Триада тьмы

Глава 1. Поместье Элистфор.

Она была связана по рукам и ногам, со всех сторон окружена офицерами. С окрестностей всё люд стекался. Каждый пытался протиснуться, подобраться ближе, ведь на сожжение ведьмы куда интереснее смотреть, не издали, а стоять близ лобного места, где вот-вот, в какой раз, будет гореть молодая девка. Им было по боку на детей и стариков, затоптать которых – раз плюнуть. Это всё не важно, им лишь бы потешиться над смертью ведьмы, что жизнь всем поганила.

Сколько здесь народу полегло уж и не сосчитать. Почти каждые три дня, в центре нескончаемого порицания стоит девица, не видавшая ещё жизни. Связана ли она с колдовством да нечистью? Кто же её знает! Выглядит как ведьма, значит, спасу не будет, сгорит только так.

Ведьма, привязанная к колу, всё трепыхалась, пока вокруг обкладывали хворост. Над головой вороны летали, будто жаждали смерти ещё сильнее, чем все эти люди. Перед лицом предстал широкоплечий мужчина, взгляд его полнился ненавистью, словно ведьма прокляла его семью, она виновата в том, что на днях погибло его, едва появившееся на свет дитя. В горле встал ком. Как же не хотелось умирать. Не о такой жизни она грезила ночами. Нет, её фантазии не выходили за грань возможного, ведьма хотела, чтобы всё было как у людей: небольшой домишко, любящий муж да трое деток. Кто же мог помыслить, что все её мечтания разобьются о скалы. Слеза скатилась по щеке, когда её широкоплечий палач ударил железо о кремень, да так, что хворост в тот же миг запылал.

В один миг в ведьму, словно бес вселился. Слёзы больше не стекали по щекам. Были только ужасающий оскал, обезумевшие глаза и смех такой мерзкий, что даже вороны впопыхах улетели подальше от лобного места. Старенький сарафан ведьмы уж наполовину сгорел, языки пламени резво гуляли по волосам, всё ближе подбирались к макушке. Но тут, когда до смерти оставались жалкие мгновения, ведьма отчаянно взревела:

— Погубит вас, окаянных, тот проблеск света, к которому ваши души так рьяно мольбу возносили!

И всё, больше и звука не вылетело из её рта. Телу осталось лишь гореть до того, пока оно не обернётся прахом. <center>***</center> В то же время, в том же городе Кайд — местный самодур — отважился нанести визит в поместье Элистфор, где лишь дня два назад поселился граф Лари. На первый взгляд могло показаться, что Кайд больно уж вежлив, а душа его доброты полна. Конечно, приезжие, которым удалось, задушевные беседы с Кайдом повести, так и считали. Подкупал он народ хотя бы тем, что всё глаголил о том, что зазнались нынче те, у кого в карманах деньги звенят. Так вознеслись, что зазорным считают пешком ходить! А нужно быть ближе к людям, хоть раз пройтись по одной дороги с теми на кого плюёте, обращаетесь как со скотиной. Хоть раз бедняку монетку в поношенную шляпу кинуть!

Да только вот не был Кайд таким благонравным человеком, как казалось на первый взгляд. Ткани, из которых был сшит его сюртук, однажды свалились ему на голову вместе с помоями. Пешком он ходил далеко не от того, что хотел показать свою приближённость к простым людям, а потому что денег у него, в самом деле, нет ни на лошадь, ни на карету, ни на извозчика. Что же по поводу монет, которые он так благородно кидал беднякам? То и не монеты были и вовсе, так жалкая поделка. Вот и к Лари Кайд шёл не с благими намерениями.

В кармане его сюртука лежала колода карт, а справа от Кайда уныло плёлся исхудавший малец. Надета на нём была одна рубашка, но и ту сложно назвать таковой, она больше походила на тряпку, которой служанки драят полы. Шею его нещадно сдавливал ошейник, а сам малец всё не переставал думать, что его можно сравнить с дворовой псиной, от того скукоживался, пытался скрыть от настойчивого людского взгляда. Кайд в свою очередь гордо задирал голову говоря, мол: «Смотрите вот он я! А рядом раб мой, купленный не задёшево!» У приезжих, Кайд, как было сказано до этого, вызывал восхищение, да вот коренные жители знали каков он на самом деле. Раз Кайд вышел на улицу, это могло значить лишь то, что он решил деньгами разжиться. Такие уж пристрастия были у Кайда, любил он азартные игры. Вот только играть в карты совсем не умел, растратил все деньги покойного отца, и порешил рабов раздавать. Ну как раздавать? Скорее давать на временное использование, ибо после дурные слухи пускал, что рабы эти якобы беды приносят. И впрямь тогда в поместьях у графов бесчинства творились, от того не проходило ни дня, как рабы были ворочены обратно.

И вот стоило Кайду перешагнуть порог поместья, так ему словно кол в спину вставили, он лез из кожи вон, но пытался выказать все те хорошие манеры, какие изучал с самого детва. Да вот мерзкую натуру Кайда никакие одежды и прямая спина перекрыть не могли. Только глаза его пробежались по комнате, как тут же зацепились, наверняка за дорогущую картину, ноги сами потащили его ближе. Кайд чуть ли ни носом тыкал в плотно, хоть и ничего не смыслил в искусстве, но с особой тщательностью изучал каждый мазок. Честное слово, Кайд совсем не хотел лапать сие произведение искусства! Рука, ей Богу, потянулась без воли хозяина!

— Господин Кайд, — раздался за спиной приятный баритон.

Кайд поспешил обернуться. Перед ним предстал юноша приятной наружности. На лице играла мягкая улыбка, от чего были видны ямочки. Это был сам владелец поместья Элистфор, господин Лари. Кайд было собирался ответить ему тем же, но не успел он открыть и рта, как Лари, заложив руки за спину, неспешно прошёл к столику, на котором стоял чайничек и две маленькие чашки, уселся в кресло и рукой указал Кайду на противоположное.

На мгновение Кайд замер, хоть и с трудом, но сообразив, что от него хотят, прошествовал к столику. Только он хотел опуститься в кресло, как за окном послышались восторженные крики, Кайд тут же вытянул шею, словно страус, завидев, как два офицера ведут рыжеволосую девку, он тут же переполошился и наконец, сел:

— Господин Лари, не стоит ли нам выйти на главную площадь, потешиться над смертью нечисти? — Он не переставал вертеть головой в разные стороны, восхищаясь убранством. И чего уж там греха таить, помыслил украсть хотя бы вон то наливное яблоко, которое лежало в блюде и то и дело искушало Кайда.

— В этом нет нужды. В саду, стоит отодвинуть ветви яблонь, откроется прекрасный вид. Слуга принесет нам чай из самых лучших трав. Да вот прежде, позвольте полюбопытствовать. Разве вам столь дивно стоять в зловонной толпе, которая лишь и норовит протиснуться поближе и задавить грязными ногами пару детей?

— Ох, — Кайд на миг опешил, но быстро собрался с мыслями и уже потянулся к колоде. — Не буду вас утруждать! Я надеюсь, вы помните, о чём я вас просил в своём письме? — Дождавшись кивка Лари, Кайд наконец протянул ему карты. — В таком случае, раздавайте!

С лица Лари не сползала улыбка. До чего же чудно было наблюдать, как быстро меняется лицо Кайда. Он хотел бы предложить Лари ещё одну партию, в ходе которой они раз и навсегда выяснят, кто выиграл, а кто проиграл. Но он столь часто упрашивал второй шанс, что сейчас уверен: Лари ему откажет. От того скрепя сердцем сделал последний глоток чая и медленно, надеясь, что Лари всё же предоставит возможность отыграться, поднялся. Но из уст Лари не вылетело ни слова.

Тогда Кайд всё же вышел из поместья. Увидал раба своего, который усевшись на пороге вертел, цветок, растущий в маленьком садике у Элистфор. К щекам Кайда прилила кровь, до того он был зол. Кайд ударил раба по рукам.

— Кто тебе разрешал по чужим садам лазать да цветы рвать?! А ну, — Кайд схватил его за ошейник. — Сюда иди! Цветок был безжалостно затоптан, а за спиной раба хлопнула дверь с такой силой, что бедняга весь передернулся. Лари всё чинно восседал в кресле да с приподнятой бровью смотрел, как Кайд заставляет раба на колени пасть и челом об пол биться, умоляя не обрушать на него свой гнев из-за сорванного цветка.

— Прекратите! — взмолился Лари. — От одного цветка мой сад не обеднеет. Глаз Кайда нервно задёргался. Не верилось ему, что Лари мог быть настолько великодушным. Кайд пнул мальчишку, последний разве что успел руки перед собой выставить, дабы лицом по полу не прочесать.

— Ваш выигрыш, — напоследок кинул Кайд и, засунув руки в карманы сюртука, поспешил удалиться из поместья Элистфор.

Лари обошел по кругу раба и только после присел на корточки, внимательно всматриваясь в его лицо. Маленькие зелёные глазёнки смотрели в ответ, пытаясь предугадать, что же сейчас сделает Лари. Может в подвал, какой закинет, оставит умирать с голоду, а может и вовсе выпорет.

