ТРИ ЗВЕРЯ. Сказки Межмирья

От автора

Если кто-то однажды при вас в гневе захлопнет эту книгу и заявит с жаром: «все было не так!» – верьте ему. Все было не так. Автор отчаянный врун и фантазер, и выгораживает тех, кого добрые люди гнали бы погаными вениками. Верьте и тем, кто молча и осторожно закрывает книгу и уходит заваривать чай с чабрецом или мелиссой. Чтобы провести вечер, а может быть и ночь, в молчании. Посидите рядом с ними, не оставляйте их одних. Тем же, кто отложит книгу эдак небрежно и с усмешкой обронит: «неплохая сказочка», следует верить особенно, такие никогда не лгут и даже не выдумывают. Только не вздумайте у них что-либо выпытывать – только запутаетесь еще больше.

Но никогда, слышите – никогда-приникогда не верьте тем, кто скажет вам: «этого не было». Потому что как может не быть сказок? Ведь вот они – лежат перед вами, шепчут, поют, дышат.

Эти сказки я долгие годы собирала по крупицам, по зернышкам и хлебным крошкам. Их на ночь рассказывали мне воображаемые друзья, а воображаемые враги прятали по темным углам мира. Эти сказки нашептывали мне пустые на рассвете города и многолюдные вокзалы, лунный свет и шорох осенней листвы. Эти сказки дарило мне море и тот, кого я всегда буду ждать.

Рассказывая, а точнее пересказывая эти истории на свой лад, я нередко грешу против истины и даже против здравого смысла. Вы можете верить каждому моему слову или только через одно – все равно вы сможете прочесть их только своими глазами, услышать только своими ушами и, соответственно, сделать свои выводы. А значит все то, что вы прочтете или услышите – это будут уже ваши сказки, ваши правды. Но если с их помощью хоть кто-нибудь еще сможет услышать перестук копыт Черныша, бредущего по Млечному пути, и поверит, что смерти нет, значит я не зря однажды написала первое слово.

Все не зря.

Пролог

Жила-была большая семья. Прямо большая-пребольшая, как королевская семья из сказки про двенадцать лебедей или воронов – тут уж кому как. Да и семья эта тоже была, можно сказать, королевская (а можно и не сказать, а только подумать. А уж если представить...). Были там сыновья и дочери, братья-сестры, да один родитель. Отец. Хотя, возможно, была там и мама, да только кто помнит матерей?

И правили они Большой землей. У каждого из братьев-сестер был свой надел, за который он отвечал, судил и рядил по своему усмотрению. Жили они в относительном мире, спорили редко, мирились часто. Отца почитали и слову его не перечили. Да и не больно был отец разговорчив, все больше молчал, с улыбкой наблюдая за жизнью своих детей.

Был в этой семье лад да Мир.

Только лень было одному из старших сыновей своим наделом – к слову сказать огромным куском земли – заниматься. Праздные забавы привлекали его куда больше. А тут ответственность такая, что ни обернуться, ни на миг не отвернуться. На кого другого и не перекинешь. Все нужно делать самому, потому как никто другой власть не удержит, да и просто не ухватит вожжи – не дадутся они в чужие руки. И замыслил тогда старший сотворить хитрость.

Взял он для этого ни много ни мало – зеркало озерное, что у отца в имении покоилось, да каплю крови из левой руки.

И вышел из зеркальной глади двойник его – живой и настоящий. Глянул принц на дело рук своих, цыкнул зубом довольно, да и покатил кутить по праздным заведениям. А двойник остался за имением приглядывать.

И все-то у него спорилось. Только...

Не приняла семья чужака. Братья-сестры сердцем почуяли, что им подделку подсунули. Шутки не поняли, да и обозлились на двойника ни за что, ни про что. Начали шпынять его, гнобить и гнать.

Несчастный двойник из кожи вон лез, наизнанку выворачивался, чтобы показать всем, что дурна лишь шутка, а он-то и не дурен. Ладно скроен, правильно сделан, тих и послушен, трудолюбив и исполнителен. А старший принц – двойника создатель, тем временем, кутежил, да балагурил. Кое-где и бедокурил, да все ему с рук сходило и на руки двойника перекидывалось. Невзлюбили в общем подделку, что бы тот ни делал.

Это все присказка. Сказка короче будет.

Устроил как-то отец пир на весь Мир. Собрал, по обычаю, всю Семью в главном замке, где сам жил. В главном зале, где они могли все разом уместиться. А сам над ними, на внутреннем балкончике возвышался и на них любовался. Хороший выходил праздник, все пили-гуляли, зла-обид не вспоминали.

И зачем было старшему принцу своего двойника туда приволакивать? Да только праздная безнаказанность редко кого до добра доводила. Даже тех, кто зла и не задумывал.

Но пока же – кружился танец, рекой лилось живое красное вино, птичьим щебетом звенел смех.

Только маленькая девочка в сиреневом платьице, младшенькая доченька-любимица заметила, что грустна нынче улыбка отца. Поднялась она на балкончик по витой лесенке, папеньку утешить. Улыбается папенька, по головке кудрявой гладит. "Показать тебе чудо?"

Невдомек ребенку, что чудеса не всегда сказочные бывают. А если и всегда, то не всякая сказка хорошо кончается.

Не видит она, увлеклась чудесным. А меж тем внизу, в зале начинается страшное. Потихонечку затягивает, сгущается темный омут вокруг беспомощной зеркальной фигуры.

"Смотри, не урони. Это очень ценная вещь. Разобьется – не вернешь", – шепчет отец и протягивает дочке шарик зеленого хрусталя размером с яйцо (кулак? мяч для игры? булавочную головку? младенческую голову?). А сам-то на сферу и не смотрит даже. Мимо смотрит. Мимо и вниз, как в бездну, внимательно глядит-наблюдает. И оттого ли, темнеют его глаза, словно сами бездной напитываются, в нее превращаются. Темнеет в зале и вокруг...

Нож вонзается в открытый бок, открывая его еще больше – ужасной раной. Зеркало падает, разбиваясь. И осколки эти впиваются в глаза и сердца тех, кто был ближе. Девочка пугается крика и звона. Вздрагивает. Тяжелый (легкий?) шар выскальзывает из пальцев.

Ссутулится отец, становясь угрюмым, и растворяется в печальном тумане. На прощание взглянув с укором на непослушных глупых своих любимых детей.

Замок рушится, падают ступени лестницы, обваливается штукатурка, крошится мозаичный пол.

Дети растеряно мечутся, то сбиваясь в кучки, то рассеиваясь в разные стороны. Что случилось? Куда делся праздник?

И одна из старших дочерей вдруг вопит истошно, испугано и торжествующе: "Это она!! Она виновата! Она разбила Сферу!!!"

Она. Она виновата. Нашлась виноватая. Кто разбил Сферу, тот и виноват.

Она. Одна. Виноватая.

А мы все ни при чем. Мы – лишь жертвы обстоятельств. И я, и все. Вся Семья. И она одна – виноватая.

Кто-то спешит наказать, чтобы сразу искупилась вина, и все вновь стало правильно.

Кто-то спешит покинуть рушащийся замок, чтобы не зацепило неправильностью. Не замечая, что уносят неправильность с собой, словно каменную пыль на плечах, руках и подошвах.

Были и те, кто уклонился от осколков зеркал, и потому видели, когда, как и почему все стало неправильно. Но считали тогда, что ничего нельзя исправить потом, а только здесь и сейчас.

Они-то и спасли девочку от первых. От Палачей (Или первых от палачей? или палачей от первых?).

Но никто (некто?) не пытался спасти двойника. Потому что никому и в голову не могло прийти спасать мертвых взамен живых. И было уже не важно, что у зеркал не так просто отнять жизнь. Даже если эта жизнь заимствована в эквиваленте одной капли крови. Чем меньше, тем ценнее и тем труднее отдать и отнять.

Когда на голову грозится обрушиться небесный свод замка Мира, даже бессмертные начинают бояться за свою шкуру больше, чем за свою жизнь. Не задумываясь уже о том, как жить дальше, потому что выжить в такие моменты кажется гораздо важнее.

Стихотворение, которое ровным счетом ничего не объясняет

Три дивных зверя живут во мне — Черный, Белый и Рыжий.

Если оказываюсь на дне, они помогают выжить.

Ведь самое сложное в этом мире — остаться в своем уме.

Они помогают мыслить шире, чем стены в моей тюрьме,

Не позволяют мне падать духом, командуют «шире шаг!»

И ласково дышат над левым ухом, ночной разгоняя мрак.

Они не ангелы и не черти, не воображаемый друг,

Они со мной будут до самой смерти, если случится вдруг,

И даже дольше — звездной тропою душу мою поведут.

И ничего не случится со мною, пока они будут тут.

Три дивных зверя во мне живет. Первый, как полночь Черный.

Словно репей в темной шкуре несет светлой надежды зерна.

Если мне страшно — упрется в спину лобастой своей башкой.

С ним в самой жуткой пучине не сгину, справлюсь с любой бедой.

Если совсем уж станет несносно, так что уж лучше б не жить —

В мрак его шерсти уткнуться носом, всхлипнуть и поскулить.

Не упрекнет и не посмеется, будет дышать и молчать,

Он точно знает — проглянет солнце, если чуть-чуть подождать.

Три дивных зверя живут во мне. И среди них есть Рыжий.

Душу мою опалит в огне взгляд его карий, бесстыжий,

Легок его прыжок и шаг — красные искры костра.

Не страшен мне будет ни вор, ни враг, пока я его сестра.

Пламя его я в сердце храню и рыжину у виска.

Если устроит он беготню, то нас не догонит тоска.

В самый жуткий и злой мороз греет дыханием руки,

Песни поет и хранит от слез, зависти, гнева и скуки.

Три дивных зверя во мне живут. Один из которых Белый.

Освобождает от крепких пут, если сама не сумела,

Истины имя дает словам и в клочья рвет миражи,

И мелкой крошкой к его ногам сыплются витражи.

Образ тонок и невесом, мудрости полон взгляд.

Дарит душе он покой, а сон сказки его хранят.

И если сердце тронет тоска, горечью полня рот,

Я буду верить — его рука, вытянет и спасет.

Три дивных зверя живут во мне — Черный, Белый и Рыжий…

Мы в этом мире — глухой тюрьме, вместе лишь сможем выжить.

Глава 1

В квартирке пахло теснотой, ветхой бумагой, сухим деревом, прогорклой пылью и старинными кожаными чемоданами, из которых раз в год доставали парадную одежду, отряхивали от нафталина и трупиков моли, вздыхали и клали обратно. Все горизонтальные поверхности здесь были заставлены книгами с крошащимися корешками, облупленными статуэтками и виниловыми пластинками. Все вокруг дышало пылью и этим особенным стариковским одиночеством, когда на кухонном столе лишь с одного угла остаются чайные полукружья и некому отмыть запылившееся окно с обвисшей форточкой.

Марине не нравилось здесь. Она прятала нос в щербатую чашку, чтобы ароматом свежего чабреца заглушить все эти старушечьи запахи. Пахло бы здесь хотя бы кошками, и то, наверное, было бы легче. Но повсюду царили лишь тишина и запустение, если это слово можно было применить к, захламленной до самого пожелтевшего потолка, квартирке. Марине хотелось уйти, несмотря на то, что за окном противно моросило, и у подъезда ее поджидала широченная лужа со скользкими булыжниками на дне. Но она сидела и слушала, точнее – делала вид, что слушает, бездумно кроша пальцами дешевое печенье.

– Ну как тебе? – спросил Виктор, наконец-то прерываясь и делая щедрый глоток из собственной кружки.

В рот ему попал «хвостик» чабреца, и он равнодушно сплюнул его прямо в угол кухоньки, на линолеум.

– Интересно, – соврала Марина, проследив полет мокрых травинок.

– Просто интересно? – едва не взорвался Виктор. – Марин, ау! Да это готовый сценарий для фантастического фильма. Нет – для сериала! И главное, выглядит все так правдоподобно!

– Что?

– Что? – Виктор замер с задранными вверх ладонями и непонимающе посмотрел на собеседницу.

– Что правдоподобно?

– Да книга эта! Дневники! Вот вся эта квартира – ты посмотри только! – Виктор выскочил из кухни в комнату одним широким шагом и с восторгом оглядел хлам. – Поверить не могу, что все это богатство – мне одному!

Марина с тоской осматривала стены с вылинявшими обоями, блеклый фарфор, книги, журналы, потемневшие картины…

С одной из них на Марину смотрел некто лохматый. Масло потемнело, а местами даже пошло кракелюром и обсыпалось, и стало невозможно разобрать, кто или что изначально были изображены на покосившемся холсте. Но девушка вздрогнула – кто-то лохматый именно смотрел двумя пятнами светлой краски, и именно на нее.

Она вжалась в стену, прячась от взгляда за дверным проемом и бросила тревожный взгляд на потрепанную книгу, оставленную Виктором на столе. Это из-за нее он пребывал сейчас в таком восторге, это ради нее он вызвонил Марину поздним вечером, наплевав на плохую погоду и все дела.

Обложки у книги не было. Желтушная бумага топорщилась надорванными краями и тканевой подклейкой на месте отсутствовавшего корешка. А на титульном листе красовался не то славянский, не то скандинавский узор в виде круга, разделенного на три равные части. И название «Сказ о трех Зверях извечных и страшных Тварях бессердечных».

Марина вдруг пожалела о том, что не слушала восторженного рассказа. Помнила, что перестала вникать почти сразу, как только поняла, что речь пойдет не о какой-то проблеме, а о квартире, нежданно-негаданно доставшейся Виктору в наследство от какого-то троюродного дедушки. А это оказывается была всего лишь присказка.

– Вить, – позвала Марина тихонько, все еще не решаясь заглядывать обратно в комнату и встречаться взглядом с картиной. – Так книжка эта… ты ее тут нашел?

– Ага! – Виктор материализовался мгновенно, взлохматил свои светлые вихры. – Представляешь? Этот старик, земля ему пухом, на полном серьезе верил в существование этих самых космических Зверей. Он их искал!

– И нашел? – еще тише спросила Марина.

– Не знаю, – отмахнулся Виктор. – Я еще не дочитал. Там язык, все эти размышления, доказательства – мама не горюй! Мне еще в этом копаться и копаться.

– А зачем?

– Что? – Виктор наконец-то посмотрел на нее.

– Зачем тебе в этом копаться? – спросила Марина уже совсем тихо.

– Мари, – едва ли не с укором протянул Виктор и усадил свое долговязое тело на корточки, напротив девушки. – Ты меня слушала вообще? У старика были все доказательства, куча свидетельств. Если хотя бы половина… да хотя бы десятая часть всего этого правда, то я просто обязан найти хотя бы одного из Зверей! Он же не просто так именно меня наследником сделал. И дневники все эти мне оставил. Мне, как наследнику, как последователю. Представляешь?!

– Нет, – тихо, но твердо произнесла Марина и поднялась. – Вить, ты извини, мне правда пора бежать. Меня дома… ждут.

– Да кто тебя может ждать кроме кошки? – насмешливо фыркнул Виктор и тут же смутился, под острым взглядом. – Извини… да куда ты так заспешила? Мари, ну прости.

– Все в порядке, – буркнула Марина под нос, натягивая сапожки. – Мне просто правда… надо. Пора уже.

– Да что я такого… погоди, куда ты под дождь? Давай я такси вызову.

– Я сама, – и Марина мышкой юркнула за скрипучую дверь.

Никакого такси Марина вызывать не стала, у нее попросту не было на это денег. Сообразив, что последний транспорт перестал ходить примерно с полчаса назад, она решила не петлять до остановки. Побежала напрямик, через морось и ледяную чвань под ногами, через ту самую подлую лужу и рябую от дождя тьму переулков. Она очень торопилась.

Так сильно спешила, что о зонтике, забытом в прихожей у Виктора, вспомнила только заскакивая в собственный подъезд и стряхивая с рукавов куртки воду. Ну, ничего, капюшон тоже не подвел. А вот левый сапожек все-таки нужно чинить – протекает на носке, у большого пальца.

Марина пробежалась по этажам, прислушиваясь на каждом пролете – не скрежещет ли лифт, опускаясь. Пока бежала через ночь, было как-то не до тревоги, зародившейся в груди при одном только взгляде на странную книгу. Но сейчас, в светлом и гулком подъезде, Марине казалось, что она слышит эхо от перестука собственного сердца. Пугливый орган бился в грудной клетке, словно птичка, торопил, подгонял.

Девушка кое-как отыскала ключи в глубоком кармане. Успела два раза уронить, прежде чем попала бородкой в скважину. Она сама запирала дверь на старый замок, на два оборота, но это ровным счетом ничего не значило. И едва только Марина вошла в собственную узкую прихожую, едва только выдохнула осторожное «я дома» – и уже поняла, что опоздала.

В квартире было пусто. Только серая кошка вышла из комнаты и демонстративно потерлась щекой о дверной косяк, напоминая, что все здесь принадлежит в первую очередь ей, а уж потом – людям.

– Дымка, – поздоровалась Мари и, не разуваясь, чавкая мокрым сапожком по коврику, заглянула в темную комнату.

Никого. Ни тени, ни запаха, ни отголоска. Накидка на старом диване аккуратно подправлена и даже подушка больше не хранит на себе вмятину от такой тяжелой и лохматой головы.

Будто и не было.

Враз почувствовав себя уставшей, осиротевшей и простуженной, Марина добрела до этого диванчика, с драными уголками, села. И спрятала лицо в озябшие ладони. Сознание еще сопротивлялось, дергало смутные воспоминания. Вот же, все помнится – лежал вот тут, тяжко, больно дышал, все косился из-под век, замирал и затаивался стоило подойти на цыпочках. И расслаблялся, если чуть погладить по косматой голове. Помнится, запах плаща и драного свитера – дождем и дешевыми сигаретами, кошачьим кормом и мокрым пером, и, что самое страшное – густой кровью.

Нет. Не было. Никого и ничего. Показалось, почудилось, примечталось, увиделось в дурном и рваном сне. Не отлежался и ушел, не вылетел в открытую форточку. Просто не было его здесь.

Марина заплакала.

Спустя минуту, наверное, почувствовала, как кошка бодает ее в коленку. Пришла утешительница.

– Дымка, – простонала Мари, протягивая руку, чтобы погладить мягкую шубку с серебристым отливом.

Палец обо что-то укололся слегка, и Марина пригляделась. У кошки во рту дрожало перо. Черное, взлохмаченное снизу, с понадкусанным кончиком и неровным краем, с зеленым отливом и едва различимым хрустом, если потереть его меж пальцев. Его перо.

Значит был он здесь. Значит не все сумел унести с собой, выбираясь из квартиры втихаря, словно вор. Значит все-таки был. И кошка успела урвать для нее кусочек Пернатого, оставила самый верный из возможных следов.

– Дымка, – выдохнула Марина счастливо и прижала верную любимицу к себе.

Глава 2

Марина распахнула глаза и в первое мгновение непонимающе таращилась в заоконную темень. В коридоре горел свет, палец на ноге сводило от сырого холода, поднывала скрюченная шея. Марина так и уснула на диванчике, прикорнув на самом его краю, на подушке. Хорошо еще, что с ногами не залезла, в грязных сапогах. И казалось, что и задремала всего на минуточку, но настенные часы безжалостно указывали волчий предрассветный час.

Марина завозилась было – потерла шею, провела ладонью по лицу, потянулась снять-таки сапоги с усталых ног. А в следующий миг уже втискивалась всем телом обратно в тепло подушки и жмурила глаза до боли. Замерла, затихла, закаменела. И поневоле вся обратилась в слух.

Вот опять.

На кухне звякнула ложечка в позабытой на столе чашке. Тихонечко, неуловимо сдвинулся стул. Скрипнуло что-то в полу под линолеумом. Хоть бы показалось. Хоть бы это Дымка вздумала похозяйничать и раз в году нарушить запрет – залезть на обеденный стол в поисках вкусняшек.

Но нет. Дымка была рядом. Марине не требовалось протягивать руку и касаться, чтобы почувствовать, как напряжена каждая мышца в кошачьем теле, как дыбится короткая шерсть. Дымка едва только не вибрировала от напряжения, немигая глядя в светлый проем коридора.

Вот что-то огромное и неслышное шагнуло из кухни в спальню. Задержалось было на пороге той комнаты, где скорчилась на диванчике беспомощное и онемевшее от ужаса существо. Потянуло воздух узкими ноздрями. Но кошачья вибрация переросла в низкий гул. Дымка приподнялась на задних лапах, скрежетнула зубами, угрожающе встопорщила усы. И что-то огромное шагнуло дальше по коридору, не страшась света электрической лампочки.

Марине не нужно было смотреть, чтобы видеть, как огромное, словно грозовая туча чудовище заполняет собой пространство ее крошечной спальни. Как тупая плоская морда с белесыми глазами шарит по углам. Как когти, с локоть длинной, перебирают складки одеяла. А ведь если бы она не обессилела так от слез и не задремала в гостиной – то лежала бы сейчас под тем одеялом.

Марина забыла, как дышать. Собственное сердце казалось подлым предателем – оно слишком громко колотилось о ребра, выдавая ее своим стуком. Марина все глубже втискивалась в душную ткань подушки, впитывалась в нее слезами, впивалась зубами, гася стон.

И вдруг эта зловещая, леденящая тишина, полная неясных шорохов и вздохов – взорвалась птичьим писком. Марина вздрогнула и вскинулась, так и не осмелившись открыть зажмуренных глаз. Тут же Дымка, словно спущенная пружина, серой молнией сорвалась в комнату. Лязгнуло, затрепыхалось, запищало. Марина, уже не думая о грязных сапогах, всем телом забилась под подушку и там зарыдала, кусая кулак.

Прошло. Кончилось. Теперь она точно знала, что никого нет в квартире, кроме нее и Дымки. Как и то, что не сумеет заставить себя даже выбраться из-под спасительной подушки, даже выпрямить ноги. О том, чтобы скинуть на пол сапоги, а уж тем более подняться и выключить лампу в коридоре – не могло быть и речи.

Дымка вскоре вернулась и свернулась калачиком под боком. Затарахтела, прикрыла глаза. В ее кошачьей душе вновь воцарился мир.

Марина еще какое-то время лежала, слушая первобытную кошачью песнь и размышляла о том, что могло заставить их вновь прийти в ее дом. Последняя их встреча датировалась еще школьными годами Марины. Когда она задержалась зачем-то, упустила момент, когда подружки убежали вперед смешливой ватагой, и одна бежала домой по ледяным переулкам. Вот тогда один из них возник прямо перед ней, сгреб лапой, притиснул к кирпичной кладке. Сдавил так, что заболело в груди, навалился сверху и отовсюду. Заполнил своим колючим запахом горящие легкие. Марина не помнила, как спаслась, хотя уже тогда знала, главное – не смотреть им в глаза. А лучше вообще их не видеть. Не открывать зажмуренных век, как бы не дергали, не теснили, не тыкались тупой мордой в шею, как бы не дышали и не рычали в самые уши. Не смотреть.

И вот они снова тут. Зачем? Догадка кольнула кончиком пера в ладонь. Пернатый. Они приходили за ним. Преодолевая оцепенение, Марина вслепую зашарила рукой по дивану. Ощутила под пальцами сухой шорох и облегченно вздохнула. Тут же спрятала заветное перышко на груди. И кажется именно тогда смогла заснуть по-настоящему.

Утро выдалось безрадостным. Марина кое-как заставила себя войти в спальню и остановилась у клетки, глотая слезы. Она до последнего надеялась, что произошедшее ей приснилось, что ничего не было на самом деле. Что мама была права и это все – лишь плод ее расшалившейся фантазии. Но мертвый кенар лежал на дне клетки. На его крошечном оранжевом тельце не было заметно ни единой ранки – как обычно. Птица умерла от ужаса.

«Когда-нибудь я не выдержу, – подумала Марина с холодной обреченностью: когда-нибудь я открою глаза, посмотрю на них, мое сердце не выдержит этого, и я умру». Когда-нибудь, но не сегодня.

Марина вытерла последнюю слезинку. Вынула из пачки влажную салфетку, завернула птичий трупик в нее, словно в саван. Поцеловала сквозь ткань. Ее крошечный защитник пал в неравном бою с кошмарами ночи. Очередной воин ее беспомощной армии. Марина вновь заплакала.

Шмыгая носом, она прошла на кухню и опустил кенара в мусорное ведро. Следом полетела чашка с черным плесневелым дном и потемневшая чайная ложечка. Вряд ли когда-нибудь Марина еще захотела бы пить чай из этой посуды. Постояв над мусором еще с полминуты, она решительно тряхнула головой и направилась к выходу. В этом жестоком мире скорбь по погибшему другу не могла отменить рабочую смену.

Телефонный звонок застал ее выходящей из кафе, усталую и безоружную. Виктор все еще горел своей новой идеей и желал во чтобы-то ни стало распалить в груди подруги хотя бы искорку интереса. Марина промычала в трубку что-то отрицательное, а потом, неожиданно для самой себя, абсолютно искренне чихнула.

– Оу, – отозвался в трубке голос Виктора. – Будь здорова.

– Угу.

– То есть ты совсем не сможешь? – на всякий случай уточнил Виктор.

– Прости, – промямлила Марина, абсолютно не чувствуя себя виноватой.

– Ну, тогда… тогда… может быть я начну тебе читать прямо в телефон?

– А?! – Марина испуганно шарахнулась от выскочившей из арки машины, сердито взмахнула рукой.

– Тебе все равно до дома ехать минимум час. Скрашу тебе дорогу. Ты же знаешь, я хорошо читаю, выразительно.

– Давай, – сдалась Марина, только что наступив в очередную лужу именно прохудившимся сапожком.

Виктор по ту сторону связи откашлялся, прочищая горло. Зашелестел страницами. И начал читать. Марина приостановилась на светофоре в ожидании зеленого. Поневоле прислушалась к бархатистым ноткам друга.

Да так и оцепенела, едва первые строки сказки достигли ее сознания.

Первая сказка

– Доброй дороги.

Странник ничем не выдал своего испуга, хотя уже и не помнил, когда кому-либо удавалось застать его врасплох. А вот поди ж ты – задремал у костра, не услышал шагов по тропе. Да и были ли те шаги?

– И тебе добра под ноги, – он медленно поднял голову взглянул на пришельца из-под капюшона.

Юноша стоящий перед ним был бледен и худ, с горящими лихорадкой глазами. И он не смотрел на Странника. Взгляд был устремлен куда-то дальше, за невидимый в извечной ночи горизонт. А в руках он теребил обрывки кожаного ремешка.

– Вы позволите? – спросил юноша, так и не взглянув на Странника.

Тот хмыкнул:

– Садись, раз пришел. Разделим с тобой хлеб и вино…

– Благодарствую, – отозвался незнакомец. – Но угощения не приму.

Странник нахмурился, пряча гримасу в тень капюшона. Оглянулся на Черныша. Конь стоял смирно, но кажется чуть дальше, чем до появления гостя.

– Не к добру отказываешься от даров дороги, – Странник редко позволял себе нравоучительный тон, но в этот миг почему-то не смог сдержаться. Нечто в юноше ему решительно не нравилось.

– Простите… – тот на сотую долю мгновения обжог Странника бездной своих глаз и тут же вновь отвел взгляд. – Мне… нельзя есть хлеб. И я ничем не могу поделиться…

– Только хлеб нельзя?

– Да.

– А вино? А колбаску? У меня кружочек кровяной завалялся в котомке. Будешь?

Юноша голодно сглотнул:

– Буду. Но я…

– А взамен ты мне сказку расскажешь, – Странник скинул с головы капюшон, обнажая серебро волос и улыбку.

– Сказку?

– Лучше хорошей сказки, может быть только сказка, рассказанная у костра.

Странник пошарил рукой в котомке. Веселое пламя облизнулось всеми язычками при виде сального колбасного бока и ноздреватой как луна сырной головы.

– Сказку, – пробормотал юноша и снова сглотнул. – Да, наверное, это я могу.

Это случилось в те времена, когда Вселенная еще могла считаться молодой, а Путь не заволокло молочным туманом. Небо в ту пору было темнее, хотя горящих звезд тогда уже было больше, чем погасших ныне.

Хотя есть языки, утверждающие, что это случилось много позже. Когда осколки сферы уже стали пылью под ногами скитальцев и были забыты Имена.

Тем не менее, однажды это случилось.

В мире, где каждый верил в разницу между добром и злом, жил и правил народами Темный Бог, Владыка и Создатель. И в противовес ему тем же миром правила его жена – Светлая Богиня, Госпожа и Матерь. Троих детей породил сей противоборствующий союз – двое мальчишек и дочку между ними.

Младшеньких своих деток Богиня любила и лелеяла, растила как цветы в саду. А вот со старшеньким не случилось понимания. Говорят, слишком был похож на отца – такой же злой и жестокий. Черноглазый, чернобровый, тонкий и сухой, как мертвый граб. Отец, впрочем, старшего так же не баловал – слишком дерзким его считал, упрямым, своевольным. Так и рос наследник, сиротой меж двух родителей. Все метался от равнодушия к раздражению, глотал того и другого полными чашами, да остатки младшим сливал, бессильной злобы подмешивая. Не удивительно, что младшие его страшились не меньше, чем сурового отца. В общем, не было в семье мира.

Однажды, дочь Темного Бога в очередной раз сбежала из дому, скрываясь от гнева брата. Сбежала и укрылась в чужом саду, затаилась среди гортензий. И там-то повстречала она друга, что был бел и ликом, и душой. То был настоящий верный друг, готовый утешить, защитить и спасти, не только от подначек старшего брата, но даже от самого Создателя. С тех пор, девочка уже ничего не боялась, зная, где найти утешение.

Странник почти не слушал. Пользуясь тем, что на него не смотрят, он неотрывно следил за мимикой рассказчика. Как-то он отреагирует на чистую кровь в колбасе? Не выгнется ли дугой, не покроется ли коростой, не ощерит ли гнилой зуб, словом – не выдаст ли порчу или проклятье, не проявит ли тайный грех?

Юноша старался больше говорить, чем жевать, но ел жадно, заглатывая куски по птичьи. И все смотрел-смотрел в туманную даль, не то страстно желая, не то страшась разглядеть что-то за нею. Домашняя еда исчезала в нем с невероятной скоростью и легкостью. Странник подумал уже, что зла от незнакомца ждать не стоит, когда взгляд его случайно коснулся ремешка в его руке. В хитром плетении кожаных полос блеснуло червленое серебро.

Странник поневоле проследил взгляд юноши и сам вгляделся в туман. Кем бы ни был тот, кто способен порвать заговоренный повод, но Странник не хотел бы встретить его посреди тропы и без оружия.

Юноша прервался на миг, припал губами к протянутой фляге. И тут же продолжил говорить. Торопливо, взахлеб, словно веками не мог выговориться.

И все-таки чего-то не договаривал.

Но чем дальше текло время, тем больше зла копилось в сердце старшего брата, тем опаснее он становился для своих же кровников. Тьма сгущалась и в разуме Творца, и в мире. Тогда сговорилась девочка со своим другом о том, что убежит из родного мира. Сил ее больше не было, терпеть семейные скандалы и ссоры. Да и опасно было – папаша горячей рукой зашибет не обернется. Да и друг ее то и дело заводил разговор об иных краях и мирах, где зло, по его словам, было невластно, и куда не в силах были дотянуться руки отца и старшего брата.

Горько было оставлять родной дом, мамин сад. И от предстоящей разлуки с доброй матушкой сердце разрывалось. Но горше всего было думать о том, что она никогда больше не обнимет младшего брата, не заглянет в его ласковые глаза. Кто-то теперь будет защищать его от старшего? Как жаль, что в дорогу друг может взять лишь одного спутника…

Младший брат был единственным живым существом, кто еще знал о задуманном побеге. В миг прощания, он протянул возлюбленной сестре чудесный шар из синего хрусталя – скромный подарок на память. Разрыдалась сестренка, прижимая подарок к груди, и ушла, вернее ускакала быстрее ветра, держась за шею верного друга.

Никому неизвестно и поныне, знал ли младший о том, какой не простой шарик он подарил. Знал ли, что дар его был поистине бесценен. Одно можно сказать точно – верный друг догадался об истинной ценности памятного подарка, едва только взглянув на него. Но до поры умолчал.

В доме беглянку хватились почти сразу. Да не больно-то хотели ее разыскивать. Пока не догадался Темный Бог проверить свою сокровищницу и не обнаружил все свои пропажи. Исчез заветный шар синего хрусталя – главное сокровище сердца и мира. А еще – наследство для старшего сына. Единственный его шанс уйти из-под родительского гнета, покинуть родной дом и выстроить собственный. Не просто дом, но мир.

Стоит ли рассказывать о том, как был зол отец? В гневе, он едва не убил наследника, хотя тот был неповинен и до того дня даже не знал о своем наследстве. Стоит ли говорить о том, какое зло разгорелось в сердце старшего, когда понял он, чего оказался лишен по прихоти сестры? Нет не стоит.

Юноша замолчал и наконец-то опустил горящий взгляд. В зрачках его на мгновение отразилось живое пламя, но оно тут же было погашено под отяжелевшими веками.

– Не стоит, – согласился Странник. – Но нужно сказать, что из зла этого, из ожесточенного сердца вышли они – не твари и не звери, не демоны и не боги, не живые и не мертвые. Вышло их ни много ни мало – пятнадцать тел черных, как беззвездная ночь. Вышли и рванули прочь из мира на поиски беглянки, по следам подков на звездном Пути.

