Три жизни Нивена Блэка

Пролог. Дневник

Демоны не умирают. Их жгут, проклинают, изгоняют. А они возвращаются. Не потому, что сильные. Потому, что их кто-то зовёт.

Я знаю одного. Я видел его дважды.

Первый раз — во Флоренции. Мне было семнадцать. Посольство ко двору Папы. Там, среди мрамора и живописцев, я встретил его. Джакомо Салайно. Сын богатого флорентийца. Юный. Прекрасный. Как падший ангел с картин Леонардо да Винчи - его учителя. Глаза красные. Как вино в бокале. Он смотрел на меня, и мне казалось, что он видит всё. Мои грехи. Мои страхи. Тоску по брату, что я носил в себе с детства.

Злой? Нет. Лёгкий. Слишком лёгкий для этого мира. Играл на лютне. Создавал картины из ткани и нитей. Жил среди художников. Но его преследовали. Жена отца хотела его смерти. Инквизиция устроила суд. Он выстоял. Оделся в рубище. Говорил, как Христос перед Пилатом. Толпа рыдала. А я смотрел и не мог понять: ангел? Или бес в обличье ангела?

Потом он женился. Кажется, даже полюбил. Но ноги отяжелели. Голова болела - спать не мог. Тогда он взял крылья. Те самые, что мастерил его учитель. И прыгнул с обрыва. «Если меня не держит земля, то удержит воздух». Не удержал.

Я думал - всё. Конец. Ошибался.

Второй раз - здесь, в Московии. Спустя сорок лет. Я уже старик. Кости ломит от холода. Память подводит. Но когда он вошёл в мою комнату - в теле английского посла лорда Чарльза Браунта, - я узнал его сразу. Не лицо. Лицо другое. Глаза. Красные. И походка - бесшумная, скользящая. И как руку протянул к столу, к моей брошке. Той самой, что Григорий отдал ему перед смертью. В гареме.

- Демон!, - закричал я. А он усмехнулся и ответил по-итальянски. Язык, который я не слышал сорок лет.

Думал — наваждение. Умираю, вот и чудится. Но он был реальный. Положил руку на плечо. Меня бросило в дрожь. «Твой брат передаёт тебе привет». И ушёл. Брошь оставил на столе.

Сейчас он лежит в комнате над кухней. Умирает. Не от болезни. От тоски. Она жрёт его изнутри. Слуга его, мальчик Уолис, сидит у дверей. Не ест. Мой внук Артемий приходит каждый день. Спрашивает: «Почему лорд такой? Почему у него глаза меняют цвет?».

Я рассказал ему легенду. Одну. О юноше Дидде, которого убила мачеха. И о Диване, его возлюбленной. Она прокляла убийцу и сказала: «Он вернётся в другом виде. Он не покинет меня. Мы будем всегда рядом».

Демон? Или душа, застрявшая в перерождениях?

Иногда кажется - не зло он. Эхо. Эхо любви и крови. Той, что пролилась в декабре во Флоренции. Не будь жертвы - не было бы возвращений.

Пишу для Артемия. И для тех, кто после. Душа его будет возвращаться. Снова. Снова. Тела менять. Имена. Эпохи. Но глаза - красные, как вино, - останутся. И однажды кто-то должен завершить то, что началось в ту ночь, когда Амброджино дал клятву над мёртвым телом.

Проклятие можно снять. Только тем, кто его наложил.

Или тем, кто любит сильнее, чем ненавидит.

Часть 1. Лорд. Глава 1. Вдовец

«Какое горе, Чарльз! Какое горе!» – выкрикивала женщина перед могилой. Она вцепилась в хрупкого молодого человека. Ее дочь лежала в земле. Блаунту не было холодно, не горько. Ему было все равно. Стоя на ветру, что безжалостно пробирал все вокруг, он без чувств стоял только в одной рубашке и штанах. Ему не хватало сил даже привести себя в порядок. Женщина, которая его любила, сейчас лежала в земле. Чарльз тосковал, но это больше походило на тоску по любимому животному. Время отпевания закончилось, как и его пребывание дома. Его мать довольна. Теперь Чарльз был лордом-наместником. Но ему не приносило радости.

Вернувшись в свой замок, вокруг которого успели расшириться границы, Блаунт был единственным вдовцом в семье. Все его братья и сестры жили в счастливых браках, если так можно сказать. Но ему не везло с супругами. Все они были слабыми и умирали через несколько лет после свадьбы.

В покои Чарльза пришла мать. Молодой человек занимался своими любимыми ремеслами. И всеми по чуть-чуть. Он не отдавал себя чему-то одному.

- Молодец, мой мальчик.

- В чем?

- У нас великая провинция, Ольстер. Наши предки мечтали об этом. Только… вот нужно разобраться с ирландцами. Они совсем потеряли контроль.

- Кто ими руководит?

- О’Нилы.

- Филлип был женат на одной из его дочерей, вроде, что случилось?

- Твой брат — идиот. Изменяет сейчас другой. Бедная Божья дочь. Мне стыдно перед ней. Его скоро растерзают.

- Она красивая? Я имею в виду, у О’Нилов было две дочери. Вторая красивая?

- Очень. Ты ее увидишь и растаешь. Такие девушки рождаются один раз на век. Конечно, я ничего не слышала о ней. Возможно, ее выдали замуж. Ее родственники могут утаивать это.

- Как Миранда, как моя сестра?

- Она сошла с ума. Я ее отправила на озеро. Пусть подлечится.— Когда я снова женюсь, я заберу ее, чтобы она не мучила тебя.

- Наверно, я должна была выбирать тебя, когда разговаривала с наместником соседней земли.

- Я поеду к королеве. Завтра. У вас нет портрета дочери О’Нила?

- Приезжал человек от них и забрал все ее портреты. Ни у кого их теперь нет.

Чарльз поехал ночью. К тому же ему дали задание – доставить письмо королеве и посмотреть на одну из придворных дам двора. На рассвете он был уже в сердце Англии. С первыми лучами и Лондон проснулся. Во дворце было хоть чуточку тише. Дворец светился в солнечных лучах. В каждом окне играли маленькие феи. Проходя по коридорам, лорд был приятно удивлен. Везде стояли цветы, шторы нежных цветов. Через окна он видел людей, приходящих во дворец; они были счастливы. Не было видно, что где-то есть несчастье.

Пройдя в правое предсердие дворца – в покои королевы, Чарльз остановился перед дверьми. Вышел парень, осмотрел его и поклонился.

- Я к королеве.

- Ее Величества нет в покоях, – голос слуги понравился Блаунту. Он кивнул и развернулся. Делать перед пустой комнатой ему было нечего.