— Как звать-то тебя? — наконец поинтересовался Лари.

— Аджи, — его голос дрожал, нервничая, он стал заламывать пальцы.

Казалось, Лари и вовсе не заметил этого волнения. Он поднялся и протянул ему руку. В неверии, раб мозолил её взглядом, но всё же не так долго поколебался и робко принял протянутую ладонь.

— Время обеда, но за стол в таком виде я тебя не пущу, — от столь спокойного, размеренного голоса, Аджи становилось не по себе. Всю жизнь с ним говорили, резко, с надрывом, а тут впервые проявили милость.

— Стефи! — эхом разлился по поместью голос Лари.

Спешно по лестнице спустилась женщина. Коричневые ткани одежд не выражали роскоши. На сером переднике, если присмотреться, можно заметить пятна. Коса её была сильно растрёпана. А со лба она только и успевала утереть текущий градом пот.

— Да, господин, — Стефи не сильно склонила голову.

— Приведи в порядок этого юношу. Ничего не ответив, Стефи схватила за локоть Аджи и потянула, вероятно, всего в купальню.

***

Несмотря на богатое убранство лишнего в столовой нет: картины иностранных художников, вазы с цветами, фарфоровый чайный сервиз. Узоры вышиты на занавесках явно самыми искусными мастерами. Темная поверхность обеденного стола кажется мрачной, но стоит взглянуть на ножки, приходишь в изумление, смелая резьба, изящные изгибы. Всё это говорило о богатстве, владельца. Но была тут и некая сдержанность, нет напыщенности.

Лари ел жадно, с аппетитом, но при этом не забывал о правилах этикета. Завидев, как в дверях переминается с ноги на ногу Аджи, Лари улыбнулся, приподняв руку, граф приказал Аджи сесть напротив. Он покорно следовал всем приказам Лари, хотя они и казались Аджи преходящими все грани. Разве кто-то усаживает рабов за стол, где обедает сам? Так, в самом деле, не принято! Пользоваться добротой Лари Аджи всё-таки не осмеливался, потому даже не стал тянуться к еде, от которой, казалось, стол скоро переломится.

— Почему не ешь? Не нравиться кушанья? Говори, что хочешь испробовать, мой повар приготовит всё, чего пожелает душа!

— Нет, что вы! Я уверен, что все стоящие здесь блюда изумительны, но я не голоден, — это была наглая ложь. Аджи и сам уж и не помнит, когда последний раз что-то смаковал во рту.

— Как знаешь, я не в праве тебя заставлять, — пожал плечами Лари. — Как тебе моё поместье?

— Оно прекрасно. Стоит лишь взглянуть на здание, сразу понимаешь статус человека живущего тут. Правда, мне в новинку вся эта роскошь. Всю жизнь я прожил в старой конюшне рядом с семейным гнездом Кайда, — Аджи хотел ещё что-то добавить, но заметно растеряв весь энтузиазм, умолк, не дело рабу так раскрепощённо разговаривать с хозяином.

— Аджи, — лицо Лари в один миг окаменело. — Ответь мне, не желаешь ли ты стать свободным?

Сердце Аджи забилось столь сильно, что казалось, оно вырвется из груди. Он так давно грезил, как в один прекрасный день станет обычным крестьянином, будет жить в какой-нибудь небогатой деревушке. Представлял, как носясь по полям, нарвёт букет ромашек, а после сплетёт венок и подарит даме, которой принадлежит его сердце.

— Что вы хотите взамен на мою свободу?! — в каждое слово Аджи вкладывал столько решимости, что никто бы не подумал, что лишь пару мгновений назад, он боялся прикоснуться к еде и сказать лишнее слово.

— Ты так легко согласился, а ведь и представления не имеешь, что я хочу взамен.

— Чего мне страшиться? Я обречен, доживать дни в неволе. Так с чего бы мне не хотеть ощутить хоть мимолётную, ценою в жизнь, но свободу?

Одобрительно кивнув Лари, встал из стола. Мягко поднял голову Аджи за подбородок, с минуту поковырялся в ошейники. Понять, что на шею больше ничего не стягивает, у Аджи получилось лишь после того, как застёжка с противным звуком ударилась о пол.

— Теперь ты волен сам управлять своей судьбой.

— Что вам нужно от меня?

— Всему своё время, — вымолвил Лари, будто был мудрецом, прожившем на белом свете больше сотни лет.

Глава 2. Аджи.

На душе было легко. Может виной тому летний ветерок, что пронзал Аджи. А быть может, с его спины свалился камень, который он нес в гору, сколько себя помнил. Зачем нес сам и не знает, да это не шибко то и важно, сейчас он здесь, на свободе. Свершилось то, о чём Аджи и мечтать не мог, а если даже и мысль закрадывалась, гнал её. Какой смысл грезить о том, что никогда не сбудется? Лучше уж желать чего-то реального. Вот, например, Аджи денно и нощно молился о милости Кайда, что он раздобреет, как бывало, когда он напивался и пожалует Аджи хоть кусочек мяса, хоть косточку кинет, как собаке. С какой же радостью Аджи бы её обглодал! Это ли не счастье?

Свобода. Как же приятно смаковать это слово. Только помыслив о нём, Аджи хотелось бегать из стороны в сторону, собирать замечательные цветы, о которых ему поведала одна женщина, когда захворав, он лежал на сене, свернувшись в три погибели. Как её звали, Аджи уже и не помнит, зато помнит, что она говорила о ромашках.

«Я слышала там, когда ещё была вольной, — всё из раза в раз повторяла она. — Что ромашки — цветы юности и любви. А что ещё тут скажешь? Они не особо-то примечательны, так белые лепестки да желтая серединка. Цветок, каких пруд пруди. Но как по мне ромашка — это свобода. От чего, спросишь ты у меня? Я сама не ведаю. Просто пахнет от него так, полями и бескрайними просторами».

Аджи тогда долго думал о её словах. Никак не мог понять как это так, как цветы могут пахнуть свободой? Он считал это всё выдумкой и скорее признаком слабоумия. Но теперь, когда Аджи здесь, в месте, где гигантские деревья, кажется, пронзают небеса, где куча троп и растений, Аджи ищет именно её, ромашку. Да вот не может и вообразить, как она выглядит. Аджи безграмотен. Оно и понятное дело. Кто будет учить раба писать и считать? Его дело беспрекословно исполнять любые прихоти хозяина, не более.

Аджи не знал материнской ласки, отец не учил его никакому ремеслу. Сколько Аджи себя помнит всегда жил у поместья Кайда. Да что там жил, он практически не выходил за его пределы. Что душой кривить, Аджи глуп и несуразен. Он некрасивый, больной, как телом, так и душой. Впрочем, сейчас это всё уже не имеет значения. Быть может он, Аджи, умрет, но что же значит такова его жизнь, судьба. Да даже, если и умрёт, то хоть на воле. И пусть его бренное тело так и останется лежать средь леса, пусть его жрут вороны, пусть черви заберутся в мозг, за то здесь, средь деревьев и кустов.

Близилась ночь, а он всё шагал, стараясь не изранить босые ноги, что понятное дело не особо-то и получалось, особенно сейчас, когда уже не видно ни зги. Но Аджи шёл с мыслью, что если остановиться, то его сожрет какая-нибудь страшная тварь. Днём величественны, до того красивый лес, что хотелось остаться в нем жить, сейчас внушал страх, заставлял руки подрагивать, исходить холодным потом. Было откровенно страшно так, что противный ком медленно, но верно подбирался горлу — глядишь, и Аджи расплачется. В голове его бесновался один лишь вопрос: «Что делать?». Ответ у Аджи был один — идти, даже не смотря на то, что он уже готов свалиться ничком и просто лежать. Ноги он всё равно изранил, от чего за ним тянулся практически не заметный, кровавый след.

Быть может, на то была милость богов, а может обычная удача. Где-то там, послышался голос, он был грубым, всё кричал о какой-то выловленной поутру рыбе, совершенно свежей и безмерно вкусной. Был ещё один голос, более мягкий, но не менее громкий, о чем он вещал, Аджи и вовсе не понял, это были странные для него слова, которые казались шумом, напоминающим Аджи о слабоумном старике, который до смерти делил с ним конюшню. Он всегда нес околесицу про людей, что страшнее всяких тварей, о магах самых что ни на есть добрых и других — бесчестных. Когда-то Аджи даже подумывал, что старик говорит правду о злобе и завести этого мира. Но Кайд однажды доказал всю неправоту слабоумного, как это было Аджи даже и вспоминать не желает…

И вот, когда луна практически сместила солнце, чумазый Аджи вышел в занятное местечко. Его окружали маленькие домики, мужчины, стоявшие за огромными столами, которые успевали говорить с двумя людьми одновременно, забирали из их рук блестящие монетки, а взамен давали что-то другое. Аджи мог разве что кружиться да метаться из стороны в сторону, восхищаясь местом, в котором он очутился.