Юноша сгорбился, опустил острые плечи, стиснул тонкими израненными пальцами обрывок повода.

– И вот с тех пор, старший брат рыщет по мирам в поисках своей сестры. Стая гончих идет по ее следу и сам предводитель этих псов, словно гончая ловит носом отголоски запахов. Верный приказу отца и желанию вернуть похищенное.

– Это не вся история, – произнес Странник.

– И даже не самое ее начало, – отозвался юноша.

– И уж конечно же не конец…

Рыщут, мчатся по Межмирью псы – Черного Ветра гончие.

Глава 3

– Ну, как тебе? – спросил Виктор, едва переведя дух после последней строки. – Интересно, правда? Мари? Ты еще тут, Мари? Чего молчишь, уснула? Слушай, это у меня что-то пикает в телефоне или у тебя?

– Девушка, ты переходить собираешься или нет? – какая-то старуха ткнула застывшую Марину в спину. – Встала как дура…

– Да, – машинально ответила Марина сразу всем. – Да, я иду. Я сейчас…

И сорвалась с места. Вслед ей понеслись ругань, обвинения в наркомании и психическом нездоровье, но она их уже не слышала. Марина летела по улицам, почти не касаясь ногами мокрого асфальта, не замечая луж и ям, не обращая внимания на цвет светофоров и сигналы машин. Ее сердце летело впереди, горя путеводной звездой.

Наверное, стоило приостановиться, собраться с мыслями, успокоиться. Сесть на маршрутку в конце концов и доехать в два раза быстрее. Но перед внутренним взором Марины вставали картины одна страшнее другой. Она уже видела, как чудовища ловят отголоски произнесенных слов и мыслей, как становятся на след, как приходят в тесную квартирку Виктора в самый темный час. И как вместе с книгой выносят из нее его горячее юное сердце.

Нет. Она не должна этого допустить!

– Куда?!

Марина не успела заметить ни очередного перекрестка, ни взвизгнувшей в испуге машины. Она и удара не почувствовала – просто что-то вдруг толкнуло ее вперед и вверх. На миг весь мир заслонил собой сухой шелест жестких перьев, пару раз хлопнули крылья, в лицо ударил теплый порыв ветра. И вот Марина уже стояла по другую сторону перекрестка, ловя прощальную нотку дешевых сигарет. Целая, живая.

– Ты куда прешь, дура! – орал ей вслед перепуганный водитель, но Марина не слышала и этого.

Она снова бежала.

Она буквально упала в коридор Викторовой квартиры, словно подстреленная птица, чудом дотянувшая до спасительного берега. Распласталась по линолеуму, прижалась горящей щекой к его прохладе. Глотала затхлый воздух, все никак не могла надышаться.

– Мари, ты чего? – Виктор присел перед ней на корточки, осторожно тронул за плечо. – Ты ко мне пешком бежала что ли? Вот дурная, а говорила, что не придешь.

– Нет, – сипло вытолкнула из себя Марина и заставила себя хотя бы сесть. – Нет. Я… просто.

Она уже видела – все в порядке. Виктор сидел перед ней живой и здоровый, улыбался растерянно, но довольно. В квартире чувствовался прежний древний запах, без каких-либо тревожных ароматов. Возможно, потому что ничего и не должно было случиться, не могла какая-то глупая сказка призвать гончих. А возможно потому, что Марина все-таки успела.

– Чай будешь? – спросил Виктор.

Марина только кивнула, все еще шумно дыша носом и пытаясь усмирить звенящую от кислорода голову. Когда поднялась с пола и шагнула в направлении кухни, ее даже слегка повело – пришлось ухватиться за дверной косяк.

Книга лежала на столе, на прежнем месте – там, где Марина ее видела в последний раз. Словно Виктор вообще ее не трогал. Не позволяя себе усомниться и потерять драгоценное мгновение, Марина почти не глядя сунула ее в наплечную сумку. Обо что-то уколола там палец, но побоялась сейчас заглядывать и проверять, потому что Виктор уже оборачивался к ней от плиты, держа в руках две чашки с ароматным напитком.

– К чаю только чай, – сообщил он. – У меня сейчас с деньгами не очень.

– Все в порядке, – Марина улыбнулась, обнимая чашку ладонями. – У меня тоже самое.

– Да ладно прибедняться, у тебя всегда какое-нибудь варенье есть.

– Зато хлеба вечно нет.

– Это да, – фыркнул Виктор.

Марина замерла, когда он сел и поставил свою кружку ровно на то место, где до того лежала книга. Все ждала его растерянного «а где?». Но Виктор, кажется, не заметил пропажи. Это было странной удачей – Виктор, при всей своей рассеянности не мог вот так взять и забыть о предмете своего увлечения. Но Марине было слишком важно сейчас не задаваться лишними вопросами, а защитить друга.

Она сделала маленький глоточек и сообразила, что все еще сидит в уличной обуви. А еще, что ей нельзя сейчас задерживаться здесь, иначе друг захочет почитать ей еще что-нибудь. И уж тогда-то…

Марина поднялась, не зная, как объяснить свой поспешный уход после того, как прибежала сюда через половину города. Огляделась в поисках подсказки. Взгляд зацепился за яркий квадрат на выцветших обоях.

– Здесь была картина, – произнесла она прежде, чем вспомнила, почему так не хотела смотреть в ту сторону.

– Я ее выбросил, – ту же пояснил Виктор. – Толку с нее – сплошное темное пятно, уже и не понятно, что на ней. А смотрелось жутко. По-моему, даже тебя она напугала.

– Да, – кивнула Марина. – Жуткая была вещь.

Сейчас ей подумалось, что не выброси друг картину, и она не успела бы. Гончие вышли бы прямо из нее. Смоляной жижей вытекли бы сперва на стену, а после сгустились в углу, обросли жесткой шерстью, проросли зубами и когтями. Марина даже зажмурилась, чтобы перестать видеть эти страшные кадры в своей голове.

– Главное, вынес к мусорным бакам, бросил и только тогда вспомнил, что пакет с мусором в коридоре так и остался. Пришлось второй раз спускаться, выбрасывать. Смотрю, а картины нет уже – утащил кто-то. Наверное, из-за рамки. Рамка-то там хорошая была, зря не вытащил. Хотя, на кой она мне? – продолжил вещать Виктор.

Сердце в груди дрогнуло. Марина зажмурилась еще крепче, стараясь не думать о том, кто мог позариться на такой ужас. Может быть и правда кому-то приглянулся старый багет, а холст так и канет в пучины свалки? Марине очень хотелось в это верить.

– Мари, ты в порядке?

– Нет, – призналась Марина и открыла глаза. – Наверное все-таки не стоило мне…

Она обернулась и сбилась, потому что Виктор оказался слишком близко. Совсем близко, так, что она едва не ткнулась носом в пуговицу на его рубашке. Он наклонился и тронул губами ее лоб.

– У тебя жар, Мари.

Она могла бы сказать, что все еще не остыла после бега, что в груди все еще кололись тысячи иголочек, а ноги гудели от усталости. Но ремешок сумки оттягивал плечо, а собственные сапожки казались раскаленными железными башмаками для Золушкиной мачехи.

– Мне нужно домой, – кивнула Марина. – Отлежаться, отдохнуть. Зря я, наверное…

– Я вызову тебе такси.

– У тебя же денег нет.

– На это найду, – отрезал Виктор, открывая приложение. – Я тебя в таком состоянии вообще бы из квартиры не выпустил, но у меня тут тесно и пыльно, и положить тебя некуда толком.

– Спасибо, – прошептала Марина.

Дома она наконец-то разулась. В очередной раз повздыхала над прохудившимся сапожком и снова отложила визит к башмачнику до завтра. Стоило сесть на диван, и силы окончательно оставили ее. Да еще и Дымка придавила сверху неподъемным грузом.

Запустив пальцы в мягкую шерсть, Марина второй рукой дотянулась до сумки. Потянула молнию. Сумка перекосилась на бок и из нее ворохом полетели черные перья. А следом вывалилась книга. Марину дернуло всем телом от запоздалого испуга, от вспыхнувшего в памяти рывка и визга шин. Она огладила перья дрожащей ладонью.

Не собиралась брать сказки в руки, не хотела к ним прикасаться. Но книга сползла по краю дивана и шлепнулась на пол. Из нее выпорхнуло несколько оторвавшихся страниц. Марина подняла одну и машинально прочла первую строку. А за ней еще одну. И еще.

«Жила-была большая семья. Прямо большая-пребольшая, как королевская семья из сказки про двенадцать лебедей или воронов – тут уж кому как. Да и семья эта тоже была, можно сказать, королевская (а можно и не сказать, а только подумать. А уж если представить...). Были там сыновья и дочери, братья-сестры, да один родитель. Отец…»

Глава 4

Сутки Марина провела в горячечном бреду, слезах и обездвиживающей слабости. В краткие моменты прояснения, она обнаруживала себя то заваривающей сотую чашку чая, то свернувшуюся клубком на постели. Однажды нашла себя сидящей на корточках в коридоре – не хватило сил дойти из туалета до комнаты. Дымка тревожно мурчала и бодалась о бедро и руки, теребила за край рукава, будила. И успокоилась лишь когда хозяйка смогла наконец-то встать и завершить маршрут.

Кажется, ей кто-то звонил и даже стучал в дверь. Отвечала ли она хоть раз – этого Марина не помнила. Ватная боль в ее голове то и дело сменялась звоном зеленого хрусталя, и тогда мир затапливало слезами.

– Прости, прости, прости, – шептала Марина, так сильно вдавливаясь горящим лицом в подушку, словно собиралась задохнуться, и стискивала пальцами теплую серую шерстку.

Дымка прощала.

На следующее утро, стоя перед узким зеркалом в прихожей, Марина решила, что если слегка припудрить и не приглядываться, то вполне можно считать себя уже здоровой. И еще, что откладывать поход к обувному мастеру больше никак нельзя.

Она сунула ноги в ветхие кеды, которые все еще не выбрасывала специально для такого аврального случая, упаковала сапожки в пакет, замотала горло любимым толстым шарфом и вышла из квартиры.

Улица встретила ее сырой тишиной и пронзительной высотой белесого неба. Марина шла, внимательно огибая лужи и терпеливо стоя на каждом светофоре. Торопиться было некуда, да и совершенно не хотелось, памятуя о недавней неслучившейся аварии. Она уже почти дошла до нужного поворота, когда сбоку мелькнуло что-то приятно-фиолетовое. Марина повернула голову и замерла напротив витрины.

Это было платье ее мечты. Того самого идеального фиолетового оттенка – самого настоящего, без баклажанной тьмы или сливовой слащавости, строгого и одновременно нежного. С пышной юбкой, подчеркнутой талией и по-детски трогательными рукавами-фонариками. Поверх него на плечах манекена висел воздушный шарфик молочного цвета с вышивкой из микроскопических серебряных звездочек. Марина вздохнула, не в силах сделать новый шаг.

– О, привет Мари!

Марина заставила себя обернуться на оклик.

– Ой, Линда, привет, – ей пришлось задрать голову, чтобы смотреть не в вырез декольте, а в лицо давней знакомой. – Сколько лет… Прекрасно выглядишь!

Можно было и не говорить столь очевидные вещи, но не сказать этого Марина не могла. Линда была женщиной-образом, женщиной-идеалом. Именно для таких богинь, как она модельеры создавали все те наряды, в которых обычные девушки выглядели жалко и нелепо. Для таких, как Линда, весь мир становился декорацией, фоном, подчеркивающим красоту. Вот и сейчас, невесть откуда взявшиеся лучи холодного солнца осветили фарфоровые скулы, молочные локоны, блеснули на огромных дизайнерских серьгах – обрисовали идеальный силуэт на фоне поблекшей улицы. Словно Линда сама была одним из лучей, проблеском света среди общей серости.

Марина никогда не считала себя дурнушкой. Но стоило ей оказаться в компании Линды, как вылезала наружу вся неловкость и скованность. Сразу становились заметны секущиеся концы волос, оторвавшаяся пуговица или торчащая из рукава нитка. Несмотря на это, Марина была едва ли не единственной однокурсницей Линды, с которой та завела и сохранила до сих пор что-то вроде дружбы.

– Спасибо, – отмахнулась Линда и обратила внимание на витрину. – Что ты тут… о! Чудное платье. Ты знаешь, а оно тебе, пожалуй, действительно бы подошло.

Марина только плечами пожала. Объект их общего интереса выставлялся в таком магазине, что даже пройти мимо него казалось слишком дорогим удовольствием.

– Пойдем примерим, – заявила Линда.

– Что… нет! – но Марину уже ухватили за запястье цепкие пальцы в белоснежных перчатках.

В следующий миг она уже стояла у примерочной, а Линда уверенно распоряжалась вышколенными продавщицами. «Госпожа и горничная», – подумала Марина, оглядывая просторный интерьер, в котором света и блеска было больше, чем товаров. Короткие взгляды персонала лишь подтвердили эту ассоциацию.

– Мари, ну чего замерла? Иди переодевайся.

Она была даже рада юркнуть за плотную штору и на несколько минут остаться в мнимом одиночестве. Под пальцами нежно шуршали складки. По краю подола обнаружилась тончайшая вышивка из растительных мотивов – в цвет ткани. Марина заставила себя выпустить сокровище из рук и начала раздеваться. Прежде чем вновь прикоснуться к платью, она аккуратно сложила свою одежду на пуфе, намеренно растягивая волшебный миг.

Когда платье идеально обняло тело, она даже не удивилась.

– Ты скоро там? – раздался нетерпеливый голос подруги, и Марина вышла из примерочной.

Продавщицы синхронно ахнули, или эти восхищенные возгласы лишь привиделись ей. Но даже Линда на секунду замерла, красиво изогнув бровь. Марина позволила себе счастливую улыбку – из зеркала ей улыбнулась принцесса. Нет, до королевского статуса Линды ей было далеко. Но принцесса была самая настоящая. Марина не сдержалась, прыснула в ладошку, по-детски крутнулась на одной ноге.

Что-то хрустнуло под пяткой. Наверное, обрывок целлофановой обертки, фантик, клочок бумаги. Осколок зеленого стекла?

Марина замерла, поймав в зеркале взгляд поверх своей головы. Линда смотрела холодно, словно хищник примеривающийся к добыче. Или к сопернику. Ее ореховые глаза потемнели, бархатный свет в них сменился вязким омутом зыбучих песков. Марине стало зябко, захотелось вернуться в свой бесконечный толстый шарф. Под пальцы попалась бирка с ценником, она совершенно случайно посмотрела на него и с трудом сдержала испуганный возглас.

Нет, Марина никогда не считала себя бедной – ей вполне хватало. Но это платье стоило три ее зарплаты. Три. Со всеми переработками и премиями.

– Чудесно, – Линда подошла совсем близко, закогтила Марину, словно хищная птица, крутанула туда-сюда. – Ты в нем словно куколка. Ну точно. Самая настоящая кукла.

Марина взглянула в зеркало. И в самом деле, на нее оттуда смотрела теперь фарфоровая пустышка. Игрушка, созданная чтобы украшать интерьер или служить бессмысленной забавой. Искусственный ребенок. Вся эта пышность, складочки, глупые рукава-фонарики – они больше подошли бы маленькой девочке, все еще верящей в чудеса. Не Марине. Не для нее.

– Ой, да не кисни, конечно же я его тебе подарю, – Линда театрально всплеснула руками.

– Нет! – Марина вскрикнула так, что сама испугалась.

– Не скромничай, такой куколке это не к лицу.

Кто угодно мог счесть улыбку Линды ласковой, но Мари вдруг отчетливо поняла – подруга в ярости. Она нашла причину всех своих бед, всех своих неудач и печалей. И сейчас намеревалась растоптать ее, размазать, вдавить в грязь, вырвать из рук нечаянное чудо и превратить его в пустоту, в обрывки цветной бумаги.

«За что?» – хотелось спросить Марине, но она знала, что не получит ответ. Что, возможно, сама Линда его не знала.

– Да, мы берем, – Линда уже шагнула в направлении кассы.

– Не надо, – простонала Марина, цепляясь кончиками пальцев за рукав ее жакета. – Не надо, пожалуйста…

Она изо всех сил боролась с подступающими слезами. Ей хотелось сорвать с себя это платье, забиться в примерочной и никогда не вылезать оттуда. А еще лучше – убежать далеко-далеко и больше никогда не сворачивать на эту улицу.

– Что значит не надо? – громко возмутилась подруга, делая вид, что не замечает завистливых и одновременно жалобно-брезгливых взглядов персонала. – Дорогая, я видела в чем ты ходишь – это же кошмар! Кто-то же должен о тебе…

– Извините, но на вашей карте недостаточно средств, – прошелестела продавщица.

Эти простые слова прозвучали как заклинание, что способно было остановить время или даже повернуть его вспять.

– Не может быть, – пробормотала Линда после минутного замешательства. – Проверьте еще раз.

Марина затаила дыхание.

– Недостаточно средств, – вновь повторила продавщица виноватым тоном.

– Этого…

– Проблемы, дорогая?

От неожиданности вздрогнули даже манекены, но сильнее всех – Линда. Марина смотрела прямо на нее и успела заметить короткую гримасу боли на идеальном лице. Словно в подругу выстрелили, или провернули нож в ране.

– Ты снова обнулил мой счет, – бесстрастно констатировала Линда, а потом добавила совсем тихо и даже печально. – А я хотела сделать подруге подарок…

– Какой?

На Марину обратили внимание. Она заставила себя посмотреть в ответ и тут же отвела взгляд, не в силах выдержать потока энергии, бьющего из колдовских зеленых глаз незнакомца. Он выглядел поистине царственно. Марине тут же подумалось, что только такой мужчина мог встать рядом с Линдой – они идеально дополняли друг друга.

– Всеволод, знакомься – это Мари, моя подруга со времен института. Правда ведь ей идет это платье? Она в нем как куколка.

Марина зажмурилась. Что-то колючее поселилось у нее в груди и вот-вот было готово вырваться наружу криком, истерикой, безобразной сценой.

– Ну почему сразу куколка? – бархат мужского голоса неожиданно заглушил колкую боль. – Куклы мертвы, а твоя подруга полна жизни. Она скорее похожа на принцессу. Или волшебную фею.

Марина распахнула глаза в тот миг, когда он склонился перед ней и, захватив в плен ее руку, поцеловал запястье:

– Безмерно рад знакомству, Мари. Это платье создано специально для вас. Вы восхитительны.

– Влад всем так говорит. Дамский угодник, – усмешка Линды была столь натянутой, что Марина сразу поняла – она врет.

Не всем. От этой мысли стало еще страшнее. Марина хотела вынуть ладонь из сильных пальцев, но не смела. Хотела ответить хоть что-то – и не могла.

– Ты права, дорогая – платье определенно стоит купить.

– Да, – попыталась вернуть себе инициативу Линда. – А то бедняжка вечно ходит в каких-то обносках…

– Ты ничего не понимаешь в современной моде, – одернул ее Всеволод. – Хотя сама ведь купила какой-то растянутый свитер на прошлой неделе.

– Это не одно и тоже!

– Да ну?

Улыбка, даже такая – с затаенным в ней злым напряжением – волшебно преображала волевое лицо Влада. Сразу захотелось улыбнуться в ответ. Но Марина робела. К тому же ее все еще задевали волны бессильной злости, идущие от Линды.

– Хотя, кое в чем ты права, пожалуй, – вдруг согласился он, так и не донеся свою карту до кассы. – К такому платью просто необходима подобающая обувь. И шарф. Сумочка. Пальто. Девушки, помогите нам.

Марина не успела возразить, а ее уже взяли в оборот. На плечи невесомо опустился тот самый шарфик с витрины. Перед ней возникли три сумочки на выбор. И два фасона пальто. И берет.

– Не обольщайся, – ядовито прошептала Линда, заботливо поправляя складки звездного шарфа. – Влад любит увлечься какой-нибудь безделицей. Поиграется и забудет.

– Что? – вновь возникшая в зеркалах принцесса растерянно захлопала ресницами. – Ты о чем?

– О том, что это мой муж. И он любит меня, – Линда с такой силой стиснула ее плечи, что Марина невольно ойкнула.

– Отчаянно и безответно. И не всегда понимая, за что, – невозмутимо добавил Всеволод, внезапно появившись совсем близко. – Мари, ты позволишь?

Он опустился перед ней на одно колено и снял со ступни серенький кед вместе с носком. Ненавязчиво огладил щиколотку большим пальцем. Тепло его руки протекло по ноге вверх и вспыхнуло огненным цветком внизу живота.

– Вот, значит, как ты думаешь? – обронила Линда, словно не замечая интимности момента.

– Ты давала мне повод думать иначе? – спокойно спросил Влад, примеряя на ногу Марины ботильон на невысоком каблучке. – Не жмет?

– Нет, – пискнула Марина, не слыша саму себя.

Ей не хотелось здесь быть. Отчаянно не хотелось застывать трепещущим мотыльком меж пары клинков холодной стали. Где угодно, только не здесь и сейчас, только не между двух смертельно уставших друг от друга людей, некогда возможно действительно любивших.

– Идеально, – заключил Всеволод, когда выпрямился и окинул творение своих рук критическим взглядом. – Ты согласна?

– У тебя всегда был хороший вкус, – нехотя кивнула Линда.

Когда она выпустила Марину из своих цепких когтей, та едва не упала.

Она очень надеялась, что они забудут о ней, как только выйдут из бутика. Но Линда не спешила расставаться со своей неудавшейся жертвой.

– Ты куда сейчас? Домой? – обернулась она на подругу, картинно застывая перед умопомрачительным автомобилем. – Садись, подвезем.

– Нет, я…

Всеволод подхватил ее ладонь, как ветер подхватывает опавшие листья. Галантно довел до машины и распахнул перед ней заднюю дверцу.

Марина повиновалась, словно зачарованная. И закусила губу от боли, когда услышала брошенное подругой: «я же говорю – кукла».

– А ты тогда кто? – спросил Влад, занимая водительское сиденье.

– Кто? – вопросом на вопрос ответила Линда, садясь рядом с ним.

– Тварь, – бесстрастно заключил Влад и поправил зеркало. – Мари, пристегнись, пожалуйста.

Марина почти вслепую потянула ремень безопасности. Рука врезалась во что-то деревянное, и она только сейчас поняла, что большая часть заднего сиденья занята каким-то предметом. И что неприятный гнилой душок ей вовсе не чудился. Она тихо ойкнула, когда разглядела тусклую от старости раму и почерневший холст.

– Чего ты там? – оглянулась Линда. – Это еще что?

– Ой, прости, совсем забыл про нее, – Всеволод ласково взглянул на Мари через зеркало заднего вида.

– Что это за дрянь?

– Дрянь – это ты. А это – работа для моего знакомого реставратора. Мари, она тебе не слишком мешает? Могу убрать ее в багажник.

«Это он о картине или о жене?» – вдруг подумалось Марине, и она не успела ответить.

– Потерпит, – бросила Линда. – Поехали уже.

Какое-то время ехали молча. Но напряженная атмосфера в салоне и присутствие рядом картины не позволяли Марине расслабиться. А еще навязчивая мысль, что она забыла нечто крайне важное.

– Аааа! – вдруг воскликнула Линда. – Как же с вами скучно!

Всеволод не отреагировал. Марина тоже сочла за благо промолчать. Но подруга все равно обернулась к ней.

– А ведь обновки нужно отметить, – заявила она с самой дружелюбной улыбкой на какую только была способна сейчас. – Да, Мари?

Марина неопределенно пожала плечами.

– Точно. Высадишь нас возле Маринкиного дома. Домой я сегодня не еду.

– Опять? – устало спросил Влад.

– Снова! Что мне там делать? На твоих шлюх любоваться?

– Я не пользуюсь услугами проституток, – кажется, Линде все-таки удалось задеть мужа – голос его был полон острых осколков льда.

– Ты знаешь, о ком я.

– Ты сама-то знаешь?

Марине вновь захотелось исчезнуть. Раствориться, просочиться сквозь кожаное сиденье. Она поняла, как неловко и мерзко чувствуют себя дети, присутствуя при ссоре родителей.

– Вот ее дом, – обронила Линда. – Тормози.

Марина заторопилась, но запуталась в новом шарфике и не сразу вспомнила о ремне безопасности. Поэтому Всеволод успел и припарковаться, и выйти, и открыть для нее дверцу. Ей осталось лишь благодарно опереться о поданную руку. Линда выбралась из автомобиля сама.

– Спасибо, – заставила себя произнести Марина, прежде чем бросилась догонять подругу.

– До скорой встречи, – послышалось ей прощальное обещание, но это уж точно было плодом взбудораженного воображения.

Такие мужчины, как Влад, никогда всерьез не интересовались такими неприметными девушками, как Марина. К тому же ей даром не нужно было это внимание после тех сцен, в которых она невольно поучаствовала.

– Смотри-ка, у меня до сих пор ключ от твоей квартиры хранится, – удивленно объявила Линда, едва Марина с ней поравнялась. – Что, Его Величество уже пожрал твое мышиное сердечко?

– Перестань, – устало попросила Марина.

– А почему нет? Развлекись, развейся. Когда еще на твою долю выпадет такое приключение? – Линда и сама вдруг показалась Марине до крайности опустошенной. – От тебя он хоть ничего не подцепит…

– Прекрати, – снова попросила Мари, поднимаясь за подругой по лестнице.

– А то и ребеночка ему родишь…

– Хватит! – слово вырвалось слишком громко и ударило Линду в спину.

Та вдруг как-то обмякла вся, уронила горделивые плечи:

– Прости.

Все обиды и возмущения встали у Марины комом в горле. Она молча забрала ключ из ослабевшей руки и открыла дверь своей квартирки.

– Чай будешь?

– Буду, – Линда тихо сбросила сапоги и прошла на кухню.

Марина задержалась в коридоре, стягивая с шеи шарфик и выпутываясь из узких рукавов нового пальто. Нового пальто… Она ахнула, сообразив наконец, что забыла. Господи, да все: сумка, пакет с сапожками, джинсы, старый любимый свитер – все до сих пор лежало на пуфе в примерочной! Кеды и вовсе остались валяться у зеркала.

Марина сделала было шаг в сторону выхода. Но сперва вспомнила о гостье. А потом представила, как приходит в тот бутик снова и как просит вернуть ей свое старое заношенное тряпье. Нет, сегодня она уже определенно не была способна на столь героический поступок.

Линда к тому времени уже обосновалась на кухне. Заняв табурет в любимом Маринином углу и игнорируя недобрые взгляды Дымки, она с ленивым любопытством крутила в руках потрепанную книгу. Марина еле удержала себя от попытки тут же ее отнять и спрятать.

– Где-то я слышала об этой книжице, – хмыкнула Линда.

– Это просто сказки, – прозвучало, как оправдание.

– Да? – Линда перелистнула несколько страниц. – Интересно.

Вторая сказка

Ветер гнал по Серой Пустоши осколки и былинки прошлых и будущих Вселенных. Особо крупные частицы цеплялись за хрупкие веточки мертвого самшита, черным кружевом разряжающего унылую пастораль пространства. Цеплялись, застревали и мотались на ветру рваными тряпицами. Где-то шумел Океан, но отсюда можно было различить разве что свинцово-серую линию между пустым небом и серой землей.

Черный подошел к краю обрыва и неприязненно глянул вниз. Бездна дохнула в него запахом остывшего пепла. Черный ей тоже не нравился.

– Он просто оставил тебя здесь и ушел? – спросил он деланно равнодушным тоном.

Собеседник, которому адресовался вопрос, приоткрыл воспаленные, неприятно-розовые веки. Оскалился скорее по привычке. Кого угодно мог испугать полуголый собачий череп с бесконечными рядами зубов в кроваво-красной пасти, но только не Черного.

– Оставил и ушел? – снова спросил Черный, игнорируя оскал.

– Да…

– Почему ты не пошел за ним?

– Он сказал ждать здесь.

Черный сплюнул бы, но звериная челюсть мало подходила для этого жеста, а переворачиваться в Серой Пустоши он бы не рискнул даже для более необходимых действий.

– А цепь повесил для надежности? – Черный тронул могучей лапой сегменты толстой массивной цепи, приковывающей брата к краю пропасти. – Почему ты позволил?

– Потому что это был Он…

– Это не был Он, тупица ты белобрысая! – рявкнул Черный.

Зверь тут же оскалился ему в ответ, но даже этот оскал был всего лишь попыткой защититься от правды, метко хлещущей из горла Черного прямо в гноящиеся язвы на синюшно-белой пергаментной коже твари.

– Он никогда бы не надел на тебя цепь, – устало сказал Черный, даже немного стыдясь за свою гневную вспышку. – Кому, как не тебе это знать, Белый?

Тварь, некогда называвшаяся Белым, вздохнула. От ее дыхания в воздух взвились серые былинки.

– Сколько ты уже здесь? – спросил Черный, провожая былинки взглядом.

– Две вечности и одно короткое никогда, – ответила тварь, не глядя никуда, кроме горизонта.

Где-то там, за серой линией, клинком располовинившей мир на два серых ломтя – небо и землю – где-то там бродил не Он. Кто-то похожий на Него, но бросивший и предавший. Оставивший бесконечно ждать на краю Бездны. Потеряв где-то на дне котомки своей жизни Золотое сердце Зверя и даже не помня об этой своей потере.

– Две вечности, – глухо повторил Черный. – Кто-то приходил к тебе до меня?

– Были, – глухо ответила тварь.

– Что стало с ними? – спросил Черный. Хотя мог бы и не спрашивать.

Голод и боль – два неотлучных спутника одинокой твари совсем недавно пировали здесь. Свидетельствами их пирушки служили разбросанные по округе иссушенные тела, обглоданные кости и погасшие сердца, своими очертаниями напоминавшие трупики обугленных птиц.

Черному стало грустно. Ему всегда становилось грустно, когда старший попадал в петлю.

– Сколько раз я говорил тебе – люди не достойны твоего дара. Они не ценят даже собственные сердца.

– Он не был человеком, – возразила тварь, устало прикрывая больные, текущие гноем и уже подслеповатые глаза.

– Сколько раз я говорил тебе? – повторил вопрос Черный.

– Если бы твои слова были звездами, их хватило бы на одну маленькую вселенную, Молчаливый, – в голосе твари была насмешка, пополам с горечью.

Черному снова захотелось сплюнуть в бесплодную землю Серой Пустоши.

– Брал бы пример с Рыжего, – сказал он.

– А что Рыжий? Я давно не видел его.

– Он разорвал свое сердце на тысячи огнистых искр и пустил их по ветру. И сам побежал следом, – сказал Черный и зачем-то тревожно обернулся.

Нет, искорка, пролетевшая перед взглядом его карих глаз, была всего лишь отсветом далекой грозы.

– Так и бегает где-то.

– И искры не гаснут? – спросила тварь тихо.

– А что им сделается? – Черный фыркнул. – Попадая в сердца неосторожных путников, они укореняются там прочно и разгораются жарче. Словно сухой хворост в хорошо сложенной печи. И эти счастливчики, с рыжиной в груди, не могут больше подолгу оставаться на одном месте и горевать об упущенных возможностях.

Ветер принес с востока пронзительный чаячий крик и острый запах грозового дождя. Черный чутко дернул носом и продолжил, чувствуя, что Белому важно слышать о живом:

– Если путник поймает искру в ладони и сумеет ее удержать, то смелее и сноровистее этих рук не будет равных в любом деле. А если искра попадет в глаз, то конечно будет больно – угольком-то под веко – но когда проморгается, то сквозь рыжину путник увидит мир полный открытых дорог и нехоженых тайных троп.

– И что? – спросила тварь, подняв тяжелую узкую морду, пропуская ветер сквозь костистые ноздри. – Ни одна искра не погасла?

– Гасли, конечно. Всякое бывало. То об черные шоры разобьется, которые вокруг глаз оборону держат. То натолкнется на руки, что по локоть в крови, да от сырости тут же зашипит и почернеет. То вместо сердца найдет часовой механизм и осядет там ржавчиной. Но бывало, что и часы, рыжиной тронутые, идти назад начинали – до того момента, когда они еще были настоящим сердцем.

– Когда-нибудь все погаснут, – ощерилась тварь. И синюшная гниль побежала от кровавой пасти глубже, обнажая кожу из-под клочьев грязно-белой шерсти.

Черный вздрогнул и недобро посмотрел на цепь.

– Теперь я вижу, что ты пробыл здесь слишком долго. Две вечности…

– И никогда, – напомнила тварь.

Черный кивнул.

– Белый бы никогда не сказал то, что говорит тварь. Он бы верил в Рыжего.

– Золотое сердце нельзя разорвать на искры, – напомнил Зверь, когда-то называвшийся Белым.

– Я помню. Но его можно взрастить до размера Океана. И тогда каждому в нем найдется место. Хватит разлеживаться, вставай.

– Не могу, – сказала тварь. – Цепь уже слишком коротка. А сердце Он так и не выбросил.

– Не выбросил, – кивнул Черный. – Но у меня есть кое-что, что поможет тебе, пока ты не найдешь того, кто бросил тебя.

– Зачем мне искать его?

– Чтобы я смог вырвать ему сердце и отдать тебе, взамен потерянного. Мы ведь уже делали так, помнишь?