Слуга был младше лорда всего на год. Хотя на первый взгляд не поймёшь. Лорд был невысок, с тонкой талией. Он больше походил на девицу, умело переодевшуюся в мужские одежды. Сам лорд слышал о себе комментарии и пропускал все мимо ушей. Он был слишком огорчён на свои внешние данные, а поменять он ничего не мог. Он обменивал свою грусть на дорогие подарки и одежду. Из-за траура он носил сейчас черный наряд без украшений. Более простой по покрою. Только украшение на шее, дарованное королевой, спасало его от вылета из дворца. Его волосы были собраны под специальной шляпкой-чепцом. Длинные волосы не позволялись при дворе мужчинам, но Чарльз быстро обошел это ограничение.

- А ты знаешь, где сейчас королева?

- В парке, – тихо ответил парень.

Лорд направился в парк рядом с дворцом. Красивый вид открывался с него. Дыша новыми запахами, он запоминал красивую картину. Блаунт решил пойти не по центральной дорожке, а по извилистой. Одной из его черт была нестандартность. Зачем ему идти по большой дорожке, если есть более маленькие? Они неизвестные. И более его притягивали. Наткнулся он через десять минут на маленький уголок, будто оторванный от остального мира. Чарльз подошел поближе и увидел рыжеволосое существо. Оно ухаживало за садом. Поливая цветы, собирая плоды с деревьев, оно поставило корзину и наблюдало за прудом. Лорд собрал волю в кулак и пошел к нему.

- Простите, можно мне вам помочь?

- Разве? – прошептало существо.

- Откуда вы?

- Божественная дева, вы случайно не знаете, где находится королева?

- Зачем она вам?,

- Мне нужно ей кое-что передать.

- Что именно? – она выпрямилась, ее глаза светились на лучах солнца. Разглядев гостя, она мягко улыбнулась. Он ответил тем же.

- Одно письмо.

- Передайте его мадам Лео. Она дальше передаст.

- Если не предаст?

- Говорят, что она давно уже предает королеву.

- Возможно все.

- Можно мне прочитать?, – парень вытянул руку.

- Вы очень обаятельны, но нет. Мне нужно передать только ближайшему или самой?

- Как ты думаешь, как она выглядит?

- Королева?

- Да.

- Она очень красивая, цветок розы.

Этот спектакль дался для обоих слишком формальным. Они утомили друг друга, только увидев. Елизавета была очень рада появлению Чарльза, ее друга и верного компаньона.

Конечно, Чарльз отдал письмо. Она быстро открыла послание и, быстро прочитав написанное, вернула все как было. Ее лицо на миг застыло в печальной маске. Но, отбросив все мысли, дала лорду в руку яблоко и ушла с корзиной. Как только она исчезла из вида, Блаунт надкусил яблоко, оно было таким сладким и сочным.

На следующий день у Чарльза наметилось путешествие по столице. Вернувшись во дворец, он решил попытать удачу и пригласить рыжеволосую королеву на аудиенцию. Сейчас это очень сложно, она ведь королева. Но для старого друга она может выделить некоторое время. К тому же, если он задержится на несколько дней, ничего все равно не произойдёт. Собрав немного цветов, как полагается для подарка, Блаунт отправился по той же тропинке, что и вчера, но его ждала неудача. Юноша просто забыл, по какой именно он шел, и завернул не туда.

Расстроившись, он пошел обратно. Бросив взгляд куда-то в травы, Чарльз заметил какой-то блеск. Это был блеск браслета. Простой браслет блестел на солнце, видно, что его делал профессионал. Через два метра лежал жабо из шелковой ткани.

Пойдя по следу из вещей, Блаунт увидел тело рыжеволосой девушки. Не королевы, другой особы. Осмотрев ее, он решил провести маленькую операцию. Проделав некоторые манипуляции, юноша перевернул тело. Девушка ожила. Ее стошнило. Чарльз перетащил ее под тень дерева и наблюдал за ней, поглаживая по головке. Ее щеки стали наливаться румянцем, а губы – алым вином. До этого бегающие зелёные глаза остановились и внимательно наблюдали за незнакомцем. Она пришла в себя, с непониманием смотря на спасителя. Она решила спросить:

- Что-то случилось? Я… я где?

- В саду. В королевском саду. Что ты выпила или съела?

- Пирожное и запила вином.

- Это все?

- Да, – писклявым голосом она выдавила из себя.

- Кто-то тебя отправил. Нехорошо это.

- Я не спросила твоего имени.

- Чарльз Блаунт. Лорд-наместник Ирландии, – юноша наклонился к ее ушку, прошептав, и поцеловал ее в висок. – А твое?

- Ты куда-то уезжаешь завтра?

- Да.

- Ты возьмёшь меня с собой, – он положительно ответил, – я ведь просто хочу… Ты должен меня забрать.

Она попыталась встать, но была очень слаба. Чарльз взял ее под руки, они пошли к входу дворца. После чего она потребовала отстать от нее. Юноша подчинился. «Чем ты меня одурманил, жаворонок», – шепотом проговорил лорд, видя, как она удаляется от него. Все было, как в тумане. Он прожил вечер и утро следующего дня. Очнулся только перед дверьми покоев придворных дам. Одет он по последнему слову моды. Все-таки вдруг шанс понравиться есть.

Зайдя в покои, он поклонился и опустил глаза в пол.

- А, Чарльз, подойди, - Блаунт услышал сладостный голос с пронизывающими нотками грустных тонов. Он пошел на голос, боясь поднять глаза,– Чарльз, – существо подошло к нему ближе, – Подними глаза, не бойся.

Лорд послушался. Перед ним стояла рыжеволосая девица с зелёными глазами. Она улыбалась чистой улыбкой без тени плохого и часто моргала. На лучах солнца ее платье блестело, оно было сделано из атласа и вручную, зелёное платье с маленьким воротником из такой же ткани. Маленькое украшение утопало в ее волнистых рыжих волосах.

- Ты удивлен?, – Елизавета положила руку на плечо друга.

- До меня дошли слухи о том, что ты снова вдовец. Соболезную. Но я нашла тебе невесту. Это приказ королевы. Она из О’Нилов. Они воюют с нами. Это залог мира.

- Немного. Моё сердце сейчас спокойно, я отдал письмо тому, кому надо. Моя королева, вы меня осчастливили. Но я не собирался так рано снова жениться.

- Естественно. Заодно я нашла крысу, – она направилась к двери, ведущую в коридор. – Вы можете познакомиться.— И кто? – Чарльз решил разобраться с предателем.

- Мадам Ваула, – с горестью прошипела Елизавета.

- Что вы сделаете?

- Отправлю куда подальше, – королева вышла из комнаты.

- Меня отравили вчера. Ты мне помог, я вас благодарю, – девушка протянула свою тонкую ручку и отдала платок. – Меня зовут Фионулла.

- Благодарю, – он принял подарок. – Можно еще кое-что попросить, Фионулла?

- Конечно.

- Могу я пригласить тебя куда-нибудь перед отъездом?,

- Может сразу поедем домой.

- Пожениться мы успеем.

Она кивнула. Ее дрожь пропала, и она выпрямилась. Чарльз поклонился и вышел из покоев. Его улыбка стала такой явной. Снова этот туман. Возможно, туман счастья. Ему стало немного лучше на свежем воздухе.