Такую какофонию звуков Аджи ещё никогда не слышал, они его пугали так, что он, было, порывался закрыть уши и убежать обратно, в лес. Да вот только сейчас интерес был сильнее страха и вот, Аджи уже бежит к тем мужикам, осматривает совершенно новые для него вещи, пытается дотронуться, за что его бьют по рукам, но Аджи не сдается, дожидается момента, когда на него перестанут так пристально смотреть и тянет руки.

Стоило Аджи коснуться той самой рыбы выловленной поутру, как его тут же больно ударили по рукам так, что Аджи аж подпрыгнул, но не издал ни звука, лишь поднял затравленный взгляд на этого человек. Лучше бы не поднимал. Лицо его исказилось, оно было злым и совершенно неприятным, Аджи даже сделал пару шагов назад, думая, что сейчас разорвут в клочья. Он всё пятился и пятился, а когда отошёл от столика, развернулся и побежал со всей прытью, какая у него только была. Хотя прыть, это слишком громко сказано. Для самого Аджи, безусловно, он бежал быстро, да вот со стороны, казалось, что он дитя, едва научившиеся ходить. За ним не гнался никто. Да и кому вовсе нужен этот жалкий оборванец? Время на него ещё не тратили! У самих вон делов полно. Так думал всякий, кто глядел на него. Но одна дряхлая старуха, никак не могла прекратить смотреть ему в след. Она улыбалась и будь в ней та молодость, наверняка, побежала бы за Аджи. Однако сейчас ей оставалось лишь вздыхать, видя, как этот мальчуган по незнанию отворяет дверь трактира.

Воняло жутко, ещё хлеще, чем там, на улице. А душно было так, что Аджи одетый в одну лишь рубаху и ту хотел снять. Он всё шёл вглубь то и дело, оглядываясь по сторонам. Куда себя деть Аджи даже и вообразить не мог, вернуться обратно к мужчине с рыбой, явно не хотелось, да и к тому же ночь всё сгущалась. На улице спать не хотелось. Кто знает что статься с ним может? От того подумалось Аджи, что мог бы он здесь утра дождаться А дальше… Что же дальше Аджи и сам не знал. Да и думать-то ссейчас об этом не особо хотелось.

Медленно, но верно его голова начинала пухнуть от этого странного, мерзкого запаха. Мир перед глазами стал кружиться. Аджи повело в сторону так, что он сначала и не понял, что врезался в круглый столик. До того наполненная до краёв кружка подпрыгнула и тут же завалилась набок разливая по полу коричневую жидкость. Аджи ещё долго мог бы наблюдать за тем, как лужа становится всё больше и больше. Мог, если бы не заслышал тяжёлое пыхтение. Он поднял взгляд, на лице застыла нервная улыбка. Что же за день такой-то? Не везло сегодня Аджи. Хотя, когда ему вообще везло? Чудно было бы, если удача была бы на его стороне. Этого же следовало ожидать.

За столом сидел мужчина, лицо его было жиром перемазано, а воняло как от свиньи. Рубаха была в стократ грязнее, чем у Аджи. А помимо того мала так, что обтягивала пивное пузо. В глазах, затянутых пеленой прорастало зерно гнева.

Аджи всё пальцы заламывал, стал оглядываться, пытаясь найти путь к отступлению. Взоры были обращены к нему. Аджи стало казаться, что если он сейчас сделает хоть один неверный шаг и его прихлопнут не хуже какой-нибудь мошки.

— Простите… — разве что смог сказать он, прежде чем понурить голову. Будто так, в чёрством, как думалось Аджи, сердце мужика явится хоть намёк на милость.

На деле же, он поднялся, стукнул кулаком по столу, заставив Аджи передёрнуться, да как закричал:

— Старик! Неси-ка браги! Да мальца этого не обдели!

Глупо моргая, Аджи в непонятках глянул на мужика, только открыл рот, желая что-то сказать, но его в тот же миг схватили за руку, грубо сажая на противоположный стул.

— Как же звать тебя? — но Аджи не успел ответить, как он продолжил. — Мал ещё, а уже по местам таким-то расхаживаешь, не боишься ли, что глядишь и тебя за ухо оттаскают, а то чего и похуже.

— Боюсь, — кивнул Аджи. — Да вот куда же мне ещё податься?

Мужик на это бровь изогнул. Больше он и словом не обмолвился, разве что когда старик браги принёс, придвинул одну кружку к Аджи ближе, мол, пей. Ну а что ему Аджи делать оставалось? Понюхал он, и хоть дурно ему делалось от запаха, всё равно пить стал.

***

Голова гудела, хотя нет, не гудела, раскалывалась не хуже ореха, какие Кайд то и дело заставлял Аджи колоть. Стянув у корней белесые волосы, так будто от этого боль пройдёт, до того лежавший навзничь Аджи чуть приподнялся, с горем пополам открывая глаза.

В месте, где он находился, было темно. Ну как… Одна лишь маленькая, узенькая свеча чуть освещала пространство. Да и смотреть-то тут было не на что. Свеча, да и от и до грязная перина, на которой собственно и сидит Аджи. Ах, ну и ещё, конечно, дверь. Такая вся старая, исхудалая, что, кажется, вот толкнешь её, а она раз и в щепки рассыплется. В прочем, чтобы там не казалось Аджи, когда дверь распахнулась, громко ударилась о стену да вот только не сталось с ней ничего.

В комнатку, вскинув голову так гордо, как барышни из богатых семей вскидывают, вплыла старушка. Вот прямо и вплыла. Шагала она быстро, что если бы Аджи не видел её седые волосы и морщинистое лицо, то точно принял за молодуху. В руках она сжимала глиняный, потрескавшийся стакан и как только подошла к Аджи, чуть наклонилась, буквально впихивая его ему в руки.

Брови Аджи удивлённо взмыли вверх, он понюхал непонятную жидкость, да его лицо тут же скривилось, он, было, хотел поставить стакан на пол, однако у старушки были другие планы, она тут же схватила Аджи за запястье, поднося ближе к его губам стакан.

— Пей, — наказала старушка. — Дрянь всякую в трактирах распиваешь, а тут нос воротишь.

Аджи ничего не ответил, косясь на старушку, сделал неуверенный глоток. Он закашлялся, прикрыв рот ладонью. Было, снова заторопился, поставить стакан, но лицо старушки стало таким грозным, что Аджи выпил всё до последней капли одним глотком.

— Полегчало? — спросила она, забирая из рук Аджи стакан.

И правда, стоило задать старушке вопрос, как головная боль медленно, но очень даже верно стала отступать. От чего Аджи покорно кивнул:

— Спасибо. Только скажите, как я тут очутился? Что произошло?

— В гостях ты у меня. Кинул тебя прямо на пороге трактира собутыльник твой, а сам ушёл даже не обернулся, не полюбопытствовал, жив ли, мёртв ли ты, — Аджи внимал каждому её слову, а вот что сказать не знал. Да и вообще что он скажет? Что тот, как там она его назвала собутыльник (?), гад, раз оставил его? Но какая уж тут разница, оставил да оставил ничего не поделаешь.

— Как звать тебя хоть? — мимоходом кинула старушка.

— Аджи.

Заслышав имя, старушка замерла, глаза её забегали из стороны в сторону. Побарабанив пальцами по стакану, она повернулась к двери, уже готовая открыть её, выйти из комнатушки, но остановилась.

— Уходи и поскорее. Нечего тебе здесь делать. В города да деревня не захаживай. Лес да степи — вот твои товарищи. Всё, не сиди, глазами не хлопай. Иди, — сказала и была такова.

Совершенно обескураженный Аджи и впрямь остался сидеть, совершенно глупо хлопая глазами.

Глава 3. Эвилия

Эта забегаловка стояла на окраине безымянной деревушки. Вот уж воистину можно сказать, что сам Сатана сюда глаз не кажет — до того жутким было это место.

Тут Эвилия была белой вороной. Ещё никто здесь не видал такую пригожую особу. Она будто божество, только-только свалившееся с небес, её волосы белы, хотя средь местных нет ни одного белявого, хотя нет, как же был один пастух, но тот от старости поседел. Подол её платье перемазан землёй, а небесно-голубые рукава в крови. В общем, каждый, кому не лень глазел на неё, смотрел, как она стоит у порога забегаловки, ладони сжимает, пытается пересилить себя, зайти внутрь.

Эвилия шумно сглотнула слюну. Делать нечего либо она открывает дверь этого ужасающего места, либо в очередной раз покорно склоняет голову и следует приказам отца с матерью. Из двух зол она всё же выбрала меньшее.

В горле запершило. Нет, её отец частенько вечерком, перед сном курил сигары, да только их запах не был таким мерзким. А тут воздуха блаженного вдохнуть захочешь — замертво упадёшь.