– Помню. Мне не понравилось. Чужое сердце долго приживается.

– Зато меньше болит, чем потерявшее свет Золотое, – парировал Черный и рванул мощными зубами звенья цепи.

Тварь немедленно взвилась на лапы и клацнула пастью. Черный не стал уклоняться. Гнилые зубы твари вспороли кожу на плече. На серую землю хлынула черная кровь, тут же исходя паром.

– Пей, – глухо скомандовал Черный, не выпуская цепь из пасти.

Тварь припала к черной луже, залакала. Замелькал пурпурный длинный язык, ловя малейшие капли добровольной жертвы. Тяжело заходили обтянутые бледной кожей бока, с просвечивающими ребрами.

Пустошь пила вместе с тварью – Черный слабел. Но ему еще хватило сил для рывка. Ржавые звенья напряглись и лопнули с жалобным стоном, канувшим в Бездну вместе с обрывком цепи. Белый облизнул испачканную пасть и глянул на младшего почерневшими глазами.

– Зря ты кормишь тварь, – в голосе прозвучал мягкий укор.

– Ты тоже кормил меня, – хрипло выдохнул Черный, чуть покачиваясь на нетвердых лапах. – Когда меня ранило, как тебя сейчас.

– Это опасно.

– Тогда тебя это не останавливало.

Белый встряхнулся, сделал пару пробных шагов и тут же подпер оседающего Черного острым плечом.

– Тебе нужно отдохнуть.

– Не время отдыхать, – мотнул лобастой башкой Черный. – Цепь вернется за тобой прежде, чем я восстановлюсь. А на второй раз меня может не хватить.

– Ты прав, – кивнул Белый, на чьей шерсти кляксами проступали черные пятна. – Нужно найти не Его и вернуть мое сердце прежде, чем тварь снова почувствует голод.

– Рыжего бы сюда, – вздохнул Черный, тяжело ступая. – Он бегает быстрее нас.

Серая Пустошь все еще была голодна и пыталась пить его силы через кожу на лапах, подсовывая под нее острые крошки.

– Но никогда не находит то, что ищет, – напомнил Белый.

– Ты находишь, зато, – огрызнулся Черный. – Да так, что искать потом приходится тебя.

– Ты искал меня? – в голосе Белого мелькнуло удивление.

– А зачем, по-твоему, я пришел в Серую Пустошь? – хмыкнул Черный. – Не до нутра же я почернел, братишка.

В чернильном взгляде Белого мелькнула золотая искорка.

– Спасибо, – выдохнул он, чувствуя предательскую дрожь в лапах. – Брат.

Черный зубасто улыбнулся и мотнул головой в восточную сторону.

– Скроемся в грозе. Туда цепь не поползет.

Белый согласно кивнул, и два Зверя, поддерживая друг друга, медленно побрели навстречу певучим зарницам.

Глава 5

– Занятная сказочка, – протянул Линда, перелистывая очередную страницу. – Весьма.

Марина придвинула к ней чашку и вазочку с печеньем, но подруга не обратила ни малейшего внимания. Она словно была не здесь, ее взгляд рассеянно блуждал по геометрическому рисунку обоев и ряду навесных шкафчиков.

– Занятная сказочка, – повторила она и вдруг оскалилась на миг.

Марина вздрогнула, запоздало отдернула руку от чашки.

– Линда?

Та метнула в нее хищный взгляд и резко захлопнула книгу. Будь у сказок твердая обложка, жест получился бы более эффектным. А так только глухо вздохнули страницы.

– Дрянная книга, – подвела итог Линда. – Тупые, псевдофилософские сказочки. Чушь собачья. Выкинула бы ты ее, Мари.

Тонкая рука уже взмахнула в сторону мусорного ведра, но Марина книгу перехватила.

– Не могу. Она… она не моя.

– Ясное дело, не твоя.

У Марины аж в груди екнуло от этих слов.

– В смысле?

Линда пожала плечами и достала из сумочки сигареты.

– Ну, сколько тебя знаю, ты обычно что-то более приличное читаешь. А не этот экзистенциальный бред.

– Мне ее… друг… дал почитать.

– Ну так и верни. Другу, – Линда выдохнула дым прямо в кошачью морду. – Пускай он с ней мается.

Возмущенная таким отношением Дымка незамедлительно ретировалась из кухни.

– Я верну, – Марина не знала, куда деть глаза. – Потом. Когда дочитаю.

Линда посмотрела на нее как-то странно. Со смесью печали, насмешки и… тревоги?

– Дура ты, Мари, – вздохнула. – И друг твой дурак наивный.

– Почему это? – Марине стало обидно не столько за себя, сколько за Виктора.

Линда вновь посмотрела на нее этим непонятным взглядом. Подвигала челюстью, словно силилась прожевать слова. Открыла было рот, но сказать ничего не успела – запиликал телефон.

– Прости, – Марина бросилась на звук.

В коридоре смартфона не оказалось. Марина замерла на миг, соображая, как в квартире мог звучать телефон, если он должен был лежать в магазине, в забытой сумке. Потом сообразила, что видимо забыла его гораздо раньше – еще до выхода из дома. А значит он был в комнате.

Так и оказалось. Мелодия звала из-под скомканной подушки. Марина и не услышала бы, если бы Дымка не своротила половину постели, устраиваясь поудобнее.

– Алло?

– Мари, ну наконец-то! – Виктор облегченно выдохнул по ту сторону трубки. – Ты где пропала?

– Болела.

– Ой, я так и знал. Сейчас-то, надеюсь, все в порядке?

– Да, я…

– Это хорошо. А у меня тут катастрофа случилась. Грандиозная катастрофа!

У Марины пересохло во рту.

– Что случилось? – она с трудом заставила себя спросить.

– Книга…, – Виктор вдруг осекся и произнес совсем тихо. – Знаешь, Мари, это не телефонный разговор. Ты бы приехала, а?

– Я… я…, – Марина судорожно пыталась найти оправдание своему поступку.

– Мари, ты мне очень нужна, – почему-то голос Виктора звучал не сердито или разочаровано, а скорее просяще. – Пожалуйста. Я больше никому не могу рассказать.

– Я скоро буду, – сдалась Марина.

– Жду.

Она так и вернулась на кухню, сжимая телефон в поднятой руке.

– Линда, мне…

– Что так и пойдешь? – подруга с усмешкой глянула на нее поверх чашки.

– Что? Ой, – Марина сообразила, что так и не переоделась после бутика. – Нет, я сейчас… а ты…

– Я тебя подожду, – снисходительно кивнула Линда.

– Я не знаю, когда…

– А я не тороплюсь. Если задержишься до ночи, то у тебя тут есть чудный диванчик.

Марина качнулась с пятки на носок, понимая, что у нее нет никакой возможности выпроводить незваную гостью. С другой стороны, а зачем было ее выпроваживать? Линда была не из тех людей, кто мог бы что-то украсть или испортить. Да и что можно было взять с этой квартиры? Но Линде, похоже, настолько не хотелось возвращаться в свою золотую клетку, что она была готова терпеть убожество обычной жизни.

– Ладно. Если захочешь есть, в холодильнике есть суп вчера… позавчерашний, кажется. И сосиски еще.

– Пир богов, – криво улыбнулась Линда, прикуривая новую. – Иди уже.

Марина поспешила обратно в спальню, чтобы сменить платье на привычные джинсы и свитер. После, почти боязливо влезла в новое пальто и сапожки. Откопала в шкафу еще один вязанный шарф, рассовала мелочь по карманам.

– Я пошла, – подала голос в сторону кухни.

– Счастливого пути, – отозвалась Линда.

Марина не была уверенна, что у нее хватит смелости нажать на звонок. Но Виктор словно бы ждал ее и высматривал в глазок – распахнул дверь прежде, чем она поднялась на площадку этажа.

– Входи-входи быстрее, – он втянул ее в прихожую и торопливо заперся. – Ты не заметила, за тобой никто не следил?

– Нет, – пролепетала Марина.

Она и не думала о таком. Кому могло прийти в голову следить за ней? И зачем?

– Раздевайся пока. Я нам чай заварю, – Виктор протопал на кухню.

Марина задумчиво проводила его взглядом и заметила творящийся вокруг хаос. Нет, квартирка и раньше не отличалась образцовым порядком, но сейчас она выглядела так, словно пережила нашествие татаро-монгольского ига.

– Что у тебя случилось? – спросила Марина, осторожно переступая через груду мусора на полу.

– А ты не видишь? – Виктор трагически взмахнул той рукой, которая была не занята чайником. – Мне учинили обыск!

– Кто? – ахнула Марина.

Она подняла опрокинутый табурет и вместе с ним забилась в привычный угол.

– Кабы мне знать! – Виктор грохнул перед ней кружку, из которой приятно пахнуло мелиссой. – Явились бугаи в черном, помахали перед лицом ксивами, перевернули квартиру. Выгребли половину дедушкиных дневников! И – самое страшное…

– Ой, Вить, они тебя били?

– А, и это тоже, – Виктор осторожно тронул распухшую скулу. – Но это ерунда, это не самое страшное, Мари. Они украли книгу!

Марина выронила ложечку.

– Какую книгу? – само сорвалось с губ.

– Ту самую, – Виктор резко перешел на трагический шепот. – «Сказ о трех Зверях извечных и страшных Тварях бессердечных». Нету ее. Пропала! Они забрали. И я уверен, что именно за ней они и приходили.

– Почему?

– Как почему? Потому что Зверей этих не один я ищу.

– А кто еще? – Марина машинально подавала реплики, не смея поднять на Виктора глаз, не смея даже шелохнуться.

– Ох, не знаю, Мари, – Виктор наконец-то перестал нависать и плюхнулся на соседний табурет. – Но явно в этом большие люди замешаны. Очень большие люди.

– С чего ты взял?

– Да ты бы видела, на каких тачках эти мордовороты сюда приехали! А они ведь всего лишь шестерки, исполнители.

Марина посмотрела в окно, словно во дворе все еще могли стоять те самые крутые тачки. Но вместо них заметила улыбку Виктора, отразившуюся в грязном стекле.

– Для человека, которого только что обокрали, ты как-то слишком радостно выглядишь, – заметила Марина, пряча нос в кружке.

– Во-первых, обокрали меня не только что, а еще вчера. Первый шок и ужас давно прошли, – заметил Виктор, продолжая улыбаться. – А во-вторых, для меня этот обыск – лучшее доказательство того, что Три Зверя действительно существуют. И что их реально отыскать. Понимаешь?

– Не понимаю, – мотнула головой Марина и тут же пояснила. – Зачем кому-то вообще понадобилось искать этих Зверей?

– Мари, ну ты чего? – разочарованно протянул Виктор. – Ты меня тогда слушала вообще?

– Когда?

– Когда я тебе в первый раз про них рассказал.

– Прости.

– Эх, Мари, – вздохнул Виктор. – Тот, кто владеет сердцем Зверя – получает почти безграничные возможности. Власть, богатство, таланты, знания. А тот, кому удастся завладеть всеми тремя сердцами – получит власть над Миром. Представляешь?

Марина вздрогнула и сильнее стиснула пальцы на боках чашки.

– Нет. Не представляю. Как-то это… слишком сказочно.

– До вчерашнего дня я тоже сомневался, – кивнул Виктор. – Но будь это обычными сказочками, сильные мира сего не посылали бы своих людей обыскивать захудалую квартирку покойного пенсионера. Правильно?

Марина нехотя кивнула.

– Но ведь теперь ты не сможешь продолжать поиски, – произнесла она, старательно пряча надежду. – Без книги.

– Ерунда, – жизнерадостно отмахнулся Виктор. – Я успел ее уже до дыр прочитать. Все сказки помню. Главное, что у меня сохранились дедовы дневники.

– Не все.

– Тех, что есть, мне хватит.

– Звучит как-то слишком самоуверенно, – нахмурилась Марина.

– А я в себе уверен, – Виктор вздернул нос. – Именно мне предначертано найти Зверей. Ведь не зря же я стал наследником…

– Человека, что за всю жизнь так и не смог их отыскать, – Марина сама удивилась холодности своего голоса.

Виктор насупился:

– Мари, ну чего ты такая занудная сегодня?

– Прости, – Марина прикусила губу. – Я просто очень за тебя испугалась. Они ведь тебя и убить могли.

– Ну, как видишь, я живой, – Виктор ей подмигнул и отобрал опустевшую чашку. – Не бойся за меня, Мари. Я везучий. Давай, я налью тебе еще чаю и расскажу одну из сказок. Думаю, она тебе понравится.

Марина неуверенно кивнула.

Третья сказка

– Кто ты? – спросила девочка, когда смогла разглядеть в окружающей ее тьме очертания острой морды.

Осторожно протянула руку, думая, что невиданный зверь отпрянет. Но Зверь и не думал отстраняться. Черный подвижный нос обнюхал белую ладошку.

Девочка пахла пылью и лошадьми. И еще немного молоком. Зверь облизнулся и решил все-таки ответить.

– Я Рыжий.

– Это я вижу, – улыбнулась девочка и, дотянувшись, погладила шелковистую рыжую шубку зверя. – Ты красивый. Как тебя зовут?

Рыжий задумался. За всю его долгую жизнь ему давали бесчисленное множество имен и прозвищ, и потому настоящего имени у него давно уже не было.

– Рыжий, – повторил Зверь очевидное.

Девочка посмотрела удивленно, но кивнула:

– Хорошо.

В обоюдном молчании прошло несколько минут, в течении которых Рыжий пытался понять, что привело его на этот Перекресток и почему он до сих пор не продолжил свой бег.

– А ты не хочешь узнать, как меня зовут? – спросила, наконец, девочка.

Рыжему было все равно. Его никогда не интересовали дети, даже такие странные. Впрочем, Рыжий даже не был уверен, что она странная. Кто их знает, этих детей – может для них нормально торчать посреди Перекрестка и не бояться пробегающих мимо Зверей? Рыжий в детях вообще не разбирался и не очень-то стремился разобраться, поэтому узнать имя девочки не входило в его планы.

Но она молчала, ожидая вопроса, и Зверь подумал, что с него не убудет, если он просто будет вежливым:

– Как тебя зовут? – спросил Рыжий.

– Мара, – ответила девочка и улыбнулась, продемонстрировав мелкие беленькие зубки. И снова добавила: – Ты красивый.

Рыжий знал о своей красоте, но услышать это от кого-то еще всегда было приятно. Он хмыкнул, разглядывая маленькую собеседницу. Заметил, что она стоит на Перекрестке босая, а ведь во Вселенной шел черед осенних циклов и сами звезды горели хоть и хрустально-ярко, но почти не согревали Пути.

– Тебе не холодно?

– Очень холодно, – девочка погрустнела и даже шмыгнула носом.

– Тогда почему ты тут? – спросил Рыжий. – Если холодно – нужно сесть у очага, а не торчать на Перекрестке.

– Я заблудилась, – снова шмыгнула носом девочка. – И не знаю, где мой очаг.

Зверю стало тоскливо и жалко. Он сел, задумчиво почесался задней лапой, размышляя о том, позволительно ли отдавать Сердце маленькой девочке и сможет ли она с ним управиться. Но девочка, хоть и зябла и все туже сворачивалась в дрожащий комочек, слабой не выглядела. Да и что есть слабость?

А еще Рыжему было любопытно узнать: как это – быть с ребенком?

– Я помогу тебе, – решился Зверь. – Ты больше не будешь мерзнуть. Держи.

И прямо перед девочкой возник огнистый цветок. Он выпрямился на медном стебле и раскрыл пылающие лепестки, распространяя вокруг себя чистый жар. «Не бойся», – хотел сказать Рыжий, но не успел.

Мара прыгнула, единым движением сгребая Сердце в охапку, и припустила со всех ног.

– Стой! – опешил Зверь. – Куда?

И бросился за ней, ведомый инстинктом преследования и внезапно возникшим испугом. Он бежал быстро, обгоняя кометы и звездных гончих. Но девочка успела оторваться на приличное расстояние и маячила где-то впереди, на границе видимости.

Она видоизменялась на бегу, который уже не был бегом как таковым – босые ноги девочки вытянулись и вывернулись в суставах. Теперь она передвигалась стремительными скачками. Простенькое платьице сменилось лохмотьями грязной шерсти и волос, завешивающих отдельные участки бледного тела. Мара горбилась все больше, прижимая сердце к впалой груди, и скакала, скакала, скакала.

Рыжий бежал со всех лап. Он почти нагнал девчонку, когда она вдруг обернулась, улыбнулась ему, растягивая зубастую пасть.

И впилась мелкими острыми зубками в самую сердцевину огнистого цветка.

Рыжий споткнулся на бегу, пронизанный вспышкой боли. И рухнул на обочину Пути, подняв облачко звездной пыли.

Еще какое-то время он боролся. Вскидывался, надрывно дыша. Силился подняться на звенящие от боли и слабости лапы. Но чем дальше уносила Мара его сердце, тем плотнее становился мрак вокруг Рыжего.

Странник прошел бы мимо, если бы Черныш не заволновался, почуяв что-то живое в груде мусора на обочине Пути. Конь засеменил на месте, задергал узду, силясь дотянуться до почти неразличимой во тьме неровности, задышал шумно. Заинтересовавшись, Странник поднял фонарь и в его лучах различил клочья грязно-рыжего меха.

Тварь была на грани жизни и смерти, истощенная и потухшая. В груди у нее зияла рваная, гниющая черным рана, от которой внутрь и наружу расходились жуткие узоры метастаз. Глаза твари подернулись мутной пленкой, дыхание практически угасло. Она не отреагировала даже на прикосновения, когда Странник поднял ее и понес.

Черныш, хоть и не проявлял враждебности, однако, не позволил уложить, пусть и практически издохшую тварь, на себя. Мало ли. Не хватало еще захребетника получить.

Далеко не сразу Страннику удалось найти ночлег. Что было ничуть не удивительно, с таким-то багажом. Мирные люди не торопились связываться с тварями, тем более с такими странными. Даже сам Странник не мог припомнить, чтобы ему попадалась рыжая тварь. Белых и черных он навидался, а вот рыжих… тем более было удивительно найти ее в таком состоянии вдалеке от Серой Пустоши – все твари стремились туда и всегда у них доставало сил чтобы дойти, как бы далеко они ни были.

Однако, Страннику (или самой твари?) все же улыбнулась удача. В час, когда он уже совсем было отчаялся найти кров и тепло, на Пути словно сам собой возник добротный деревенский домик. Двери отворила миловидная женщина. Взглянула вопросительно, вытирая руки о кружевной передник. Странник поклонился ей до земли:

– Добро к твоему порогу, Марта. Позволь мне согреться у твоего очага?

– И тебе добра под ноги, – кивнула Марта. – Кто еще с тобой?

– Я, мой конь и несчастное создание, нуждающееся в уходе. Оно ранено и умирает.

Марта нахмурилась, вышла из дома и направилась прямиком к Чернышу, рядом с которым на земле лежал сверток из запасного плаща Странника. Приблизившись, она присела на корточки и отодвинув полотняный край заглянула внутрь. Ахнула:

– Рыжий! Будь милостив Отец…

Странник едва заметно поморщился, но промолчал, опасаясь, что Марта откажет так же, как многие до нее. Но женщина ловко и бережно подхватила сверток и торопливо понесла его к дому.

– О коне своем позаботься сам, – распорядилась она. – И поторопись, одной мне не справиться.

Сердца не приживались. Марта шила их из крашенной кожи, из шелка, из отрезков бархата, из ситцевых лоскутков; набивала соломой, осенней трухой, паклей и шелухой гречихи – все без толку. Тварь отрыгивала их черными гнилыми комьями, не позднее заката. И снова валилась без сил, даже если утром еще радовала женщину бодрым рычанием. Марта сметала отверженное сердце пряным веником из жестких трав и кидала в печь. И вновь садилась за рукоделие, пытаясь отыскать единственно верное сочетание материи. Вышивала сердца золотом, расшивала бисером и костяными пуговицами.

Но все больше поддавалась ужасающей мысли – слишком поздно.

Старой дорожной ведьме не дано было совладать с Марой. А в том, что сердце Рыжего пожрала именно болотная нежить, Марта не сомневалась.

Странник оставил их после третьей неудачной попытки с матерчатым сердцем. Марта хотела было попросить изготовить сердце у него, но Странник предугадал ее вопрос и только скорбно покачал головой. Коротко глянув на синие руки с черными ногтями мертвеца, женщина усовестилась и больше этой темы они не касались. И вообще никакой темы не касались, потому что Странник оседлал Черныша и ускакал в одному ему ведомом направлении.

И Марта осталась с издыхающей рыжей тварью один на один.

Она кормила ее домашним хлебом, еще теплым. Поила птичьим бульоном, настоянным на отварах расторопши, подорожника и мокиты, и еще – парным молоком. Это помогало, но этого было мало. Слишком мало.

Без сердца Рыжий был обречен.

– Бедный мой, – плакала порою Марта, положив голову твари на свои колени и приглаживая клочковатую шерсть. – Глупый… кто же верит Маре? Кто же вручает свое сердце бездумно?

Иногда тварь вздыхала так, словно за гранью боли и нутряной тьмы могла слышать слезы ведьмы.

– Я ведь даже имени твоего не знаю. Потому-то сердца и не принимаются, – сетовала Марта.

И все равно, вновь и вновь садилась у свечи со стальной иглой в ловких пальцах. Красная нить пронизывала ткань, плелось кружево заговора и новое сердце ложилось в распахнутую грудь. Чтобы вскоре выйти горлом, с кашлем и хрипом. Шлепнуться на деревянный пол сгустком гнили и замереть.

В ночь, когда осень переваливала за морозную черту, сменяясь белым временем, в час, когда сам Космос звенел от мороза и звезды казались кончиками злых серебряных игл – с Рыжим стало совсем плохо. Он хрипел в агонии, изгибался болью, царапал пол до деревянной стружки черными когтями. Рыжий умирал.

Марта скорчилась на лавке, перед мечущимся в такой же агонии огоньком восковой свечи и рыдала, уронив голову в руки. Не помогали ни заговоры, ни молитвы. Да и какой дух или божество возьмется бороться с болотной гнилью?Кто заступится за бессердечную тварь?

Сердце самой Марты разрывалось от жалости.

И тут, среди хрипов и стонов умирающего, Марте послышались иные звуки. Хруст снега под ногами, стук шагов на крыльце, фырканье замерзшего коня. Прежде чем пришлый постучал в дверь, Марта метнулась к выходу, позабыв накинуть на плечи шаль. Выскочила прямо на Странника, обхватила его, не обращая внимания на холод плаща и снежную пудру, осыпающуюся с мехового ворота на ее голые руки. Вжалась лицом. И заплакала:

– Я не могу! – прорыдала в твердую кожу. – Не могу!

– Тише-тише, – прошептал Странник, обнимая ведьму, словно маленькую девочку. – Еще можем успеть.

– Он умирает.

Странник мягко, но настойчиво повлек ее в дом, в тепло. За его широкой спиной, в морозной тьме вырисовывались неясные тени.

– Кого ты привел? – встревожилась Марта, услышав тяжелое звериное дыхание.

– Тех, кто знает, что делать, – обронил Странник.

И посторонился.

В дом вошли двое, отряхивая снег с сапог. Один – белый и высокий, тонкий весь, словно струна. С пронзительной желтизной глаз. Второй – разительно отличный от первого, но вместе с тем неуловимо схожий в чем-то. Скорее всего, во взгляде, хотя он у него был густо-карий, волчий. Он был ниже на полголовы и много шире в плечах, кряжистый и поджарый, тяжело смотрел из-под густых черных бровей. Первый стянул с головы белый капюшон, второй – черную мохнатую шапку. Оба поклонились очагу и пугливо замершей Марте:

– Добро к порогу, хозяйка, – сказали хором.

– И вам… добра под ноги, – пролепетала Марта, глядя распахнуто, удивленно.

Ей никогда не доводилось еще видеть братьев вот так – в человеческой сути и так близко.

Тварь временно затихла в углу, спрятавшись под овчиной. Но братья нашли ее без указки, присели рядом с развороченной лежанкой, приподняли край овчины. Из тьмы под ней пахнуло гнилью, болезнью и болью. Тварь вяло пошевелилась и зарычала.

– Плохо, – обронил Черный.

Белый сунул руку в рычащую и стонущую глубину, отдернул тут же. Растер на пальцах что-то черное и вязкое. Понюхал и брезгливо чихнул.

Марта замерла возле порога, боясь шелохнуться. Сжав свою надежду в горсти и спрятав на груди, над передником. Поняв, что от хозяйки ничего путевого в ближайшее время не дождаться, Странник сам занялся чаем и какой-то немудреной едой.

Черный недовольно цыкнул зубом. Обернулся к Марте и попросил:

– Заведи тесто на хлеб, хозяюшка, будь ласка.

Марта медленно кивнула и лишь спустя мгновение спохватилась, засуетилась вокруг стола и печи. Братья переглянулись, и Белый ушел за стол, медленно пить чай в компании молчаливого Странника. Черный остался подле твари; не то сторожить, не то держать на грани жизни.

В пропахшем болезнью и болотным смрадом доме, тесто поднималось медленно и неохотно. Но, в конце концов, вспухло над краем горшка покатым боком – Марта едва успела подхватить и перенести на стол. Пока добрые женские руки мяли пышущую теплом основу каждого мира, братья взяли по ножу и вышли в стылую ночь. Вернулись, однако, очень скоро, зажимая в правых руках умытые снегом ножи, а левые зажав полными горстями. Встали рядом с Мартой.

Нутряным чутьем угадав, что им нужно, Марта оторвала кусок теста и протянула. Белый взял, отложив нож на край стола, улыбнулся внезапно-бледными губами. Взвесил ком на ладони и накрыл второй, из-под которой на миг блеснуло золотом. Или показалось? Черный повторил за ним следом, только из-под его грубых широких ладоней сверкнуло такой пронзительной синью, что Марте помстилось – кусочек весеннего неба тот вынул из-за пазухи. Чуть сжав тесто меж пальцев, Черный вернул его Марте, а Белый произнес коротко:

– Сердце.

Марта торопливо закрутила пышную булочку, поблескивающую золотым и синим в свете свечей, сформировала сердечко – такое, как дети рисуют, да влюбленные юные дураки. Тесто поддавалось с трудом, выпирало, но опытные руки ведьмы все-таки справлялись.

И когда она уже собиралась положить его в печь, Черный вдруг, словно поддавшись наитию, выхватил сырое сердце с лопаты и зашвырнул в топку – в самое пекло. Марта лишь запоздало охнула, всплеснула руками. Пламя взревело в печи.

Белый, даже бровью не повел. Присел, заглянул в огонь, бросающий на его бледное тонкое лицо кровавые отсветы.

– Ты прав, – сказал. – Давай его сюда.

Черный устало вздохнул, пошел в угол и принес тварь прямо так, завернутую в овчину. Только облезлый хвост свисал, да морда скалилась из глубины. Марте показалось, что оскал этот посмертный, что братья все-таки опоздали и уже нечего было исправлять. Но Черный опустил свою ношу у печи, сдернул все покровы одним движением.

На полу застыло тело юноши с развороченной грудью и черными венами, просвечивающими из-под веснушчатой кожи. Белый ласково убрал прядку с безжизненного лица. Отвернулся, открыл топку пошире и полез туда рукой. Тут уже Марта вскрикнула в голос и ринулась было спасать дурня, но ее перехватил Странник. Обнял со спины, заключив в кольцо холодных рук. Видя, как Белый шипит и кривится, Марта всхлипнула и отвернулась, спрятавшись в темном плаще и мокром мехе воротника.

А Белый выгреб целую горсть горящих, живых и перемигивающихся углей. Подержал чуть на весу, зажав меж пальцами – только искры сыпались на пол – и вытряхнул в самый центр черной груди Рыжего. Его примеру последовал Черный, так же безмолвно и страшно отряхнул обожженные руки. В груди зашипело, зашкворчало, пахнуло сначала сырыми дровами, а сразу после – горелым мясом. Вверх взметнулись искры, как от костра.

И Рыжий закричал.

Глава 6

В носу у Марины засвербело от пыли. Она звонко чихнула и проснулась. Под боком пронзительно скрипнули пружины продавленного дивана. В носу снова зачесалось.

– С добрым утром, – раздался сонный голос из вороха спальников и одеял, сброшенных на пол.

– Который час? – Марина силилась проморгаться.

– Да бес его знает, – отозвался Виктор из своего гнезда. – Рано. Я еще сплю.

– Спи-спи, – Марина тихонечко поднялась и на цыпочках пробралась на кухню.

Она не помнила, как уснула, но это ее не удивило. Заснуть у Виктора на кухне и найти себя под его одеялом, было делом привычным и давно уже не стыдным. Ужасным было другое – она бросила Линду, совершенно забыла о подруге. И, что еще хуже, не покормила Дымку перед уходом. Надежды на то, что подруга позаботится о кошке, не было никакой. Поэтому Марина торопливо одевалась, пытаясь одновременно влезть в сапоги и намотать на шею шарф, который, как назло, именно сейчас решил покапризничать и завязаться узлами. Тело неприятно ломило и чесалось после сна на жестком диване, да еще и в одежде. Горло першило остатком простуды.

В завершении сборов, Марина наступила на кончик шарфа и едва не впечаталась лбом в угол шкафа. В ответ на грохот и топот из комнаты донеслось неясное ворчание, и Марина прикусила губу от досады. Будить Виктора совершенно не хотелось. Еще уговорит задержаться на утренний чай, что было бы сейчас совсем некстати.

Марина выскочила из подъезда и с головой окунулась в холод и тьму предрассветного часа. Сердце сжалось от испуга, но девушка не позволила себе замереть – сразу припустила трусцой, как делала еще в школе. Мимо темных углов, мимо мрачных тупиков, куда не достигал сонный свет редких фонарей. Глядя строго себе под ноги, слушая и слыша только звук собственных шагов, не останавливаясь, но и не срываясь на мгновенно изматывающий бег. Только так можно было проскочить мимо всех тех ужасов, что клубились в переулках города. Этот способ никогда не подводил.

Она глянула в сторону лишь однажды, когда пробегала мимо злосчастного бутика. Конечно же в столь раннее время он был закрыт, и никто не мог помочь вызволить из него Маринины вещи. Жальче всего было даже не паспорт или ключи от квартиры, а любимый шарф. Ну да может быть еще будет возможность и храбрость, чтобы зайти и забрать свое. Не выкинут же они их, в самом деле.

Уже в подъезде Марина позволила себе остановиться и подышать, ухватившись за край кованных перил. Чертыхнулась, ощутив смутный, но навязчивый горелый душок. Неужто кто-то из соседей начал курить на площадке? Только этого не хватало. А может ей причудилось?

Дальше торопиться не было смысла, и Марина спокойно начала подниматься до своего этажа. Но последний лестничный пролет пробежала, не чуя ног, едва увидев, что дверь в квартиру приоткрыта, и ощутив, что здесь запах горелого заметно сильнее.

На пороге ее встретила Дымка, непривычно взъерошенная и нервная. Кошка коротко мяукнула и умчалась на кухню, откуда еще раз подала сигнал тревоги.

– Линда? – позвала Марина и торопливо прошла следом, даже не разувшись.

Ей ответила только Дымка, жалуясь на бардак, вонь и пустую миску.

Марина сделала еще шаг и соляным столбом замерла в дверном проеме. Она увидела всю кухню разом – опрокинутое мусорное ведро, оплавившийся целлофановый пакет и лужа воды на полу, черный обгорелый круг линолеума, сборник сказок на краешке стола, с опаленным до рыжины краем (заглавная страница сгорела на добрую треть, но рисунок и название уцелели), початая сигаретная пачка и зажигалка здесь же рядом, распахнутое окно. И…

– Здравствуй, – тихо произнес Крылатый, не отрывая взгляда от дна кружки, что сжимал в руке.

Откуда-то Марина точно знала, что там только что плескалось молоко. Именно молоко. Она подошла к столу, тихо опустилась на табурет и так замерла, не находя в себе слов даже для приветствия. Глаза мгновенно защипало солью, но Марина боялась моргнуть, боялась вдохнуть, шелохнуться. Боялась, что сидящий напротив рассеется зыбким утренним сном, истает. Но он сидел, крутил в руках пустую кружку, и перья на его плечах шелестели опавшей листвой.

Дымка протерлась телом о ножку стола, боднула ногу хозяйки, тронула лапой. И огласила кухню своим раскатистым мурчанием. Оно согнало с Марины оцепенение и словно бы даже чуть осветлило тьму, сочащуюся из окна на подоконник.

– Еще молока? – спохватилась Марина.

Поднялась, заглянула в шкаф в поисках кошачьего корма, засуетилась. Тут же поняла, что теперь не может осмелиться посмотреть на Крылатого прямо, робеет. Хотя миг назад глаз не могла оторвать.

– Не водилась бы ты с Линдой, – сказал Крылатый. – Это небезопасно.

– Она не такая злая, какой может показаться, – зачем-то попыталась защитить подругу Марина.

– Я не об этом.

– Я сама виновата – оставила книгу на столе, да еще и бросила Линду тут одну на всю ночь. Вот она и обиделась…

– Нет.

И Марина поняла всем существом – «нет». Дело было вовсе не в пустых обидах, и не в дурном характере, и вообще ни в чем таком. Марина знала и понимала это уже тогда, когда придумывала эти дурацкие отговорки.

