оберегают свободу от брачных уз, считая ее ценнее клятвы, данной Чуру, — подумала Блажена. — Интересно, Михайло уйдет? А Полканище? А Сергей тоже начнет вертеться как уж на сковородке?»

Не сомневалась она только в Китоврасе — тот клятву богу и обет сопровождать их в пути чтил выше призрачной опасности женитьбы.

Богатыри шумно удалились. Серый Волк перекинулся, возглавил процессию и помчался по дороге, где живу не бывати, подбадривая себя и спутников протяжным воем. Михайло Потапыч тоже перекинулся, почесал косматый затылок, спросил:

— Чой-та они? Думают, за них кто-то пойдет?

— А вдруг? — предположил Сивка-Бурка, подхватывая упавшее седло. — Настасья же за Добрыню пошла.

— Давайте по пути поговорим, — внес предложение Китоврас. — Стоим тут, топчемся, камень руганью радуем. Надо идти, чтобы до сумерек где-то остановиться и стоянку обустроить.

— Я вперед? — вызвался Полканище. — Дороги-то нет, надо прокладывать.

Блажена ошиблась. Ни один из братьев-кентавров не испугался женитьбы. Видимо, знали, что кентавриц в Прави отродясь не было, а обычная дева — даже если колдовка — за них не пойдет. Сергей тоже не колебался. Посмотрел на завертевшийся клубочек, спросил у Блажены, постелить ли ей в шкатулку лопух, а когда она отказалась, громко и доходчиво пискнув, усадил ее на плечо и пошел рядом с Китоврасом — за Полканищем и клубком.

Михайло Потапыч и Сивка-Бурка перекинулись, догнали Полканище, зорко осматриваясь по сторонам. Сергей спросил у Китовраса:

— Вы говорили, что нельзя на распутье долго стоять. Почему?

— Ты, — напомнил кентавр. — Мы перешли на «ты».

— Да. Не привык еще. Извини.

Блажена перебралась на другое плечо Сергея, путаясь в длинных волосах. Кажется, еще и его волос к ободку прицепился — голову опять сдавило. Но ей хотелось послушать, что расскажет Китоврас. Кентавра недаром называли премудрым — многое он знал из того, что от людей и оборотней скрыто. И то, что боги за ненадобностью позабыли.

Слова перемешивались с треском и шумом падающих деревьев. Полканище шел, толкая стволы, валившиеся в подлесок, как былинки, сминаемые человеческими ногами. Три влево, три вправо. Один под копыта — наклон, и сломанное дерево летит в сторону. Сивка-Бурка подбирал лохмотья молодой коры, с удовольствием перекусывал. Михайло Потапыч откидывал лапами крупные ветки, чтобы Сергею и Китоврасу было легче идти. А Китоврас рассказывал.

— Камни в Прави издревле почитаются. У всех свое назначение: есть обереги, есть исцелители, есть следовики, хранящие отпечаток поступи Матери Сырой Земли. Есть жилища духов, есть надгробия, не позволяющие упокоенным колдунам выбраться из могилы и вредить людям. Есть гром-камни, упавшие с небес — им приносят дары, чтобы в засуху призвать дождь. Главный, конечно же, Алатырь-камень. Всем камням отец, бел-горюч, чудесен и могуч, алтарь в центре Прави, дарующий исцеление и пропитание Яви. Сейчас он под землю ушел, укрылся от осквернения мертвой водой. От этого возрадовалась Кривда, старуха, чьи козни клочьями прячутся в густых лесах и людских домах. Подползли клочья к придорожным камням, начали им байки нашептывать: «Алатырь, мол, в земле навсегда сгинул, вы теперь главные. Сбивайте людей с пути истинного, напитывайтесь их бедами, губите путников». Кривда обещала, что люди устрашатся и начнут носить камням дары: резать петухов и ягнят, орошая кровью, разбрасывать пригоршни зерна и расставлять плошки с молоком. Камни поверили, десяток путников погубили — подтолкнули на тропу, где смерть ждала. Но вышло не так, как им хотелось бы. Прознал об этом Велес могучий, прошелся по дороге в шубе сивой, вымел клочья козней лавровой ветвью и запретил камням людей подталкивать. Только ждать, пока те сами сделают выбор. Велесу камни противится не смеют — он им пригрозил, что в следующий раз всех до единого лишит души — но таят зло, жаждут жертвоприношений. А люди... люди просто перестали мимо них ходить. Проложили другие дороги.