За ободранным качающимся столом совсем молоденькая девчушка сидит в объятьях толстого мужика, что шепчет ей на ухо невесть что. Она то и дело хохочет. К самому огромному столу туда-сюда метается старенький подавальщик: не успевает он брагу до стола донести, как пятёрка бравых парней требует ещё, а бедняга, держась, наверняка, за больную спину бежит что есть мочи только всё равно из раза в раз парни требуют больше пойла, а подавальщик кивает и бежит обратно.

До чего же хотелось закрыть нос, уйти от греха подальше. Вздохнув глубже, Эвилия сделала хоть и неуверенный, но шаг. До столика, что стоит в самом тёмном углу, посетители заведения проводили её взглядом. Да, всё же стоило ей прикупить другие, менее заметные одежды, а тут ещё рукава в крови, ещё бы на неё не косились.

В ситуациях подобной этой Эвилия могла делать лишь одну вещь, которой её учили всю жизнь — не обращать внимания на чужую молву, не заботится о том, как на неё взглянут. Уж такая у них, зажиточных людей жизнь, куда бы ты ни пошёл, чтобы ни делал, тебя обсудят, скажут, что деньги коварным путём зарабатываешь, да и вообще всё богатеи якобы зазнались, поднялись на небеса, забыли о бренности жизни и сидят там, плюют на бедняков. Но, в самом деле, всё не так, скорее бедняки плюются в сторону богатых, преподнося себя. Мол, почему же я такой честный и рубля не заработал, а ты вероломный лопатой деньги гребёшь?

Эвилия ещё раз пробежалась глазами по забегаловки. Ах, как бы её хотелось быть тем нищим, что в столь юном возрасте брагу с мужиком распивает. У них словно и нет никаких забот. Хохочут себе на здоровья, не думая о приличие, которое ей прививали с малого возраста. Зачем вообще нужна эта напыщенность, весь этот этикет? Мы люди, мы хотим, есть, так зачем измываться над мясом, разрезая его на маленькие кусочки, если хочешь запороть его целиком за один присест? Стучать по бокалам, дабы тост сказать, не проще ли взреветь не хуже дикого зверя, так, чтобы ни у кого не возникло желания тебя перебить, чтобы тебя услышали даже те, кого коробит от твоего голоса.

«Мы, люди, глупые существа, — всё размышляла Эвилия. — Вместо того чтобы жить так, как желаем, делать то, что хотим, придумываем правила, запирая самих себя, словно птиц в клетку».

Нужно признать, допускала такие мысли Эвилия ещё будучи ребёнком. Она никогда не забудет ошалевшие глаза родителей, их россказни о том, что даже думать об этом нельзя. Но что уж тут попишешь, если душа жаждет лишь свободы, не желает гнить в стенах поместья.

Эвилия вскинула руку, прочистив горло, на всё заведение крикнула:

— Ну-ка старик, неси мне браги! — было непривычно говорить в тоне, который её мать назвала бы каким-то плебейским, но если она, Эвилия, находится в месте, где посетители мешают подавальщика с грязью, товарищи мутузят друг друга, почем зря, то, как бы ни хотелось, придётся соответствовать.

Она гордо вскинула голову, поерзала на стуле, небрежным жестом заправив волосы за уши. До чего же огромным было довольство Эвилии. Лишь мысль о том, что её локоны были распущены, вызывала трепет, заставляла улыбаться во все тридцать два зуба. До сего дня она заплетала волосы в косу даже когда готовилась ко сну. Но сейчас… Казалось, что сейчас собранные в пышную прическу волосы доставляли бы одно раздражение.

С громким стуком перед Эвилией старик поставил здоровенную кружку. Эвилия кинула на неё взгляд, но даже не притронулась, вполоборота повернулась к старику, дернула его за рукав поношенной рубахи, а после не знамо от чего в улыбке растянулась да, заговорила:

— Ведаешь ли ты, старик, куда день изо дня стекаются путники?

— Лучше всякого ведаю, — коротко кивнул он. — Пойдемте, — не дожидаясь Эвилии, старик пошёл в сторону хилой дверки, до которой Эвилия точно бы побоялась дотронуться, даже несколько от брезгливости, а от мысли, что вот пальцем её коснешься, и дверка в тот же миг отвалится, грохнется на пол и в щепки разлетится.

Эвилия разве что хмыкнула, тут же поднялась с места, быстрыми движениями расправила подол платья, направилась вслед за стариком, что уже скрылся за дверкой. Прошмыгнув в небольшую комнатушку, которая напомнила Эвилии каморку, где прислуга хранит тряпки половые, да и в принципе всё то, чем они поддерживают порядок в их поместье, она ойкнула, ударившись головой обо что-то. Она потерла макушку, задрав голову, но так и не увидала, что стало причиной теперь болящей головы. В каморке было темно так, что Эвилия предпочла стать и стоять на месте, не желая вновь удариться обо что-нибудь.

А старик где-то там поодаль всё кряхтел, что-то двигал, да так громко двигал, что Эвилия из раза в раз вздрагивала. Как бы она не всматривалась в темноту, никак не могла понять, что происходит. Послышался скрип, будто кто-то отворил старую, несмазанную дверь и в тот же миг Эвилия узрела неяркий свет, что исходил из небольшого прохода в полу. Она кинула выразительный взгляд на старика, что оперившись на огромную бочку, ладонью пот со лба утирал.

— Прошу, — тяжело дыша, старик указал пальцем на этот самый проход.

Поколебавшись, Эвилия шумно вздохнула и хоть и неуверенно, но быстро подобралась к проходу. Держа одной рукой подол платья, она зажмурилась в тот же миг, нырнула вниз.

Она больно упала на колени, но, не обратив на это никого внимания, поднялась, оглядываясь по сторонам.

Не было тут угла, не заставленного свечами, воск то и дело капал на пол, да вот свечи были расставлены, умело так, что задеть их, повалить, казалось, невозможно. Это был коридор да такой длины, что не видать конца и края. Бумаги не хуже всякого ковра укрывали пол и как бы Эвилия не пыталась, обойти их не получалось.

Эвилия морщилась. Место это было каким-то, что ли привлекательным, манящим, но уютно тут явно не было. Да вот хотя бы от того, что хозяин сего места совершенно невежествен. Сердце от боли разрывалась, когда Эвилия проходила мимо очередной величественной картины, искусней расписанных полотен она ещё не видела да вот беда в том, что все они изгажены, какая разорвана, а какая безжалостно затоптана. А на книги, что все до единого были подпалены, вовсе глядеть не хотелось.

Она шла медленно. Никак не могла отказать себе в удовольствии провести рукой то по стене, то по картине. Пальцы все уже были в пыли, впрочем, Эвилию это не пугало. А в голове она все рисовала себе картины о том, что могло здесь случиться. Бежал ли хозяин этого места, и чтобы ни одной злой душеньке повадно не было изгадил все ценности, хранившиеся здесь. А быть может, злостные враги всё с ног на голову перевернули, чтобы просто-напросто насолить. Хотя, возможно, всё куда проще и хозяина бес попутал, что тот ринулся все ценности свои в клочья рвать.

Как бы то ни было, веяло тут, каким-то теплом. Эвилии хотелось бы задержаться на подольше, осмотреть каждую деталь, изучить все трещинки в стене. Это место влекло, словно обвивало, сковывало кольцом рук. Уходить не хотелось, но с каждым новым шагом, Эвилия приближалось к двери, что вела прямиком на волю.

Воля… Ради неё было это всё, ради неё Эвилия предпочтет запихнуть все свои желания в самый дальний шкаф. Нет, сейчас оставаться в этом месте было нельзя. Нужно идти дальше и чем быстрее, тем лучше. А тут уж, коль судьба распорядиться, то она еще воротиться и тогда точно осмотрит все что можно и нельзя.

Ещё буквально пару шагов и перед Эвилией предстала дверь. Сдержанно улыбнувшись, она пошла быстрее. И вот стоит она у двери, оглядывается, прощаясь с этим местом и больше не мешкая, тянет ладонь к ручке. Проворный, чёрный-пречёрный паук, спустился вниз по двери. Узрев лохматое восьмилапое существо, Эвилия аж вздрогнула, тут же отлетая от злосчастной двери.

Пауки. Вот что было самым сильным страхом Эвилии. Ей смерть не была так страшна, как эти существа. А что в них любить? Для неё это были мерзкие ползучие гады, которые одним своим существованием раздражают, напрягают, заставляют испытывать отвращение.

Делать было нечего. Эвилия зажмурилась и, закусив губу, чтобы в случае чего не заверещать от страха, наконец, отворила дверь, в тот же миг, она проскользнула на ту сторону, с громким стуком закрывая дверь, и только сейчас Эвилия смогла облегченно вздохнуть и открыть глаза, которые тут же заискрили счастьем.

— Сестра… — прошептала Эвилия.