Линда пыталась уничтожить книгу. Была готова ради этого спалить хоть всю кухню, и даже всю квартиру. Спасибо хоть дверь оставила открытой. Понимала, наверное, что если Марина и простила бы пожар и порчу имущества, то гибель Дымки – никогда.

Не подозревающая о своей теоретической гибели кошка приподнялась на задних лапках и попыталась дотянуться до заветного пакета, который Марина все медлила опорожнить в миску.

– Прости, милая, – спохватилась та и наконец-то завершила дело, ради которого бежала по ночным улицам.

А потом обернулась и все-таки заставила себя посмотреть Пернатому в лицо. Взгляд зацепился было за кустистые, нависающие брови, за острый чуть крючковатый нос, но тут же соскользнул и уперся в книгу.

– Ты заберешь ее? – спросила Марина.

В груди похолодело от мысли, что вместе со сказками из жизни Марины уйдет нечто неосязаемое, неразличимое, неосознаваемое до конца, но бесконечно ценное и нужное. И совершенно точно уйдет Пернатый. А вслед за ним – ночные твари и кошмары. И Марина останется абсолютно одна. Совсем. Неотвратимо.

– Нет, – прозвучало едва слышно.

Марина подумала, что она должна была немедленно ощутить облегчение или даже радость. Но ничего не чувствовалось.

– Почему? – спросила она, разглядывая узор на обгорелой странице.

– Так нужно, – просто ответил Пернатый.

– Я ведь чуть не погубила ее. Оставила с Линдой! – в голосе Марины зазвенели слезы, но глаза остались сухими до боли.

– Поэтому я здесь.

– Но ты уйдешь! Ты снова уйдешь! – горлом прорвалось отчаяние.

То самое, что давным-давно заполнило Марину изнутри, не позволяя чувствовать ни облегчения, ни радости – ничего.

– Так безопаснее, – виновато пробормотал Пернатый.

– А что если за мной придет не Линда, а они?!

– Они не найдут тебя.

– Они уже меня нашли!

– Нет, – спокойно и неоспоримо сказал Пернатый. – Они запугивают тебя. Хотят, чтобы ты так думала. Хотят, чтобы мы так думали. Но это невозможно.

– Почему ты в этом так уверен?

– Прочитай следующую сказку.

Прежде чем сесть за стол, Марина залезла в холодильник и подлила Пернатому молока. Потом пододвинула табурет и протянула к книге неуверенную руку.

Четвертая сказка

Ветер трепал одежды, лохматил волосы, вплетал в их белизну струи пепла. Странник осторожно сделал шаг в сторону от распахнутой пасти Бездны. Вниз полетели крупицы земли и мелкие камешки. Бездна вздохнула парами затхлого смрада, словно всерьез надеялась, что Странник шагнет не от, а навстречу.

– Зачем мы здесь? – спросил Странник, не поднимая взгляда.

– Здесь мы останемся, пока я не получу ответ, – произнесла холодная тень, тонкой чертой прорезавшая земли Серой Пустоши.

– Задай вопрос.

– Ты знаешь его.

Странник горьковато улыбнулся:

– Я знаю тысячи вопросов. Который из них твой?

Песчинки, приносимые ветром, больно кололи кожу, солонили губы, сушили веки. Высокий ворот плаща почти не спасал.

– Посмотри на свои руки, – велела тень.

Странник глянул без особого интереса и не удивился, заметив цепь, второй конец которой исчезал в бездне. Вот от чего боль выкручивала пальцы. А он-то думал – на погоду.

Горечи в улыбке Странника прибавилось. Он наконец-то поднял взгляд на хозяина тени:

– Не ожидал, что ты дойдешь до такого.

Его собеседник дернул плечом и подбородком, словно пытался стряхнуть с себя чью-то руку, хотя они были одни на Пустоши.

– Отпусти меня, – предложил, а не попросил Странник.

– Сперва дай мне ответ.

– Задай вопрос.

– Твои руки, – мужчина снова дернул плечом. – Почему они… такие?

Странник устало прикрыл глаза и произнес тоном, предназначавшимся скорее для несмышленых детей, чем для сильных Мира:

– Это не твой вопрос.

Пришла пора собеседнику улыбнуться. В оскале показался ровный ряд зубов, и могло почудиться, что за ним скрывался еще один. Или не один.

Странник не вздрогнул даже – ему не чудилось.

– Ты сам-то помнишь ответ?

– Это тоже не твой в…

Он вдруг оказался рядом. Так неожиданно, что Странник испуганно моргнул. Толкнул в грудь, но опрокинуться не дал, удержал за ворот плаща:

– Где она?

– Кто? – прошептал Странник, пытаясь сохранить спокойствие.

Бездна за его спиной вздохнула жадно и жарко. Она ждала.

– Где девчонка?

Странник вздохнул. Показалось на миг – он ответит. И словно испугавшись этого ветер рванул пространство Серой Пустоши, превратил ее покой в песчаную бурю. Оба живых задохнулись, отшатнулись от Бездны и друг от друга, закашлялись, укрывая лица рукавами.

Первым опомнился Странник, рванул прочь. Цепь зашипела, гонясь за ним по пятам.

– Стой, – прозвучало выстрелом.

Противник ухватил цепь у самой кромки Бездны и дернул. Странник упал, вскрикнул от боли, пронзившей руки от локтей до кончиков пальцев.

– Тебе некуда бежать, – вновь оскалился его собеседник, неспешно подходя ближе. Цепь он пропускал меж пальцев, как путеводную нить, и каждое звено пело от его прикосновений. – Ты не сбежишь от меня.

Странник вздохнул, прижимаясь щекой к пеплу:

– Это тебе – некуда. Ты уже поймал свой хвост. От того и бесишься, Пятилапый.

В ответ на него зарычали, занесли ногу для удара. Но он заслонился рукой, подставил открытую ладонь, испещренную гнилостно-синими узорами, и удара не последовало.

– Где она?

– Даже если однажды я захочу ответить, мои слова тебе не помогут, – прошептал Странник, обращаясь скорее к сухой травинке, качающейся перед носом. – Тот, кто ищет ее – никогда не найдет. И лишь потеряв, поймет, что она была рядом.

Прозванный Пятилапым сцепил зубы, давя рвущийся горлом звериный рык. Опустился пред Странником на колени, заглянул в лицо:

– Зеркальщик? Вы отдали ее Зеркальщику?

Странник посмотрел на него с жалостью, как на умалишенного:

– Мы были похожи на тех, кто способны на подобное?

– Тогда кому? – снова схватил его за грудки, встряхнул как куклу. – Где она?!

Странник смежил веки и промолчал.

– Ты рискуешь, – Пятилапый уже почти ничем не походил на человека.

– Чем? – Странник соизволил приоткрыть один глаз.

– Ты рискуешь повторить судьбу Адриана. Ты ведь знаешь, где он сейчас.

Странник распахнул глаза, но в следующий миг прыснул по-мальчишески. И расхохотался:

– Судьбу Адриана? Мне?!

Противник растеряно отпрянул, выпустил добычу из рук. Странник продолжал смеяться:

– Мне судьбу Адриана?! Да за что же столь роскошный дар?

– Ты рехнулся, – выдохнул Пятилапый.

Смех Странника оборвался резко и страшно.

– Мы все здесь немного не в своем уме, – прошептал он чужим голосом и начал подниматься.

Пятилапый пятился от него, не рискуя повернуться спиной. Странник в его сторону не смотрел. Он неспешно отряхнул полы плаща, игнорируя звон цепей, выпрямился. И стряхнул оковы с ладоней, словно воду.

– Где бы она ни была, кем бы она ни была… Тот, кто ищет ее – никогда не найдет, – повторил тихо. – И лишь потеряв, поймет, что она была рядом.

Неизвестно, слышал ли эти слова кто-то, кроме ветра, мечущегося над Серой Пустошью. Когда Странник поднял взгляд, то увидел, что стоит среди пепла один.

Глава 7

Марина вскинулась на постели, вскрикнула, словно от испуга, хотя ничего страшного ей не снилось. Кажется. Дымка лениво приподняла голову и взглянула с сонным укором.

– Какой сегодня день?

Марина не помнила, как легла, как уснула. Серая хмарь за окном не позволила определить, было ли там утро, день или ранний вечер. Выбравшись из-под одеяла, Мари поняла одну из причин своей сонной одури – опять спала в одежде. Но едва потянув свитер через голову, услышала встревоженный старушечий голос в коридоре:

– Мариша? Мариш? Ты спишь что ли, дочка?

Это звала баба Аня, соседка по этажу. После смерти Марининой бабушки – ее давней подруги – баба Аня объявила своим долгом присматривать за осиротевшей Маришей. Но обычно делала это совершенно ненавязчиво и даже незаметно. А сейчас бесцеремонно топталась в коридоре.

Пришлось натягивать свитер обратно.

– Что случилось, баб Ань?

– Спишь? – встревоженно спросила соседка. – А чегой-то у тебя дверь нараспашку? А ну-ка зайдет кто-нибудь, да обидит?

Марина с тоской посмотрела на раскрытую дверь, а потом на ключ, который Линда, убегая, оставила на обувной тумбе.

– И окна все расшиперила, – продолжила ворчать баба Аня. – Чего квартиру морозишь? Давно ли болела? Бухыкала так, что мне через стену было слышно.

– Я случайно. На работе устала очень, – повинилась Марина. – Сейчас все закрою.

– Закрывай-закрывай, – закивала соседка, отступая на лестничную площадку. – И запри хорошенько. А то мало ли, кто тут ходит. За всеми не усмотришь.

– Спасибо, баб Ань, – сказала Марина и действительно заперла дверь.

Постояла, уткнувшись лбом в дерматиновую обивку. Распахнутые окна напомнили ей недавние события, но легче от этого не стало. Наоборот – стало горько и обидно.

Пернатый снова ушел.

Одно за другим, словно волны на берег, накатили чувства: опустошающая тоска, раздражение и сразу – злость. И решимость. Марина оттолкнулась от двери и, раздеваясь на ходу, утопала в ванную. Нужно было привезти себя в порядок, проснуться наконец, пойти и вызволить из плена любимый шарф.

Чтобы не растерять всю свою внезапную храбрость на пороге бутика, Марина решила надеть то самое платье. И пальто, и сапоги, и даже шарфик. Пусть знают, что она не боится носить эти волшебные, отчаянно дорогие вещи в повседневной жизни. Заодно точно ее вспомнят. И сразу не выгонят.

Перед выходом из подъезда замерла, ловя свое отражение в мутном дверном стекле. Прозрачность добавляла картинке призрачности, волшебности. Кто смотрел на Марину из Зазеркалья – кукла? Или все-таки принцесса? Комкая в задумчивости млечно-звездный шарф Марина вышла на улицу.

Она успела только спуститься с низкого крылечка, да сделать пару шагов, когда услышала оклик:

– Мари?

Так и замерла в испуге, глядя на то, как Всеволод выбирается из машины.

– Привет, – сорвалось с немеющих губ.

– Привет, – улыбнулся Влад. – А я тебя тут караулю все утро.

– Караулишь? Зачем?

– Хотел тебя снова увидеть. Дом-то запомнил, а квартиру мне Линда не называла. Пробовал пройтись по этажам, но мне сказали, что здесь такие не живут.

– Какие? – не поняла Марина.

– Молодые и прекрасные, – за время их короткого разговора, Всеволод успел подобраться совсем близко и захватил в плен ее ладонь.

Кожу обожгло поцелуем. Марина вспыхнула, словно сухая травинка, поднесенная к огню. Но мысли о том, что перед ней стоит чужой муж – муж Линды – остудили разгорающийся пожар. Марина попыталась придумать, как отделаться от внезапной встречи. А Влад продолжил, не дожидаясь ее ответа:

– Я уже подумал вернуться к магазину и ждать тебя там. Хотел вернуть тебе пару забытых вещей.

«Верни мне мое сердце», – чуть было не потребовала Марина, но вместо этого произнесла только:

– Спасибо.

Ей бы радоваться, что не придется самой позориться в бутике и выпрашивать свое. Но подобное избавление грозило куда худшим пленом.

– Не за что. Я надеюсь, ты не сочтешь излишней наглостью мою просьбу об ответной услуге?

– Какой?

– Я ужасно голоден, – пожаловался Всеволод таким тоном, что Марина на миг почувствовала себя Красной Шапочкой рядом с волком. – И я ненавижу есть в одиночестве. Позавтракаешь со мной?

Нужно было немедленно отказаться. Включить максимально холодный тон и напомнить Владу, что он женат. Но… В его глазах читалась искренняя просьба. А сквозь нее просачивалась до боли знакомая тоска. Марина сама ненавидела есть одна – не привыкла, с ней рядом почти всегда был кто-то. Родители, бабушка, а после ее смерти – хотя бы Дымка. У Влада же, вполне вероятно, не было совсем никого. Марина так явно ощутила это одинокое безвкусие любой пищи, что не смогла отказать.

– Конечно. С удовольствием.

Глаза Всеволода озарились улыбкой.

– Тогда поехали, – он приглашающе взмахнул в сторону машины. – Я знаю отличное место.

Садясь на пассажирское, Марина малодушно порадовалась тому, что в кои-то веки одета подобающе случаю и выглядит хорошо.

– Отлично выглядишь, – подтвердил ее надежды Влад. – Тебе действительно очень идет это платье. Я рад, что ты его носишь. Кстати, вещи вон там – в пакете. Проверь, все ли на месте?

Она послушно дотянулась до заднего сиденья и притянул к себе шебаршащий фирменный пакет. Ойкнула, едва в него заглянув:

– Это не мои.

– Прости, твои старенькие они выкинули, – повинился Всеволод таким тоном, что не осталось сомнений в его причастности. – Точно таких же я не нашел. Но эти вроде не хуже.

Новые, темно-фиолетовые кеды весело топорщили шнурки и поблескивали белоснежными резиновыми носами. Марина им невольно улыбнулась.

– Спасибо.

По счастью все остальное оказалось на месте. И свитер, и шарф, и сумка с вещами. Проверять кошелек Марина не стала – это было бы крайне неуместно и грубо. Да и что там можно было у нее украсть? Россыпь мелочи?

Влад включил радио и мягко нажал на газ.

На всем протяжении пути Марина тихо радовалась музыке. Она позволяла слушать и молчать, не ощущая неловкости. Да и мелодии были приятные.

Машина остановилась рядом с закусочной «Старая сказка». Столь простое название выглядело неуместно среди роскошных небоскребов центра. Как и шторы, с аккуратными рюшами, висящие на квадратных окнах. Марина удивленно рассматривала заведение и проморгала момент, когда Влад покинул свое сиденье, обошел машину и галантно раскрыл дверцу. Пришлось снова опираться на протянутую руку и смущенно улыбаться, чтобы не обидеть.

На крыльце она поскользнулась, но Всеволод не позволил упасть. Подхватил, словно перышко на лету, аккуратно придержал и пропустил вперед.

Над головой весело звякнул красный колокольчик.

– Добро пожаловать! – улыбнулась им из-за стойки миловидная женщина совершенно неопределяемого возраста.

– Привет, Марта, – Влад подвел Марину ближе. – Знакомься, это Мари. Мари – это Марта. Хозяйка этого чудного заведения, моя давняя подруга и просто волшебница.

– Куда мне до тебя? – весело подмигнула Марта сразу обоим. – Выбирайте столик, сейчас все принесу.

– Но мы же ничего еще не заказали, – шепотом заметила Марина, усаживаясь в плетенное кресло.

– Погоди минутку. Ты удивишься, – подмигнул ей Влад.

Марина пожала плечами. Чтобы не встречаться взглядом с чужим мужем, она рассматривала тканый узор на скатерти, живую герберу в стеклянной вазочке, начинающийся за окном дождь.

– Опять моросит, – вздохнул Влад, проследив ее потускневший взгляд.

– Да.

– Надоело?

– Угу, – кивнула Марина.

– Завтра будет солнышко, – пообещал Всеволод и она невольно посмотрела на него.

– Ты смотрел прогноз? – спросила, чтобы сказать хоть что-то осмысленное.

– Нет. Но я постараюсь, чтобы у тебя было солнышко.

– Моего кенара звали Солнышком, – вдруг поделилась Марина.

Тут же пожалела об этом. Воспоминание о холодном пернатом тельце в ладони прибавило тьмы вокруг и внутри.

– Звали? – насторожился Влад.

– Да, он… он погиб. В смысле, сдох, – тут же попыталась откреститься Марина от собственной глупой сентиментальности.

– Умер, – сочувственно поправил Всеволод. – Видимо, совсем недавно?

Марина кивнула. В носу предательски защипало. Она зажмурилась, прогоняя слезы и не заметила, как Влад накрыл ладонью ее пальцы.

– Прости. Не хотел тебя расстраивать.

Марина замотала головой:

– Все в порядке. Правда. У меня осталась моя Дымка.

– Кошка? – угадал Влад.

Руку он убирать не торопился, а Марине было неловко забирать свою первой. От его кожи шло уютное тепло. Оно согревало вечно зябнущие пальцы.

– Кошка.

– Люблю кошек, – осторожно улыбнулся Всеволод. – Такие маленькие и такие сильные. Самые честные существа на свете.

– А у тебя есть кошка?

– Нет, – тяжелый вздох. – Я хотел бы. Но Линда… ты же ее знаешь.

Да, Марина знала. Линда не любила животных и не терпела конкуренции. Не умея создавать уют сама, она не упускала случая пройтись по привязанностям подруги колкими насмешками, словно каблучками. Холодная, равнодушная до жестокости.

– А как вы с Линдой познакомились? – спросила Марина и ту же устыдилась своего любопытства.

– На какой-то жутко пафосной выставке, – охотно открылся перед ней Влад, словно ждал возможности рассказать свою историю. – Меня буквально поднесли к ней, едва не на блюдечке. Она была такая… красивая, сияющая. Я не мог не влюбиться.

– А она?

– А она позволила себя любить. Не прогнала. Ее во мне все устраивало – моя любовь, положение в обществе, деньги. Я обещал положить к ее ногам мир, и она согласилась на эту сделку. Ведь поначалу я ничего не просил взамен – мне хотелось лишь дарить, отдавать! Только чтобы она была рядом. И она все еще рядом…

Марина тайком прикусила губу.

– Что же вы…

Всеволод торопливо оттер с лица налет печали и улыбнулся подошедшей Марте. Марина смущенно умолкла.

– Налетайте, – пригласила Марта.

На столике появились яичница с беконом и крепкий кофе для постоянного клиента. А потом Марина удивленно вскинула брови – перед ней хозяйка поставила чашку с густой гречневой кашей. С молоком и желтым кубиком масла в центре. А следом облепиховый чай.

– Угадала? – весело прищурилась Марта.

– Да… – шепнула Марина.

Это была ее самая-самая любимая каша. Бабушка часто ее готовила, и у нее она получалась необычайно воздушной и сытной. А облепиховый чай – вкус счастливого детства и семейного уюта.

– Спасибо. Но… как?

– Я же говорю, она волшебница, – усмехнулся Влад.

Марта только смешливо фыркнула. И вернулась к своим делам.

Марина погрузила ложку в гречку так, словно все еще не до конца верила в ее материальность. Но еда была самая настоящая.

Всеволод уже приступил к трапезе. Марина посмотрела на то, как аккуратно он пользовался ножом и вилкой. Абсолютно не к месту вспомнила какую-то журнальную чушь о том, что строить с человеком жизнь нужно только если тебе нравится, как он ест. Стоило признать, что ей нравилось во Владе абсолютно все. И это тоже. Но Марина отказалась об этом думать. А уж тем более мечтать.

– Так почему вы не расстанетесь? – спросила она, чтобы занять голову другими мыслями.

Тут же отругала себя последними словами. Ну что за бестактность?

– Я не могу. По-моему, слишком жестоко выгонять птицу из золотой клетки, если сам же ее туда заманил. А Линда не собирается улетать. Ее по-прежнему все устраивает.

– А ты ее… любишь? Все еще…

Всеволод оторвал взгляд от тарелки и устремил его в заоконную даль.

– Трудно сказать. Теперь уже трудно. Мне кажется, я уже привык обходиться без тепла. А вскоре, как она – разучусь любить.

А Марины защемило в сердце и снова защипало в носу.

– Я снова тебя расстроил, – повинился Всеволод. – Прости. Ну, что за чудовище, все о себе да о себе…

– Ты не чудовище! – вспыхнула Марина.

– Тише, – шепнул Влад. – Не нужно принимать меня так близко к сердцу.

Ближе уже некуда.

– Ты не чудовище, – повторила Марина.

– Спасибо. Мне приятно, что такая девушка как ты, верит в меня.

Марине очень хотелось спросить – какая она? Но поняла, что это прозвучит слишком кокетливо и промолчала.

– Удивительная и прекрасная, – ответил Влад на незаданный вопрос. – Как жаль, что я не встретил тебя раньше.

Оглушенная биением собственного сердца, Марина не смогла ответить.

– Я уже успел пообещать весь мир другой. Но, я был бы счастлив, если бы мы смогли стать друзьями, – закончил Всеволод.

В груди начала зарождаться острая, черная звезда боли. Но Марина послушно кивнула и даже смогла растянуть губы в улыбке.

– Конечно.

Она не могла отказать тому, кто выложил перед ней душу – свое стылое одиночество и тоску. Все, что было подвластно Марине – принять этот горький дар. Стерпеть эту боль, как многие иные до нее. И взамен подарить столь необходимое тепло.

– Конечно, – повторила Марина. – Я тоже буду счастлива.

Он подвез ее обратно до дома, но теперь вместо музыки в машине звучал их легкий, ничего не значащий, абсолютно дружеский разговор. Всеволод щедро улыбался, шутил и рассказывал байки своего давнего студенчества. Марина искренне над ними смеялась.

Из-за непрекращающегося дождя, почти весь двор у дома превратился в одну глубокую лужу. Марина поморщилась, представляя, как грязь осядет на новых сапожках. Не поскользнуться бы снова.

– Погоди, – предупреждающе сказал Влад.

Он подъехал почти к самому подъезду. А потом вышел, прошлепал по воде к пассажирской двери. Как всегда, распахнул ее. Но вместо того чтобы подать руку, наклонился и подхватил саму Марину.

– Ой, – пискнула Марина, одной рукой обхватывая его за шею, а второй прижимая к груди шелестящий пакет с вещами. – Тяжело ведь!

– Глупости, ты легкая. – произнес Влад. – Сама, как кошка – маленькая и сильная.

Через три шага полет в его руках завершился. Марина оказалась на верхней ступеньке крылечка. Обернулась, готовая пригласить его и – будь, что будет! Но… Прохладные губы Всеволода коснулись ее лба, у самой границы волос.

– Спасибо за чудесный завтрак, – шепнул Влад и пошел обратно к машине.

Марина провожала его взглядом, чувствуя болезненное оцепенение во всем теле. Звезда в груди стала еще чуточку больше и острее.

– До встречи, Мари, – улыбнулся он уже из машины. – Помни, что я обещал тебе на завтра солнышко.

Марина поспешно кивнула. Прекрасно понимая, что теперь ее солнце станет черным.

Пятая сказка

Среди пепла, скрипящего на зубах, среди боли в израненном и гниющем теле, среди болезненного яростного бреда, накрывающего сознание душным одеялом, среди всей безнадеги – был извечный ветер, который лениво гонял по Серой Пустоши обрывки миров и иногда ворошил остатки белой шерсти на впалых боках твари. Он приносил ей отголоски песен и зыбкие лоскутики снов, похожие на обрывки осенних паутинок. Тварь глотала их быстро, жадно. Чтобы на краткую долю мгновений смежить воспаленные веки и увидеть.

– Мой ласковый, – шепот оглаживал голову и холку вслед за руками.

Белые пальцы терялись в белых прядях. Кожа к шерсти – шелк к шелку.

– Мой ласковый, – повторял Хозяин.

Белый ловил его фиалковый взгляд, пил нежную сладость из уголков его улыбки. Он целовал протянутые руки и тянулся навстречу, позволяя Хозяину обнять длинную шею, спрятать лицо в белом мехе.

Они лежали вдвоем под ветвями цветущей вишни, и розоватые лепестки теплым снегом ложились на их плечи. Воздух был пропитан музыкой миротворения. На этой земле еще не свершилось ничего, кроме этого холма, поросшего серебристой высокой травой, этой раскидистой вишни на его вершине и их двоих, устроивших пикник длинною в одну короткую вечность. Или пока Хозяину не надоест эта тихая праздность, и он не решит все же продолжить творение.

Он пил травяной чай с ароматом вишни из фарфоровой пиалы, а Белый ловил носом отголоски далеких запахов.

И еще был ветер. Волнуя травяное море, он подпевал музыке, разлитой в бесконечной небесной Синеве. Хозяин мурлыкал им в унисон. Белый слушал, сложив узкую голову на длинные лапы.

Гармония. Счастье. Тишина.

С громким лязгом цепь уронила очередное ржавое звено в Бездну. Металл врезался в синюшную кожу. Тварь заскулила, заскребла когтями серую землю и проснулась.

Ее мучали голод и боль. Дыра в груди стала похожа на маленькую копию Бездны, но пахла отнюдь не пеплом и холодом. Хотя тварь знобило. Она подползла к остаткам своей последней трапезы. Слепо ткнулась носом в обломки костей и труху. Грызла белесые остовы, но кости давно уже были пусты и оставляли лишь сухой привкус на языке.

Голодно и больно. Тварь заскулила, приподняв острую морду к неподвижному серому небу. На вой не осталось сил.

– Ты слышишь? Плачет кто-то, – юноша с глазами старика отложил в сторону хлебный ломоть и не донес флягу до губ.

Его серый взгляд устремился вдаль, но ему не дано было прозреть пространство Мироздания. Не те способности.

– Если со стороны Серой Пустоши, то нам лучше сделать вид, что мы ничего не слышали, – Странник даже головы не поднял от своей скромной трапезы.

– Почему? – юноша посмотрел на него с тревожным любопытством.

Налетевший ветерок разволновал красное марево на углях догоревшего костра и принес тоскливую мелодию. Теперь Странник и его конь тоже слышали скулеж. Тот действительно доносился из земель Серой Пустоши.

– Это тварь плачет, – нехотя ответил Странник, отламывая новый кусочек от хлеба, которым с ним поделился случайный попутчик.

– Тварь? – любопытство не давало юноше спокойно сидеть на месте.

Он то и дело вглядывался вдаль, словно ждал, что напластования тумана разойдутся и позволят ему разглядеть далекую Серую Пустошь. Ловкие пальцы беспокойно теребили кончик седой косы.

Странник нехотя кивнул. Ему совсем не хотелось рассказывать эту историю, и он тянул время, надеясь отсрочить начало. Понимая, однако, что вытянуть время у этого слушателя точно не удастся.

– А почему она плачет? – пытливый взгляд юноши из старческого сделался детским.

Странник достал из котомки металлические щипцы, запустил их в нутро уснувшего костра. Разворошил его, подцепил один, самый крупный и яркий уголек и спрятал за стеклянную дверцу кованого фонаря. Пространство озарилось мягким желтоватым светом.

Юноша терпеливо ждал, не торопил, и терпение его оправдалось.

– Это случилось очень давно, – произнес Странник, глядя, как разоренное им пепельное гнездо вновь покрывается серым одеялом. – Говорят, что это произошло еще до того, как разбилась зеленая сфера.

Юноша вздрогнул, хотя он казался слишком юным для того чтобы помнить начало времен. Впрочем, Странник не брался судить ни о его возрасте, ни о причинах страхов.

– Однако лично я смею надеяться, что история эта произошла много позже. Ведь случись она тогда – Отец бы вмешался и защитил своего сына. Я смею надеяться, но я так часто ошибаюсь, что на надежду мою лучше не полагаться.

Странник глянул на свои руки и улыбнулся, заметив, что во взгляде юноши не было пустого сочувствия, а лишь жажда продолжения.

– В общем, это случилось на заре одного из миров. И, говорят, что именно после тех событий самый дивный сорт вишни был проклят и перестал плодоносить…

Красный мяч канул в травяное море, словно сорвавшая с ветви переспелая вишня. Белый молнией сорвался с места, оставляя за собой размазанный след в пространстве. Хозяин ласковым взглядом следил за тем, как Белый рыщет среди трав, разыскивая игрушку. Он улыбался, и Белый, чувствовал эту улыбку, мягкой истомой разливающуюся в его ярко-алом живом сердце.

Этой простой забаве они могли предаваться вечность. Рука хозяина принимала мяч из мягкой пасти лишь затем, чтобы вновь отправить его в полет.

Тварь зарычала во сне, задвигала конвульсивно лапами. Сразу несколько звеньев канули в Бездну. Их тихий шорох был похож на смех.

В очередной раз мяч улетел особенно далеко – почти до самого края мироздания. Белый бросился ему вдогонку, подбадриваемый мелодичным смехом хозяина. Краем глаза он заметил что-то, какую-то серовато-красную ленту, скользнувшую в траве. Но переполненный беспечной радостью и азартом игры, он принял ее за блик вишневого лепестка.

Он достиг края мира, поймал мяч и обернулся, уверенный, что Хозяин помашет ему рукой.

В морду ударил резкий порыв ветра.

Музыка смолкла.

Белый бросился назад.

Хозяин сидел на прежнем месте. Нежные ладони рассеянно перебирали лепестки, прячущиеся в складках одежд. Серебро волос тонкими прядями рассыпалось вокруг. И кто-то чужой тянул из высокой прически серебряную шпильку.

Белый скорился, хотя это казалось невозможным. Ветер мешал ему, путал лапы в неожиданно жесткой траве. Сердце было готово выпорхнуть из груди.

Белый крикнул, теряя мяч. Позвать, окликнуть, предупредить Хозяина.

Тот услышал – вскинулся, обернулся. И на его светлое лицо, на фиалковый его взгляд опустились бледные ладони с косистыми пальцами. На Белого взглянули глаза, нарисованные красной тушью по коже. Хозяин испуганно вскрикнул, отшатнулся. Но не от этих рук, не от этого узора.

Он отпрянул от Белого.

Тварь завизжала, вскинулась, рванула цепь, впившуюся в пергамент кожи. В землю Серой Пустоши упали зловонные капли боли и предательства. Тварь все еще слышала смех Кривды Многоглазой. Слышала гневный голос Хозяина:

– Прочь! Прочь от меня, тварь! Уходи!

На плечах и боках жаром памяти вспухли воспаленные рубцы. Там, где дочери Кривды охаживали его многохвостыми плетьми. Там, где новые слуги Хозяина проткнули его копьями, не подпуская ближе, чем на сто одиннадцать шагов. Чтобы он не смог дозваться сквозь змеиный шепот, звучащий над самым ухом Хозяина. Там, где шею охватил аркан, чтобы вскоре смениться тяжестью цепи.

– Так не должно быть, – прошептал юноша, терзая кончик своей ни в чем неповинной косы.

Они стояли на самом краю Серой Пустоши. Там, где тварь не могла ни унюхать, ни тем более дотянуться. Отсюда им была видна черная линия провала Бездны, белый остов деревянной двери – исцарапанный и изгрызенный до трухи – и тварь у самого ее порога.

Она с хриплым стоном рвалась вперед, силясь дотянуться до приоткрытой двери.Оттуда ей в морду все еще летели розовые лепестки и доносились отголоски тревожной мелодии. Двое, стоящие на краю Пустоши понимали кошмарную иллюзорность этих видений. Но тварь была слепа в своем отчаянии.

– Он все это время здесь? Один? – юноша посмотрел на Странника и тот ощутил укол совести. – Почему никто не помог ему?

– Пытались помочь, – Странник вздохнул и показал темные пятна на светлом дереве, редкую россыпь сухих костей, уже ставших частью Серой Пустоши и потому неприметных. – Он никому не верил.

– Совсем никому? – спросил юноша.

Но тут тварь замерла, словно могла слышать их разговор сквозь смех Кривды Многоглазой. Она повернула оскаленный череп головы в их сторону, и юноша снова вздрогнул. Он увидел красную тушь на розовых веках и стежки белых нитей среди редких ресниц.

– Это… тоже сделала она?

– Да. Она умна и предусмотрительна.

– Но должен же быть способ! – голос юноши зазвенел в пустоте.

Лента его косы трепетала на ветру.

Странник отрицательно качнул головой:

– Его сердце мертво или потерянно, а иного ему не дано.

– Не верю, – отрезал юноша.

Развернулся и ушел, легко находя зыбкую тропу в тумане.

В следующий раз Странник видел его в городе. Юноша изрядно повзрослел за время их разлуки, хотя Странник все еще не взялся бы определять его возраст. Тот говорил о чем-то с кузнецами. Рассказывал нечто с жаром не свойственным его роду, взмахивал руками силясь показать что-то, протягивал деньги. Мастера качали головами и прятали глаза. Отказывали.

Странник не стал подходить и окликать юношу. Во взгляде того надежда горела ярче упрямства, и оставалось лишь помолиться за него всем известным богам удачи.

Боль давно должна была стать привычной. Но когда на губах зашипела чужая горячая кровь, тварь задрожала от приступа, сжимающего черное нутро. Красное лилось в глотку, бесчисленные зубы рвали плоть. Тот, кто неосмотрительно приблизился слишком близко и осмелился протянуть руку, теперь кричал, звуча одинокой протяжной нотой. Но разве он не желал накормить тварь?