— Эй! — крикнул Полканище. — Там, впереди, за деревьями, что-то виднеется! Избушка! Вовремя. Если в ней никто не живет, там и заночуем.

— Я бы не рисковал, — замотал головой Китоврас. — Мало ли какое зло может таиться в заброшенном доме в чаще леса. Лучше поискать какую-нибудь полянку, выложить веревочный круг и разжечь костер.

— Выдумщик! — заорал Полканище. — Древяница твою веревку и не заметит. Ночью выберется из дупла и за шею — цап!

Блажена почувствовала, что Сергей вздрогнул. Ей и самой не понравились ни ночевка в заброшенном доме, ни слова Полканища. Но весь путь, не отдыхая, не пройдешь. Оставалось надеяться, что ее спутники выберут наиболее безопасный вариант.

Деревья затрещали еще громче, в воздухе повис густой запах зеленой листвы и камеди — Полканище усердно расчищал широкую дорогу и подход к дому. Китоврас подошел к Сивке-Бурке и что-то зашептал в конское ухо. Михайло Потапыч превратился, встал, приложил ладонь ковшиком ко лбу, глядя в сторону избушки, и проговорил:

— Надо же... вот уж не думал, не гадал, что увижу.

— О чем ты? — обернулся Полканище, остановившийся, чтобы стряхнуть с потных плеч налипший древесный мусор.

— Это наша избушка, — медленно проговорил Михайло. — Матушка наша боялась, что люди прознают о том, что мы оборотни. Строго-настрого воспрещала при них на лапах бегать, стращала, что избушку спалят, а нас кольями забьют. Мы в глуши жили, таились. А потом, пока братья в поле работали, а я охотился, к нам девочка пришла. Как сейчас помню — Машенька ее звали, она свое имя сказала. Зашла как к себе домой, каши поела, на моей постели спать улеглась. Матушка вернулась, ее увидела, переполошилась, начала кричать: «Колдовка! Выследила! По Михайлову душу пришла!». Велела нам превращаться и уходить. Мы с братьями ее послушались, пошли куда глаза глядят. Нигде прижиться не могли. Потом нас жизнь разбросала, я к рубежникам прибился, про избушку давным-давно позабыл. Заставляли бы найти — не смог. А дорога вывела.

— Надо же, — покачал головой Китоврас. — Какое удивительное совпадение. Я бы даже сказал — подозрительное. Не подходите к избушке. Я ее сейчас на чары проверю.

Он покопался в поясной сумочке, вытащил складную металлическую конструкцию — рамку с кристаллом, болтающуюся на цепочке — и решительно пошел к покосившемуся дому. Блажена следила за его движением и одновременно внимательно рассматривала родовое гнездо Потаповича.

«Избушка не заброшенная. Неухоженная — да. Требующая ремонта. Но вокруг нее расчищена полянка. Грядка? Точно! Грядка с зеленью. А дальше, за домом, старый сад — плодовые деревья вперемешку с молодыми осинами и дубами. Здесь кто-то живет. Побежать, прошмыгнуть, осмотреться? Эх, я же не смогу перекинуться и рассказать об увиденном. Придется ждать, пока Китоврас что-то скажет».

Кентавр обошел избушку, наклонился, сорвал укропный стебель, растер между пальцами. Пригнувшись, вошел в дом — прогнивший порожек раскрошился под копытом, неплотно закрытая дверь жалобно заскрипела. Потапович не выдержал, пошел вперед. За ним потянулись Полканище и Сивка-Бурка с Сергеем. Блажена поехала с комфортом — покачиваясь на плече, придерживаясь коготками за погон. Китоврас выглянул из избушки, когда они подошли к порогу.

— Здесь кто-то живет, — подтвердил он догадку Блажены. — Печь холодная, но в ней горшок с кашей. Одна комната убирается, в ней застелена постель. Остальные закрыты и заросли пылью.