К полудню Блаунт подошел к воротам дворца. Они заворожили его. Простота вместе с очарованием. Хотел бы он здесь жить. В качестве любого жителя. Это было бы слишком великолепно. Блаунт любил свободу. А во дворце или вне его всегда будет клетка. Заглядевшись на камни, он не заметил Фионуллу.

- Надеюсь, вы не заждались меня?

- Нет. Ровно три, – он оглядел ее с носков ботинок, которые показывались из-под длинной юбки, до головы, – Вам идёт это платье

- Хорошо. Куда вы хотели меня пригласить?

- В парк, городской и королевский сад.

- Мне нужно выбрать?

- Нет, это пункты сегодняшнего путешествия, – Чарльз протянул руку к ней. Она, немного замешкавшись, дала руку. Парк для разговоров, королевский сад для уединения двух сердец. Парк они прошли быстро. Чарльзу стало так легко с ней. Будто они уже встречались раньше и понимали друг друга прекрасно. Ему даже казалось, что она была такой неземной, далекой от обычного понимания, но Блаунт был обычным, просто очень одиноким.

- Почему вы не нашли себе друзей из дам? У моего отца много друзей и некоторым он даже доверяет.

- Меня сложно понять. Если у меня будет друг, то он может говорить со мной наравне, но не пользоваться мной.

- А у меня есть шанс стать вашим другом? – лорд ухмыльнулся.

- К сожалению, жена с мужем не могут быть друзьями.

- Это не так. Я всегда буду вашим другом.

- Это из-за набегов отца на ваши владения? Он хочет убить вас.

- Я с этим разберусь. Главное, вы действительно хотите стать моей женой? Благословение у нас есть.

- Да. Пусть будет так. Бог на нашей стороне, – она перекрестилась, – Мне жалко вашу жену. Их всех.

- Вы даны Богом.

- Ну, хорошо. Как вы относитесь к собакам? А как к кошкам? Одна провидица говорит, что одна кошка должна быть в доме, чтобы забирала злые силы.

- Заведем.

- И сокола. Он приносит удачу.

- Хорошо, и его заведем.

У Фионуллы было хорошее чувство юмора. Она постоянно смешила лорда, и он не обижался, если шутки были плохими. Сорвав цветы, Чарльз подарил их в платке. Шипы были слишком острыми и, чтобы невеста не повредила свои руки, он туго обвязал их. Все путешествие заняло у них много времени. Но они узнали друг о друге многое. Фионулла была славной ирландской «принцессой» своего отца. В ней не было буйного характера ее семьи. Чересчур спокойная. Готовая принять свою участь. В кругах клана О’Нилов ее считают слабым звеном. И отдать ее за «старого» Чарльза было лучшей идеей. Она сама думала, что увидит дряхлого лорда, а не юного молодого человека, который ещё в расцвет своей жизни не вступил. Птенец, который только что оперился.

Свадьба была назначена через несколько недель. Тянуть было нечего. Королева решила, что пришлет приглашение на маскарад, как подарок. Приданого у Фионуллы было мало, но для Чарльза было достаточно того, что уже было.

- Зачем вам так быстро жениться на мне? – спросила она перед свадьбой. Сама же Фионулла поблагодарила Бога за такой исход ее судьбы. Она была верующей католичкой. К тому же Блаунт тоже был католиком. Его предки приняли эту веру и менять ее не стали. Елизавета закрыла глаза на веру друга, но иногда намекала на смену веры для благополучия всех.

- Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы. Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем; когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится.

- Это судьба и Бог специально нас свёл.

- Конечно, – он поцеловал ее руку. Теперь в его глазах играл дьявольский огонек. Фионулла его видела и забеспокоилась. Она очень беспокоилась за душу своего мужа. Дьявольская натура досталась Чарльзу от деда – Джакомо Салайно. Тот вел себя распущенно и грешно. «Но не всегда будет мрак там, где теперь я. Я и есть тьма и это есть ваше наказание», – так он говорил. Также он мог напустить смуту на время, – Ты ждала меня.

- Дорогой. Я так счастлива.

- И я, мой клевер.

Сама свадьба прошла тихо. Не было много гостей и пиршества не было. Церковь была темна, что наводило дополнительную волну страха невесте. Она поглядывала на своего низкорослого мужа, ожидая от него темного подарка. После церемонии Чарльз подарил невесте кинжал, украшенный драгоценными камнями. Этот кинжал был семейной реликвией. Он был сделан и подарен Салайно от потомков Лоренцо Медичи. Ещё никто не дарил его, как свадебный подарок. Обычно его передавали по наследству. Чарльзу показалось это очень символичным подарком для новой жены.

После свадьбы Блаунт продолжил заниматься своими делами в провинции. Восстанавливать экономику Ольстера. Ему в какой-то момент это надоело. Дела идут, а всё не уменьшается. Это казалось мукой. Фионулла занялась сыном Чарльза от его третьей жены. Фионулла была четвертой. Ребенку было два года, что очень обнадеживало, что он переживет детство и не умрет от любой болячки. Слухи пошли, что и четвертая жена недолго проживет. «На всем роде их наложено проклятие за предка. Дьявола, упавшего с неба. Это Господь так наказывает. Это справедливый суд за все его деяния и содомию. Потомок-то тем же грехом занимается», – такими пересудами занимается народ в Ольстере. Сколько ни пытался Блаунт заткнуть людей, у него это не вышло. Все только ещё больше уверились в проклятии.

Глава 2. Посол

Всего несколько месяцев назад Чарльз был приглашен со своей молодой женой на маскарад. Мероприятие редкое и мало кто хотел его пропустить. Тема маскарада была в переодевании. В чем хорош лорд Блаунт, то в изображении из себя хорошенькой девицы. Платья и костюмы были подготовлены и ожидали только своего часа. Фионулла предпочла наряд своего мужа. Они были похожей комплекции, что помогло не урезать вещи. Сам лорд заказал себе платье, которое можно было спокойно носить со штанами и не приталенное. Бирюзовое платье с вставками из молочного атласа на рукавах. А на лифе были пришиты жемчужины. Его шея осталась открытой без рафа.

Из всех присутствующих лорд мало к кому подходил. С ним здоровались и уходили вглубь помещения. Где была королева в этот момент понять было сложно. Она точно была. Дворец напоминал театральное представление, где каждый играл определенную роль. Свечки блестели и искрились.

- Лорд Блаунт, вы восхитительная королева, - Елизавета оглядела рыжие кудри, только недавно выкрашенные в такой цвет.

- Ох, это вы. Я думал, что жена пришла за мной.

- Нет. Но я вас не узнала в таком виде. Родись вы женщиной, вы бы разбили много сердец.

- Как мужчина мне это тоже удается. И не только женские сердца я могу так покалечить. Вы в таком наряде. Слишком грубый, - королева была в простом коричневом костюме.

- Чарльз, выполните мое поручение?, - лорд прислушался. - Ты можешь поехать в Московию и вручить письмо?

- Какое письмо? Кому?