Девушка, которую Эвилия назвала, сестрой улыбнулась, заправила за ухо рыжую, выбившуюся из прически прядь, тут же раскидывая руки в стороны. Эвилия было уже подошла к ней, была готова крепко обнять на прощание, она была уверена, что если они с Изабеллой (а именно так звали её сестру) ещё и встретятся, то пройдёт точно не один год. Эвилия застыла в шаге от сестры, когда увидала за её спиной молодого паренька, человека, который обязался помогать и в случае чего оберегать и сохранять её, Эвилии, жизнь. Он был рядом ещё с того момента как Эвилии стукнуло десять и вот уже на протяжении шести лет бережет её как зеница око, стыдно признать, но имени его Эвилия так и не знает. Нет, не то чтобы он не представлялся, наверняка, делал это, однако Эвилия всегда воспринимала его как должное и не стала утруждаться, запоминать имя.

Сейчас парнишка мотал головой, как делал всякий раз, когда считал, что Эвилии лучше не делать то, из-за чего ему придётся спасать её. Впрочем, Эвилии всегда было чхать на его предупреждения, но именно сейчас она отчего-то решила послушаться.

— Ну же, подойди ко мне, сестра, — всё никак не опускала руки Изабелла.

— Нет, — грубовато выдала Эвилия. — Ты знаешь, как я не люблю все эти ваши сопливые объятья, что уж там глаголить о том, что ты в очередной раз растечешься в целой тираде напутственных слов, — она вытянула руку. — Давай деньги.

Изабелла хмыкнула, покачала головой, потянувшись к мешочку, повязанному на бедрах. Эвилия уже воображала себе, как она сегодня комнатку себе в каком-нибудь захудалом трактирчике снимет, условия наверняка будут так себе, но это не важно, ночку-то одну она сможет там скоротать. Но не дали ей больше рисовать в своей голове картины ближайшего будущего.

Вместо того чтобы вложить в руку Эвилии мешочек, Изабелла схватила её за запястье, потянула, развернув к себе спиной. У шеи Эвилии блеснул кинжал. Дыхание сперло, а сердце забилось так, что Эвилии казалось, что оно того гляди и выскочит из груди.

— Денег ей подавай! А больше ты ничего не хочешь?!

— На то и был уговор, — чуть хриплым голосом сказала Эвилия. — Ты сама вызвалась мне помочь.

— А разве я не помогаю тебе прямо сейчас? Нет жизни, — Изабелла прижала кинжал ещё ближе. Первые кровавые капли стекли по шеи. — Нет проблем.

Эвилия сглотнула ком, стянувший её горло. Не уж-то она умрет вот так вот? Совершенно глупо и бессмысленно. Так и не поймет, какого это, управлять своей жизнью самостоятельно, просто жить спокойно и размеренно.

Эвилия сама не поняла когда холодный металл, перестал грозить ей смертью, не поняла, когда Изабелла упала без чувств. Она услышала лишь грозные слова того самого паренька:

— Уходи. Не смей возвращаться.

И Эвилия совершенно точно не помнит, как посреди ночи оказалась сидящей на валуне близ небольшого озера.

Глава 4. Нейт.

— И что вы стали аки статуи? Неужто работы нет? Розгами вас давно не отхаживали! А стоило бы! Пошли уже!

Два холопа шумно вздохнули, но, приказа офицера ослушиваться не стали, и так, не сказав и слова, взялись за бечевки и не хуже всякой лошади, потянули клетку, в которой сидел бледнокожий парнишка. Руки его изодраны от и до. Недавно купленные сапоги уже истасканы. Глядеть на него больно было. Худющий весь. Сидит на коленях себе пыльный и чумазый. И быть может, пожалел бы его кто, раскаиваясь, он в грехе своём да вот в глазах нет ничего кроме какой-то непонятной уверенности и ехидной насмешки. Казалось, что ему вовсе не грозит смертная казнь, что все это так, уличное представление.

Клетку знатно тряхнуло, от чего пленник чуть подпрыгнул да в тот же миг повалился безвольной куклой, больно ударяясь лобешником.

— Эй, вы! — крикнул он. — Можно как-то по бережней? Не вязанку дров-то тащите!

Офицер окинул его тяжёлым взглядом. До чего же ему надоели такие приверженцы закона! Его жена дома уж третьи сутки дожидается. А малец небось от тоски по отцу ревёт не переставая. Мать уже доконал, всё вопросом: «когда папенька приедет?» — изводит. А он тут с каким-то отребьем возиться!

— Сидел бы ты, помалкивал, уродец, — тяжко сказал офицер.

Но пленник даже не подумал закрыть и рта:

— От чего же я уродец? — он попытался подняться, но тут же проехался лицом по деревянному днищу клетки. — Как же вы тогда обзываете своего правителя славного? Сколько живу на свете белом, всегда думал, что этот титул за ним закреплен.

— Не смей осквернять непорочный лик нашего Царя!

— До чего же глупый люд, — говорил пленник смазано, от того, что клетка трусилась, а занозы не щадя его лица, то и дело вонзались в кожу и только борода, казалось, защищала и без того раздражённый подбородок. — Разве Царю полагается губить жизни своего народа?! На западе и так люди от чумы мрут не хуже бабочек! Ваш Царь пал до того, что в дома крестьян засылает стражу, дабы денег разжиться. Своего золота ему не хватает!

— Да что ты городишь! — взревел офицер. — Наш Царь — святой человек! Всё делает для того, чтобы народ счастливо жил. Таких, как ты, тщедушных, в тюрьмах кормит! А ты смеешь так отзываться о нём! Повесить тебя мало будет!

— Хоть вешайте, хоть пытаете, мне какая разница? — говорил он так, будто всё ему нипочём. — Только не дивуйтесь, когда ваш Царь поседеет и словно обезумивший будет глаголить, что по его пятам призрак злостный ходит.

Холопы, молча, потом покрывались. Лицо офицера же пятнами пошло, кровь в его жилах забурлила, а руки зачесались обнажить меч, вонзить холодную сталь в сердце пленника. Подавить жгучее желание помогла лишь мысль о том, что командир наказал привести это отродье живым.

— И поперек нечего сказать? Как бы вы не пытались выгородить своего Царя, где-то глубоко внутри понимаете, что такой человек не имеет право жить, не то что занимать престол.

Рука офицера сама потянулась к мечу. Он сжал рукоять, и уже было обнажил меч, как мысль об отставке ударила по темечку не хуже кувалды. Его семья и так еле концы с концами сводит, а то и вовсе в могилу можно будет прыгать, дабы от голода не мучиться.

Офицер потёр щёки своими большими, шершавыми ладонями, переводя дух. Потеребил рукав кителя и сам для себя решил, что нечего вступать в дебаты с наёмником, который страну родную променяет ради денег.

— Закиньте его в темницу! — кинул офицер холопам, а сам невесть куда поплелся, себе под нос, обсыпая весь мир, ей Богу, самыми что ни наесть бескультурными словами. Да такими, что проходящие мимо бабы с детьми, руками закрывали последним уши! Да проговаривали, что нельзя людей такими проклятиями крыть.

Холопы долго ему смотрели вслед, да и наверняка, сравнили в своих головах, с упырём, который лишь вредить людям горазд, на солнцепеке бездушно бросить, а сам авось кваску пошёл холодного выпить, самое то в такую-то жару! Вот только ни тот, ни тот не отважился недовольство высказать, всё так же кряхтя, ухватились за бечевки и всё так же потянули клетку.

А пленник смехом зашелся, с горем пополам уселся и порешил, подействовать на нервы если не офицеру, то шныряющим туда-сюда людям. Да как песнь затянул! И такую, что головы холопов тут же пухнуть стали. А сам он лишь лыбу давил и ещё громче завывал.

Таким уж человеком он был. А звали его Нейтом. В этой жизни он излишни, любил досаждать людям, это было его страстью, что ни день, то новое вероломство! Позавчера, вон, корову с поля увёл, прямо из-под носа пастуха! И было же основание у окаянного, пастух этот дня за два до этого случая, подремать Нейту на лугу не дал. И ладно бы он просто его разбудил, но нет! Ногами испинать успел, рубаху только недавно купленную, всю изгадил!

А повесить его от чего хотят? Так вчера же, барин, которому Царь деньги в карты проиграл, а платить отказался, взъелся, засунул за пазуху Нейта мешочек золота и наказал всеми правдами и неправдами из царской казны пол пуда золота выкрасть.

Нейт до денег падок не был. Да и не согласился бы принимать участие в этом деле, если бы не точил зуб на Царя вот уж сколько лет! Ну, так вот, поймали Нейта стражники тогда, когда он стоял над спящим Царём, кинжал заносил и был готов уже убить. В тот же миг его скрутили, да за решётку в царском дворце запихали, а поутру застали Нейта за занятным дельцем — грязным шнурком стальные прутья пилил. И нужно признать, что почти распилил! Но офицеры в тот же час ударил Нейта по затылку! Да с такой силой, что он повалился ничком, не хуже холщевого мешка, до краев заполненного зерном.

А Нейт проснулся уже, когда два холопа, взвалив на свои горбатые спины его тело, тянули через весь город волоком. Вот только хилыми они были до того, что Нейт пару раз, чуть ли лицом по земле не прочесал! Чудом было то, что они не только до клетки его доволокли, но и телегу в два раза выше и тяжелее их самих, до места заключения довезли!