— Очень интересно, — проговорил Сергей. — Михайло! Может быть, это вернулся кто-то из твоих братьев или матушка?

— Нет, — помотал головой тот. — Человечьим духом пахнет. Я сразу принюхался — медвежий запах давно выветрился. Девица здесь живет. И, знаешь...

— Что?

— Запах знакомый. Я его запомнил. Это та девочка, Машенька.

— Хм-м... — Китоврас начал загибать пальцы. — Лет-то сколько уже прошло? Уже не девочка и не девица. Не молодуха. Ты ничего не путаешь?

— Нет. Она. Не ребенок. Молодуха, — сообщил Потапыч. — Это я различаю. Старуха бы по-другому пахла.

— Получается, что вы ушли, а лес запер Машеньку, не позволяя ей покинуть избушку? Матушка твоя ее, часом, не прокляла?

— Не знаю, — уклончиво ответил Потапович. — Я молодой был, в волшбе не разбирался.

— Хм-м... Сначала она вас из дома выжила, теперь мы ее. Далеко ли она ушла? Давайте ее поищем. Негоже девице одной по лесу шататься. Вечереет. Хищники на охоту выйдут — задерут легкую добычу.

Они разошлись в разные стороны, начали кричать в чащу:

— Эй!

— Эге-гей!

— Машенька!

— Девица красная, выйди из лесу, яви свое личико!

Михайло Потапович встал на лапы, побежал, расширяя круги вокруг избушки, углубляясь в лес, продираясь через кусты и молодые деревья. Сивка-Бурка несколько раз призывно заржал, отошел к грядке с укропом и принялся трапезничать. Полканище с Китоврасом надрывались на два голоса, а Сергей притих — у Блажены от крика заложило ушки, и она не постеснялась, больно укусила его за шею.

Они обошли Сивку-Бурку и направились к плодовым деревьям, перемешанным с лиственными зарослями. Сергей поднес Блажену сначала к мелкой и кислой сливе, потом к яблоне, под которой валялась падалица с пестрыми боками, и сел на траву. Блажена внимательно осмотрелась и прислушалась — ничего подозрительного, только голоса кентавров и треск ветвей, отмечающий продвижение Потаповича. Решилась и спрыгнула на землю. Передвигаться на плече Сергея было удобно, но хотелось размять лапки.

Она побегала вокруг падалицы, надгрызла одно яблоко — сладкое, но жесткое, суховатое. Прошмыгнула под лопухами, углубилась в заросли, пересчитала стволы деревьев, понюхала подсохший гриб — не червивый, просто вылез не вовремя, сушью спалило — и неожиданно выскочила на крохотную полянку с одной-единственной яблонькой. Не простой, а волшебной — с серебряными листочками и молодильными плодами. Блажена задумалась: «А не ошиблась ли я?». Жар-Птица много раз рассказывала о своем засохшем саде, подробно описывала серебряные листья, приобретающие золотой цвет по осени, и падающие на землю в канун Нового года, выплачивая дань Карачуну, дозволявшему им плодоносить и возвращать безвременно ушедших людей из холода и мрака. Только яблони в саду Царь-Птицы были огромными и раскидистыми — Карачун золото подводами увозил — а деревце рядом с Михайловой избушкой не вышло ростом и ветвей на нем было наперечет. Несмотря на это, яблочки на нем висели. Небольшие, золотистые, пронизанные лучами солнца с закатным припеком.

Блажена подбежала поближе — взобраться по стволу, обнюхать листья и плоды — и замерла, увидев девицу, сидевшую на травке. Златовласая красавица с пышной косой обхватила колени руками, рассматривала ромашковый куст, приговаривая: «Гадать не гадать, судьбу не узнать, сидеть-горевать, гостей ожидать». Тонкие пальцы неуверенно прикоснулись к цветку, отдернулись. Ветер подхватил упавший лепесток, унес в сторону Блажены, пощекотал нос, вынуждая чихнуть. Звук был тихий, но златовласая девица его услышала и вздрогнула:

— Кто здесь?

Блажена решилась, подошла ближе. Услышала разочарованный вздох: «Мышка!» и только сейчас поняла, что возле деревца не слышно ни криков кентавров, ни ржания Сивки-Бурки.