- Московскому королю. Хм, нет. Великому князю. Или как его принято у них назвать царем.

- Важное письмо?

- Он мне написал. Хочет наладить торговлю. Мне нужно, чтобы ты передал ему мой ответ.

- Вы просите как женщина или королева?

- Как королева Англии.

- Сделайте копию вашего письма. Неизвестно, что может произойти за это время.

- Хорошо, прекрасная леди. Отправляйтесь немедленно. Я пригляжу за вашей женой, - Она протянула ему маленькую коробочку. Чарльз открыл. Внутри лежало ожерелье из белого золота с россыпью бриллиантов. Камни были холодными, но когда он коснулся их пальцами, по руке пробежало тепло.

- Это ещё зачем?

- Леди, что его заказывала, умерла. Не успела надеть. А вам оно подойдёт. К глазам. Когда они красные, - Чарльз захлопнул коробочку. Ничего не ответил.

Такие мысли грели его душу. Фионулла забеременела почти сразу после первой брачной ночи. О'Ниллы считались очень плодовитым родом, что могло обеспечить много детей. В века большой детской смертности только такая панацея помогала аристократам передавать свои земли. К Фионулле представили несколько королевских слуг, чтобы следить за состоянием беременной и писать отчёты. Главным из них - выносила или выкидыш. Также Елизавета подарила жене Лорда несколько видов мехов и рубашек.

Чарльз решил не собирать около себя много слуг и охранников. Перед выходом он задержался у сундука. Кинжал Медичи лежал на дне, завёрнутый в бархат. Тяжёлая рукоять, тёмное лезвие. Он коснулся его пальцами - и отдёрнул руку. Слишком много воспоминаний. Слишком много чужого. "Нет", - сказал он вслух. - "Без тебя". Захлопнул крышку. Кинжал остался в замке. Он не знал, что Фионулла, провожая его, тайком вытащит его из сундука и сунет в дорожный мешок. «На всякий случай», - прошепчет она.

Путь обещал быть долгим. С дипломатическим визитом он должен был посетить Париж и передать благословение королевы. После он должен был отправиться к послу Томасу Рэндольфу и узнать о состоянии Московии и безопасно ли ездить туда. Получив положительный ответ, Чарльз отправился уже в прямой путь. Останавливаясь в ночных домах и отдыхая, в один момент Блаунт решил поехать настолько долго, сколько могли выдержать лошади. Или поездка могла растянуться дальше некуда. А торговцы уже ждут, чтобы приехать. Да и сейчас у лорда есть молодая жена, ему нужно находиться рядом с ней.

Богатые сани летели по снежным просторам. Холод захватывал всё. Это путешествие казалось, что уже никогда не закончится, хотя и было проделано всего полпути. Но даже новые виды не могли дать того самого, чего хотел посол. Долгая поездка его уже утомила. Он хотел просто спать. И хотел он спать около теплого места под толщей одеял.

- Какой холод, Лорд? - слуга уже не мог сдерживать жалостливые стоны.

- Мы скоро приедем, Уолис, тебе нужно только расслабиться, - монотонным и тихим голосом ответил Лорд.

- Далеко ведь уехали. Эта Тартария и вправду такая большая, как о ней говорят.

- Тартария, — ухмыльнулся Лорд, - Нас встречают или нет?

Сани начало трясти. За несколько недель пути это казалось обыденностью, чем новым чувством. Чарльз Блаунт потерял все удовольствие от этого путешествия. Он уже месяцы не видел нормального места, чтобы просто поспать. Его мучал живот и голова. Иногда ему казалось, что он слышит голос. Не снаружи - внутри. Тихий, с итальянским акцентом. «Терпи, мой мальчик. Москва близко». Чарльз тряс головой, и голос пропадал. А мороз только наступал, что давало ему больше беспокойства за следующие дни поездки.

– Они и попытались. Но ничего не вышло. Когда-нибудь мы сможем путешествовать в это государство по морю. Но для этого им нужно открыть дверь к нам.

– Думаете, они смогут?

– Конечно. Меня больше интересует, смогу ли я попасть к царю. Хотя это же не главная суть нашего путешествия, ведь так?

– Разве? – Уолис округлил глаза, он на миг перестал дрожать, и сани остановились. Лорд не дрогнул. По ту сторону саней прошла фигура. Она цокнула и приказала. Дверь, казавшаяся закрытой навсегда, открылась, и перед путешественниками появился крепкий мужчина. Он был одет в красные одежды.

– Куда держите путь? – спросил мужчина басом. Странники переглянулись. Московитого они не знали.

– «Я приехал ко двору царя. Приведи главного охранника царя», – ответил лорд, кутаясь в дополнительный слой мехов. Через открытую дверь проникал противный мороз. Стражник оглянулся и подозвал молодого человека в богатых одеждах на польский манер. Прислушавшись к стражнику, он подошёл к саням. – «Мне холодно! Мы можем ехать?!»

– «Куда вы едете?»

– «К царю. К его князю. Передать важное письмо. Закройте дверь! Холодно!»

Молодой мужчина закинул одеяла и меха обратно в сани, которые выпали при открывании, и захлопнул дверцу. Она уже не выдерживала холода и могла в следующий раз просто не открыться или ещё хуже – не закрыться. Сани двинулись дальше. Но теперь за ними пристроился тот стражник. «Мы приехали», – заявил лорд, подтягивая меха повыше, чтобы подремать перед встречей.

Въезд в Москву составил ещё одну проблему: сани посла просто не хотели пускать. Весть о его приезде уже дошла до столицы, но стражники были готовы увидеть сильного, высокого мужчину, а вместо этого была как они выразились «изнеженная дама». Спор был долгим и муторным. Его всё-таки пропустили и отправили к главному приставу по иностранным делам.

- Мы ждали вас через несколько дней. А вы так рано к нам заявились.

- «Хотел быстрее отогреться. Я же не медведь», - раздражение Чарльза выразилось в том, что он говорил на английском. Пристав не понял ни слова.

– Иди, – обратился пристав к юнцу, – позови переводчика. Я ни черта не понимаю, что эта женщина говорит.

Несколько минут молчания, и в комнату зашёл мужчина средних лет. Он оценил всю ситуацию и подошёл к приставу. Они обменялись несколькими фразами.

– «Что такая милая дама здесь забыла?»

– «Дама?! Какая я вам дама? Я посол Её Величества Елизаветы Тюдор. Посол Англии!» – злость посла выразилась в гэльском языке.

– Что она сказала?

– «Я не дама! Сколько можно? Мне было холодно», – недоумение по поводу пола возникло из-за того, что Чарльз решил утеплить себя. И сделал это необычно. Он надел на себя кожаный корсет, отделанный соболиным мехом, на хлопковую рубашку. На корсет – ещё одну и кожаную жилетку, закрывая это всё длинной шубой в пол. Его ноги остались в бриджах[3], а на стопах были сапоги на каблуке, они также были утеплены. Но ничего не помогло. Лорду было очень холодно, так что он был готов гореть в огне, только чтобы не чувствовать этот холод.