***

Помимо того, что в темнице было сыро, от чего по нему с особым удовольствием мерили стены тараканы, так в нём ещё стоял такой зловонный запах, что Нейту хотелось если не уйти от туда, то отрубить себе нос. Жалкий лучик солнца, проникал сквозь маленькое окошко, загороженное решётками, но и тот не мог ни согреть, ни разрезать тьму.

Стоило стражникам закрыть дверь в темницу на пару замков. Как Нейт, коего безобразно бросили на пол, не удосужившись развязать даже руки, принялся подниматься на ноги, честно говоря, получалось у него это до того скудно, что стоило лишь сесть на колени, он вновь падал. Однако не вышло ни часа, а Нейт победно полз на корячках к стене. Немного поёрзав, привалился к ней спиной да принялся следить за тараканами.

Вот по полу ползут два, идут нос к носу, но тут один обгоняет другого и уже лезет вверх по стене. А второй не спешит отступать, ускорившись, обгоняет первого. И тут, откуда не возьмись, вылезает третий! Обогнав тех тараканов, он залазит в маленькую щель где-то в углу наверняка называя своих сородичей идиотами.

Нейт шумно вздохнул. До чего же хорошо живётся тараканам! Им не нужно от этой жизни ничего, они могут жить в полуразваленном сарае, не задумываясь где найти хотя бы какую-нибудь пригодную для жизни избушку. Для пропитания им хватит и хлебной крошки, бегай себе днями туда-сюда, не думай ни о чём.

Нейт хотел бы предаваться думам о смысле его бренной жизни часами, но по темечку его била мысль о том, что не может он помереть здесь, такой скучной, нудной смертью. Нет, он должен выбраться! Повалившись набок, Нейт извернулся так, что смог распахнуть рубаху и достать из мешочка, до того спрятанного за пазухой, отломанное остриё меча. В очередной раз Нейт поблагодарил того человека, который кинул свой поломанный клинок посреди леса.

Нейт крепко-накрепко сжал в руке острие, да так, что на пол упало несколько капель крови. Он поморщился, но не издал ни звука. С трудом поддел верёвку, которая стремительно разорвалась, будто сама мечтала об этом уже долгое время.

Нейт победно подорвался с места, по лицу его растеклась лыба, он разве что ехидно не хихикал, приговаривая какой он молодец.

Именно тогда паук, который доселе мирно висел на потолке, порешил, что пришла пора расширить свои границы. Шустро перебирая лапками, пополз по потолку и вот, выбрал место, пришедшее ему по душе да вниз начал спускаться. Вот только просчитался он, опустился на плечо Нейта. Последний мерзко скорчился, повернул голову к пауку, схватил его и как сжал ладонь, что паука размазало, да так, что могло показаться, что его и вовсе никогда не существовало.

Походив кругами по темнице, размяв шею и плечи, Нейт почесал затылок, прежде чем ударить кулаком по стене, прокашляться и взреветь:

— А ну, черти, выпустите меня!

— И с чего же нам дверь пред тобой отворять? Что б ты снова на жизни чужие посягал? — послышался за дверью тяжёлый баритон стражника.

— Коль не хотите, чтобы ваша тюрьма обернулась прахом, то выпустите, — самодовольство Нейта переходило любые границы, казалось, в его голове даже не рождалась мысль, что столь детские угрозы не станут его спасением.

— Тебе, тщедушному, только тюрьмы и рушить! — всё насмехался над ним стражник. — Богу б лучше молился иль думал, как к Царю подмазаться, ниц пасть, кто же знает, может и помиловал бы тебя, он у нас добродушный.

— Если я поду перед Царём на колени и челом об пол биться стану, помяните моё слово, не пройдёт и дня, как я собственноручно в петлю залезу!

— Кичись сколько душе угодно, но человеческий страх смерти, сильнее любых предубеждений!

Вдруг буйство Нейта иссякло, он глубоко задумался о чём-то своём, на лице его залегла тень. Не выходя из странного полу транса, Нейт умостился ровно там, где и сидел.

***

Молодой месяц поднимался всё выше и выше. Ночь была нынче тихой. Даже светлячки притаились где-то, то ли напуганы чем были, то ли и вовсе обленились, надоело им летать.

Бледный лунный свет, как ковер накрывал пол темницы, он пробирался всё дальше и дальше пока с какой-то что ли нежностью не осветил лицо Нейта, так осторожно и любя, как матери порой касаются лиц детей, пытаясь стереть грязь со щек.

Тогда Нейт и открыл глаза. Нет, он не спал, хотя по чуть потерянному взгляду можно было бы сказать обратное. Он с минуту поморгал, обвел взглядом темницу, будто ещё не нагляделся на её стены. Вздохнув не хуже мученика, чуть пошатываясь, Нейт встал на ноги. Он всё прислушивался, пытаясь понять, есть кто за дверью иль нет. Да вот не слышал ровным счетом ничего. Впрочем, коль бы и слышал, ждать бы всё равно больше ничего не стал.

Нейт широкими шагами обошёл темницу, с каким-то непонятным интересом стен касался, будто что-то отыскать в них пытался. Но видать так ничего и не нашёл, раз интерес его переключился на маленькое окошко. Он схватился обеими руками за прутья, приподнимаясь на носочки, высунул кончик носа наружу, всей грудью вдохнул свежего, чуть прохладного воздуха. Блаженно зажмурившись, прислонился лбом к стенке да не щадя себя принялся уже чуть затянувшуюся рану на ладони раздирать, ту самою, которая осталось от острия, каким он веревку разрезал.

Грохот сотряс чуть ли не всю темницу. Вот и ночь перестала бесшумной быть. Всюду гомон да крики стояли. Топот лошадиных ног и куча факелов. Уже сейчас, при свете луны люди судачили о пленнике, что как в воду канул, оставив после себя лишь груду камней, что до сего были одной из стен старой темницы.

Глава 5. Тщедушный, дура и вообще...

Нельзя было обозвать лес этот пустынным и забытым не только людьми, но и самими Богами. Однако люд сюда и впрямь редко захаживал. Не сказать, что сторонились его, чувство тут было просто такое, жудость хватала.

Да вот именно сегодня, в этот солнечный день копыта вздымали пыль, топтали цветы пригожие. Ничего не щадили, даже зайца, которому не свезло стоять у них на пути, чуть не задавили. Все обитатели леса слыхали басистые крики, всё мужики какие-то угрозами раскидывались, мол, найдут, на кол посадят, крысам на растерзание отдадут. Что же до обитателей, прятались они все, прятались и те, кто и вовсе обитателем не был, но смешивался со зверушками только так.

Вот Аджи, например, нет и не было на свете белом того, кто так умело червем притворялся, носом в землю зарывался, того глядишь и впрямь под землю уйдет. Ну, дня через два точно уйдет, если очухается, конечно, не будет валяться бревном посреди дороги, честным людям, таким как Эвилия, мешать идти.

Смотрела она на это тело с презрением, ногой не сильно в бок пнула да тут же в сторону отскочила, будто сейчас Аджи подорвётся и отмутузит её почём зря. Но тот как валялся ничком, так и остался. Настороженно покосившись, Эвилия зашептала себе что-то под нос, крадучись подошла ближе, склонилась и было хотела перевернуть его, проверить, что не труп хладный тут развалился. Помешали ей, с толку сбил приближающийся гомон, крик будто нечеловеческий:

- Иди отсюда, дура окаянная!

Она аж бедная от неожиданности подпрыгнула. Рот уж было открыла, желая бранью разразиться, но тот человек, что обозвать её посмел, промчался мимо как вихрь, так промчался, что пятки только и сверкали. Эвилия могла на это лишь цокнуть и глаза к небу завести.

Вновь склонилась она над Аджи, за плечо схватила его, таки перевернув. Нет, не помер малец этот. Грудь его слишком часто вздымалась так, как у здорового человека вздыматься не должна. И правда, стоило ладони Эвилии лечь на чужой лоб, как она её тут же отдернула, будто обожглась.

Надобно бы ей бросить Аджи. Какой в этом прок? Помогать всем сирым и убогим? Да вот мысль даже в голове у Эвилии не закралась, чтобы оставить его на произвол судьбы. Сняла она повязанный на бедрах тыквенный сосуд, собралась Эвилия уже намочить носовой платок, положить его Аджи на голову, но сегодня, кажется, все вознамерились мешать ей.

Всадников этак десять на всех порах неслись вперед. Глаза Эвилии полезли на лоб. Не уж-то их за ней папенька послал, велел дочь домой воротить? Она громко сглотнула и больше не мешкая, закинула Аджи себе на плечо, словно мужиком бравым была да как понеслась, что человек тот, что дурой Эвилию обозвал, позавидовал бы её прыти.

И вот бежала она без оглядки, перепрыгивая через ямы и кочки, на плече Аджи болтался, как кукла тряпичная. Дороги Эвилия не разбирала, не знала куда несётся. Да и неважно все это было. Единственное, что сейчас волновало её душу, это не попасться в лапы этих людей.