Серая Пустошь пировала с нею вместе, наливаясь грязной чернотой безнадеги. И тихо шипела цепь, ускользая новыми звеньями в Бездну.

– Вот и ты, Странник, – юноша улыбнулся светло и приветливо. – Я искал тебя.

– Как нашел? – Странник не то чтобы удивился и, пожалуй, даже обрадовался новой встрече.

– Время показало, – открыто признал юноша, присаживаясь к костру.

Снова достал хлеб и флягу с молоком. На дне котомки блеснуло еще что-то, но Странник не был вором, чтобы заглядываться на чужие сокровища.

– Кто это с тобой?

– Его зовут Дэмор, – юноша обернулся, приглашая третьего путника присесть к костру. – Он кузнец.

– Доброй дороги.

Тот не заставил себя ждать. От его волос рыжее пламя в костре заплясало веселее, словно встретило собрата.

– Доброй. Кузнец, – Странник хмыкнул. – Зачем вы искали меня?

Принимая предложенное угощение на ладонь, он едва заметно поморщился – хлеб еще хранил в себе тепло живого очага.

– Ты знаешь кратчайший путь к Серой Пустоши.

Странник знал, что удивляться нечему, но все равно вскинул брови:

– Ты все еще помнишь о Белом?

– Я все помню.

Странник грустно покачал головой:

– Боюсь, ты уже опоздал.

Юноша с серой косой и седыми глазами безмятежно улыбнулся:

– Я никогда не опаздываю.

Ветер гонял по Пустоши пепел и прах. Но даже извечный ветер не мог развеять тяжелый плотный запах черной гнили, воцарившейся здесь. Увязал в нем, словно в болоте, задыхался.

Странник закрыл лицо ладонями – вонь собственной омертвелой плоти впервые не казалась столь уж отвратительной. Он смотрел на то, как двое юных шагали по Серой Пустоши навстречу смерти, и не мог ничего сделать. Собственное сердце замерло на тонкой грани между надеждой и отчаяньем.

Тварь почуяла их. Зарычала и прижалась к земле, готовая броситься на первого, кто протянет руку. Двое замерли напротив. Прошла минута, вторая, третья.

Странник сморгнул набежавшую слезу.

– Не бойся, – сказал Зирмунд и первым протянул узкую ладонь навстречу оскаленной морде.

Тварь была голодна и нетерпелива. Она бросилась вперед, натянув тот крошечный клочок цепи, что еще остался. Захрипела, царапая землю до глубоких рытвин. Дотянулась, коснулась зубами тонкой кожи…

И время остановилось. В бесконечном полете замерли песчинки, воздух превратился в зыбкое кружево, в него вплелись белые волоски и кроваво-черные капли.

Дэмор сморгнул, вспоминая, что на него власть юноши не действует. Взглянул на неподвижную тварь.

– Не медли, – попросил Зирмунд, хотя не выглядел напряженным.

Кузнец выхватил из котомки механизм. Золото тускло блеснуло, хотя в небе над Пустошью солнца никогда не появлялось.

Черная дыра в груди твари выглядела бесконечной, но Дэмор знал, что это не так. Он стянул с рук перчатки и погрузил ладони в черноту. Зирмунд сморщился от брезгливости вместе с ним.

Сначала Кузнец просто выгребал грязь и слизь, стряхивал пальцы над серой землей. От густых капель и клякс в воздух поднимались облачка пыли, умножая воздушный узор новыми завитками.

Очистив дыру, насколько это было возможно, Дэмор снова погрузил в нее руки до самых локтей. Из-под пальцев засочился дымок. Чернота зашкворчала, вонь стала почти нестерпимой. Но кузнец не отстранился, напротив – все глубже тянулся в тварь, словно собирался залезть в нее целиком.

Дым уплотнялся, валил уже из разинутой пасти твари, тонкими струйками тянулся из ноздрей. Шкворчание постепенно перешло в огнистое потрескивание, в музыку пламени, песню живых искр.

– Не сожги Белого, – попросил Зирмунд.

Дэмор вынул одну руку, подхватил золотой механизм и вложил в самый центр раскаленного жерла. Что-то щелкнуло, завращались шестеренки. Золото вбирало в себя свет и тепло живого огня и кажется вот-вот должно было застучать, словно настоящее сердце. Но стоило кузнецу отнять руки, и механизм замер.

Что-то застонало горлом твари, хотя это было невозможно в остановившемся мгновении.

Дэмор нахмурился. Он рассчитывал, что жара его сердца хватит для запуска механизма, но похоже для дара жизни нужно было нечто большее. Руки, успевшие покрыться тонкой коркой пепла, потянулись к ножнам. Но Зирмунд остановил их словом:

– Нет. Не ты должен платить.

– Ты тоже не должен.

Юноша с седыми глазами улыбнулся ему:

– Но я так хочу. И моя плата легче.

Он единым коротким жестом распустил косу, вытянув из нее атласную ленту с вышивкой – золото на жемчужно-сером.

– Заводи, – скомандовал, и просьба его прозвучала как последний приказ.

Дэмор усилил жар, механизм снова щелкнул и застучал. Неподвижный воздух вырвался из горла твари больным хрипом.

Зирмунд не медлил и не колебался. Или его нерешительность канула вне времени, не замеченная никем. Он бросил ленту в пламя. Тонкая полоска атласа легла на механизм, обняла его. И мгновенно сгорела светлым огнем с жемчужными искрами.

– Это ведь твоя сила, – сказал Дэмор и опасливо покосился на зубы все еще неподвижной твари.

– Нет, – волосы Зирмунда развивались от жаркого дыхания огня. – Это была моя власть.

Цепь дрожала от жара, корежилась. Еще миг – она взвизгнула болью голодной твари и лопнула. Звенья с бессильным лязгом ссыпались в Бездну.

По белой шерсти побежали золотые искры.

Белый вздрогнул всем телом. Завершил шаг и упал. Его подхватил воспрянувший ветер, заставил подняться на дрожащие от слабости ноги. Кузнец помог, подставив надежное плечо. Последняя чернь вышла из глаз бывшей твари вместе со слезами. И на Зирмунда Белый взглянул золотым чистым взглядом.

Странник услышал неясный звон, словно распрямилась пружина в часовом механизме.

– Долго ты собираешься здесь стоять? – окликнул его юноша с глазами озорного детства.

Его распущенные волосы трепал веселый ветер, вплетая в них песчинки далеких Вселенных.

Странник обернулся, но увидел лишь Серую Пустошь от края до края.

– Что вы сделали? – спросил недоверчиво.

– Мы вернули Зверю сердце, – юноша пожал плечами, стараясь казаться беспечным.

Но мудрые глаза Странника видели, как сильно тот устал и осунулся, словно постарел на несколько веков. И теперь Странник, наверное, рискнул бы попытаться угадать его возраст.

– Но… как? Из чего вы его выковали? Из меди?

– Нет, что ты! – юноша испуганно замотал головой. – Я бы не посмел отнимать у творца его дар.

– Но кто-то должен был отдать что-то ценное, чтобы сердце обрело силу.

– Да. Кто-то должен был.

Странник дотронулся до его волос, свободно плещущихся на ветру.

– Садитесь на Черныша, Ваше Высочество. Я отвезу вас домой.

Юноша улыбнулся ласково и самую малость печально:

– Уже не Высочество. И ехать мне некуда.

Странник ответил на его улыбку. А потом подхватил легкое тело и усадил в седло. Черныш все понимал и стоял смирно.

– Оно того стоило? – спросил Странник.

– Нет, – почти рассмеялся юноша. – Сердце стоит много дороже.

Глава 8

– Прочь! Прочь от меня, тварь! Уходи!

Марина вздрогнула, и растворимый кофе просыпался мимо кружки. Сумбурный, душный и тягучий сон не отпускал. Детали, да и почти весь сюжет, выветрились из памяти, едва удалось разлепить веки. Остались лишь туманные обрывки с оттенком смутного беспокойства. Тревожность. Ощущение мягкой шерсти под пальцами. Белой – именно белой, в этом Марина была уверенна. И еще, она точно знала, что во сне приходил Он.

Тот, кого она всегда ждала.

Такие сны, как редчайшие сокровища – она могла пересчитать по пальцам одной руки. Впервые Он пришел, когда ей было не больше десяти. Второй – в двенадцать. Третий – в семнадцать лет. Ей ни разу не удавалось разглядеть Его лицо, - лишь однажды – молочно-белый цвет волос. Все остальное растворялось в утренней дымке, оставляя лишь стойкое, ни с чем несравнимое тепло от Его присутствия. Во снах она всегда молчала, а Он говорил что-то нежное, успокаивающее. Но ей запомнилась лишь одна фраза, из двенадцатилетнего сна: «Не бойся».

«Не бойся», - говорил Он ей. И она не боялась. И продолжала ждать. Еще тогда, с первого сна о Принце, вместе с теплом в ее душе сохранилась вера в то, что однажды они встретятся по-настоящему.

Погруженная в мысли и воспоминания Марина вышла из дома и прошла несколько кварталов, прежде чем заметила необычную яркость пространства вокруг. Лужи или исчезли вовсе или значительно уменьшились. Под подошвами сапожек похрустывала сухая мостовая. А в непривычно высоком и чистом небе сияло солнце.

Как и обещал Всеволод.

Марина невольно улыбнулась. Конечно, это было всего лишь счастливое совпадение, случайность. Или маленькая хитрость человека, что постоянно слушал радио в машине и знал прогноз погоды. Все равно, стало приятно и тепло, словно солнышко и в самом деле засияло сегодня исключительно ради нее. В голове мелькнула мысль о том, что Всеволод вполне подошел бы на роль ее Принца. Тоже светловолосый, и рядом с ним было так… Но Марина тут же испуганно прогнала эту мысль, как пробравшуюся в кладовую мышь. Сама не понимая, откуда взялись испуг и стыд. А мысль-мышка сбежала и спряталась в темную норку подсознания. Вроде бы Марина перестала ее думать, но это не значило, что она исчезла совсем.

- Удивительно, какое солнце сегодня с утра.

- Да. А обещали дождь опять, на целый день.

- Приятно, когда прогнозы ошибаются в лучшую сторону.

Марина невольно прислушалась к болтовне официанток. Вот как? Обещали дождь. Тепло разлилось от сердца по всему телу. Марина вся засветилась изнутри, она почти видела мягкие лучи света исходящие от ее пальцев и кончиков волос. Еще один вдох – и она взлетела бы…

Звон разбитой посуды грубо выдернул из мира иллюзий обратно в реальность.

- Марина! Ну, осторожнее же! Вот расстяпа.

- Извините…

Мокрые осколки норовили поранить пальцы. Марина закусила губу. Вот ведь дура! Размечталась. Все для нее, как же! Все небо, все звезды, все камни и сосны – все ей, как бы только не подавилась. На глазах показались злые слезы, в груди, вместо тепла, шевельнула своими бессчетными лучами черная звезда боли. Тут же вспомнилось, что Влад ей только друг, а значит, не может он оказаться тем, кого она ждет.

Не может. Иначе не влюбился бы в Линду. Не посмотрел бы в сторону другой, тем более – не женился бы.

Самый мелкий осколок достиг все-таки своей цели, впился в мякоть ладони. Марина всхлипнула – так ей и надо.

Все получилось правильно. Пока она ждала, другие – такие как Линда – предпочитали действовать. И присваивали себе все самое лучшее. На правах не сильных даже, а просто – на правах тех, кто хоть что-то делал, двигался к своей мечте. На ходу подбирая и чужие мечтания. И Марина могла сколько угодно тешить себя пустыми надеждами, и кормить себя иллюзорными завтраками из солнечных «завтра», в которых Он приходит не во сне.

А что если этот сон был прощальным? Что если Влад действительно Принц, так чудовищно заплутавший по пути к ней? И сейчас, когда они встретились, наконец, в реальности, этот сон был последним знаком?

Марина закусила раненную ладонь, чтобы сдержать всхлипы. Во рту загорчило моющим средством и кровью – то был вкус ее отчаяния.

Руку саднило. Порез поначалу казался пустяковым, Марина даже пластырем не стала заклеивать. Теперь жалела и силилась спрятать его под край рукава пальто. Ничего, вот дойдет до дома, промоет, как следует, заклеит – и все будет хорошо.

Солнце уже пряталось за скатами крыш многоэтажек. По другую сторону неба набегала стая туч, маленьких, но темных. Чудо продержалось недолго. Марина вздохнула, перевела взгляд с темнеющего небосвода на светофор. Вздрогнула.

Под светофором сидела большая собака. Абсолютно белая.

– Прочь! Прочь от меня, тварь! Уходи!

Марина огладила подушечки пальцев, словно пропуская сквозь них шелковистую шерсть. Как во сне. В навалившейся на мир тишине, она слышала лишь биение собственного сердца. Сегодня ей приснился Белый, отчетливо вспомнила Марина. А потом приснился Он. А значит – они были связаны.

Собака посмотрела ей в глаза. Поднялась. И скрылась за углом ближайшего дома, на мгновение опередив смену красного на зеленый.

- Постой, - прошептала Марина, делая шаг.

Что-то тяжелое ударило ей в спину. Сверху-вниз, по плечам и лопаткам. Марина упала, вскрикнула не то от испуга, не то от боли в содранных руках и коленях. Потревоженная рана вспыхнула огнем.

- Ай… мамочки, - Марина со стоном отползла с проезжей части и усевшись на мостовой огляделась в поисках того, что ее сбило.

Первым делом в глаза бросилась абсолютная пустынность улицы. А ведь, кажется, только что мимо и вокруг ходили люди. Теперь же не было ни единой души, кроме самой Марины и… незнакомца, что распростерся на тротуаре рядом – его она заметила во вторую очередь.

Это он в нее врезался?

- Эй, - позвала Марина, трогая парня за плечо.

Многострадальные пальцы ударило разрядом статического электричества. Незнакомец застонал, болезненно и глухо, тонкие пальцы царапнули землю, дрогнули черные ресницы. Худой и бледный юноша, примерно ее ровесник лежал на боку в позе эмбриона. Тонкие черты лица прятались за спутанными прядями смоляных волос.

Марина поднялась сама и попыталась перевернуть беспамятного с бока на спину. Ее снова дернуло током, уже значительно слабее. В носу засвербело запахом грозы, и в голове молнией вспыхнуло понимание – этот парень не отсюда. Он не должен был здесь появиться.

- Эй, - потеребила Марина куда настойчивее. – Вставай. Ты слышишь меня? Ты… тебе нужно уходить. Слышишь?

Он не слышал. Только стонал и морщился.

Преодолевая боль в рассаженных ладонях Марина вздернула его за ворот черных одежд. Услышала шаги – на улице начали появляться прохожие. Оставалось надеяться, что они примут чужака за пьяного реконструктора или ролевика.

- Вставай, ну же!

Небо все же услышало ее мольбы. Незнакомец кое-как приоткрыл глаза. Взглянул на Марину сквозь узкие щели век.

- Ты…

- Некогда объяснять! – крикнула Марина и дернула еще раз. – Вставай.

Он подчинился, насколько смог. Послушно переставлял ноги, но Марине все равно пришлось тащить его на себе до самого дома. И молиться, чтобы по пути не встретился никто из знакомых.

В тесном коридоре квартиры силы окончательно оставили обоих. Парень растянулся на полу и затих. Марина привалилась к стене, дыша ртом и силясь прогнать из глаз назойливых черных мушек.

На кухне хлопнула форточка. «Явился не запылился», - зло подумала Марина. А Пернатый навис над ней в шорохе и гневе:

- Зачем ты притащила это в дом?!

Марина поморщилась:

- Не кричи.

Пернатый с отвращением посмотрел на распростертого перед ним юношу. Графитово-черных перьев сейчас было в разы больше, чем раньше, и все они воинственно топорщились.

- Я унесу его отсюда.

- Не смей, - отрезала Марина.

Пернатый замер. Но попытался еще раз:

- Ему не место здесь.

- Ему некуда идти.

- Он опасен для тебя.

- Нет, это ему грозит опасность.

- Ты не знаешь, кто это и что!

- А ты знаешь? – Мрина вскинулась, требовательно взглянула в глаза Пернатого. Ответила за него. – Знаешь. Все ты знаешь. Абсолютно все! Но не говоришь. Почему?!

Пернатый сложно двинул челюстью, словно в зубах у него что-то завязло.

- Потому что ты не спрашиваешь.

- Я спрашиваю сейчас, - Марина даже нашла в себе силы подняться.

Пернатый снова скривился:

- Да. Я знаю.

- Что ты знаешь?

- Все.

- Ууу! – Марина в ярости взлохматила собственные волосы. – Как с тобой говорить, когда ты вот так?! Ты издеваешься!

- Нет, - горько нахохлился Пернатый и отвел больной взгляд.

На мгновение Марине стало стыдно. Она шагнула было навстречу другу. Но тут незнакомец всхлипнул, попытался подняться, и она вспомнила, кого нужно защищать.

- Он останется здесь.

- Это опасно, - упрямо повторил Пернатый.

Юноша с трудом утвердился на четвереньках, поднял голову.

- Что случилось? Почему я здесь? Почему… ты… - он удивленно воззрился на Марину и не нашел больше слов.

Она решила не дожидаться продолжения и вернулась взглядом к Пернатому:

- Так останься и защити нас обоих, - потребовала.

- Нет. Я обещал защищать лишь тебя.

- Обещал? Кому? – вопрос вспыхнул в глазах Марины надеждой на ответ.

Но очередное вязкое движение челюстей погасило ее прежде слов:

- Тем, кто хотят уберечь тебя.

- Хватит! – выпалила Марина зажмурившись. – Надоело! Как же я устала от всего этого! Если ты не хочешь мне помочь, так и не смей…

Звук, раздавшийся за спиной, напомнил ей десятки фильмов ужасов просмотренных по глупости и из детской бравады. От него дыбом поднялись волоски на руках, и одеревенела шея. Тягуче-влажный, склизкий, с нотой металлического шипения – звук пробирался под самую кожу, холодил сердце.

Марина с трудом обернулась. И едва сдержала крик, встретившись взглядом с остекленевшими глазами незнакомца. Из его рта, на половину узкого лезвия торчал меч. Навершие блестело антрацитом.

- Скорее, - выдохнул Пернатый. – Скорее возьми его.

Марина послушалась машинально. Рука сомкнулась на влажном, оплетенном кожей черенке. Рукоять меча пульсировала, словно живая. Марина с трудом удержалась от желания отдернуть руку.

- Держи крепче! – предугадал ее порыв Пернатый. – Иначе кто-то из вас умрет.

«Разве он еще жив?» - хотелось спросить Марине, но она не решилась. Может быть, Пернатый говорил о мече – тот определенно был живым и словно прислушивался к ее прикосновению.

- Если хочешь спасти жизнь носителя, - ровно произнес Пернатый. – Ты должна стать хозяйкой этому мечу.

- К-как? – прошелестела Марина, холодея от ужаса и удивляясь собственной стойкости.

Ей казалось, что она уже давно должна была грохнуться в обморок или убежать с визгом из квартиры.

- Просто возьми его, - сказал Пернатый. – Ты имеешь на это право. Но помни, что тебе нельзя сомневаться.

В горле Марины булькнуло истеричным смехом. Действительно, куда уж проще?

Рукоять была теплой, а кожаная оплетка льнула к ладони, словно грозный, но верный зверь. Марина сделала вдох. Перебрала пальцами, ухватываясь поудобнее. Потревоженная ранка открылась, и ее края припали к коже меча кровавым поцелуем. В руку снова толкнулся живой пульс.

«Ты – мой», - мысленно произнесла Марина, твердо взглянув в глубину антрацитового навершия. И потянула меч изо рта юноши, словно из ножен.

С тихим шипением клинок покинул свое живое вместилище. Лишь в последний миг лезвие слегка качнулось и оцарапало уголок распахнутого рта. Незнакомец всхлипнул, глаза его прояснились, и он медленно осел на пол, обессиленный и опустошенный.

На миг Марине показалось, что меч слишком тяжел для нее. Но миг этот пролетел, и меч стал продолжением тела, естественной частью. Хотя ей никогда до этого не приходилось держать в руках оружия.

- Поздравляю, - бесцветным голосом произнес Пернатый. – Ты держишь в ладони Смерть Бога.

Глава 9

Марина осторожно заглянула в комнату. Меч лежал на диване и казался спящим. Но даже сейчас, он ощущался как опасный хищник, которого запустили в квартиру не иначе как по глупости. Дымка наверняка чувствовала нечто схожее, потому что настороженно следила за мечом, со своего наблюдательного пункта на комоде, не отходя ни на шаг. И игнорируя тот факт, что не менее странный, но видимо не столь опасный чужак сейчас находился на кухне.

Марина вернулась, замерла на пороге.

- Как тебя зовут?

Парень едва заметно вздрогнул, поднял настороженный взгляд от тарелки. Она заметила на его щеках крупинки гречки и кое-как сдержала улыбку. Повторила вопрос:

- Как тебя зовут?

- Меня? Макс, - он стер крупинки ладонью.

- Просто Макс?

- Ну, да, - парень перевел взгляд с Марины на Пернатого и обратно. – А что?

- Кушай-кушай, - разрешил Пернатый, недобро глядя на чужака поверх кружки с молоком.

- Спасибо.

Макс действительно вернулся к поглощению каши. Ел он так, словно это была его первая трапеза за долгие годы. А может быть даже века.

Он казался настолько обыкновенным, что впору было усомниться в реальности произошедших событий. Ну, подумаешь, какой-то Максим сбил девушку на дороге. А она уже сама досочиняла невесть что и приволокла незнакомого человека к себе в дом. Но спину холодило знание, что меч, лежащий в соседней комнате – настоящий. И появился он не просто так.

Макс болезненно сморщился и тронул пальцем ранку в углу рта – тот самый порез от меча.

Марина подошла ближе, налила молока во вторую кружку и придвинула ее к гостю, игнорируя ревнивый взгляд Пернатого. Тоже еще, нашелся монополист. Не для него одного молоко в холодильнике стояло.

- А как покушаешь, так и проваливай отсюда...

- Перестань! – шикнула Марина.

- И железяку свою забирай.

Макс перестал жевать и уронил взгляд под стол:

- Железяку не могу. Она теперь ее.

- Кого? – не поняла Марина.

- Кого ее? – в тоне Пернатого прозвучала насмешка.

- Вот ее, - Макс ткнул тонким пальцем в направлении Марины.

Та невольно вздрогнула. Только этого ей еще не хватало.

А ранку на ладони припекло воспоминанием о влажной коже рукояти. И в груди шевельнулось что-то тяжелое и черное, словно отзываясь на зов оружия.

– Хотя этого не может быть.

- Почему? – спросили Марина и Пернатый одновременно.

Хотя у Марины возникло подозрение, что последний все ответы давно уже знал.

- Потому что она – это не она. Она на нее не похожа!

- Как это: я не я? На кого не похожа? На себя?

- Или похожа, - неуверенно пробормотал Макс вглядываясь в Марину из-под челки. – Но тогда я должен был убить тебя. А я даже этого не смог. Бесполезный… глупый… трус… слабак…

Он бросил ложку, впился пальцами в свою лохматую шевелюру, сгорбился.

- Но ты ведь сам говоришь, что не похожа, - спокойно произнес Пернатый. – Так что у тебя нет гарантий, что это не она. А ты должен был действовать наверняка.

- Издеваешься? – прошипел Макс из-под рук.

- А похоже?

- Да кто я, скажите уже наконец?! – выпалила Марина стукнув ладонями по столу.

- Принцесса-воровка, - быстро ответил Макс. – Дочь Темного Бога, что украла у него Голубую Жемчужину.

Сердце дрогнуло.

- Голубую? – осторожно переспросила Марина.

Макс кивнул.

- Не зеленую?

- Нет, - неуверенно ответил он. – Точно голубую. И по следу которой Владыка пустил двенадцать гончих…

- Пятнадцать, - поправил Пернатый.

Марина посмотрела на него удивленно. Хотела возразить, сказать, что по ее подсчетам чудовищ вообще было всего одиннадцать. Но что-то заставило ее промолчать.

- Двенадцать, - повторил Макс. – На пятнадцать у Темного Бога не хватило детей.

- Чьих детей? – прошептала Марина.

Макс не ответил.

- Конечно, не хватило, - продолжил спор Пернатый. – У него их всего-то было трое.

- Это кто такое сказал? – возмутился Макс.

- Сказки.

- Брешут все твои сказки!

- Они не мои, - протянул Пернатый, уводя взгляд в окно.

Вздохнул тоскливо. Марина с трудом поборола в себе желание подойти и обнять, погладить по спутанным и не очень чистым волосам, пожалеть. Она заставила себя вернуться мыслями к предмету разговора.

- Брешут все… эти сказки, - повторил Макс тихо.

- А ты, значит, знаешь, как оно на самом деле было? – поморщился Пернатый, не отрывая взгляда от горизонта.

- Да, знаю.

- Может, ты и ответ знаешь?

- Какой?

- Отчего у Странника синие руки?

Макс дернулся, оскалил зубы, словно пес. Коротко и глухо рыкнул:

- Не смей! Это шутки для тебя что ли?

- Значит, не знаешь, - заключил Пернатый.

Максим схватил кружку и выпил молоко залпом. Рукавом утер сбежавшую каплю. Он буравил Пернатого взглядом карих глаз, но тот игнорировал молчаливый вызов.

- Сказка ложь, - попробовала разрядить обстановку Марина. – Да в ней намек…

- Эти сказки не лгут, - упрямо произнес Пернатый.

- Какие эти?!

Марина вынула из кухонного шкафчика потрепанную книгу и протянула Максу. Его лицо удивленно вытянулось.

- Откуда… где взяла?!

- Где взяла, там уже нету, - проворчал Пернатый. – Это для тебя достаточный аргумент того, что мы говорим правду?

Макс замер, закусил губу. С минуту сидел, неотрывно глядя на титульную страницу книги. А потом произнес:

- У меня своя правда.

Он вынул из-за пазухи лист бумаги. Пожелтевшую от времени, мятую, шероховатую на сгибах страницу. Протянул ее Марине.

- На. Читай. Вот моя правда.

Марина боязливо приняла из его пальцев бумагу. Осторожно развернула, вгляделась в строки. Шрифт был точно таким же, что и в сборнике сказок. А в нижнем левом углу, прямо на глазах, проявились цифры. Марина и без проверки поняла, что страница под этим номером в книге окажется пропущенной. Такие мелочи ее уже не удивляли.

- Вслух читай, - потребовал Макс угрюмо. – Пускай этот тоже послушает.

Марина облизнула пересохшие губы.

Шестая сказка

Трижды отправлялся старший сын на поиски пропавшей сестры-воровки и трижды возвращался ни с чем. Напрасно лишь загонял лихих коней, да тратил силы охотничьих псов – разбазаривал родительское добро, преумножая гнев отца. Потому наказал Темный Бог сыну, прежде чем отправится тот в четвертый поход, явиться в подвалы замка и привести всех своих братьев, да сестер. И сделать это так, чтобы матушка ничего не заподозрила.

Темны были замковые подвалы, извилисты подземные ходы, холодны пещеры. И в самой их глубине кипело-пузырилось черное озеро скверны.

– В каждом живом творении присутствуют Дух и Зверь. Отними у творения Дух и получишь тварь. Убей в нем Зверя и получишь – бесплотный призрак.

Сквозь трещины в стенах сочилась вода. Одинокий факел плевался искрами и отчаянно чадил – ему не нравилась пещерная сырость. Порожденные дрожащим пламенем тени плясали и бились в истерике. Хотя никто из живых не смел шелохнуться или издать хоть звук, пока говорил Темный Бог.

– Тварей видели многие, и от того несчетное количество глупцов считает, что Дух превыше Зверя. Те же немногие, кому довелось наблюдать мучения призраков, спорят с ними, уверяя, что первостепенен Зверь. Но они не менее глупы, чем первые.

Владыка не спеша обходил овал кипящего озера. Расставлял своих безмолвных детей вдоль каменной кромки, в шаге от смолянисто-черного омута, в трех шагах друг от друга.

– Первый брат способен менять суть вещей, не затрагивая их форму. Ему подвластен Дух. Второй брат меняет форму, но не в силах изменить сути – ему подчиняется Зверь. Но есть еще и третий брат. И лишь ему подвластно истинное преображение.

Старший из детей стоял в стороне, держал факел. Сталактит над головой плакал ему за шиворот холодными слезами, но принц не смел сдвинуться в сторону ни на полшага. Ему было страшно.

Темный Бог закончил свою речь и свое шествие, встал напротив своих детей, по другую сторону озера. Над кипящей поверхностью воздух дрожал, искажая силуэты юношей и девушек, заставляя их танцевать в унисон с тенями.

– Дух и Зверь сильны лишь в своем единстве, – возвестил Владыка и воздел руки.

Пред его детьми возникли глиняные чаши. Озеро пузырилось, плескало через край – заполняло сосуды до краев.

– Пейте, – приказал отец.

Дети повиновались ему.

Горька была скверная вода, но страх пред гневливым отцом был сильнее горечи. Лишь один из сыновей не стерпел – после первого же глотка вздрогнул, скривился, да и пролил все из чаши обратно в озеро, тайком от отчих глаз. Старший-то сын приметил, но до поры решил промолчать.

А когда братья, не пившие черной воды, взглянули на прочих своих родичей, то похолодели от смертного ужаса. Живые тела дрожали, словно воздух над огнем, мялись, словно глина, горбились, обрастали косматой жесткой шерстью, клыками, да когтями. А выли и кричали так, что кровь стыла в жилах.

Воздух подземелий пропитался болью, стал плотным и душным. Обреченные катались по земле, грызли камень удлиняющимися зубами, захлебывались криком и пеной.

– Отец, не надо! Останови это!

– Поздно, – изрек Темный Бог с улыбкой взирая на искажение. – Были у меня бестолковые дети – станут у тебя верные псы. Сильные, быстрые, неутомимые. Непобедимые.

– Я не хочу, – прошептал принц побелевшими губами. – Я не хочу… так.

– А Жемчужину вернуть – хочешь?! – обернулся к нему Владыка. – Позор искупить – хочешь? Сестру свою, тварь вероломную, поймать и наказать – хочешь?

Принц промолчал, но отец не ждал ответа:

– Ослушаешься меня, вздумаешь мне перечить – сам таким же станешь.

Старший смотрел на чудовищ, отец смотрел на сына, и оба они не замечали, как крайний из детей медленно отступал прочь, во тьму. У него почти получилось ускользнуть, но нога во тьме зацепилась за что-то. И это что-то опрокинулось с оглушительным металлическим лязгом.

Отец и сын обернулись.

– Отступник, – зашипел Темный Бог. – Ослушник.

«Беги!» – хотел закричать старший принц, но ужас перехватил горло стальной рукой. Он мог лишь наблюдать за тем, как Владыка приблизился к юноше, замершему на границе света и тьмы, как поднял с земли черный меч. Взвесил его в руке и ухмыльнулся.

– Не было бы счастья, да несчастье помогло. Этот клинок считался безвозвратно утерянным так давно, что многие перестали верить в его существование. А теперь он сам пришел в наши руки. Что это – если не знак?

Старший принц молчал. В горле царапались молитвы о милости и спасении единственного оставшегося у него брата. Но кому молиться, если твой отец и есть твой бог?

– Однако, – продолжал размышлять Владыка. – Такому редкому мечу и ножны нужны под стать.

– Слушай же меня, сын мой. Вот они, слуги твои, верные гончие – не твари и не звери, не демоны и не боги, не живые и не мертвые. Хотел я, чтобы было их тринадцать, но двенадцать – тоже неплохое число. Вместе с ними, дарую тебе поводья, плетенные серебром. Смотри, не упусти из рук – без них твои слуги тебе не подчинятся, обернутся против тебя. А так же вручаю тебе меч волшебный. А с ним и надежные ножны.

Сказав это, расхохотался Темный Бог, обернулся нетопырем, да и улетел вон из пещеры.

Глава 10

Свекла, помидоры, картошка, мясо, лук. Сметана еще. Что же она забыла?

Марина перебирала в уме список покупок, силясь вспомнить бабушкин рецепт свекольника. Очень не хотелось обнаружить дома, что все-таки что-то упустила, заново бежать в магазин и нарушать тем самым ход ритуала, прерывать кухонное таинство. Такое сложное блюдо могло не простить пренебрежительного к себе отношения.

Идеей накормить Максима самым вкусным супом в мире Марина загорелась еще с прошлого вечера. Когда с умилением наблюдала, с каким удовольствием Макс уплетал банальную яичницу. Вообще, в еде он оказался весьма непритязательным и благодарным. Что парадоксальным образом будило в Марине желание кормить его самыми разнообразными вкусностями и открывало в ней новые кулинарные таланты. Она вполне допускала, что подобным образом реализует на Максиме свой материнский инстинкт, но остановиться не могла и не хотела.

Пернатый считал это напрасным переводом продуктов. И демонстративно питался исключительно молоком и черным хлебом. Марина не настаивала и прятала улыбку, наблюдая за тем, как двое мужчин, так внезапно появившиеся в ее жизни, спорят из-за какого-нибудь очередного пустяка, вроде права и очередности сидеть на кухне у окна.

Марина понимала, что Пернатый отчаянно ревновал, и поначалу даже опасалась оставлять его с Максом наедине. Пыталась взять на работе отпуск за свой счет, но из-за недавних прогулов ей пригрозили увольнением. А потом узнала, что Пернатый отдал Максиму абсолютное право спать на диване, из-за того, что тот по-мальчишечьи боялся тьмы клубящейся под мебелью.