– Это посол. Мужчина. Нужно привести француза. Может, узнает, – и это было выполнено. И в комнату пришёл тощий, но ослепительно яркий для этого сурового места француз. – «Вы узнаёте в этой «даме» посла?» – мужчина рассматривал профиль гостя. Потом он, как собака, округлил глаза и кивнул головой.

– «Чарльз Блаунт! Я вас сначала не узнал. Подумал, что бог изменил своё решение и дал вам то тело, которое нужно. Вы так укутались от этих морозов», – лорд посмотрел в его сторону и мило улыбнулся. Французский лорд понимал, но только слабо. Постоянные войны с Францией только усилили ненависть феодалов, и они перестали учить детей этому языку. Чарльза учил отец азы этого языка, но не успел обучить до конца.

– «Ужасные морозы, Леонард Де Шарни, я не думал, что вы здесь».

– «Приехал ради мехов. Здесь они хороши», – Леонард повернулся к приставу. – Это… Посол Англии, – Де Шарни говорил с акцентом. Сильным акцентом. «Вас могут посадить у меня. Временно. Поживём немного».

– «Хорошо».

Этот вопрос был решён. Временное пристанище лорду понравилось. Синие своды покоев с расписными узорами и ни одного угла без икон. Кровать, тумбы и несколько стульев были выполнены из дуба высокого качества. Одежда хранилась в сундуке. Распределив все свои вещи, лорд решил не мелочиться. Он так долго добирался до центра, что выезжать снова на мороз не желал. Даже переодеваться он не стал. Только снял с себя пару-тройку лишних вещей верхней одежды. Сначала он направился к приставу. Тот был не рад снова видеть посла. Ему хватило стыда за утро. Пригласив гостя на обед, пристав убежал. Его не волновало ничего больше, чем доложить царю о после. К тому же он ждёт аудиенции. На обед в покои француза принесли кашу, хлеб, мёд, немного пива и кулебяки. Чарльз без стеснения съел свою порцию и отошёл к окну. За окнами Кремля открывался прекрасный вид. «Монастырей многовато для царской резиденции», – обратил своё внимание лорд. Он так устал и так согрелся, что его глаза закрылись. Уолис не стал ложиться. Он убрал все острые предметы от своего господина. Он не хотел, чтобы дьявол пришёл в этот мир именно сейчас.

Глава 3 Джакомо

Чарльз проспал несколько свечек. Они сгорели на столе, и чудом ничего не загорелось. Браунт потянулся, он был всё в той же одежде. Кремль затих. Только фырканье лошадей отдавалось эхом от стен. Чарльз двигался медленно. Он пытался запомнить, в каком направлении он идёт. Коридоры были декорированы прекрасными рисунками. Ещё незажжённые свечи стояли на выступах. Стражники в красных одеждах оглядывали всех. Найдя француза, который возвращался с рынка, посол объяснил, что ему нужно. Де Шарни отправился с ним. Браунту нужен был главный по письмам царя.

«У царя нет времени. Он сможет увидеться с вами через две седмицы [недели]. Или отдайте мне письмо. Я передам его», – такую довольную морду нужно было видеть. Браунт не стал злобствовать и отдал одно из писем королевы. Он два раза хлопнул глазами и вышел в коридор. Де Шарни остался с главным. Боярин только покачал головой. «Знаете, будто чёрт по ключице пробежал», – неодобрительно сказал мужчина. Чарльз цокал своими каблуками по каменным плиткам. Стражники, хоть и нехотя, смотрели в его сторону.

Пройдя свой коридор, он решил обогнуть здание. Вот это его разозлило. Впереди него, как ему показалось, был пустой коридор, залитый светом. Не сбавляя шага, он столкнулся с мужчиной. Кубарем они упали на пол. Чарльз оказался на полу, прижатый сильным мужчиной. Он был в богатой одежде, расшитой жемчугом на рукавах. «Господи», – разгорячённо буркнул лорд, поднимаясь, – «Извините». Стражники шагнули на три шага вперёд. Мужчина остановил их и успокоил. Быстро отряхнув платье мужчины, Чарльз поклонился и поскорее скрылся.

Уже в покоях наедине со слугой он выразил своё беспокойство.

– «Только приехали, а уже врезался в какого-то дворянина, – протараторил он, крутя кольца на своих пальцах.

– Ничего. Вы же не специально?

– Конечно, нет. Мне не нужны враги в этом чуждом месте.

– А как он выглядел?

– Высокий красивый мужчина. Выше меня на две головы, ух. Его голубые глаза такие чистые. Он сильный. Видно, командующий.

– А если это король? – Чарльз окатил слугу злым взглядом.

– Если это король, то мне лучше сейчас провалиться сквозь землю», – в покои зашли два человека: пристав и переводчик.

– Что случилось, голубчик? – пристав был навеселе. Переводчик перевёл, только без последнего слова.

– «Ничего», – Браунт опустил блуждающие руки. – «Говорят, у вас хорошие бани. Хочу сейчас баню и лечь спать».

– Как скажете.

Уже приготовившись к тёплому часу, Чарльза вырвали из его мыслей. А мыслей у него было очень много. Ему нужно было готовиться к двум неделям ожидания. Праздник, который готовили для послов, был назначен через два дня. Потакая своим желаниям и веря в прекрасное, Чарльз придумал идею. Он высказал её приставу. Боярину она не понравилась. Ему всё не нравилось, что отличалось от обычного времяпрепровождения или порядка при дворе, но он передал эту идею дальше по цепочке. «Вы можете расслабиться, через некоторое время вас позовут», – передал пристав через слугу послу.

Раздеться для Чарльза было большим удовольствием. Без корсета ему показалось, что и спина его отошла. Только он занял свой разум этой мыслью, как в покои зашёл слуга. Уолис хоть и не понимал другого языка, но быстро смекнул, что это пришли вести.

– «Господин посол», – юноша, вошедший в покои, поклонился. Браунт обернулся и осмотрел пришедшего с ног до головы. – «Меня зовут Артемий. Я буду вашим переводчиком во время вашего пребывания на нашей земле», – сказал юноша на хорошем английском. Артемий гордо поднял голову. Посол рассматривал свои длинные волосы в отлично отполированной серебряной доске. Посол быстро потерял интерес к юноше. Из-за искажения молодой боярин плохо рассмотрел лицо нового иноземного господина. Но кое-что он заметил. Глаза. Они были наполнены красным цветом, будто кровью. Артемий сделал несколько шагов, чтобы поймать в отражении красный взгляд. И он его поймал. Глаза лорда глянули прямо через доску на него. Красные глаза оценивали его, как дьявол на адском ужине. Про себя переводчик начал молиться, чтобы это было только отражение: «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него. Яко Той избавит тя от сети ловчи, и от словесе мятежна, плещма Своима осенит тя, и под криле Его надеешися: оружием обыдет тя истина Его. Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни, от вещи во тме преходяшия, от сряща, и беса полуденнаго. Падет от страны твоея тысяща, и тма одесную тебе, к тебе же не приближится, обаче очима твоима смотриши, и воздаяние грешников узриши. Яко...». В его мысли были такие слова, что сам дьявол поднялся для суда над всеми грешниками. Услышав, что дверь распахнулась, он облегчённо вздохнул. Его сейчас спасут от этого взгляда, который вогнал его в оцепенение. Вошёл Уолис. Слуга прошёл мимо переводчика, даже не взглянув на того, опустив голову. Когда он приблизился к лорду, то заметил на столике ткань с нитками и вышитым узором. Тогда он бросил взгляд на лицо Чарльза и только смог побледнеть.