«И девица наших голосов не слышала. Как это может быть? Полянка зачарована? Надо вернуться, Китовраса сюда привести».

Как только Блажена это подумала, раздался жуткий треск. Окружавшие поляну кусты и деревья зашевелились. Мышка и девица подпрыгнули от неожиданности — одновременно. И если Блажена приготовилась бежать — прочь от яблоньки, к Сергею, к кентаврам — то златовласая выдохнула: «Неужели?», съежилась и спрятала лицо в колени.

Медведь проломился на полянку, сделал шаг к девице и застыл как вкопанный. Некоторое время возле тощей молодильной яблоньки царила тишина, а затем по проложенной дороге прибежали Сергей, Полканище и Китоврас — гомонившие на все лады и искавшие Блажену.

Девица при виде кентавров взвизгнула, Михайло Потапович превратился и густым басом заверил ее, что никакой угрозы нет, она в полной безопасности. Блажена пробежала через полянку и влезла на ладонь к Сергею, Китоврас учтиво представился и все начали знакомиться.

Правильно Михайло вспомнил — хранительницу избушки и молодильной яблоньки звали Машенька. Марья-попечительница. Злая мачеха, желавшая избавиться от доброй и работящей падчерицы, дала ей корзинку и отправила в лес, наказав без грибов и орехов не возвращаться. Дело было ранней весной, едва-едва снег сошел, и Машенька, набродившись по лесу и ничего не собрав, села на пенек и расплакалась. Вышел из чащи медведь — да не простой медведь, а дух Велеса — и спросил ее:

— О чем кручинишься, кроха малая?

Рассказала ему Машенька о своей беде, о притеснениях мачехи, а он ей в ответ пожаловался:

— С бабами вечно беда, по-доброму не договоришься. Была у меня жена, трех сыновей родила, двое простых, а третий богом отмеченный, избранный. При рождении Мать Сыра Земля заговорила, судьбу его предсказала: позабудет он семью и мать с отцом, женится на своей суженой и будет молодильную яблоньку охранять. Яблонька та вырастет из семечка, которое Финист Ясный Сокол обронит, когда половинку яблока от Жар-Птицы к Бабе Яге понесет. Медведица моя такие слова услышала и взбеленилась: «Я его родила, мне его судьбу и определять. Не отдам Михайло пришлой колдовке, не надо мне молодильных яблок! Будет при мне да при памяти, надежей и опорой в старости». Вернулся я с охоты, а она детей забрала и ушла. Где-то прячется — ни Финист ее не видит, ни люди не доносят. Боюсь, и себе жизнь порушит, и детям. Что делать, как ее отыскать — не знаю.

Машенька медведя пожалела. И медвежонка, унесенного матерью, тоже пожалела всем сердцем. Разве это жизнь? От людей и зверей таиться, лишнего слова не сказать, правды о своей судьбе не ведать. Пожалела, попрощалась с медведем и пошла в лес. Шла-шла и вышла к пустой избушке, пропитанной медвежьим духом.

— Получается, мать Михайло, завидев вас, снова сбежала? — уточнил Китоврас. — И вы остались жить в этом доме?

— Все лучше, чем с мачехой, — ответствовала Машенька. — К работе я привычная, с одиночеством сроднилась. Год прошел — Финист пролетел, яблочное семечко уронил. На второй год яблонька вытянулась, на пятый первое яблочко дала. Нашептала мне, что Михайло — мой суженый. Сам сюда вернется, когда срок придет и перемены в мире начнутся. Я жила, его ждала. Время настало, и мы встретились. Ох, что же мы на полянке беседуем? Пойдемте в избу, я вас кашей с грибами накормлю.

Кентавры, посовещавшись, предложили накрыть стол рядом с домом — им вдвоем в избушке невозможно поместиться, Сергею с Михайло было бы не войти. Сказано — сделано. Робеющий Михайло, спрашивавший у Марьи-попечительницы разрешение на каждый чих, вытащил к летнему очагу стол и лавки, пока Китоврас разводил костер. Поужинали просто, но сытно. Китоврас, Сергей и Марья ели кашу из горшочка Бабы Яги, Михайло и Полканище — выставленное хозяйкой угощение. О Блажене Сергей позаботился отдельно: достал грибы из Машиной каши, отряхнул, уложил на крохотное блюдечко и добавил две веточки петрушки, которые не успел сожрать Сивка-Бурка.