А еще Пернатый больше не уходил надолго.

Солнечные зайчики завязли в бензиновой луже. Марина остановилась возле нее, вспоминая, достаточно ли дома масла и нужно ли было купить хлеб.

– Привет, Мари!

Голос Виктора застал ее врасплох.

– П-привет, – Марина растеряно улыбнулась, пряча пакет с продуктами за спину. – Какими судьбами?

– Да вот, к тебе как раз и шел, – объявил Виктор. – Заскочил по дороге в пекарню, купил булочек к чаю. А то что мы с тобой вечно пустой чай гоняем.

– Ко мне… – Марина еще больше растерялась и даже немного испугалась. – А зачем?

У нее дома Виктора поджидал не очень приятный сюрприз в лице незнакомого парня имеющего привычку выходить из ванной в одном белье. Или не более приятное знакомство с мрачным Пернатым, разбрасывающим перья везде, куда хотя бы заглянул. Или – что хуже всего – Виктор мог обнаружить потерянную книгу сказок, которую наверняка никто не удосужился убрать на место.

– Ну как, зачем… – Виктор не ожидал вопроса. – Чаю попить, за жизнь поговорить. Давненько не виделись.

– Ну, да. Прости, – Марина потупилась, ища под ногами выход из неловкой ситуации. – Было бы здорово. Но, ко мне сейчас никак нельзя.

– А что так?

– Я… у меня…

– Что, опять будешь врать про гостей? – скривился Виктор в усмешке.

Марину слегка покоробило и от этой гримасы, и от его интонации.

– В смысле, врать? Когда я тебе врала?

Например, когда украла книгу.

– Всякий раз, когда на тебя накатывает депрессия, и ты собираешься забиться поглубже в свою норку, ты начинаешь сочинять про каких-нибудь друзей и гостей, которые якобы тебя дома ждут, – объяснил Виктор. – Я эту твою сказочку с детства выучил.

У Марины болезненно сжалось горло, защипало в носу. Захотелось именно что забиться в норку и больше оттуда не вылезать. Никогда. И не чувствовать себя голой и осмеянной.

– Сейчас я тебе не вру, – сумела выдавить из себя Марина. – Меня, правда, дома ждут.

– Кто? – навис над ней Виктор. – Парень? Девушка?

– Па… парень. Его зовут Максим.

– Опять Максим, – театрально вздохнул Виктор. – Мари, ты повторяешься.

– Я не…

– Это тот самый Макс, которого ты придумала в шестом классе, и к которому якобы бегала на свиданья на пустырь? Он жил под крыльцом заброшенного дома, а ты ему сосиски таскала. Помнишь?

Марина едва не выронила свой пакет. Где-то внутри, на самом дне души вскрылась кровавая корка, и гной воспоминаний хлынул, питая черную звезду боли. Образы, обрывки фраз, фантазии и беспомощная ложь – все то, чем она пыталась защититься от одиночества.

– Он настоящий, – прошептала она, словно слова могли что-то исправить.

– Мари, ну себе-то хоть не ври? – Виктор престал улыбаться и говорил теперь скорее раздраженно. – Ну, какой еще Максим? Откуда он у тебя взялся? С неба свалился? Хватит жить иллюзиями – большая уже девочка.

Внутри Марины вскипело.

– А сам-то! – выкрикнула она в лицо друга. – Сам-то себе не врешь?! Гоняешься за какими-то химерами, за цветными зверушками. Властителем мира себя возомнил! Носки себе целые для начала купи, владыка! И работу найди нормальную. Потом будешь меня жизни учить…

Последняя фраза получилась смазанной, невнятной – ее размыло слезами.

– Ну чего ты психуешь, Мари? – мягко спросил Виктор. – Я же о тебе забочусь.

– Мари?

Машина Влада припарковалась совсем близко к ним, едва не задев Виктора. Всеволод выглянул с водительского сиденья, улыбнулся. Но тут же погасил улыбку, заметив слезы.

– Что случилось?

– Ничего, – Марина по-детски шмыгнула, утерла забитый нос. – Знакомьтесь. Влад – это Виктор, мой друг детства. Виктор – это Влад и он, как видишь, настоящий.

Виктор деревянно кивнул, неловко сделал шаг назад.

– Очень пр… Мари, можно тебя на секу…

– Мари, тебя подвезти? – Всеволод его словно бы вообще не видел, все внимание было обращено к Марине.

Ее это согрело.

– Да, – она бросила короткий обиженный взгляд на Виктора и поспешно села в машину. – Спасибо.

Она понимала, что это несправедливая месть. Но, наверное, впервые за свою короткую жизнь, она не хотела думать о чужих чувствах, не хотела понимать и прощать. Ей все еще было больно, но уже становилось легко.

– С тобой точно все в порядке? – спросил Влад, выруливая из проулка.

– Более чем.

Поездка до дома оказалась слишком короткой. У Марины даже слезы на щеках не просохли.

Она посмотрела на свой дом через боковое стекло и поняла, что боится идти туда.

Что если Виктор был прав?

Что если внутри маленькой квартирки ее снова ждала только серая кошка? А все остальное было иллюзией и сейчас растаяло без следа. Как рассеялся однажды образ голодного бродячего мальчишки, под честный и жестокий смех Виктора, обнаружившего их с Максом тайное убежище. В тот момент ей было так больно, что она постаралась забыть этот кусок жизни.

В этот раз было еще больнее.

– Мне кажется, ты сейчас не очень-то хочешь домой, – мягко заметил Всеволод.

Марина кивнула.

– Может быть, тогда покатаемся по городу?

Она кивнула снова.

И машина тронулась с места.

Мимо проплывали пейзажи темнеющего города, в них просыпались светлячки фонарей и окон. Влад включил радио.

Они ехали в молчании. Музыка обтекала их, обволакивала, объединяла. Она успокаивала растревоженные раны в Марининой душе. Выравнивала сердечный ритм. Сейчас не нужно было никому и ничего доказывать, даже самой себе. Можно было закрыть глаза или смотреть на город. Иногда ощущать кожей взгляд Влада – теплый, заботливый. Настоящий.

– У тебя продукты в пакете. Не испортятся? – осторожно спросил Всеволод спустя добрых полчаса их прогулки.

– Не страшно, – ровно ответила Марина.

– Что-то готовить собиралась?

– Свекольник.

– Это что такое? Суп?

– Да.

– Никогда не пробовал.

– В смысле? – Марина словно очнулась от дремоты, выпрямилась на сиденьи.

Влад пожал плечами.

– Ну, не довелось как-то.

– Ты многое потерял, – с наигранным сочувствием сообщила Марина.

– Да? – Влад осмотрелся. – Знаешь, а тут недалеко одна из моих квартир. Давай заедем и ты меня накормишь?

– Шутишь?

– Нет, я абсолютно серьезен.

– А… надо тогда заехать в магазин. Докупить кое-что.

– Не вопрос, – и Всеволод с готовностью повернул в направлении ближайшего супермаркета.

Марина на секунду зажмурилась. Что она делает? Что творит? Хотя. Они ведь всего лишь друзья, не так ли? Смешно было бы даже мечтать о чем-то ином.

Суп удался на славу. Марина даже сама осталась довольна, что было для нее удивительно. Всеволод кушал не торопясь, смакуя.

– Сто лет не ел домашнего, – поделился он.

– А в кафе у Марты?

– Там очень вкусно и уютно. Но все-таки это кафе. А чтобы вот так, сидя на кухне, в носках, с локтями на столе.

Марина фыркнула:

– Разве Линда… – и сама себя оборвала, понимая, что не может представить подругу хлопочущей по дому.

– Линда, – Влад на секунду скривился, вздохнул.

Заел неприятные мысли очередной ложкой свекольника.

Марина почувствовала себя виноватой. Холодный образ Линды повис между ними, быстро заполняя собой гулкое пространство огромной квартиры-студии. Вскоре уже каждая деталь интерьера нашептывала Марине о том, что она здесь лишняя, чужая. Незваная гостья.

Хотя, почему это незваная? Всеволод сам ее пригласил, она не напрашивалась. Вошла в открытую дверь и вела себя аккуратно. Всю посуду за собой помыла и не курила, гася окурки в кофейном блюдце. И уж тем более ничего не поджигала.

– Спасибо, – сытый выдох Влада почти сбил ее сердитые мысли.

Марина посмотрела на него – такого красивого и недоступного, живого и настоящего. Поднялась. Быстро подошла, боясь, что малейшее промедление заставит одуматься.

– Мари, ты чего?

Она поцеловала его. Словно ухнула в полынью.

– Мари, – прошептали его горькие губы, когда она рискнула освободить их на секунду, сделать вдох.

И ледяная вода сомкнулась вокруг нее обжигающими объятьями.

Седьмая сказка

Стены белого города казались неприступными, но для Черного не существовало преград. По крайней мере, не тогда, когда он шел навстречу брату. Под массивными черными лапами белый мрамор крошился словно мел. Личная гвардия Владыки и даже безупречные в своей верности телохранители бежали, побросав копья и мечи. Черный презрительно оглядел примитивное оружие, дивясь привычке брата выбирать для проживания столь отсталые миры. Копья и мечи – подумать только! Впрочем, примитивизм играл Черному на руку, а точнее – на лапу. Существуй в этом мире лазерное или хоть огнестрельное оружие, и путь к брату мог оказаться несколько более затруднительным и долгим.

Черный не торопясь взошел по тысяче ступеней, вминая по пять при каждом шаге словно ломая снежный наст. С трудом протиснулся в высокие, но узкие ворота храма.

– Здравствуй, Белый.

Молчаливый укор золотых глаз был ему ответом.

– Ты неплохо устроился, как я погляжу, – Черный с интересом осмотрел витые узоры перламутровой мозаики на стенах и хрустальный купол потолка. – Шикуешь, в кои-то веки.

Белый укоризненно вздохнул:

– Ты напугал людей на площади.

– Да. И по всему городу, – кивнул Черный, ни капли не смущаясь.

– Зачем ты пришел? – Белый продолжал корчить строгую гримасу, хотя глаза его смотрели с теплом.

Но Черный не обманывался на этот счет.

– Я пришел за тобой.

– За мной? С чего вдруг? – в золотом взгляде мелькнуло удивление, тут же сменившееся тревогой. – С Рыжим беда?

– С этим вертихвостом? Ха! – Черный фыркнул, но тут же посерьезнел, покачал лобастой башкой почти печально. – Ты снова ошибся, Белый. Твое Сердце не в тех руках.

Белый смотрел на брата какое-то время очень внимательно. Черному даже померещилось, что удастся обойтись просто словами. Но Белый потянулся во всю свою длину и зевнул, демонстрируя многочисленные зубные ряды.

– Это ты заблуждаешься, брат, – сказал он миролюбиво и подтолкнул к Черному золотое блюдо с запеченными сердцами. – Я здесь нужен. И любим. Мир процветает благодаря мне.

Черный принюхался к блюду, но угощаться не стал.

– Мир процветает, говоришь… Ты отдал Сердце миру?

– Нет, конечно, – Белый улыбнулся и блаженно прищурился. – Но Хозяин стал владыкой мира с помощью Сердца.

– Ты при этом присутствовал? – спросил Черный подозрительно.

Белый кивнул, не видя смысла говорить очевидное.

– И как тебе теперь?

– Что тебе не нравится? – спросил Белый, устав ходить вокруг да около. – Мир любит меня.

– Любит. Вижу, – Черный снова взглянул на золотое блюдо и скривился. – Так любит, что кормит тебя сердцами своего народа.

– Это бычьи сердца, обжаренные в меду, – фыркнул Белый. – Не нагнетай, брат. Ты ведь тоже любишь полакомиться мясом.

– Свое мясо я добываю в честной охоте и не признаю жертвенных подаяний.

– Это не жертва, а дары.

Прежде чем продолжить говорить, Черный чуть переместился в пространстве, расставив лапы пошире для устойчивости. На случай, если тварь уже здесь и проявит себя нападением.

– Присмотрись внимательнее, брат, – произнес Черный, и взгляд его засиял синевой.

Белый встопорщил шерсть на загривке, но синева из глаз Зверя уже затопила пространство храма. И Белый увидел:

…Малютка, любимый бычок семьи деревенского главы безропотно идет под жертвенный нож. Последний бык деревни – на племя больше никого не осталось. Впрочем, сводить Малютку все равно будет не с кем – в следующий сезон придется резать коров, чтобы оплатить храмовый налог. Глава деревни не ропщет, потроша тушу. Ведь Зверь Владыки любит бычьи сердца…

…гарпун выуживает из воды опухшее тело Сайгара, неудачливого ловца жемчуга. Он слишком долго пробыл под водой, в поисках перламутровых раковин нужного размера и оттенка. Вдова ловца не плачет. За год море отняло у нее сына и мужа. Но и это не рвет сердце усталой женщины сильнее, чем понимание, что храм Зверя не будет построен в срок. И их земля будет объявлена нечистой…

…двое бегут по лугу, взявшись за руки. Яцек не может бежать в полную силу – Вереслава висит на его руке, путаясь в высокой траве, задыхаясь и спотыкаясь. Но они бегут, бегут что есть силы. За их спинами заходятся в лае грозные псы, ржут кони, кричат ловцы. Каждый год одна или две невесты Владыки пытается бежать, презрев свою благородную миссию – быть усладой повелителю мира. И тогда начинается охота. Белая борзая, любимица Владыки, так похожая на Зверя, настигает Вереславу первой…

– Хватит!!! – рявкает Белый, вскакивая с шелковой подстилки. – Перестань!

Черный прикрывает глаза, глуша синеву. Потом снова открывает их и смотрит, как его брат мечется под хрустальным сводом.

Цепи. Бесконечные золотые цепи, проявившиеся в синеве и опутывающие Зверя, исчезают, истаивают в воздухе. Словно и нет их. Но теперь Белый ощущает их кожей.

– Зачем ты пришел?! – кричит он на Черного, и в голосе его сквозит отчаяние.

– Я принес тебе свет. То, что ты потерял, отдав Сердце в черные руки, – Черный ответил почти равнодушно.

Белый остановился, узкая морда поникла.

– Свет. Пока ты не пришел, вокруг не было этой тьмы.

Черный пожал косматыми плечами.

– Мне уйти или помочь тебе снять цепи?

Глава 11

Марина успела пройти всего несколько шагов по улице, когда почувствовала сильный толчок сзади, под коленки. С громким возгласом опрокинулась назад, но рухнула не на асфальт, а на нечто чуть менее жесткое и гораздо более перьевое. В животе все стянуло узлом от ощущения резко набранной высоты.

Попискивая от ужаса, Марина с трудом села и нашла себя на чьей-то широкой спине, между черными мохнатыми крылами.

- Мамочки…

Пернатый не столько летел, сколько прыгал – вверх-вниз, вверх-вниз – по-над многоэтажками и частными домиками, перелетая верхушки сосен и тополей. У Марины перехватывало дух при каждом прыжке.

Наконец, они приземлились на крыше старого многоэтажного дома. Под когтями проскрежетала рыжая жесть. Марина поспешно спрыгнул с мохнато-пернатой спины и осторожно посмотрела вниз. С такой высоты она не узнала бы свой двор, если бы не знакомая разметка луж.

- Где ты была? – спросил Пернатый в спину. – Я тебя всю ночь искал по городу.

Хорошо, что не нашел – неловко бы вышло. Хотя, с какой стати, ей должно быть неловко? За что? За то, что она наконец-то была по-настоящему счастлива?

- В гости ходила, - ответила Марина обернувшись.

И невольно ахнула, впервые увидев Пернатого – таким.

- В какие еще гости? – проворчал Пернатый, усаживаясь по-собачьи.

- Не твое дело, - неуверенно огрызнулась Марина.

Спорить с существом, что было выше тебя на три головы, было неуютно.

- Это мое дело! Я себе место не находил! Макс весь извелся – ты оставила его одного в квартире, голодного.

- Там в холодильнике было…

- Этот идиот не умеет пользоваться местной плитой.

- Ты мог бы ему разогреть.

- Я искал тебя! Я едва не попался Виктору!

- Меня не было у Виктора и не будет! – невесть от чего вспылила Марина.

- Тогда где ты…

- У Влада! Я была у Влада! – швырнула Марина правду, словно перчатку.

- Ты с ума сошла?! – Пернатый вздыбил шерсть и перья на загривке.

- Что? Почему это?

- Ты провела у него ночь?

- Да, - собственные загоревшиеся щеки разозлили Марину заново. – Ну и что?

- Тебе нельзя быть такой безрассудной!

- Да с какой это стати?! – Марина даже ногой притопнула.

Крыша отозвалась на ее гнев тяжелым скрежетом.

- Ты ничего о нем не знаешь. Ты не знаешь, кто он такой.

- Да! Не знаю! А знаешь, чего я еще не знаю?

- Чего? – Пернатый прижал уши к голове.

- Я не знаю, кто ты такой – вот! Я живу в одной квартире с незнакомыми мужчинами. Хуже того – с неведомыми существами! Вообще непонятно с кем! И не тебе обвинять меня в безрассудстве!

- Это другое… я тебе не враг, - пробормотал Пернатый.

- Откуда мне знать, если я вижу тебя впервые? Я имею в виду – таким. И… я ведь, правда, ничего о тебе не знаю. Кто ты такой?

Пернатый вздохнул, отвел взгляд к горизонту. Почесал крючковатым когтем нижнее веко – черное и сухое, словно сгоревшая до углей бумага. Птичьей лапой впился в перья на груди, вынул оттуда мятую пачку сигарет. Кое-как когтем выудил одну и сунул фильтр в уголок клюва. Протянул Марине зажигалку. Она подошла, помогла прикурить и подумала, что уже ничему не удивляется.

Пернатый выпустил дым сквозь узкие ноздри:

- Нам нужно вернуться домой. Максим волнуется. И пора спрятать меч.

- Куда я тебе его спрячу? – проворчала Марина. – На антресоли?

- Нет. Нужно вложить его обратно.

Марина вздрогнула и зажмурилась:

- Я не смогу…

- Нельзя держать его в квартире. Это опасно.

- Я не смогу.

- Это не сложно.

- Вот ты и сделай! – крикнула Марина так, что с края крыши вспорхнули голуби.

- Меч меня не послушает. Я просто проткну Макса насквозь. Это, конечно, решит ряд наших проблем…

- Не смей!

- Ты должна это сделать, - надавил Пернатый.

Марина всхлипнула:

- Ладно.

Пернатый выплюнул сигарету, выпрямился:

- Спускаемся?

- Нет.

Он посмотрел на нее долгим взглядом. Настала пора Марине отводить глаза к горизонту.

- Почему?

- Потому что ты так и не ответил на мой вопрос.

- Какой? – буркнул Пернатый, усаживаясь обратно.

- Что ты… кто ты такой, Пернатый?

Он тяжело вздохнул.

- А если я скажу, что не знаю?

- Так не бывает, - нахмурилась Марина.

- Бывает. Ты же не знаешь, кто ты.

- Я не помню – это другое.

- Так может и я…

- Пернатый, прекрати!

Он сгорбился, скрежетнул когтями по крыше. Марине на секунду стало совестно.

- Давай спускаться, - наконец произнес Пернатый. – В книге есть сказка обо мне.

Восьмая сказка

Под ногами битым стеклом хрустели опавшие звезды. Сверху сыпались искры, жалили кожу, словно злые мушки. Пахло жжеными волосами и пером. И кровью – ужасающе пахло кровью. Этот запах разносился дальше, чем крик. Преследовал, догонял, впивался в одежду, сбивал с ног.

- Держись, - резко одернул Маг и до боли сжал плечо. – Быстрее-быстрее.

Они бежали, казалось, уже целую вечность. Или даже две вечности. Побег превратился в одно бесконечно большое навсегда. Они бежали, а за ними шло пламя.

Странник вдруг захрипел, споткнулся. Рухнул коленями в горячий пепел и колкую звездность.

- Нам не уйти, - простонал, прижимая изуродованные руки к груди. – Нам не уйти от Судьбы.

- Вставай, - позвал Маг, не смея обернуться. – Поднимайся. Мы не можем все так оставить.

- Мы не можем, - кивнул Странник. – Мы не можем. Нам некуда идти.

- Ты ведаешь все пути! Все дороги!

- Именно поэтому я говорю тебе это! Нет такого пути, по которому можно уйти от Судьбы!

Страшно. Пламя все ближе. Оно чует поживу, оно ликует. Его гул, его вой – торжествующая песня заполнила пространство.

Маг все-таки обернулся. Всмотрелся в зарево своим мудрым бельмом.

- Нет, есть. Есть такие пути, что тебе неподвластны, - решился он.

- И я не могу пройти по ним.

- Ни ты, ни я, но она – может.

- Одна? – страх родился в голосе Странника и серенькой птичкой выпорхнул на волю.

- Нет! Нет! Я не смогу одна! Я не хочу!.. – пропела птичка.

- Тише, дитя, - Маг крепче прижал свою ношу к груди. – Мы не оставим тебя одну.

- Мы не… - Странник осекся, глядя на то, как Маг вырвал из здорового крыла клок перьев.

Через мгновение из пучка высунулся черный клюв и две когтистые лапы. Еще миг – и на руке Мага свои перья расправлял и чистил Ворон.

- Это же…

- Это все, что у нас осталось от Мира. Что ты готов отдать, чтобы сохранить? – тихо спросил Маг и поцеловал Ворона в макушку.

- Азамат, - позвал Странник.

Из-под его каблуков выбилось облачко пыли. Оно быстро разрослось, потемнело, загустело и приняло облик огромного черного пса.

- Садись верхом, - скомандовал Странник.

- Нет!

Но Маг подхватил легкое тело, усадил на косматую спину, не слушая возражений и слез. Посадил рядом Ворона:

- Береги ее, - приказал.

- Сохрани ее, - скомандовал Странник, глядя в карие глаза пса. – Прощай, Азамат.

- Мы еще увидимся, - возразил Маг. – Если Судьба будет милостива…

- Если, - горько усмехнулся Странник.

Пес рванулся с места. Побежал быстрее ветра, не замечая боли от царапающего лапы звездного крошева.

Она обернулась, хотела последний раз взглянуть на братьев. Но силуэты Странника и Мага успел поглотить дым.

Он не помнил пути. Он помнил лишь бесконечное полотно тумана, в самой гуще которого вдруг открылась червоточина. И он совершил то, что обычно было под запретом. Он-Ворон взмахнул крыльями, а Он-Пес прыгнул внутрь и сквозь.

А потом были боль и страх, и новая боль – бесконечная череда боли. Когда когти врастают в кожу, а перья сплетаются с шерстью и во рту прорастает клюв, а в клюве зубы. И все, что ты можешь - это только бежать-лететь вперед, проходя все новые разрывы, проникая все глубже и дальше. Чувствуя, как все глубже и дальше они проникают в тебя. И все, что держит тебя живым это память о последней команде-приказе-просьбе: «береги ее».

Сохрани ее.

Пусть ты уже не помнишь ни голоса, ни лица – этот приказ, последнее, что осталось в тебе неизменным. Последнее, что осталось в тебе от тебя. Последнее, что Он-Пес и Он-Ворон знают о себе. А значит, эту просьбу нельзя нарушить.

Пусть изменится сама суть и сотрется вся память, а разум вывернется наизнанку. Пусть он не сможет сохранить себя. Главное он сохранит.

Железное кольцо вбито в стену. Звенят старые цепи. Бесконечно тянутся каменные коридоры лабиринта. От сырости ноют кости, от сквозняков в горле колючий песок. И едва луна покажет свой бледный лик над неровной кромкой стен – Хозяин приходит для разговоров. Его слова подчас мучают сильнее, чем холод и боль.

- Ты задумывался когда-нибудь над тем, как давно ты здесь? – невозможно длинный коготь Хозяина выцарапывал на стенах бессмысленные руны.

- С тех пор, как себя помню.

- Скорее уж, не помнишь, - усмехнулся Хозяин.

Отвечать на эти усмешки было бессмысленно, а порой даже опасно.

- Ты помнишь девочку в фиолетовом платье, что порой навещала тебя и тайком приносила остатки еды из столовой?

Отвечать становилось все опаснее, а вспоминать – все больнее. Тепло девичих рук будило в нем тоску, а та разъедала душу, словно щелочь. Но отшатнуться от протянутой ладошки казалось равносильно смерти, сравни предательству. Он не помнил, почему так. Но он знал, что только так – правильно.

- Однажды она спросила меня: «Отче, откуда я взялась?» Ты слышишь? Однажды все дети спрашивают, откуда они появились. И ни один родитель не может ответить на этот вопрос честно или вовремя.

- Что же ответил ты? – вопрос прорвался сам собой.

Показалось на миг, что ответ на него важен. И что Хозяин ответит.

Но Хозяин пожевал узкие губы зубами-иглами.

- Я ответил честно – тогда я еще был способен на это. Я сказал, что отыскал ее под цветущим кустом голубых роз.

- Она поверила тебе?

- Разумеется. Тогда она еще была способна на это.

Местами по стенам сочилась черная вода. Она была похожа на кровь и пахла, как кровь. И все же – была водой. Порой доводилось видеть, как Хозяин слизывает ее со стен, лакает из крошечных луж пурпурным длинным языком. После он выл и бился по земле, метался в припадках. Рвал воздух отросшими когтями-иглами, грыз землю, плакал чернильными слезами. И, наконец, замирал, затихал.

Представлять, что однажды он не встанет после этого, было страшно, томительно стыдно, но одновременно и радостно. Но Хозяин всегда поднимался.

- Ты не хочешь ничего у меня спросить? – вопрос прозвучал приказом.

- Отче, откуда я взялся? – послушно прошептали губы.

И костистый кулак тут же разбил их.

- Это не твой вопрос, - спокойно пояснил Хозяин.

Капли крови нехотя впитывались в сырую землю.

- Спроси еще раз.

- Отче, куда мне идти?

Стальная струна петлей обняла шею, впилась в кожу пронзительной нотой боли. Сдавила, отняла вдох. И отпустила милостью Хозяина.

- Это не мой ответ. Не смей задавать мне вопросы, ответы на которые ты знаешь сам! – на миг Хозяин показал свой оскал. - Спроси еще раз.

Медлить не стоило, но в груди страх теснился с неясной тревогой. Раньше он всегда требовал ответы. Почему теперь – вопросы?

- Она давно к тебе не заходила, не правда ли? – Хозяин задумчиво рассматривал ленту светлеющего неба над головой.

Образ теплых рук внезапно покрылся пепельной коркой. Аромат голубых роз смешался с запахом гари и паленых перьев. Руки закололо бесчисленными осколками.

- Береги ее, - прошептала память с укором.

Лабиринт сузился до размеров темного угла.

- Спроси еще раз, - потребовал Хозяин, стоя на пути.

Девочка в фиолетовом платье росла и взрослела, глядя со стен замка на руины Мира. Как давно она покинула это место?

- Сохрани ее, - голосом души пробудилось то, что не сумел изменить Лабиринт Искажений.

Лапы налились силой. В перьях зашумел ветер.

- Куда ты дел ее?

Хозяин расхохотался:

- Это точно тот вопрос, что ты хочешь задать мне?

- Куда ты дел ее?!

- А как же «кто я такой» или «почему я здесь»?

- Куда ты дел ее, Шут?!

За спиной бессильно лязгнули цепи, попросту соскользнув с пернатых плеч. Оказывается, они никогда никого не держали.

Хозяин отступил, позволяя крыльям распахнуться.

- Лети и отыщешь.

Глава 12

Босую пятку еле ощутимо кололо. Какая-то твердая соринка, затерявшаяся в ворсе ковра и дождавшаяся своего момента. Марина бездумно скребла ковер пальцами, игнорируя мелкое неудобство. Она сидела прямо на полу, в углу комнаты. Напротив нее на стуле сидел Макс и грыз ногти. Справа, на диване расположился Пернатый, спокойный словно Будда или притворяющийся таковым.

А в самом центре комнаты, точно между ними лежал Смерть Бога. Холодный. Спящий.

– Ну, чего сидим? – с притворной бодростью вдруг спросил Максим. – Меч нужно спрятать. Тут сиди, не сиди…

Марина зябко поежилась и поднялась с корточек. Пятки мгновенно закололо приливом крови, но она постаралась не обращать на это внимания. Подошла к мечу.

– Как это делается? – она посмотрела на Пернатого.

Но ответил Макс:

– Просто убираешь его и все. Как в ножны.

– Просто? Просто?! Но ты ведь не просто ножны! – сорвалась Марина. – Ты живой!

Максим сжался, словно она его ударила или отругала. Потупился.

– Ты не должна думать о нем, как о живом, – произнес Пернатый. – Иначе ты его убьешь.

Марина зажмурилась, шумно вдохнула носом. Открыла глаза.

Макс, который только что смотрел на нее, снова отвел взгляд. Ему было не менее страшно, чем ей. А может быть и страшней.

– Так же, как вынимала? – спросила Марина.

Ей ответили кивками.

Она наклонилась и подняла меч.

Всего и делов-то, убрать его на место. Спрятать.

Смерть Бога отозвался на прикосновение холодной тяжестью. Он не желал идти в ножны. Он требовал действий. Он жаждал крови. Марина мысленно одернула его и стиснула рукоять. Меч послушно утих, перестал разгонять ее сердцебиение.

Максим к тому времени уже стек со стула, встал на колени.

– Не дергайся, – приказала Марина и сама удивилась тому, как твердо и властно прозвучал ее голос. – Откройся.

Макс послушно открыл рот.

Самым трудным было – направить меч, сделать первое движение. Дальше лезвие скользнуло уже само. И с тихим стальным шипением исчезло где-то внутри Максима. Тот закашлялся, сжался, пережидая вспышку боли.

– Прости, – прошептала Марина.

Макс улыбнулся ей сквозь хрип и кашель. Нетвердо поднялся:

– Вот и все.

Пернатый вздохнул.

Нет, не Пернатый – Азамат.

Марина покосилась на него. Слова сказки все еще не укладывались в голове. Порождали больше вопросов, чем ответов. И все они рвались с языка.

– Почему ты здесь? – самый настырный вопрос все-таки сорвался с губ.

Азамат нахохолился, а Макс смешливо фыркнул, потирая саднящее горло.

– Нет, я не в том… Я очень рада, что ты здесь. Но ты ведь должен оберегать ту…

– Я должен сохранить. И я храню, – хмуро отозвался Пернатый.

– Но я не она.

– Не кто? – когда Азамат того хотел, взгляд его становился по-птичьи пронзительным.

– Я не… не девочка в фиолетовом платье.

– Откуда тебе знать? – встрял в разговор Макс. – У тебя даже платье есть. Вполне подходящее.

Пернатый только кивнул.

Мысли о платье вызвали неприятный холодок в груди. Марина неуверенно покачала головой.

– Ты не можешь знать наверняка.

– Ты тоже, – сказал Азамат.

Вот и поговорили.

Марина сидела на кухне и перелистывала страницы сказок. В голове роились мысли и образы, обрывки снов, смутные воспоминания, детские страхи.

В первый раз Пернатый встретился ей случайно. Просто натолкнулся на нее в тесном, залитом дождем переулке по дороге к Виктору. Раненый и больной. Марина тогда не думала о возможной опасности или о том, что впервые видит, как кто-то роняет с плеч перья. Она просто чувствовала, что все делает правильно. И еще – что рядом с ним она не одинока.

Хотя у нее никогда не возникало даже мысли о том, что Азамат может оказаться тем, кого она всегда ждала. Уж его-то она не ждала точно. И волосы у него были черные, а не белые. Как и шерсть…

Марина машинально огладила стол, словно под ладонью скользили белоснежные шерстинки. Она вспомнила перекресток и светофор, и белую собаку под ним. Если бы не внезапное появление Макса, кто знает – возможно, она бы уже поймала Белого. И, может быть, он привел бы ее к Нему.

А он ведь ждал, когда она его заметит. Он… позвал ее?

Сидеть на месте стало невозможно. Марина поерзала на табурете, а потом поднялась и пошла одеваться.

– Я прогуляюсь, – бросила в направлении комнаты, где дремали парни.

И зачем-то снова надела платье.

Она даже шага не замедлила на том перекрестке. Без того было ясно, что момент безвозвратно упущен и вся эта прогулка – одна большая глупость. Хотя сердце замерло на миг при смене цветов светофора, Марина притворилась, что изначально шла по иному маршруту и у нее сразу была иная цель. Сапожки перешли дорогу и свернули в сторону квартиры Виктора.

И не дошли. Потому что Виктор вышел им навстречу.

Марина почувствовала дежавю. И спохватилась, что вовсе не собиралась мириться первой. Но все равно сказала:

– Привет.

Виктор вскинулся. На лице отразилась смесь из замешательства, радости и настороженности.

– П-привет. А ты откуда? То есть…

– Не откуда, а куда, – Марина почувствовала свое преимущество. Превосходство прощающего. – К тебе иду. Пустишь?

– Ой, а… а меня дома нет, – Виктор позволил себе улыбку, еще немного пугливую.

– А что же теперь делать? – наиграно опечалилась Марина.

– Даже не знаю.

– Может быть, поискать тебя в кафе?

– А зачем тебе меня искать? – вдруг вздохнул Виктор.