– «Тебе что-то ещё нужно?» – спросил Уолис. Его глаза стали бегать от неожиданности.

– «Баню уже приготовили. Я вас провожу».

– «Когда приготовят покои для моего Господина?»

– «Завтра».

Артемий, поклонившись, вышел из покоев и чуть не упал около входа. Он стал дочитывать молитву: «Ты, Господи, упование мое, Вышняго положил еси прибежище твое. Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему, яко Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих. На руках возмут тя, да не когда преткнеши о камень ногу твою, на аспида и василиска наступиши, и попереши льва и змия. Яко на Мя упова, и избавлю и: покрыю и, яко позна имя Мое. Воззовет ко Мне, и услышу его: с ним есмь в скорби, изму его, и прославлю его, долготою дней исполню его, и явлю ему спасение Мое».

В покоях Уолис посадил Чарльза за стол, где лежала вышивка. Браунт рассматривал комнату, будто впервые раз. Слуга осмотрел ноги и руки лорда и нашёл маленький укол иголкой. Он был несильным, но несколько капелек крови всё-таки проступило.

– «Джакомо. Маэстро Джакомо, вы так напугали этого юношу. Кто положил эту вещь?» – негодование слуги можно было прочитать по его лицу. Он сел перед молодым лордом и молча стал ждать ответа. Он сразу спросил на итальянском. Только этот язык даст ответ от Дьявола.

– «Какое приятное место! Мы где, в Ломбардии?» – ответил лорд на родном итальянском языке. Его голос был бархатным. А глаза стали мягче. Даже больше в них играл интерес к новому, чем ненависть.

– «Мы в Московии. Что за вещь даёт вам власть сейчас? Мы в большой опасности. И вы не должны на нас ещё больше навлекать беду», – Чарльз нахмурился. Ему не понравился этот тон слуги.

– «Ты считаешь, что я всё порчу?!» – слуга начал мотать головой, поняв, что сказал неправильно, тем самым разозлив господина. – «Это ненадолго», – с усмешкой закончил Салай разговор. Салай рассматривает вышивку. Уолис замечает ожерелье на столе. Уолис взял ожерелье в руки. Камни были холодными. Он поднёс его к свету — и внутри что-то дрогнуло. Словно далёкий голос позвал его по имени. Он быстро положил украшение обратно, - "Не трогай", — сказал Салай, не оборачиваясь. Уолис отдёрнул руку.

В покои снова зашёл Артемий и напомнил о бане. Его бледность ушла, но перекреститься перед входом он успел.

Приготовив вещи лорда, Уолис уже успел придумать план и объяснение на вопрос: «Что происходит с послом?». Но последняя фраза вселила в него надежду, что Маэстро пришёл ненадолго. Готовая баня была на первом этаже, так что путешествие до неё было скорее временем рассматривания всех видов. Держа за руку своего господина, слуга поймал на себе множество непонимающих взглядов. Нагретая баня была деревянной и с низкой дверной перекладиной. Лорду даже наклоняться сильно не надо было. Чарльз хотел в тёплое место, что торопил слугу. Уолис пытался быстрее. Однако его остановил взгляд Артемия, в котором читалось недоверие. В сердце бани Браунт удобно расположился. Ему было тепло. «Как в маминой утробе, верно, Уолис?» – сказал он на итальянском. Слуга улыбнулся и кивнул. Немного поёжившись, лорд закрыл глаза, чтобы отогреться от долгого путешествия.

Уолис не мог вытерпеть много тепла и вышел из парильни. Лорда надо сначала нагреть, а потом помыть. К тому же слуга не хотел, чтобы маэстро просыпался. Через некоторое время Артемий вышел из бани. Его позвал воевода. Чего боялся Уолис, настало, и даже ночь ещё не прошла. Чарльза позвали выйти и поговорить с воинами, которые прибыли, чтобы его охранять. Слуга разбудил своего господина. В раздевальне ожидал начальник охраны. Слуга нарядил мокрого Браунта в длинную рубашку.

– «Что-то случилось, мистер Бин?» – спросил Чарльз из дверного проёма.

– «Ваша светлость, я рад вас видеть в здравии и хорошей памяти к своему рабу. Меня прислала наша королева, чтобы вас защищать. Но вы уехали так далеко, что мы не успели вас догнать».

– «Мы гнались за теплом», – лорд посмеялся. Уолис всего на миг взглянул в его глаза и увидел янтарное море. Истинным цветом глаз Чарльза был светло-карий с каплей жёлтого. Слуга выдохнул.

– «Надеюсь, вы успели отогреться».

– «Да, здесь очень хорошо. Странно, что многие наши жалуются на это. Здесь так тепло и уютно. Будто залез в камин, но только здесь не сгоришь, как на костре святой инквизиции», – лорд обратился к Артемию. – «Мои воины могут помыться здесь, чтобы сэкономить вам всё».

– «Если вам так удобно, то я ничего не имею против».

После бани Чарльз укутался в тёплые одежды, которые предоставил Кремль. Накинув на голову платок, как делают молитвенные женщины около иконы, лорд стал вольно разгуливать со слугой, болтая обо всём, что придёт в голову. Больше их зацепил диалог Чезаре и своего личного убийцы Микелетто, когда они смотрели вслед папской армии, идущей на битву с французами:

«Ты думаешь, Бог считает наше дело правым?». На это замечание умнейший человек ему отвечает: «Когда речь идёт о войне, Господь обычно берёт выходной, синьор!». Новое столкновение между империями мира сего очень волновало лорда. Ему придётся поехать туда после Московского посольства. Уолис даже намекать не стал о дневном госте Чарльза. Это очень бы расстроило Браунта.

Уже около своей двери посла остановили. Пристав передал слова царя: «Вас зовут, чтобы обсудить идею праздника, который вы можете организовать». Чарльзу это понравилось. Он займётся хоть каким-то делом на две дальнейшие недели. Привели его к второй праздничной двери. Через маленький коридор он остановился перед резной перегородкой. Он не мог видеть царя, как и сам царь не мог разглядеть гостя. Однако царю сейчас и не нужно это делать. Он разбирался с делами государства.

– «Вы хотите устроить нам праздник, английский посол?» – спросил царь на греческом.

– «Если вы разрешите и ваша душа лежит к этому. Но я не буду настраивать это сумрачное мероприятие, если у меня не будет вашего благословения».