Хорошо было сидеть под треск костра, следить за искрами, улетающими в небо, слушать рассказы и догадки. Михайло кручинился — он и раньше знал, что характер у матушки не сахар, но о таком упрямстве и своенравии не догадывался.

— Про отца никогда ни словечком не обмолвилась. Хотя и я, и братья не раз спрашивали. Рычала, если что-то поперек говорили, прятаться заставляла, в города воспрещала ходить на ярмарки. Надоело мне это хуже горькой редьки. И я сбежал. Знал бы, что меня суженая ждет — не мыкался бы по белу свету. И к рубежникам не пришел. Сколько лет зря потрачено!

— Ничего не бывает зря, — заверила его Марья-попечительница. — Боги за нами присматривают, столкнут, если свидеться суждено. Могли бы заставить семь пар железных сапог износить или семь железных хлебов сглодать. Смилостивились, обошлось. Ты ума и воинского опыта набрался, я возле яблоньки в покое жила, горя не знала, молодость сберегала. Теперь повенчаемся и будем жить-поживать, яблоньку от злых сил охранять.

— Яблоки действительно чудодейственные? — уточнил Китоврас.

— Да, — кивнула Маша. — Сила у них неполная, не то, что у наливных из сада Жар-Птицы — не черенок прижился, вырос дичок. Но красу и здоровье вернуть могут. Я вам самое спелое сорву и в дорогу дам. Или вам пригодится, или на что-то обменяете.

Китоврас и Сергей рассыпались в благодарностях. Полканище, не заинтересовавшийся яблоками, оторвался от созерцания костра и спросил:

— А Сивка где? Зелени наелся и спать на лугу залег? Или куда-то сбежал, боится, что его на Марьюшке женят?

— Действительно, — обеспокоился Китоврас. — Что-то не слышно ни бряканья уздечки, ни ржания, ни требования овса. Надо его поискать.

— Давайте покричим? — предложил Полканище.

Михайло Потапович идею одобрил и они заорали хором: «Сивка! Сивка-Бурка! Ты где?». От двойного вопля у Блажены заложило ушки. Она бросила недоеденный стебель петрушки и взобралась Сергею на плечо. Михайло и Полканище покричали в другую сторону.

— Тихо! — подняла руку Марья-попечительница. — Я что-то слышу!

Блажена села «столбиком», прислушалась. Действительно. Где-то неподалеку раздалось тонкое жалобное ржание. Не коня — жеребенка.

— Охти батюшки! — Китоврас шагнул прочь от стола, задевая копытом костер. — Неужели он до яблоньки добрался?

Блажена, Сергей и Марьюшка в поисках не участвовали. Просидели, молча переглядываясь, пока кентавры и Потапович не принесли к столу хнычущего жеребенка с разъезжающимися ногами. Седло и уздечка уменьшились вместе с Сивкой-Буркой и этот факт чрезвычайно заинтересовал Китовраса.

— Надо же! — восклицал он, разглядывая жеребенка. — Кто бы мог подумать, что молодильные яблоки действуют не только на живые, но и на неживые предметы тоже! Вероятно, это из-за того, что заклинание на седло и уздечку накладывала Жар-Птица, а яблоки из ее сада. Блажена, а ты не желаешь съесть кусочек яблока? Если ободок уменьшится, с него могут соскользнуть шерстинки — и от шарфа, и от клубка.

Блажена пронзительно пискнула и замотала головой. Превращаться в мышонка в ободке ей категорически не хотелось.

— Отвяжись ты от этого седла! — потребовал Полканище. — Давайте лучше подумаем, что с ним делать. Он не спутник, он обуза. Далеко не уйдет. А я его на горбу таскать не собираюсь.

Жеребенок тоненько всхлипнул и улегся возле костра.

«И жалко его, — подумала Блажена. — И как следует отругать хочется. Ну как можно половину яблок с молодильной яблоньки сожрать?»