Она вихляла средь деревьев, ветки ломались под ногами, а над головой птицы всё щебетали, будто поддержать её пытались, не сдаваться молили. И вот Эвилия оглядывается по сторонам, выдохлась уже бедная, быть может, не веси на ней Аджи, она бы пробежала ещё столько, если не больше. Но в боку уже колет, семь потов стекает. Делать нечего, оглянувшись по сторонам, Эвилия взглядом вперилась в куст да и тут же нырнула в него, расцарапывая щиколотки.

Она села наземь, скидывая с себя Аджи, притянула колени к груди, пытаясь дышать хоть и глубоко, но бесшумно. Ветки куста больно кололись, однако это было последнее на что Эвилия сейчас обращала внимание.

Её плеча кто-то коснулся, заставляя Эвилию перепугаться. Она подняла голову и в тот же миг узнала того невежду, обзывающего добрых людей.

- Ты... - сорвалось тихое с её губ.

- Что ты тут делаешь?! Было же сказано тебе, идти отсюда. «Отсюда» - значит из леса, а не за мной! Беду ещё накликаешь! – тут же накинулся на неё никто иной, как Нейт. – Да чахлого ещё за собой притащила! Точно дура...

Эвилия хмурилась всё, но отвечать на его бравады не стала, шикнула только:

- Умолкни!

И стоило только сказать ей это, как всадники приближаться стали. Что Нейт, что Эвилия – оба сжались от страха, у обоих сердце заколотилось как бешеное. И вот кони уже приблизились к месту, где захоронились трое. Приблизились и тут же проскакали мимо, а хозяева их не переставали проклятьями рассыпаться, гневались всё на кабана дикого, что у них прямо из-под носа ускользнул.

Эвилия отчаянно застонала.

- А я-то думала. Я думала... - всё повторяла она.

А Нейт и вовсе расхохотался от своей глупости, так смеялся, что аж слёзы из глаз брызнули. Это же надо так опростоволоситься! Пол дня он бежал от людей, что по душу кабана пришли!

Наконец они вспомнили об Аджи, что всё ещё валялся, ни жив ни мертв. Нейт с каким-то непонятным отвращением ткнул пальцем в его щёку. Аджи даже не поморщился.

- Где ты его взяла? – спросил Нейт у Эвилии.

Она разве что пожала плечами:

- На дороге подобрала.

- Подобрала, — многозначительно протянул он. – Как о шавке какой говоришь.

Эвилия на коленях подобралась ближе к Аджи, склонилась над ним и сделала то, что пришло в голову первым – слабо по щекам бить стала, думая, что он придёт в себя. Нейт же руки на груди сложил, посмотрел на это действо, зацокал и уже сам так же на корячках пополз в сторону Аджи, Эвилию отпихнул, да так, что та тут же набок упала. А сам занес руку, как ударил Аджи по щеке. Голова бедняги повернулась, мину он противную скорчил, тут же тяжело поднимая веки.

Перед глазами Аджи плыло, никак не мог разобрать, где он и кто он вообще. Нейт же только усмехался, победно на Эвилию то и дело косился, будто в споре выиграл под названием «Кто тщедушного разбудит».

И вот мир перед Аджи проясняться стал. Всё он головой из стороны в сторону водил, то на Эвилию взгляд кидал, то на Нейта.

- Кто вы? – чуть хрипя выдал он.

- Я тот, — начал Нейт. – Кто жизнь спас тебе тщедушному! Так благоволи и благодари меня!

- Как же, жизнь он спас! Не знала, что спасение жизни и избиение это одно и то же, — забухтела Эвилия.

- Дура подобная тебе никогда не поймет такого великого и гениального человека как я!

- Да ты! – лицо Эвилии от злости пошло красными пятнами. – Ты! Вообще...

Нейт было снова хотел понасмехаться над скудостью её ума, как неожиданно в их перебранку Аджи влез:

- Спасибо! – крикнул он, падая на колени, лбом о землю ударяясь. – Век помнить буду доброту вашу, почести подносить!

Глаза Эвилии стали как два блюдца, она гневно на Нейта смотрела. Ах, до чего же сильно чесалось её рука, еле сдерживала она себя от того, чтобы Нейту подзатыльник отвесить.

А тот снова расхохотался:

- Ну-ну, не надо этого всего, — Нейт мягко потрепал волосы Аджи. – Я же это, пошутил просто. Ничего мне от тебя не нужно.

Аджи оторопел. Ещё никто не гладил его так по голове. И вот сидел Аджи, хлопал своими глазёнками, не знал что сказать. Хотя и тут и говорить ничего не надо было.

- Позволь полюбопытствовать, — как-то слишком чопорно заговорила Эвилия. – Как ты очутился здесь? Авось потерялся, родители небось обыскались уже тебя.

Нейт взглянул на неё с презрением, но в это раз в перебранку не полез.

- Нет у меня родителей, — Аджи нервно потеребил край рубахи. – Один я. И не потерялся вовсе. Куда иду, знать не знаю, но не потерялся.

- Откуда же ты взялся такой? – не останавливалась Эвилия, всё продолжала вопросами его закидывать.

- Я раб. Хозяин меня в карты проиграл. А господин Лари сказал, что на волю отпустит меня, если просьбу я его выполню. Правда, какую просьбу так и не сказал.

Пока Аджи говорил, Нейт решил, что разумным будет вылезть наконец-то из куста. И вот он уже стоял, пытался грязь со штанов отряхнуть, стоит ли говорить, что толком у него так ничего и не получилось, наоборот ещё пуще землю растёр. И вот печально вздохнув, помотал головой и решил внимание своё на этих двоих обратить:

- Значит так. Мне безразлично кто, почему и зачем тут оказался, но ни одному из вас делать тут нечего. Так уж и быть, сделаю вам одолжение, доведу обоих до ближайшего поселения и разойдёмся мы с вами по разным берегам.

Эвилия было хотела возразить, но вовремя губу закусила. Не знает она как из лесу выйти, а бродить по нему удовольствие спорное. От того и покорно кивнула, вылезая из куста вслед за Нейтом.

Что же до Аджи? Он-то и не размышлял ни о чем вовсе, да и безразлично ему по лесу шастать или по поселениям. Аджи просто-напросто решил пойти за этими двумя. И вот уже он ползком вылез из куста, стоило ему на ноги встать, как, не теряя времени, спросил:

- Я Аджи, а как вас звать?

- Не твоего ума дело, тщедушный, — Нейт сцепил руки за спиной и медленно поплёлся в известном только ему направлении.

Эвилия фыркнула, пробурчала себе под нос что-то о зазнавшемся самодуре, но имени своего так и не назвала.

Глава 6. Совенок, признавшийся в любви.

— Скажи, — обратился Аджи к Эвилии. — Почему ты здесь? — странным ему казалось это всё, не верил он, что девушка такой красоты как Эвилия по лесам расхаживать будет.

— Не знаю, — пожала она плечами, параллельно подбрасывая в костер, что они развели, чтобы ночью от холода не помереть, пару сухих веточек. — Но лучше уж тут быть нежили отцу повиноваться, склонив голову, а то и вовсе от руки сестры родной помереть.

— Сестра? Как же это? Разве можно так?! — дивился Аджи.

Нейт, что до этого на сырой земле лежал, спящим притворялся, лицом к этим двум повернулся да усмехнулся:

— От чего же нельзя?! — он поднялся, ближе к костру подошёл, заглянул в глаза Аджи прежде, чем продолжить. — Видишь ли, тщедушный, в мире нашем, коль денежки в кармане звенят, то жить припеваючи, казалось бы, можно. Но есть ли прок от жизни такой? Вот сегодня ты в шелках дорогих расхаживаешь, а завтра шёлк этот кровью твоей пропитан. И всё. Ни денег, ни жизни нет у тебя больше.

Аджи глазами хлопал. Не сказать, что он не понял, что Нейт пытался в голову его вбить, но диким ему это всё казалось. Как это так-то? Человека родного убить! Будь у Аджи хоть кто-нибудь родной, он бы того всем сердцем любил, никогда бы вреда не причинил. Но Аджи один на свете белом, некого ему беречь.

— Голову ему бессмыслицей не занимай, — вздохнула Эвилия.

— Не занимай… Как же! И пусть живёт в своем маленьком мирке? Где нет ни смерти, ни убийств? Где люди добры и руку тебе протянут? Чушь всё это! Никто не поможет, никто не спасет, если сам из пучины не выберешься!

— Как знать… Людей добрых пусть и не много, но они же есть. Я лично с такими знакома. А коль тебе никто не помог никогда, о том говорит это, что человек ты так себе. А таким помогать никто и не подумает.

— Да что ты знаешь?!

— Ничего не знаю. Что вижу о том и говорю.