– «Сколько вам нужно дней и средств?»

– «Пять дней. А средства я свои потрачу. Я у казначея возмещу».

– «Три дня. И с вами будет дьякон двора для защиты и средств. Можете идти!»

«Святой престол!» – вылетел лорд из этого маленького коридора. Его остановил пристав, у которого улыбка была от уха до уха. Он всё слышал. «Все мои вещи распаковали, пристав по английскому посольству?». Получив от боярина положительный ответ, Чарльз также расспросил о своём передвижении все три дня. Результат оказался однозначным. Его никуда не выпустят. А все дела он будет промышлять в Кремле. Завтрашний день всё разрешит для этого пристава, как решил лорд, загадывая уже себе логические игры.

В покоях Уолис облазил все сундуки и не мог найти вещь, которая призывает и связывает дьявола. Будто душа Чарльза уже была опечатана бесовской печатью. Браунт, зайдя в покои, приказал всем спать. Ему нужны были все силы. Слуга же решил написать в Ирландию и спросить о демонской вещи.

В замке Фатом кипела своя жизнь. Слуги занимались уборкой и создавали уют в каменном сооружении. Фатом был сравнительно маленьким средневековым замком. Но он находился в удачном расположении для английских аристократов, которые приезжают сюда в первый раз. Фионулла ещё не привыкла к роли жены. Она расхаживала по тёмным коридорам замка и рассматривала «драгоценности». В них входили картины, написанные только в одном экземпляре известными художниками в странной для них манере. Много было картин Леонардо-Флорентийца. Также редкие дорогие ткани: шёлк, пенька, чистый атлас, тафта и другие. Они были разных цветов и оттенков, размеров и форм. Много было ларцов с полудрагоценными камнями, жемчугами и лазуритами. Золотые украшения в одном большом сундуке, который поднять могут четверо сильных мужчин. Заполненная вешалка с разными поясами.

Как жене, Фионулле нужно было выучить много правил. Без мужа ей многое было нельзя. Но тем временем у неё была свобода, которой не было при дворе отца. Ей разрешалось не читать молитву перед сном и утром. Однако она отклоняла такое правило. Она, как покорная и верная католичка, почитала Бога и в постели, и в церкви. Около замка была маленькая церковь. В связи с церковной реформой короля Генриха многие церкви переделали под склады, но Браунты не стали этого делать. Они не видели ничего плохого в том, чтобы слуги приходили в эту церквушку и молились за свою душу. Ещё ей разрешалось вести беседу с мужчинами. Ей это не понравилось. Она была замужем. Даже вдове нельзя вести себя так бездумно. Свобода, к которой она не привыкла, мало доставляла ей радости. Это новый моральный груз на её прелестные плечики.

И так, проходя мимо всегда закрытой комнаты, ей сказали, что это комната Джакомо Дьявола, хозяина этого замка, в неё нельзя входить, но она нарушила запрет и заглянула. Это была обычная каменная комната с большим гобеленом на одной стене, а на другой – занавешенное окно. Был стол, стул, принадлежности для вышивания и разбросанные бусины, которые были приготовлены, чтобы быть пришитыми на рукав рубашки, висящей на втором столе рядом. Заправленная кровать была идеальной. Комната была обжитой. Это было тяжело понять молодой жене: комната, которая постоянно закрыта, такая уютная. Маленький камин был зажжён. Тепло так и манило её. Около камина сидел старик. На его коленях спал Филипп – сын Чарльза от третьей жены. Фионулла хотела тихо развернуться и незаметно уйти. Но у старика был чудесный слух. Даже казалось странным, что ему уже восемьдесят.

– Госпожа Фионулла, вы наконец-то пришли, – прошипел он. Его голос был отвратительный. Хотя ей рассказывали, когда она впервые его встретила, что старик был прекрасен в молодости, а его голос был сочетанием лиры и соловья. Фионулла всё посмеивалась над этим. Она даже представить не могла старика молодым. Казалось, что он всегда был с шипящим голосом, как у змеи, и внешностью крысы.

– Вы оставили дверь открытой. Здесь нельзя быть. Вы сами говорили, – её охватил страх, хотя он сидел к ней спиной. Единственное, что сейчас её успокаивало и оберегало, был ребёнок под её сердцем.

– Вы не должны страдать и бояться. Вы носите ребёнка. Самое главное, что для вас нужно, – не потерять его.

– Скоро будет ужин.

– Время пришло. Нужно избавиться от него. Эта сделка затянулась, – он повернул свою мерзкую голову к ней. Филипп только свистнул носом. Он не боялся этого старика. Даже наоборот. Он был единственным, кто был всё время рядом с ним. Ещё ни разу он не бросал его, не оставлял его наедине. – Принеси кинжал. Его нужно уничтожить.

– Какой кинжал?

– Твой свадебный подарок. Я знаю, что он подарил его тебе. Сделал это специально. Может, это к лучшему.

– У меня его нет, – в его глазах стал разгораться огонь. Ярость начала жечь его.

– То есть его нет?

– Мадам Браунт мне сказала положить его в сундук. Наверно, он уже прибыл с моим мужем в Московию, – Фионулла не хотела расставаться с подарком. Но мать Чарльза грозно нарекла, чтобы кинжал уехал с её сыном.

– Кинжала нет! Напишите, чтобы он отправил кинжал обратно, когда его найдут.

– Не буду. Прекрасный подарок, но он нужен моему мужу, Амброджино.

– Вы даже не представляете, что вы натворили, леди Фионулла.

Глава 4. Праздник

Хотя все уже спали, Чарльз не мог погрузиться в глубокий спокойный сон. Для него это всё казалось чересчур волнительным мероприятием. Его равновесие было нарушено раздумьями. Его тревожили мысли о празднике. Он надеялся на пять дней. Трёх дней ему катастрофически не хватит. Он не такой человек, чтобы быстро всё придумать. Его предок мог быстро сформировать все пожелания.

За окнами Кремля ещё стояла тьма. Он сел на кровати, потёр лицо ладонями. Три дня. Три дня на всё. Он не успеет. Он не умеет так быстро. Он не...Остановился. Выдохнул. Знал, что нужно делать. Знал и ненавидел это. Он достал кинжал из-под подушки. Лезвие было холодным, рукоять - тёплой от его ладони. Он смотрел на него и медлил. Всего один порез. Всего несколько капель крови - и дверь откроется. И тот, кого он ненавидит, войдёт в его тело. И накатило его волнением и страхом. Замок Фатом. Ему шесть лет. Комната Амброджино пахнет сухими травами и чем-то сладким, приторным. Старик держит его за плечи. Гладит по волосам. «Ты вернулся, мой Джакомо, — шепчет он. — Ты такой же прекрасный». Руки опускаются ниже. Чарльз пытается вырваться, но сил нет. Он кричит — и просыпается в своей постели, мокрый от пота. Каждую ночь одно и то же. Каждую ночь. Чарльз стиснул зубы. Резко, без колебаний, провёл лезвием по ладони. Кровь закапала на простыню. Боль была острой, но короткой. А потом — пустота. Знакомая, вязкая пустота, в которую он проваливался каждый раз.