– Затем, что я не знаю в городе лучшего охотника за тремя Зверями, – заявила Марина и попыталась взять друга за руку.

Но Виктор вдруг отшатнулся:

– Тише! Не надо об этом так открыто.

– Прости, – стушевалась Мари.

– Пойдем, правда, сядем где-нибудь и поговорим, – он поймал ее ладонь.

– К тебе?

– Нет, у моих стен есть уши.

Марина удивилась, но послушно пошла за Виктором, легко нагнав его аккуратные шаги. Поравнялась, заглянула в глаза. Хотела что-то спросить, но не решилась.

И узнала кафе, только когда над головой звякнул фиолетовый колокольчик.

– Привет, Марта! – громко поздоровался Виктор.

Марина скромно махнула ладошкой и улыбнулась.

Снова дежавю.

Но, прежде чем сесть за столик, Виктор назвал свой заказ. Марта терпеливо кивнула, словно несмышленому ребенку. Марина одернула невесть откуда взявшееся раздражение и ничего заказывать не стала.

– О чем ты хотел поговорить? – спросила, едва уселись.

– Я совсем недавно – буквально вчера – понял одну важную штуку, – начал Виктор заговорщицким шепотом. – Я и есть Пятилапый!

Марину так и передернуло всю, обдало морозом изнутри. Черная звезда скрежетнула по ребрам, проворачиваясь.

– Тише-тише, не бойся, – улыбнулся Виктор покровительственно.

– Я не… я тебя не поняла, – нашлась Марина. – Ты… кто?

– Пятилапый.

Она еле сдержалась, чтобы не зажмуриться и сохранить на лице прежнюю маску замешательства.

– Ах, ну да, ты же не читала. Или не помнишь. Пятилапый – тот, кто охотится за тремя Зверями.

– Разве не за девочкой?

– Какой… ай, нет конечно! Она в сказках вообще только для…

– Для чего? – сморгнула Марина.

– Ну, для красоты сюжета. Для интриги. Чтобы непосвященному читателю – вот, как ты – казалось, что книга о ней.

– А разве нет?

Снова этот покровительственный взгляд. Подошедшая Марта благоразумно поставила чашку с чаем подальше от рук Марины, угадав ее желание выплеснуть кипяток Виктору в лицо. В глупое, мальчишеское, пустое лицо, возомнившее о себе.

Внезапно стало легко. Легко и смешно. Так что пришлось тайком закусить губу и потупиться, запрячь смех в груди. Виктор – Пятилапый. Это ж надо было додуматься! Вот дурак самонадеянный.

– Книга эта о Трех Зверях извечных, – учительским тоном напомнил Виктор, дождавшись исчезновения Марты, и откусил пирожок. – Эй, я же не то зака… ой, с капустой. Вкуснятина.

Марина взглянула на тарелку перед собой и обнаружила три сырника и щедрую горку сметаны. Желудок отозвался голодным ликованием.

– А при чем тут Пятилапый? – спросила она, принимаясь за еду.

Ситуация была настолько нелепой, что даже это имя не пугало и не лишало аппетита.

– Ну как же – все сходится. Пятилапый охотится за Зверьми, скитаясь по мирам. А я всегда чувствовал, что мне не место в этом скучном, сером мирке… И тут мне в руки попадает эта книга! Почему?

– Почему? – послушно спросила Марина.

– Потому что мои поиски подходят к концу. Именно здесь, в крайнем мире, ютящемся на краю Мироздания, я и поймаю всех Трех Зверей!

– И что тогда? – не удержалась от вопроса Марина.

– А?

– Что тогда будет?

– Как, что… – Виктор растерял половину восторженности и пафоса. – Я завладею всем миром… всеми мирами. Стану Владыкой.

– Точно?

– Ну, да.

– А как?

– В смысле, как?

– Ну, как тебе в этом помогут Звери? Что они сделают?

Виктор нахмурился. Посмотрел на нее внимательно.

– Мари, ты издеваешься?

– Нет, – внутренне Марина вздохнула.

– Откуда я знаю, как? Сначала нужно поймать, а потом уже разберемся.

Нужно было промолчать, свернуть этот опасный разговор, но Марину несло. У нее внутри все кипело не то от смеха, не то от ярости.

– А что если…

– Мари? – женский голос беспардонно оборвал. – Ты что тут делаешь?

Марина обернулась и взглянула на замершую Линду:

– Сырники ем.

По спине побежали мурашки. Она знает? Она догадается?

Линда теребила шарфик цвета яичной скорлупы и переводила растерянный взгляд с Марины на Виктора и обратно.

– Откуда ты знаешь это место?

Марина невольно вжала голову в плечи. Линда заметила это движение, и глаза ее расширились.

– Мари… нет…

– А в чем, собственно… – вмешался было Виктор, но его тоже прервали, на этот раз – молодой брюнет, внезапно оказавшийся рядом с Линдой.

– Вам пора ехать, – произнес он тихим, абсолютно бесцветным голосом и аккуратно взял Линду под локоть.

Та вырвалась.

– Не трогай меня, пес! Мари…

– Вам пора ехать.

Марина не слышала ее. Ее приморозило взглядом к лицу незнакомца. К пронзительно-синим глазам, к острым скулам, даже к затянутым в тугой хвост волосам – к абсолютно незнакомому, но устрашающе родному лицу.

– Вам пора ехать, – рука в тонкой черной перчатке впилась в белый локоть железным тиском.

Линда вскрикнула. От боли, от ужаса, от отчаянья.

– Мари, уходи от него!

Незнакомец тащил ее к выходу, и ни одна живая душа в кафе не смела ему помешать.

– Мари, ты не знаешь, кто он! Беги! Уходи от него! Не смей! Не смей!!!

Хлопнула дверь, отсекая оглушенное пространство кафе от шумной улицы. Глухо звякнул золотой колокольчик.

– Что это было? – спросил Виктор. – Кто это?

– Это брат мой, – прошелестела Марина. – Это брат мой, Черный Ветер…

Сорвалась. Помчалась следом. Грудью ударилась о стекло двери, заполошной птицей слетела с крыльца. Огляделась.

Нет. Никого. Тишина переулка.

Словно ничего и не было.

Девятая сказка

Марта бежала через лес. Бежала легко, не полувдохе, почти не касаясь ногами замшелой земли, не тревожа плечами сырых ветвей, не сбивая с них бусин дождевой воды. Растрепав косу по ветру, не глядя перескакивая старый валежник, проносясь по-над трясиной, что протянула длинные пальцы глубоко в лес.

Где-то позади осталась брошенная в чаще корзина, почти до края полная грибов. Туда же за спину упорхнул расшитый платок, становясь подарком лесному духу. Марта не оглянулась даже – не жалко, пусть берет. Лишь бы помог, выровнял тропу под ногами, запрятал следы беглянки.

Болотная тина жадно чавкнула и утянула ботинок с ноги. Хороший был ботинок, новый совсем. Красная кожа, расшитый нос, точеный каблук. Марта на ходу скинула второй. Пусть его, забирай. Только задержи, не пусти, не дай догнать. А босиком по вечернему мху бежать даже легче. Пятки от холода резвее скачут.

Марта бежала из последних сил. В груди огнем полыхал воздух, стискивал ребра медвежьими объятьями, теснил сердце.

За спиной раздались гневный треск сучьев, да плеск трясины. И вместе с ними – ругань и вой. Лес принял ее подношения, и помог, чем сумел, встал зеленой защитой. Марта бросила все силы на последний рывок.

Вот и родная ограда – первая преграда тому, кто идет следом. Марта с разбегу упала грудью на плетень, вдохнула с хрипом и свистом, едва устояла на задрожавших ногах. Позади предупреждающе трещал лес, медлить было нельзя. Марта вошла в первый круг и обновила черту в земле железным ножом. Сам нож вонзила в столб калитки до середины лезвия.

Увидала тень на границе леса, заметила белый отблеск и снова сорвалась в бег.

Пробегая мимо курятника метнула за спину горсть зерна и мела – второй круг.

На остатках сил взбежала на крыльцо, ввалилась в дом. Защелкнула задвижку, подперла дверь печной кочергой, да поверх натянула красную шерстяную нить. Вот и третий круг.

Едва завязала узел – дверь вздрогнула от удара, ухнула тяжело.

– Марта! Открой!

Марта выронила клубок. Красный шерстяной шар закатился за лавку, словно солнце за стену леса.

– Открой!

Марта подошла к двери. Прижалась к струганному дереву ладонями и лбом. Слышала, как тяжко и надсадно дышали по другую сторону, как скреблись ногтями.

– Марта, открой, – прозвучало много тише.

Она закусила губу. Зажмурилась.

– Марта…

– Уходи, – выдохнула Марта. – Уходи с миром.

– С Миром и уйду. Но сначала дай мне войти.

– У меня нет того, что ты ищешь.

– Но ты знаешь, где это найти.

– Год за годом по Миру ты рыщешь,

Здесь не будет финала пути.

Уходи не тревожь мою душу…

– Да открой ты заклятую дверь!

А не то все преграды порушу,

К тебе выйдет не путник, но зверь.

– Не грозись, не пугай понапрасну -

Нить упруга, а слово крепко.

За твоею спиной солнце красно,

Уходи – твоя цель далеко.

– За моею спиной Пустошь шепчет

И железные цепи звенят.

Год от года становятся крепче,

Двери что заперты для меня.

Отвори…

– Не проси и не требуй,

Не пронзай мое сердце тоской.

Я бы вынесла соли и хлеба,

Но ведь Кривда идет за тобой.

На твоем увидала запястье

Ее шелка кровавую нить.

– Мы могли бы найти себе счастье,

Если б дверь ты посмела открыть.

– Уходи, не растрачивай время,

Ведь тебе еще долго идти.

Тяжек грех, что несешь ты как бремя.

Пусть хранит тебя Мир на Пути.

– Коль меня не пускаешь к порогу,

Укажи мне хотя бы тот путь.

Помоги отыскать мне дорогу,

К той, кого я желаю вернуть.

– Даже если б дорогу я знала

На уста наложила б печать.

Не тебе она принадлежала -

Не тебе ее и возвращать.

Ваши души и судьбы прошиты,

Вьется в вечность кровавая нить,

Имена ваши будут забыты…

– Нас никто не посмеет забыть!

Пускай в пыль изотрутся подковы,

Пусть до крови сотрется стопа -

Я ищу ее снова и снова,

Вьется в вечность слепая тропа.

Я найду ее, рано иль поздно!

– Ты найдешь, чтобы вновь потерять.

Мне свидетели небо и звезды,

Пусть же Космос услышит меня!

Не любви ты желаешь, но мести.

И, покуда горит в тебе злость,

Не бывать вам с избранницей вместе,

Сколько б лет мимо не пронеслось.

Будешь вечно ходить ты по кругу,

Обретая и снова скорбя.

Ни врагу не поверишь, ни другу,

Даже если умрут за тебя.

– Сколько зла, о добрейшая Марта,

Слышу я в твоих жгучих словах…

– Отрекись ты от мести азарта,

И слова те рассыплются в прах.

Марта открыла глаза и обнаружила себя сидящей у двери, прижавшейся к ней мокрой от слез щекой. Сквозь щели в досках просачивался иней, пол холодил ноги сквозь тканый коврик. Она с трудом поднялась, обтерла лицо дрожащими ладонями, оглядела сияющую комнату. Лунный свет голубой водой лился в окна и затапливал пространство до самого потолка, увешанного пучками трав.

Марта хотела было убрать кочергу, но поостереглась. Вместо этого выглянула в окно. И ахнула.

Небо было чистым и колко-звездным. Снег лежал повсюду. До самого горизонта простиралось его пушистое синее одеяло, стеганное следами от волчих лап. Стежки убегали вдаль. И там, на самой границе между небом и землей, в центре белой стаи еще виднелся удаляющийся силуэт Волчьего Князя. Но через миг он исчез, растворившись в последней слезе Марты.

Десятая сказка

– Я бы мог тебя отпустить.

Эхо неохотно разносится под сводами каменной темницы. Камера напоминает собой трубу – бесконечно высокие стены упираются в темное брюхо неба, в котором белым сосцом виднеется одинокая звезда.

Белоликий юноша в цепях, его тело истерзано пытками и побоями, его одежды изорваны и грязны. Но он смотрит на своего тюремщика так, что понятия плен и свобода становятся сомнительными.

Тюремщик охватывает прут решетки широкой ладонью и металл гнется в ней, словно живой стебель.

– Скажи, что покинешь город, и я отпущу тебя.

Пленник поднимает голову и долго смотрит в нарисованные глаза говорящего. В тонкий узор век и ресниц, начертанных красной тушью на повязке белой ткани.

– Я не уйду, – отвечает наконец.

Глаза юноши – золотые озера на изможденном лице – сияют печалью и состраданием к слепцу.

– Я не уйду без тебя, брат.

– Уходи! – кричит тюремщик названный братом, и голос его заставляет небо ворочаться и хмуриться, закрывать звездные глаза ладонями туч.

Но звезда над темницей продолжает равнодушно мерцать, даря свой холодный свет двум безумцам, застывшим по разные стороны железного кружева.

Белоликий пленник молчит. Молчит и пленивший его, бессильно комкая металл и кроша камень. Они оба не любят цепей, напоминающих о Бездне, и холодную серость стен, напоминающую о Пустоши.

– Почему ты не уходишь? – спрашивает тюремщик и беспокойно трогает повязку на глазах, словно та может соскользнуть. – Почему ты позволяешь мне мучать тебя?

– А почему ты мучаешь меня?

– Ты вынуждаешь!

– Я? – пленник так искренне удивляется, что за этим удивлением невозможно разглядеть ироничную улыбку.

Он осматривает свое избитое тело, цепи, окутывающие его, камень, окружающий его, и устало качает головой:

– Никто не в силах принудить нас к чему бы то ни было. Это наш выбор, братишка. Разве ты забыл?

– Тогда выбери свободу, – требует палач. – Выбери избавление от своих мук. И я отпущу тебя!

– Нет, Черный, – вздыхает пленник. – Ты меня не отпустишь.

– Отпущу, – жарко выдыхает тюремщик, прижимаясь всем телом к решетке.

Та стонет под его напором, изгибается податливо, как лучшая из любовниц.

– Ты хочешь подарить мне свободу? – белоликий снова ловит нарисованный взгляд.

– Да!

– Тогда, освободись сам. Покинь город вместе со мной…

– Ты безумец! – кричит Черный, и мечется среди серых стен. – Зачем мне уходить? Я здесь нужен!

– Ты пленник здесь, – говорит Белый, кажется не в первый раз.

– Нет – это ты пленник! Это ты здесь, в цепях и крови. А я – гость этого города. Я и тот, в чьих руках мое сердце. Тот, кого ты пытался убить!

– Они пленили вас обоих, а ты этого даже не заметил, – с горечью шепчет Белый. Вскидывается вдруг так, что цепи шипят потревоженными змеями. – Хотя бы ради него – покинь город! Меня можешь оставить здесь… но сам – уходи. Пока не поздно.

– Замолчи! Молчи, брат. Ты ничего не знаешь! – Черный не помнит, как в его руках оказалась треххвостая плеть.

Тонкие хвосты вспарывают кожу. Белый вздрагивает, но не кричит. Вместо него кричит Черный. Кричит, рычит, хрипит задыхаясь и бьет-бьет-бьет, пока силы не покидают его.

Они оба дышат тяжело и надрывно. Алые рубцы вспухают капельками крови. Соленый пот смешивается с солью слез, и эта живая влага самую малость размывает красную тушь на белой ткани. Нарисованные глаза кровоточат, и Черный стонет, хватаясь за голову.

– Почему? Почему ты позволяешь мне делать это с тобой? Почему не сопротивляешься?

Белый слизывает кровь с рассеченной губы и молчит. Смотрит с жалостью.

– Почему?! – кричит Черный.

И вздрагивает. Потому что разъеденное солью полотно съезжает с глаз. Из-под повязки сочится соленая синева, смешиваясь с красной тушью в закатный пурпур.

Черный смотрит. Смотрит на брата в цепях. И в глазах Белого загораются золотые искры.

– Иди, – шепчет он еле слышно. – Иди и смотри.

Черный разворачивается и уходит.

На ратуше бьется железное сердце часов, отмеряя полдень.

На площади под ратушей начинает толпиться народ. Все ждут явление чудотворца – ребенка с сияющими ладонями, пиносящими исцеление. Отрока, способного исполнять заветные желания. Дитя, дарующее городу надежду.

Черный идет через толпу, как сквозь бурное море. Ему торопливо уступают дорогу, но он все равно то и дело натыкается на кого-нибудь. Трогает руками, вертит головой растерянно и удивленно. Немудрено – сквозь тряпку с грязными разводами на месте глаз, что можно увидеть?

Но он видит. Видит ступени ратуши, устланные умирающими телами цветов. Видит горделивых широкоплечих служителей храма, что топчут ни в чем не повинные лепестки стальными подковами сапог. Видит белые повязки на глазах у всех – горожан, храмовников, стражников следящих за порядком. Красные и черные узоры туши причудливо переплетаются, создавая рисунок век, ресниц и зрачков. Только дети, не достигшие одиннадцатилетнего рубежа, смотрят в низкое серое небо незащищенными светлыми взглядами. Дети улыбаются искренне, смеются, гоняются друг за другом.

Пока часовое сердце не отмеряет последний удар полдню, и не отворяются врата.

Когда две женщины в бело-красных одеждах, похожие друг на друга как сестры-близнецы, выводят под руки чудотворца, все дети на площади замирают, охваченные беспричинным страхом. Ежатся, притихают, прячутся за спины безмолвных родителей.

Но Черный не смотрит на детей.

Он стоит на первой из ступеней, ведущих к ратуше, и смотрит в лицо того, в чьих исхудалых ладонях бьется сердце. Синее сердце, способное дарить надежду и восполнять силы. Сгусток истиной Синевы. Осколок изначального Неба. Неиссякаемый источник чуда.

Ребенок несет сердце городу, и город тянет к нему свои руки. Но они не видят Синевы, которая вспыхивает огнем. Люди видят только сияющие чудотворным светом ладони ребенка. Только в них они верят, только их прикосновений жаждут – и только из них пьют силы и черпают надежду.

Тонкие нити силы тянутся от ребенка к горожанам. Он держит сердце, вглядывается в него всей своей распахнутой душой. Ребенок, чистое дитя, верит, что именно оно позволяет ему осуществлять мечты страждущих. Не замечая, что тратит на них силы собственной души. Не чувствуя, как истощенное тело оседает на руки одноликих женщин.

Черный видит, как улыбаются они – служительницы Кривды Многоглазой – единственные зрячие в этом слепом городе. Те, кто способны подчинить себе тушевые узоры на белом полотне.

Они не успевают заметить горожанина с пурпурными кляксами вместо красных зрачков. Они не успевают увести ребенка и спрятать его за вратами Храма.

Черный оказывается рядом, опускается на колени перед тем, кого сердце обрекло на бесплодную надежду – надежду помочь всем. Кляксы ширятся, приумножаясь льющейся солью.

– Ты пришел, – ребенок улыбается бескровными губами. – Я скучал по тебе, Лохматый…

– Прости меня, – слова выталкиваются из сжавшегося горла с трудом.

– Ты не виноват, – ребенок продолжает улыбаться.

Голубые глаза смотрят так же ласково, как золотые глаза Белого закованного в цепи.

– Прости меня, – повторяет Черный, игнорируя шипение бело-красных змей крепко обвивших тельце ребенка упругими хвостами.

– Я очень устал, – признается ребенок, и одинокая слеза скатывается по бледной щеке. – Я так устал. Твое сердце… оно тяжелое. Ты можешь его забрать?

Черный смотрит. Они оба – ребенок и Зверь – понимают, что тяжело вовсе не из-за сердца.

– Ты знаешь, что я могу сделать это лишь одним способом, – шепчет Черный обреченно.

Ребенок кивает и закрывает глаза.

Дочери Кривды отшатываются с ужасом и досадой, когда зубы Зверя вспарывают белые одежды и бледную кожу под ними. Красная кровь брызжет на синее сердце, льется на серые камни ступеней. Зверь срывает повязку и, оцепеневший от ужаса город видит, как кровь чудотворца запекается вокруг его зрачков, заволакивая взгляд багровой пеленой.

– Бегите, – рычит Черный, давясь Синевой.

Испачканное кровью сердце горчит, сопротивляется поглощению черным нутром. Но Зверь наконец трудно сглатывает. Вскидывает морду к грозовому небу.

Первые капли дождя размывают красное по серому камню, словно тушь по холсту.

Глава 13

Ветер бросил в лицо колючую пыль и колкие листья. Марина зажмурилась, замахала беспорядочно руками, затрясла головой. Но не остановилась. Бежала-бежала-бежала – она снова бежала, не оглядываясь, не разбирая пути. Ведь она знала, помнила, самое главное – не смотреть им в глаза! Но она посмотрела.

На краткий миг заглянула в льдисто-синие жестокие глаза Черного Ветра. Позволила ему прикоснуться к своей душе. Открылась. И теперь его гончие смогут ее найти. Почуют, выследят, обнаружат. И ее, и Макса, и Пернатого. Она их всех выдала!

Под ногами захрустела сухая трава. Ветер дохнул влажным холодом. И вдруг Марина на полном ходу окунулась в зеленые объятья. Влетела в занавесь тонких ивовых ветвей колышущихся бесшумными волнами. Старые ивы укрыли ее, спрятали от ветра и от мира. И Марина смогла остановиться.

Она в смятении огляделась. Место было ей незнакомо. Нигде в городе не встречалось такого количества плакучих ив и такой тишины. Тонкие ветви мерно покачивались, вырисовывая на песке незамысловатые узоры.

Марина сделала несколько шагов в глубину колышущихся зеленых стен. Впереди что-то мелькнуло. Что-то белое.

– Постой, – выдохнула Марина, бросилась догонять.

Тут же оказалась на пологом берегу озера. Слева и справа шуршали ивы. Темная вода шла рябью. В сером сыром песке сохранился один единственный отпечаток собачьей лапы.

– Постой, – всхлипнула Марина.

Она сняла сапоги и стянула чулки. Оставила их в корнях ближайшего дерева. Пошла было вдоль водяной кромки, но больше следов не нашла.

Ее снова толкнуло порывом пронизывающего ветра. Марина схватилась за голову. В ней метались обрывки мыслей, страхов, домыслов. Вопросы наслаивались один на другой, а ответы рассеивались пылью.

Она увидела свое отражение в зеркале озерной воды. Увидела девочку в фиолетовом платье, с разметанной копной каштановых кудрей. По воде пошла рябь, и вдруг платье сменило свой цвет, на мгновение став голубым. А волосы плеснулись пшеничной гривой. И еще что-то голубое блеснуло в руках. А через миг – зеленое. И исчезло.

Марина сделала шаг вперед, глядя на воду. Щиколотку обожгло холодом, болью сдавило переносицу и виски. Но Марина сделала еще шаг. И еще. Она шла, затаив дыхание, вглядываясь в водяные круги. Что покажет ей глубина? Какое из отражений истинное? От ледяной воды сводило мышцы, боль поднималась от колен и впивалась в зубы. Подол платья намок, отяжелел.

Марина шла вперед.

Онемевшая нога скользнула по мокрому камню. Следующий шаг провалился в пустоту, и Марина безмолвно канула в омут. Вода на вкус оказалась горько-соленой, словно слезы. И такой же прозрачной.

Ледяная пустота вокруг казалась космической. Марина то ли падала в ней, то ли парила, то ли просто недвижно висела бессмысленной песчинкой. Тьма вокруг переливалась голубыми и зелеными всполохами. Они перекручивались, перемешивались, вытекали один из другого. А в груди у Марины ширилась боль, тесня ребра рвалась наружу. Она становилась все больше-больше-больше, пока Марина наконец не вскрикнула роем воздушных пузырьков.

А в следующий миг ее рвануло вверх, потащило, проволокло по мягкому дну. Выбросило на берег полумертвой тушей. Небо резануло по глазам солнечным лучом. Воздух ударил в легкие. Тело скрутило одновременно от холода и болезненного жара.

Марина захрипела и вцепилась в белый мех спасителя. Но в сведенных судорогой пальцах не достало сил, они лишь скользнули по шерстинкам.

– Нет, – сипло пискнула Марина, пытаясь подняться. – Нет, не уходи…

Ее колотило.

Белая собака отошла было на несколько шагов. Обернулась, взглянула мудро. И вернулась с заметным вздохом. Подставила мокрый бок.

– С-спасибо, – простучала Марина зубами, повисая на мохнатом загривке.

От собаки исходило спасительное тепло. Густой подшерсток почти не намок в воде и сейчас согревал обоих.

Золотой колокольчик звякнул над головой. Марина безвольно подумала о том, что в кафе с животными, наверное, нельзя. Но Марта уже накрыла их обоих теплым пледом и повела куда-то вглубь своих владений.

Там, за запертой дверью, она раздела Марину, укутала в стеганое одеяло и сунула в руки обжигающий чай, пахнущий липой и чабрецом. На заледеневшие пятки натянула толстые шерстяные носки. Мокрые волосы спрятала под махровое полотенце.

Собака улеглась рядом с креслом, добровольно предоставив себя в качестве скамеечки для ног.

– Тебе нельзя простывать, – строго и одновременно тепло сказала Марта. – Ты должна быть сильной.

– Я никогда не была сильной, – хрипло возразила Марина.

– Не правда. Всегда была. Сильной и храброй.

Марта улыбнулась и потрепала собаку по широкой башке. Та стукнула хвостом по полу.

– Вы меня с кем-то путаете, – булькнула Марина с чайного дна.

– О нет, – фыркнула Марта. – Только не я.

Марина снова всхлипнула:

– Я их выдала…

– Кого?

– Всех.

– Кому?

– Черному Ветру.

Марта подтянула к себе круглый вязаный коврик и уселась на него по-турецки в ногах Марины. Взглянула снизу вверх.

– Ты же помнишь, что это его прозвище, а не имя?

– Да, наверное… – послушно отозвалась Марина.

– А как же его зовут?

Марина хотела сказать, что не может этого знать, но с удивлением поняла, что отвечает:

– Тони. Тони – это сокращенное. Так его звала мама и… и больше никто.

– Совсем никто? – взгляд Марты проникал в самую душу, входил в нее на мягких кошачьих лапках.

– И я, – призналась Марина, краснея.

Марта придвинула к себе корзину с шерстяными клубками, принялась перебирать в ней что-то, сматывать.

– Ты, наверное, очень скучаешь по своему брату.

Марину затопило вдруг отчаянной, пронизывающей тоской. Словно все годы, да что там – столетия одиночества нахлынули на нее в единый миг. Всепоглощающее, обессиливающее чувство, доступное лишь тому, кто когда-то имел нечто ценное, но потерял его в одночасье.

Слезы закапали в чашку, разбавляя остатки чая. Марина поджала ноги, глубже занырнув в одеяло и внутрь себя. Слезинки текли и текли, она не успевала их вытирать, да и не хотела.

Марта сматывала синюю нить в клубок.

– Синий – цвет надежды.

– После того, как Черный пожрал синее сердце, надежды для нас не осталось,– ответила ей Марина из одеяльного кокона.

– Глупости какие, – хмыкнула Марта. – Надежда – всего лишь чувство. И она неистребима.

– А у Белого бездушный золотой механизм вместо сердца.

Собака недовольно дернула ухом.

– Не такой уж и бездушный, если он все еще пытается отыскать Его.

– Кого Его?

– Кого? – взгляд Марты проникал даже в духоту пододеялья.

Марина и сама подалась навстречу ему и вопросу.

– Того… того, кого я жду? – сказала наугад.

– А кого ты ждешь?

– Его…

– Ну, – Марта пожала плечами. – Значит Его.

– Марта!!! – крикнула Марина и разрыдалась в голос. – Перестань…

Марта вздохнула:

– Я становлюсь похожа на Черного Шута. Но с тобой иначе не получается.

– Почему? – продолжала реветь Марина. – Что со мной не так?

– Все и ничего, моя девочка. Все и ничего.

– Это ведь… это ведь я разбила сферу?

– Может быть.

– И голубую жемчужину… ее тоже украла я?

– Формально ее украл твой младший брат…

– Значит, это действительно я во всем виновата?

Марта снова вздохнула. На миг опустила плечи и голову. Но когда она вновь подняла на Марину глаза, взгляд и голос ее были тверды:

– Нет, моя девочка, ты ни в чем не виновата. Не в твоих руках был нож.

Глава 14

Девочка с фиолетовой лентой в каштановых волосах смеясь ухватилась за стебель цветка.

– Ой!

– Осторожно, маленькая, – сказал кто-то большой и сильный, сидящий рядом и вокруг.

– Больно, – пожаловалась девочка, прижимая уколотый палец к груди. – Гадкая роза!

– Правда всегда приносит боль, – печально вздохнул кто-то большой и сильный, отдаляясь. – Но лишь немногие понимают ценность и милосердие боли.

– А почему нет крови? – удивилась девочка, когда наконец осмелилась взглянуть на ранку.

– Вероятно оттого, что правда не может причинить тебе вреда, – донеслось еле слышное космическое эхо.

– Или от того, что у тебя фарфоровые руки, – усмехнулся кто-то большой и страшный, подбирающийся все ближе.

Марина проснулась с криком, села на постели обнимая себя за плечи, нервно ощупывая кожу на руках. Холодную, но живую.

- Что? Что такое? – подскочил Макс, который спал здесь же, поверх одеяла, словно верный пес.

Дымка подняла на них заспанный, недовольный, ревнивый взгляд и демонстративно отвернулась.

- Сон, - выдохнула Марина. – Просто сон.

Он хотел было погладить ее по волосам, но не решился. А она сделала вид, что не заметила этот полужест. Легла обратно, укуталась. Кажется ее знобило, но она была не уверена.

- Пернатого носит где-то, вот и снится всякая дрянь, - проворчал Макс укладываясь на место.

На диване в соседней комнате ему было бы удобнее. Там можно было раздеться и вытянуть ноги. Но Марина не смогла его прогнать. Знала, стоит сказать – и уйдет с видом побитой собаки, и больше не рискнет даже нос сунуть в ее спальню. Да и ей было спокойнее от того, что он рядом и его темные глаза горели во тьме двумя угольками.

- Не спится? – спросил Макс.

- Не спится, - отозвалась Марина. – Расскажи что-то.

- Что? – усмехнулся горько. – Сказку?

- Нет. Расскажи о себе.

Максим поелозил на месте в поисках максимально удобной позы. Повздыхал.

- Что можно рассказать о том, кто не должен был рождаться?

- Как это?

- У Темного Бога было много детей, - отстраненно сообщил Макс.

- Ну да.

- Больше, чем ему было нужно.

- Нужно? - Марина повыше натянула одеяло. – Для чего?

- Для того чтобы построить Мир заново, - Максим перешел на шепот. – Тот самый Мир, что рухнул, когда… когда разбилась Зеленая сфера.

- Когда я ее разбила, - поправила Мари.

- Может быть, не знаю, - отмахнулся Макс. – Меня там не было. Я знаю только, что замок Отца рухнул, семья рассеялась по пространству. А Темный Бог замыслил восстановить все как было, и стать во главе нового Мира. Он раздобыл где-то Голубую Жемчужину и начал взращивать сосуды. Для себя и для остальных членов семьи.

- Сосуды?

- Да. Из своих детей.

- Я не поняла, - Марина даже голову приподняла от подушки. – Как это – сосуды?

- Вместилища душ, - еще более непонятно пояснил Максим. – Тела, которые смогут выдержать в себе первозданную душу. То есть, кого-то из семьи. Черный Ветер, например – это сосуд для самого Темного Бога.

- Но как же… а как же души самих сосудов? Или у них нет душ?

Максим заглянул ей прямо в глаза:

- Ты думаешь, у Черного Ветра нет души?

- У всех есть душа, - ответили губы Марины опережая ее мысли.

- Но Темного Бога не волновали такие мелочи, - пожал плечом Максим. – Для него дети были лишь орудиями. Пока одна из них не украла Жемчужину.

- Без которой не выстроить новый Мир, - поняла Марина. – И тогда он… но он ведь все свои сосуды извел.

- Ну и что? – хмыкнул Макс. – Новых наделает – дурное дело нехитрое. К тому же, его собственный сосуд до сих пор цел. Но и это не главное. Главное, что Жемчужина пропала.

- И хорошо, - твердо произнесла Марина. – Нам не нужен Мир, построенный на мертвых душах детей и возглавляемый Темным Богом.

- Это поэтому ты ее украла? – улыбнулся Максим.

- Нет, - Мари покраснела, благо это было незаметно впотьмах. – Вовсе нет. Я… просто…

Ресницы намокли. В воздухе почувствовался тонкий аромат жасмина. На грани слышимости зазвучал звон подков и детский смех. Ее собственный и…

- Это был подарок, - вздохнула Марина. – Прощальный.

- Наверное, ты тоже не должна была рождаться, - сказал Максим после минутного молчания. – Иначе ты бы не осмелилась бежать.

Марина заметила, что он покусывает фаланги пальцев. А сразу после – что повторяет за ним, словно зеркальное отражение.

- Ты слышала? – вдруг вскинулся Макс.

Вместо ответа Марина инстинктивно ухватила его за руку. Потом поняла, да, слышала.

На кухне кто-то сдвинул табуретку.