Вмиг повисла тишина. Казалось, что даже костер перестал потрёскивать. Нейт поднялся с места, повернулся спиной к этим двум, стал в темноту всматриваться да дышал глубоко так, что можно было подумать, что он пытается с гневом справиться. В самом деле, Нейт не гневался, привык уже к словам подобным да он и сам знал, что это чистая, правда. Но одно дело, когда ты сам знаешь, а другое когда говорит кто-то, так и хочется подзатыльник дать тому человеку, чтобы не болтал попусту.

Так вот, гнева у Нейта не было, но раздражало его это всё, из себя выводила эта девчонка так, что Нейт на неё и смотреть не хотел, вот и отвернулся. Высматривал он всё что-то, что и сам не знал, да и вообще тут ни зги не видать.

Эвилия поджала губы. Это надо же сама не заметила, как человека обидела! И всё бы ничего, будь это обычный прохожий. Да нет же! Не обычный, а тот, кто из лесу вывести её и тщедушного должен.

Эвилию противоречивые чувства одолели. С одной стороны, что станет с этим человеком?! Не выглядит он как тот, с кем нежничать надо, чтобы рану на его душе, не дай Боже, не оставить! А вот с другой… С другой быть может он раним и злопамятен, как запомнит слово неосторожное, разобидеться и век клясть будет!

Вздохнув, Эвилия покачала головой и уже собиралась подняться с места, попросить прощения у Нейта, но тот неожиданно на корточки опустился, под нос себе что-то шептать начал, вот Эвилия и осталась сидеть.

Нейт наконец соизволил повернуться к ним лицом, Эвилия было собиралась колкостей ему наговорить, только рот открыла, но так и застыла. Нейт улыбался так светло и лучезарно, Эвилия никогда бы не подумала, что такой человек может вот так улыбаться. А на ладони у него сидел лупоглазый совёнок, крутил головешкой из стороны в сторону, укал всё что-то непонятное.

Нейт медленно подошёл к Аджи, опустился перед ним, чтобы они одного роста были и руку с совёнком протянул.

— Не бойся, тщедушный, погладь его, только аккуратно, пёрышки сильно не растрёпывай, ему это не понравится.

Аджи робко коснулся головы совенка и теперь улыбался не хуже Нейта. Он гладил и гладил неведомую ему доселе птицу, а после и вовсе осмелел, перетянул совенка с ладони Нейта в чашечку своих. Нейт хмыкнул, потрепал волосы Аджи и решил вернуться на свое место, где сидел до того, как Эвилия начала рубить правду-матку.

Та всё таращилась на него, но не говорила ни слова.

— Что? — поймав её взгляд, выдал Нейт. — Тоже хочешь совёнка погладить? Не дам. Не ребёнок ты уже, а такой взрослой и вероятно благородной девице не пристало возиться с грязной птицей.

Эвилия сложила руки на груди, недовольно фыркнула, но так ничего и не сказала, вперилась взглядом в Аджи, то и дело наблюдала, как радуется этот чахлый ребёнок птице.

Эта ночь была приятной. Такая тихая и чуточку прохладная. Кто бы мог помыслить, что понравится Эвилии здесь, в этом лесу. И пусть компания одного болезного и другого проходимца, как казалось, должна была быть не самой приятной, но именно сейчас в её душе, будто патокой, разливалось умиротворение, о котором она и помыслить никогда не могла. Она блаженно прикрыла глаза и только сейчас захотела спросить:

— Откуда ты достал этого совенка?

Нейт разве что пожал плечами:

— Ни откуда, он сам ко мне пришёл. Вниз смотрю, а эта птица возле моих ног сидит. Ещё немного и я бы его раздавил, благо увидал вовремя.

— И ты так просто решил дать его этому? — она кивнула в сторону Аджи, припоминая его имя. — Как же его там звать… — почесала затылок, но так толком ничего не вспомнив, плюнула на это дело. — А если совенок этот больной? Нужны нам проблемы? Еще возиться с этим ребенком…

— Вот ты на вид вроде девка из семьи благородной, грамоте тебя должны были научить хоть немного, а имя самое что ни на есть простецкое запомнить не смогла! Аджи он. Что же до «возиться», — протянул Нейт, потянулся и тут же скрючился, локоть на колено поставил да голову подпёр ладонью, будто она у него стала до того тяжёлой, что не ровён час свалится. — Нужен он мне больно. Коль хворь, какую подхватит, значит, судьба его такая. Судьба его и проблемы тоже.

Аджи был не далеко от них, так что стоит полагать, что слыхал весь разговор. Но нет, волновал его сейчас лишь этот маленький совёнок. На которого Аджи налюбоваться никак не мог. Сердце в груди его колотилось как бешеное, он аккуратно птицы касался, всё боялся причинить боли. Да и переживал Аджи, что наскучит созданию этому вот так вот сидеть, возьмёт, вниз соскочит и улетит по своим делам.

Но вот совёнок не боялся и не стеснялся ничего. В миг, Аджи почувствовал как что-то непонятное, но тёплое расплылось на его руках, значения особого этому поначалу не придал. Но когда совёнок таки встрепенулся, крикнул что-то на своём птичьем и упорхнул, Аджи понял что что-то не так.

Он опустил взгляд на свои руки. А они перемазанными все оказались, субстанция ему до конца не понятная воняла противно и ощущения от неё были не из приятных. Тогда-то Аджи подошёл поближе к Нейту, ладони ему свои протянул, спрашивая:

— Что это?

И стоило этому вопросу слететь с его губ, как Нейт выпучил глаза и тут же расхохотался и так громко и долго он смеялся, что живот заболел, из глаз чуть ли слезы не брызнули. Он сам не знал, куда себя деть: то вправо, то влево коренился, а один раз чуть ли и вовсе не свалился и не стал кататься по земле.

— Это он тебя так пометил! На птичьем языке обгадить кого-то значит высказать так свою любовь! — и со своих же слов стал ещё сильнее со смеху задыхаться.

Эвилия не смеялась. Только недовольно цокать стала. Схватила Нейта за плечо, потрепала немного, чтобы тот в себя пришел. Не получилось. Тогда-то Эвилия решила действовать методами этого невыносимого человека. Как замахнулась и как ударила его по щеке, что Нейт тут же успокоился.

Эвилия нахмурилась, махнула куда-то в сторону, прежде чем выдать:

— Я там видела реку, отведи бедолагу, пусть хоть руки вымоет!

Нейт было собирался возмутиться, но стоило ему окинуть взглядом Аджи, увидеть его потерянный взгляд, как Нейт только вздохнул и, не сказав и слова, схватил его за локоть и потянул в сторону, о которой вещала Эвилия.

Река и правда была недалеко. Да вот у Нейта чувство непонятное поселилось. Ощущение, что всё это неправильно, не должно так быть. Но что неправильного здесь Нейт и сам сказать не мог. От того и шел согнувшись в три погибели, будто так невидимым сделаться сможет да и головой из стороны в сторону крутил, опасность поджидая, словно сейчас тварь какая-нибудь выскачет из-за дерева, отужинает им и Аджи, а за ними ещё и Эвилию в качестве десерта прихватит, наесться до отвала и спать поёдет.

В реке не было ничего необычного. Река и река каких на белом свете навалом. Аджи присел на корточки и стал руки тереть так сильно, что казалось, он вот-вот не только птичий помёт смоет, но и кожу сдерет. Нужно сказать, что дерьмо и впрямь отмывалось с трудом, возникало ощущение, что Аджи просто-напросто втирает его в ладони, аки крем какой.

Наблюдая за чужими потугами, Нейт всё никак не мог отогнать невеселые мысли. Лес этот он знает хорошо, был случай даже, когда он жил тут полмесяца и думал, что знает не то, что каждую тропку, но и где какой камешек лежит. А тут, откуда не возьмись, появилась эта река, хотя Нейт знал, что она одна в лесу и находиться совсем в другой стороне. Но думать, развернуть мысль дальше ему не дали.

Аджи вдруг схватил Нейта за запястье и потянул на себя, указывая пальцем на противоположный берег:

— Смотри, смотри! — тихо повторял он.

Тогда Нейт поднял глаза и пришёл в еще большее недоумение. На той стороне была деревенька, небольшие домики, казалось, полностью заполонили пространство, были они правда все кривыми и хилыми, что чудилось, будто сейчас легкий ветерок подует и домиков этих, как и не бывало. Можно даже было подумать, что все они брошенные, если бы сквозь ставни не виднелся легкий свет от свечей.

— Да что же за чертовщина! — пробурчал себе под нос Нейт.

— То есть вместо того, чтобы отвести нас в эту деревушку, ты рассудил остаться в лесу бок о бок с дикими тварями! — грубо сказал тонкий, женский голосок.

Нейт медленно с осторожностью повернулся в сторону говорившей, как оказалось, пока он стоял в оцепенении, Аджи успел сбегать за Эвилией, что сейчас стояла по щиколотку в воде.

— Ну чего замер? — всё так же говорила она. — Давай, поторапливайся, пока ещё не вся деревня уснула. Того глядишь и переночевать пустят.

Пусть Нейта и одолевали сомнения, но он предпочел их засунуть куда подальше и вошёл в реку вслед за этими двумя.