Два взгляда устремились на кошку. Но Дымка нашлась на прежнем месте. Уже не спала. Лежала плотным комом напряжения и тревоги. Взгляды Марины и Максима встретились.

Пернатый вернулся?

Нет.

Звякнула оставленная кем-то на столе чайная ложечка. Воздух в квартире стал плотным и тяжелым.

Марина дернула Макса на себя. Тот единым движением оказался под одеялом, накрыл Марину с головой. Они прижались друг другу, как два перепуганных зверька в норе.

На кухне ходили, топали, обнюхивали полки и дверные ручки, ворошили мусорное ведро.

Марина в страхе закусила губу, проклиная себя за то, что так и не купила новую птицу. Не позаботилась об элементарной защите. Она прижалась ладонями к груди Максима и почувствовала холодный стальной отклик. Макс трудно сглотнул, будто сдерживал рвотный позыв. А Мари вдруг перестала бояться.

- Если они сюда сунутся, - прошептала она. – Я выну меч.

Максим шевельнулся. Прижался лбом к ее лбу. Заглянул в глаза и улыбнулся.

- Значит им лучше сюда не соваться.

Марина едва слышно прыснула, словно это была самая смешная шутка в мире.

А потом тяжелый удар обрушился на нее сверху. И на Макса. И снова. Прямо сквозь одеяло. Марина скорчилась еле живая не то от боли, не то от ужаса. Она не могла даже крикнуть, только хватала остатки воздуха раскрытым ртом. Максим прижал ее к себе, запихал куда-то вглубь матраса, прикрыл спиной. Поэтому новый удар пришелся целиком по нему.

Марина оцепенело лежала, зажмурившись до рези в веках и слушала, как воет Дымка. Как с визгом она бросается на врага. И как тяжело дышит Макс, скрючившись над ней живым щитом. Меч пульсировал совсем рядом. Он ждал и требовал протянутой руки. Но храбрости в Марине оказалось даже меньше, чем в кошке.

Раздался новый грохот, а затем в комнату словно бы ворвался ветер. Холодный ураган, пахнущий псиной и мокрым пером. Дымка метнулась под одеяло и прижалась к хозяйке всем своим трясущимся существом. Максим заскрипел зубами еще отчетливее.

Миг – и все затихло.

- Живые? – хрипло окликнул Пернатый.

Макс отполз от Марины вместе с одеялом:

- Да… - закашлялся.

- Вот и славно.

Марина взглянула на разгромленную спальню, на нетвердо стоящего Азамата, на вздыбленную Дымку. И расплакалась.

Одиннадцатая сказка

Песчинки дней и ночей копились в крупицы месяцев. Те собирались в бусины лет, что нанизывались на нити столетий. Но не было конца поискам Черного Ветра. Все бродил он по мирам и Межмирью в поисках сбежавшей сестры и потерянного наследства.

Конь его пал, истоптались железные сапоги. И сам Принц уже не ведал, кого искал. То ли сестру, то ли саму Смерть.

Снежинки падали в раскрытую ладонь и не таяли. Тони отстраненно наблюдал их неспешное кружение. Снег пошел. Значит, должно было стать чуточку теплее. Но Черному Ветру вряд ли доведется еще когда-нибудь насладиться теплом.

Он сделал еще один шаг по заснеженной степи. Последние крупицы воли уходили на эти редкие шаги и на то, чтобы не выпустить из руки повод, пронизанный серебром. Гончие вели себя на удивление смирно. Возможно, они тоже чувствовали холод. Или усталость. Но Тони не хотел и не мог рисковать. Стоило дать слабину и твари сорвутся, умчатся, затеряются в тумане. Он уже потерял нескольких и боялся подумать о том, какие беды они принесли в те миры, что попались на пути.

Шаг. Еще один.

Снегопад усилился, белым полотном закрывая светло-серое небо. Идти стало еще труднее. Но Тони продолжал переставлять ноги. Больше у него ничего не осталось.

Когда белый мир подкрасился синей тушью сумерек, Черный Ветер наткнулся на почти затухший костерок. Сизая струйка дыма поднималась к темнеющим небесам. Ее провожали зеленые глаза женщины в шерстяном плаще. Черные словно ночь волосы были усыпаны звездами снежинок.

Ноги Черного Ветра подломились и он упал на колени.

– Доброй дороги, – произнесла женщина равнодушно.

– Нет, – просительно прошептал Тони. – Моя дорога окончится здесь.

– Ты живой еще, – возразила женщина. – Ты пришел слишком рано.

– Я устал. Молю тебя о милости, госпожа… наступи.

Смерть раздраженно поморщилась:

– Ты рано сдаешься, Черный Ветер.

– Во мне не осталось сил для поиска.

– А для ненависти?

Тони прикрыл глаза. Ненависти? Ненавидел ли он ту, что украла его наследство по-настоящему? Когда-то он знал ответ на этот вопрос, и это придавало скорости его шагам.

– Ни я, ни моя ненависть уже не имеют смысла, – ответил он.

– Тогда найди новый смысл, – предложила Смерть.

– В чем?

– В служении. Заслужи мою милость, коли так ее жаждешь.

Тони поднял на нее больные глаза.

– Боюсь, что буду тебе бесполезен.

– Возможно, – кивнула Смерть. – Но мне будут полезны твои гончие.

– Они знают лишь один след. Да и его постоянно теряют.

Черная туша рядом с Тони недовольно заворчала. Смерть с опаской покосилась на нее, но не отступила.

– Этот-то след мне и нужен.

Горечь прорезалась из Тони невольной усмешкой:

– Что Смерти может понадобиться от глупой девчонки? Лента из косы?

– Нет. Ни лента, ни жизнь и даже не голубая сфера. Мне нужна та, кто разрушила Мир, но не смогла довести дело до конца.

– При чем здесь моя сестра? – даже отупляющая усталость на миг отступила от Черного Ветра при звуках этих слов.

Смерть посмотрела на него и подкинула в костер хворост. Разворошила почти погасшие угли. Две слабые искорки взвились вверх и погибли в неравной борьбе с снегопадом.

– Давным-давно, та, что ныне зовется твоей сестрой, сделала мир таким, каким он пребывает ныне, – рука в мягкой перчатке широким жестом окинула заснеженную степь. – С тех пор Мир стоит в руинах и даже мне не дано прервать его агонию. Покуда бьется сердце разбившей сферу, Смерть не наступит, а значит и жизнь не начнется заново.

Черный Ветер помолчал, осмысливая услышанное.

Костер нехотя разгорался, отодвигая снежную завесу в сторону. Смерть достала из сумки нехитрую снедь. Разломила пополам сырный круг, один ноздреватый полумесяц протянула собеседнику. Тони словно очнулся – подсел к огню, с благодарностью принял угощение. Темные тени за его спиной сгрудились в кучу, неслышные и страшные.

– Как же случилось, что сама Смерть не в силах разыскать девчонку? – спросил Тони, прожевав и проглотив первый кусок.

– А вот так, – насупилась Смерть.

Она ела холодный рис с изюмом, вынимая его из миски голой рукой, щепотью.

– У Смерти всегда найдутся соперники и враги. Те, кто считают, что я прихожу не вовремя и не к тем. Те, кто думают, что смогут переспорить Судьбу и что ошибки не нужно исправлять. Одним словом – дураки.

Вместе с телом в Черном Ветре отогрелась дерзость:

– Дураки, не дураки, а покуда у них получается обмануть тебя.

– Дуракам везет, – хмуро откликнулась Смерть. – Но теперь, кажется, и мне повезло. Ну что, Черный Ветер, пойдешь ко мне на службу?

Ее зеленые глаза горели ярче огня, и глядя в них, Тони понял, что этот вопрос не оставляет ему выбора. Если он хочет однажды обрести свободу… а до поры, была ли разница, под чью дудку плясать?

– Пойду.

Он поклонился. Смерть кивнула в ответ и протянула ему крошечный кусочек хлебного мякиша. Язычок пряжки послужил заменой ритуального ножа, капля крови упала с ладони в мякоть. Вторая – в костер. Оба, и огонь и Смерть, проглотили подношение не жуя.

Какое-то время сидели молча. Покуда зуд невысказанного вопроса не извел Тони. Он поднял голову:

– Но если моя сестра та, кем ты ее считаешь, разве есть в Мире способ убить ее?

– Есть, – Смерть улыбнулась так широко, что Тони почудился второй ряд зубов в ее пасти. – И имя ему – Смерть Бога.

Черный Ветер закрыл глаза понимая, что его служба завершится куда раньше, чем он мог подумать.

– Ты о мече? – спросил он.

– Да, о твоем мече в живых ножнах, – Смерть огляделась. – Кстати, где они?

– Разве страж я брату своему? – пробормотал Тони.

Лицо Смерти помертвело. В руках ее треснула пустая миска.

– Ты… что?

– Я отпустил его на волю, едва мы пересекли границу владений отца, – признался Тони.

– Идиот! – взвизгнула Смерть, делаясь страшнее самой себя. – Дурак несчастный! Ты представить себе не можешь, какие беды способен сотворить этот меч не в тех руках!

– Что может быть страшнее беды братоубийства? – спросил Черный Ветер, игнорируя ее ругань.

Поток брани из уст Смерти резко иссяк. Она нахохлилась мокрой птицей.

– Не тебе о том судить, – прошипела.

– Не мне, – послушно кивнул Черный Ветер обращая свой взор к огню. – Не мне. И это хорошо.

Верному слуге своему даровала Смерть резвого коня, да острый меч, взамен утерянных. Облачила в плащ со своим гербом и повелела служить себе верой и правдой. С тех пор повелось, куда бы ни шла Смерть – всюду за ней следовал Черный Ветер. А бывало, что он первым приходил, как вестник и глашатай. И гончие его подставляли мохнатые спины под ласку новой хозяйки.

Глава 15

Порванная глазница Пернатого выглядела скверно. Воспалилась. Из-под ошметков века сочилась черно-мазутная, липкая, вонючая дрянь. Марина хотела промокнуть ее бинтом, но Азамат отводил голову, не давался. Прятал боль под нелепые смешки, мол, он теперь будет почти как Маг – у того тоже всего один нормальный глаз.

– У Мага-то один нормальный, а второй волшебный, – возразил Макс, собирая с пола крошево фарфоровых фигурок. – А у тебя теперь дыра. При том вонючая…

Он ойкнул, уколов палец, слизнул с кожи кровь.

– Заживет, – сморщился Азамат, продолжая упрямо уворачиваться от Марининых рук. – На мне все заживает, как на собаке.

– Ну, промыть хоть, – взмолилась Марина, отчаявшись поймать верткое лицо. – Болит ведь.

– Уже нет, – соврал Пернатый. – Не трогай. Не пачкайся.

Марина только возмущенно вздохнула. Отложила бинты на кровать, рядом с тщательно вылизывающейся кошкой.

Азамат вытер очередной потек трепанным краем рукава, снова скривился:

– Они тебя почти нашли. Вот что плохо.

– Как им удалось обойти проклятье? – спросил Макс.

– Есть способы, – проворчал Пернатый. – Ты ведь его тоже обошел.

Марине стало зябко и стыдно. Она до сих пор не призналась своим защитникам ни о том, как встретила Черного Ветра, ни о разговоре с Мартой. Другое дело, что они и не спрашивали раньше. А вот сейчас единственный оставшийся глаз Пернатого смотрел внимательно и тревожно.

– Мари, что-то случилось?

Она уже разомкнула губы, чтобы ответить, но вместо собственного голоса услышала короткий и гневный кошачий крик. А сразу после – звонок телефона. Мелодия оборвалась почти сразу, оставив всех, включая Дымку, в испуганном оцепенении и взвинченной тишине.

Марина неверной рукой подняла смартфон. Пропущенный от Влада. Неясный страх дохнул в затылок холодком – что-то случилось.

– Мне нужно поехать, – пробормотала Марина, отступая к коридору.

– Куда? – встопорщил невидимые перья Азамат. – Ночь на дворе, гончие рядом. Куда тебе?

– Мне нужно…

– Я с тобой, – поднялся с корточек Макс.

– Нет, – Марина мотнула головой. – Нет.

– Не пущу, – Пернатый шагнул вдогонку, протянул руку.

Ухватить, задержать, остановить.

– Нет! – повысила голос Марина, почувствовав в себе силу и сталь. – Не смей.

И Азамат не посмел. Бессильно уронил руки. Посмотрел лишь отчаянно, преданно, горько. За его спиной метался Максим, но сутулая пернатая спина перегораживала весь дверной проем.

Марина сунула голые ноги в сапожки, набросила пальто поверх ночнушки, намотала шарф. Пальцы дрожали, звенели ключами. Она старалась не смотреть на Пернатого. И едва не наступила на Дымку, которая выросла серой преградой на пороге, вздыбилась, прижала уши. Она – не Азамат, ей не прикажешь «не смей». Она смела.

– Дымка, – тихо всхлипнула Мари, опускаясь на колени. – Мне нужно идти…

Гневный взгляд и нутряной вой ответом. По серой шерсти только что искры не плясали.

– Мне нужно к нему, – прошептала Марина. – Отпусти… там беда. Я нужна там.

На кухне хлопнуло позабытое всеми окно. Дымка вздрогнула, отвлеклась на миг. И Марина опрометью бросилась за дверь. Успела чудом. Лишь на ноге осталась тонкая царапинка от когтя.

Нужный адрес всплыл в памяти сам собой, хотя Марина даже не была уверенна, что Линда когда-либо при ней его называла. Но по городу такси мчалось без единой задержки, и на охраняемую территорию его пропустили молча.

Два полицейских автомобиля и скорая подсвечивали двухэтажный особняк тревожными огнями маячков. Суровые служители закона не обратили на Марину почти ни малейшего внимания. Уже в холле кто-то окликнул было и даже протянул руку задержать, как до того Азамат. Но сперва Мари обожгла его взглядом, а через миг рядом был Всеволод.

Живой.

– Это подруга. Она не посторонняя, – Влад приобнял ее за плечи, отвел в сторону, отгородив собой от лишних вопросов и пытливых глаз. – Спасибо, что приехала… я уже не знаю, как бы я тут один…

– Что случилось?

Тревога и страх накатили с новой силой. Марине все не удавалось поймать его метущийся взгляд.

– Влад, что случилось?

– Линда. Она…

На периферии мелькнула распахнутая дверь в гостиную: золотистый паркет, светлые стены с пилястрами, свет многоярусной люстры отражался в осколках зеркала… и алых брызгах. И тело. Белое – белее молочных складок платья и шарфика цвета яичной скорлупы и осветленных локонов, разметавшихся в картинном беспорядке вокруг багрового цветка.

Линда.

– Не смотри.

Марина и сама не смотрела, зажмурилась, сглотнула.

– Как… кто?

– Она сама, – Влад судорожно вздохнул, но дрожь из голоса никуда не делась. – Я просил ее, умолял… но она ворвалась в дом, словно фурия. Мы поссорились. Она обвиняла меня невесть в чем. Кричала, плакала. А потом схватила пистолет. Я не успел… я ничего не успел сделать… Мари. Это моя вина…

– Нет! – Марина прижалась к нему, поймала ладонями лицо, а глазами взгляд. – Ты не виноват! Ты ни в чем не виноват!

Это я.

Осознание вины оглушило, выбило почву из-под ног. Марина покачнулась, повисла на руках у Влада. Ее вырвало желчью и искрами черной звезды, которые тут же принялись метаться перед глазами.

– Марина! Мари! – голос Влада доносился словно сквозь толщу воды.

Марина чувствовала, что снова тонет, опускается на дно ледяного озера. Неведомая сила подхватила ее и понесла – то ли глубинное течение, то ли руки Всеволода. Мари все равно не могла сопротивляться.

Светлый холл сменился сумраком кабинета. Марина погрузилась на самое дно мягкого кресла и собственной вины. А прямо над ней навис темный провал старинной картины.

Благодаря таланту реставратора, силуэт уже начал приобретать детали, проявляться. Но менее пугающей от этого картина не стала. Напротив, взамен неясной угрозы пришел образ болотно-зеленой обезьяноподобной твари, словно ради издевки облаченной в дорогой наряд и тяжелое золото. Светлые глаза чудовища впились в Марину пристальным обвиняющим взглядом.

Все из-за нее. Это она во всем виновата. Зачем она поехала тогда с Владом? Зачем целовала чужого мужа? Зачем пошла в то кафе? Зачем разбила сферу…

Она. Одна. Виноватая.

И ныне, и присно, и во веки веков.

Марина расплакалась.

– Не плачь. Не плачь, Мари, не надо.

Он оказался рядом. Перетянул из кресла к себе на колени, обнял, спрятал на своей груди. Закрыл собой от всего мира и даже от злого нарисованного взгляда.

– Не нужно было тебе приезжать. Ни к чему тебе этот ужас. Прости, милая.

Ладони Влада гладили ее по волосам и дрожащей спине, теплые губы стирали слезинки со щек, а голос утешал. Марина почувствовала себя маленькой, слабой, но защищенной.

– Это я, – всхлипнула она в шею Всеволоду. – Это я должна утешать тебя, а не наоборот.

– Мы утешаем друг друга, – шепнул Влад. – Ты меня, я тебя. Если бы не ты, я бы теперь остался совсем один. Без Линды…

Линда.

Разбитая фарфоровая статуэтка с каплей крови на краю скола. Уже не починить. Никогда.

– Это я виновата, – снова заплакала Марина.

– Тшшш, – Всеволод принялся ее укачивать. – Не правда. Не правда. Ты ни в чем не виновата. И думать не смей. Ты ни в чем не виновата. Ни в чем не виновата…

Его голос теперь звучал ровно и уверенно. Он обволакивал, убаюкивал. У Марины не было сил с ним спорить. А после не стало и желания.

Двенадцатая сказка

На крыльце у Марты было хорошо. Пахло нагретым солнцем деревом и луговой травой. Солнечные лучи целовали щеки и лоб. Толстая рябая курица неторопливо выклевывала что-то из пыли. Странник расслаблено прикрыл глаза, наслаждаясь минутами покоя.

Скрип деревянного колеса иглой вонзился в уши. Черныш заржал, приветствуя сивую сестру. Та не ответила. Мимо прошуршали юбки Марты, и Странник с неохотой поднял веки.

Черный Шут сидел на козлах своей ветхой кибитки и смотрел прямо на него. От этого взгляда в ладонях проснулась боль.

– Доброй дороги, – голос Марты звучал неизменно приветливо.

Казалось, она и Кривде так же улыбнется, доведись той оказаться на ее пороге.

– И тебе, Марта, добра под ноги, – отозвался Шут.

– Не мне одной, – Марта обернулась к крыльцу. – Странник, поздоровайся.

Странник притворился спящим.

Далеко-далеко, за границей последнего мира, стояли неприступные скалы. В глубину этих скал вела нехоженая тропа. Конец той тропы терялся в непролазной пещере. Чей вход охраняла Зеленая Обезьяна. Грозен и уродлив был ее лик, остер был ее ум, а гнев страшен. Никто не осмеливался приблизиться к тем скалам и встретиться с той обезьяной.

Бесконечные годы назад премудрые боги поручили Зеленой Обезьяне как зеницу ока хранить сокрытое в пещере. А что там было сокрыто и по сей день неведомо многим. И было бы неведомо никому. Но однажды нашелся храбрец, чье любопытство оказалось сильнее любого запрета и острее страха. Верхом на своем быстроногом жеребце, в компании верного пса он объездил уже все закоулки Мира, и только далекие скалы оказались им не изведаны.

Долго ли коротко ли добирался герой до заветного места, однако на закате доброго дня он оказался у подножья скал. Тут конь его забил копытом, затряс черной гривой – отказался дальше идти. Пришлось герою спешиться.

Он был опытным путешественником. Всякая дорога была ему рада, всякий путь для него открывался. Но даже ему было непросто на нехоженой тропе, что вела к пещере. Камни из-под ног выворачивались, корни растений напротив – под ноги подворачивались. Колючки впивались в пятку, пыль и песок до самых глаз поднимались. Но герой упрямо прибивал стопами тропу к земле, покуда не сдалась она и не легла песчаной лентой. А тут уже и вход в пещеру виднелся.

Тут пес его заскулил тонко, лег брюхом в дорожную пыль – отказался дальше идти. И последние шаги герой сделал в одиночку.

У самого входа сидела Зеленая Обезьяна. Неподвижная, как валун, мхами и лишайниками обросшая. Седые брови до земли отросли, в усах паутина скопилась. Некогда богатое платье прахом опало, остались одни только золотые браслеты, да драгоценные серьги в ушах.

При виде стража, остановился путник, поклонился ему в пояс. Да не стал ходить вокруг да около – напрямую попросил пустить его в пещеру, поглядеть на скрывающееся в ней сокровище.

Подняла Обезьяна затвердевшие веки, усмехнулась страшно:

– Пропустить тебя, Принц? Что ж, дело нехитрое. Коли отгадаешь мою загадку – пропущу.

Герой изведавший тысячи тысяч миров, считал, что ему ведомо все на свете, и потому он храбро согласился:

– Загадывай!

Еще страшнее улыбнулась Зеленая Обезьяна.

– Знай же, Принц, ежели не отгадаешь моей загадки – я положу тебе в рот черную жабу, и язык твой станет змеиным. Слова твои пропитаются ядом, и истина в твоих устах обернется горькой правдой.

Но и это не устрашило героя.

– Загадывай, – велел он.

И Зеленая Обезьяна заговорила:

– Я чернее ночи,

Холоднее льда.

Мной беду пророчат.

Моя суть – вода.

Коль сумел вернуться,

Ты себе не верь –

Стоит окунуться

И проснется Зверь.

Проходя мимо, Марта состроила сердитые глаза. Странник сделал вид, что не заметил укора. Лишь проводил ревнивым взглядом молочную крынку в ее руках. Тратить добрую еду на Черного Шута он считал огромной глупостью. Не впрок ведь шла.

Черный Шут принял крынку в свои костистые руки, улыбнулся Марте, не размыкая синюшных губ. И вдруг плюнул в глиняное горлышко. Странник едва не вскочил, но вовремя заметил спокойствие Марты. А Шут меж тем достал из-за высокого голенища стальную ложку и щедро зачерпнул из сосуда густой сметаны.

Странник скривился и отвернулся. Во-первых, он сметану терпеть не мог. А во-вторых, он был готов поклясться подковами Черныша в том, что Марта проносила мимо него свежее молоко.

День и ночь бился герой над загадкой. И еще день, и еще ночь. Обезьяна не торопила его. Ожидание ее было терпеливее вечных скал, но и это терпение однажды иссякло.

– Я вижу, Принц, нет у тебя ответа, – изрекла Зеленая Обезьяна на закате четвертого дня.

На ее мшисто-морщинистую лапу прыгнула трехлапая жаба.

– Ты права, – вздохнул герой. – Ответа у меня нет. Но я заявляю о праве на отыгрыш.

– Отыгрыш, – усмехнулась Обезьяна и до поры отпустила жабу на волю. – Что ты хочешь мне предложить?

– Я тоже задам тебе загадку. И ежели ты ее не отгадаешь…

– Задавай! – весело согласилась Обезьяна. – Нет во всем Мире такого, что мне неведомо. Но давненько я ни во что не играла.

И герой начал загадку:

– Я везде и всюду,

Я извечно буду:

В молоке и хлебе,

В золоте и меди,

В звездах и планетах

Все, что солнцем грето.

Все, что видно оком

И творилось богом.

Я везде и всюду,

Я извечно буду,

В буре и покое –

Я всегда с тобою.

В гимнах и молитвах,

В музыкальных ритмах,

В выси поднебесной

В колыбельной песне.

– Это легко, – фыркнула Зеленая Обезьяна. – Это Материя и Дух – твои родители, Принц. То, с чего начался Мир.

– Это еще не вся загадка, – упрямо произнес герой.

– Хорошо, – кивнула Обезьяна.

И он продолжил:

– Я везде и всюду,

Я извечно буду.

Нити я сплетаю,

Все узоры знаю.

Все твои желанья,

Все твои страданья,

Цель, мечты о счастье

Мне одной подвластны.

– Еще легче, – поморщилась Зеленая Обезьяна. – Это старшая из сестер твоих – сама Судьба. Она воплощенная идея сотворения Мира.

Герой не отступил:

– Я везде и всюду,

Я извечно буду.

Под мои подковы

Мир ложится новый,

Стелятся дороги,

Тропы лижут ноги,

Карты моих странствий -

Это все пространство.

– А это ты, – кивнула Обезьяна. – Извечный Странник, Принц Пространства.

Она взглянула на понурившегося героя и велела:

– Продолжай.

Странник повиновался:

– Мы везде и всюду,

Мы извечно будем.

Наше столкновенье –

Вечное творенье.

Строим разрушая,

Любим убивая.

К смерти от рожденья –

Вечное движенье.

– Близнецы Хаос и Порядок в своем вечном конфликте, придающем движение потокам Мира, – Зеленая Обезьяна улыбалась все шире, радуясь давним воспоминаниям.

Герой понимал, что проигрывает, но отступить уже не мог.

– Я везде и всюду,

Я извечно буду.

Я и сам – суть вечность,

Знак мой бесконечность.

Что прошло, что будет,

Вероятность судеб,

Как могло, как стало –

Знаю я немало.

– Время, печальный твой брат, – вздохнул страж пещеры. – Продолжай, Принц.

– Я везде и всюду,

Я извечно буду.

Силы Мирозданья,

Мировые знанья,

Всех энергий токи,

И живого соки

Подчинятся снова

Правильному слову.

Силы обладатель,

Слову я создатель.

– Беспокойный брат твой – Маг, чьей воле подчиняется преображение всего сотворенного старшими. Хозяин волшебства творчества и творения. Что же, Принц, у тебя осталось совсем немного братьев.

– Я везде и всюду,

Я извечно буду.

Слезы и страданья,

Все твои желанья,

Все твои пороки

И мечтаний строки,

Смех, покой и ужас –

Все, что тебе нужно.

Всех эмоций маски,

Чувственные краски.

Всем стремленьям к выси

Я дарую смысл.

Зеленая Обезьяна прикрыла тяжелые веки.

– Вектор – Принц с бесконечными лицами. Тот, кто ведает целями, желаниями и страстями всего живого. Его я тоже знаю, Принц.

Герой облизнул пересохшие губы:

– Я везде и всюду,

Я извечно буду.

Дней твоих беспутных

Я последний спутник,

Счетчик дней бессметных,

Ключ дверей последних.

Я итог живого

И начало нового.

– Смерть, – тяжело обронила Зеленая Обезьяна. – Младший твой брат. Последний.

Дрогнул было герой, но тут же вскинул гордо голову.

– Нет, – сказал. – Это не конец моей загадки. Слушай же.

Я везде и всюду,

Я извечно буду.

Я на видном месте

Остаюсь безвестной.

Лишнею строкою

Я лишу покоя,

Комариным зудом

В чьих-то мыслях буду,

Неуместным смехом,

Маленьким огрехом,

Перебором точек…

И бессонной ночью.

Пестрая курица бросила ковыряться в пыли и принялась клевать сапог Странника. Это раздражало, но стоило прогнать ее – и Черный Шут поймет, что Странник все это время притворялся спящим, отчего он будет выглядеть глупо. Хотя куда уж глупее, чем сейчас? Нужно было сразу войти в дом, как только кибитка бродячего цирка остановилась на границе подворья. Не пришлось бы сейчас жариться на солнце, терпеть приставание курицы и слушать, как этот тощий урод неуклюже заигрывает с Мартой. Когда же у него наконец кончится сметана?

Сдвинула косматые брови Зеленая Обезьяна, заворочалась недовольно.

– Я наблюдала рождение Мира, мне ведомы все его тайны и я знаю всех старших детей Семьи. Не пытаешься ли ты обмануть меня?

– Кто лучше тебя может распознать ложь в моем голосе? – спросил Странник.

Обезьяна пожевала толстыми губами, прищурилась.

– Я буду думать, – произнесла она и сомкнула веки, застыв каменным изваянием.

Но едва только погрузился страж в свои думы, как Странник мышью проскочил в пещеру. Не со зла или корысти нарушил он правила игры. Но любопытство в его сердце горело столь жарко, что прожгло в нем червоточину.

А когда вошел он в заветную пещеру, сердце его наполнилось восторгом. И разгорелось в нем желание поделиться обретенным чудом. Выбравшись из пещеры, обошел Странник Зеленую Обезьяну и убедившись в том, что думы ее по-прежнему глубоки, со всех ног пустился в обратный путь.

Он все-таки задремал, разморенный теплым солнцем и мерным постукиванием клюва по загрубелой коже. Слышал сквозь дрему смех Марты. Чувствовал, как проходя мимо, она погладила его по волосам. Если б не спал – отшатнулся бы. Но дреме неведомы муки совести и боль незаслуженного прощения.

Недолгим был путь повелителя пространства. Совсем скоро он достиг ворот замка и ворвался в сад, где гуляла прекраснейшая из женщин.

– Мама! – воскликнул Странник, горя внутренним светом и радостью. – Скорее, мама, садись за моей спиной. Я покажу тебе нечто удивительное.

Улыбнулась ему женщина, протянула навстречу белые руки. Миг спустя они уже неслись по дороге, что сворачивалась лентой под волшебными подковами коня. Пройденный однажды путь становился для Странника в сотни раз короче, а потому были они у пещеры еще до заката дня.

При виде застывшей Зеленой Обезьяны, устрашилось было женщина, хотела назад повернуть. Но ласковые глаза сына убедили ее не бояться. Вместе вошли они в пещеру.

– Мама, смотри!

Гладкие стены пещеры блестели антрацитом, переливались темными радугами. По их поверхности плелись бесконечные узоры – устрашающие и притягательные изображения невозможных метаморфоз. Они тянулись вверх до купола потолка, до крошечного слюдяного окошка, сквозь которое сочился неверный свет. Он был настолько слаб, что его ни за что бы ни хватило на освещение огромных залов. Но везде и всюду, из трещин в каменном полу, из малейших щелочек – росли невиданные цветы. Их лепестки (листья? ветви?) мерцали незнакомыми красками, сияли таинственным светом. Меж зарослей порхали крохотные создания, своими прозрачными крылышками издавая нездешний звон.

В самом центре сада возвышалась чаша из черной стали, пронзенная черным же мечом. И в чаше той кипела, исходя ледяным паром, черная как смоль вода. Пар клубился, не в силах преодолеть барьера из начертанного на полу серебряного круга.

– Мама, посмотри, – Странник шагнул в круг и зачерпнул воду пригоршней. – Она холодная, ма…

– Не трожь! – запоздало вскрикнуло материнское сердце.

Глаза прекраснейшей из женщин наполнились ужасом. Лик ее стал белее мела.

– Мама? – любимый сын единым шагом оказался рядом.

Коснулся щек мокрыми руками, оставляя на мраморе кожи черные разводы. Чернота стекала до запястий, но там ей дорогу преградили материнские руки.

– Мама, ты чего?

Она держала его крепко, до боли, не давая отнять ладоней от собственных щек. Странник наконец заметил, как стремительно черная вода впитывается в кожу. Как тонкие ручейки бегут вверх, к носу и глазам прекраснейшей из женщин.

– Мама, нет! Отпусти!

Он рвался, но мать держала крепко, принимая всю черноту на себя. Пока та не заволокла некогда ясный взгляд. И тогда мама опала в его омертвевшие ладони.

Не замечая боли в оскверненных руках, Странник подхватил драгоценную ношу и ринулся к выходу.

– Это ошибка! – бросилась ему под ноги Зеленая Обезьяна. – Погрешность в расчетах, допущение в правилах, опечатка в законах Мира. Ее не должно быть! Ее не должно было быть! Это ошибка! Ошибка!

– Нет, – прошептал Странник сквозь слезы раскаяния. – Неверно…

– Это ошибка, – простонала Зеленая Обезьяна и расплакалась.

Упавшая на лицо тень разбудила Странника. Он поморщился, приоткрыл один глаз и вздрогнул, встретившись взглядом с Черным Шутом, что сгорбился над ним подобный уродливой кочерге.

Марты нигде не было.

– Хорошо ли спится тебе? – прошелестел Черный Шут, склоняя голову к острому плечу.

– Не жалуюсь, – буркнул Странник.

– Ты никогда не жалуешься, – вздохнул Шут, скорбно качая головой.

Странник подобрался, сел ровнее, освобождая на крыльце пространство. Шут молчаливым приглашением не воспользовался, и Странник втайне был этому рад.

– Мне ли жаловаться? У меня все хорошо.

– Болят? – Шут беспардонно ткнул пальцем в сторону мертвенно-синих ладоней.

– Тебе ли не знать? – огрызнулся Странник.

– Если бы я мог знать все, – улыбка Шута была настолько кривой, что походила скорее на гримасу боли.

– То что?

– То отрубил бы тебе руки заранее, – вдруг зло сощурился Шут. – А лучше ноги.

Странник встретил его пронзительный взгляд внешним спокойствием.

– Значит, мне повезло, что ты всего не знаешь.

Черный Шут хохотнул, оценив шутку.

Долго ли коротко ли вез герой свою драгоценную ношу, и в какую сторону Мира увез их добрый конь – то неведомо никому. Потому как пути Странника неисповедимы простым смертным. Но с тех пор никто более не видел прекраснейшую из женщин ни среди живых, ни среди мертвых.

Бесконечна Мировая скорбь. Неистребима во всем сущем скверна. И болят-болят-болят Странника синие руки.