Уже на рассвете, когда город постепенно, будто после зимней спячки, начал просыпаться. Солнце медленно поднималось из-за горизонта. Лорд написал письмо для слуги, который через несколько часов поймёт весь ужас положения, в которое он ввёл их обоих. Он изложил все свои желания. И положил около сердца письмо. Перед роковым рывком он помолился, упав на колени: «Господи, Спаситель наш, Отец наш милостивый! Да взлетит слово мое к Престолу Твоему, да не затеряется оно в моленьях других, да не осквернится оно помыслами греховными! Каждое дитя Своё Ты благословляешь на житие праведное и радостное. Каждое дитя кающееся Ты прощаешь и милуешь, любовью Своею исцеляя да пороки омывая с чела грешного. Присно молящиеся покой да счастие покой находят подле стоп Твоих. Даруй мне, Господи, прощение Своё да удачу в делах благочестивых, Тебе угодных. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь!» – подняв голову к первым добравшимся до него лучам солнца, решил добавить: – «Джакомо, Господи, помоги мне пожалуйста. Ты единственный, кто может мне помочь». Тогда ему даже показалось, что он услышал звонкий смех.

Звон колокола разбудил окончательно всех. Его оглушающий звон отразился от всех поверхностей и пошёл до покоев английского посла. Уолис проснулся с такой тяжестью на сердце, что казалось, что его душа окаменела. Осмотрев кровать своего хозяина, он обнаружил только брошенное одеяло. Даже следа не было, что Чарльз спал больше нескольких свечей. Теперь главной задачей слуги его найти. Уже подавали завтрак. Пристав был огорчён вчерашним запретом, поэтому решил смягчиться перед иностранным гостем. Уолис быстрее нашёл посла, чем боярин. Браунт сидел в коридоре около библиотеки и читал греческий постулат на родном языке. Рядом с ним было несколько книг на латинице. Слуга поклонился перед лордом. Они зашли вглубь библиотеки. Уолис удивился коллекции книг. «Как много великих книг здесь. Мудрый человек собирает и хранит их», – подумал он. Поставив на место книги, Чарльз стал проговаривать про себя на латинском: «Архитектор Ветрувио пишет в своем сочинении об архитектуре, что размеры человека в природе распределены следующим образом: ладонь — четыре пальца, ступня — четыре ладони, локоть — шесть ладоней, четыре локтя составляют человека, шаг четыре локтя, человек двадцать четыре ладони и эти измерения в его строениях. Если вы раздвинете ноги настолько, чтобы ваша голова была опущена на одну четырнадцатую часть вашего роста, и поднимете руки настолько, чтобы ваши вытянутые пальцы коснулись линии макушки, знайте, что центром вытянутых конечностей будет пупок, а пространство между ногами будет равносторонним треугольником», – он начал бормотать слова, «съедая» их. – «Длина раскинутых рук равна росту человека; от линии роста волос до низа подбородка — одна десятая роста мужчины; снизу подбородка до макушки составляет одну восьмую роста человека; сверху от груди до макушки — одна шестая роста человека; от груди до линии роста волос составляет одну седьмую часть роста человека. Максимальная ширина плеч составляет четверть роста мужчины; от груди до макушки — четверть роста мужчины; расстояние от локтя до кончика кисти составляет четверть роста человека; расстояние от локтя до подмышки составляет одну восьмую роста мужчины; длина руки составляет одну десятую роста человека; корень полового члена находится на половине роста мужчины; ступня составляет одну седьмую часть роста человека; снизу ступни и ниже колена — четверть роста человека; от колена до основания полового члена — четверть роста мужчины; расстояния от подбородка до носа и бровей и линии роста волос равны ушам и одной трети лица».

– «Что вы бормочете, лорд?» – с большой долей злобы и раздражения Уолис говорил высокомерно, вовсе никак не должно слуге.

– «Это идеальная пропорция, Уолис», – чётко и плавно проговорил лорд. Он обернулся и взглянул полными красными глазами. Слуге всё стало ясно.

– «Как?» – воздух в его лёгких закончился и получился несуразный звук. Юноша подошёл и отдал утреннее письмо. Их было два: одно – слуге, а второе – Дьяволу. Уолис прочитал содержимое: «Это ненадолго, Уолис. Он лучше знает о праздниках. Только он всё организует, сразу уйдёт в преисподнюю», – «Если бы».

– «Я хочу спать», – слишком просто сказал Салайно. В его глазах была усталость от ночного чтения.

Отведя нового господина до кровати, Уолис позволил себе дерзость. Он погладил по распущенным волосам своего лорда. Его поступок граничил с безумием. Он должен был защищать Чарльза от предка, но сам же разрешил ему войти. Это противоречие гложило слугу. Осмотрев правую руку, Уолис осмотрел запястье. Острый клинок рассёк кожу. Порез был таким аккуратным. Слуга вспомнил, что ему говорили о том, что Салайно вскрывал трупы и делал это с таким изяществом и трепетностью, какой не ожидаешь от такого отвратительного действия. На столе из дуба лежали листы. В них был список. И второе письмо. «Мой дорогой Салайно, мой возлюбленный предок, я обращаюсь к вам за помощью, чтобы увидеть в глазах неверных блеск и сияние. Помогите мне, устройте праздник. Возьмите любые вещи и ткани. Только помогите своему глупому потомку в такой сложный для него час», – так гласила маленькая записка. Письмом это тяжело назвать. Только мольба. Чистая и искренняя. И слово «Салайно» было написано с такой любовью и чёткостью. Чарльз долго думал после написания письма о своём решении, если имя предка было таким жирным. Он обводил и обводил.

После завтрака Дьявол ещё спал. Он был таким прекрасным. Дед и внук были так похожи. Только пальцы были разными. Одни были готовы творить искусство на любом полотне, а другие – держать оружие. Руки – хороший показатель. Они имеют историю. Каждый синяк, шероховатость может рассказать чересчур много. Уолис видел несколько работ маэстро Джакомо. Его вышивание. Это не просто крестики или линии цветными нитками, а целые эпизоды. В них было так много. Юноша видел только часть его произведений. Самые большие лежали в запасниках в замке Фатом.

После второго колокола Джакомо проснулся. Его растрёпанный вид был забавен. Рыжие покрашенные волосы были раскиданы каскадом по плечам. А взгляд был наполнен сном.

– «Маэстро, вы проспали завтрак. Вы всю ночь не спали?»

– «Конечно. Тут такая богатая библиотека, Уолис. Тебе нужно прочитать. Тут есть Алигьери. А, ну скажи любимую строчку своего отца», – юноша призадумался. У его отца было много любимых строчек, которые грели его душу. Всё-таки он решил произнести.

– «Редко великая красота и великая добродетель уживаются вместе», – Салайно игриво улыбнулся. Он обвёл глазами юношу и только цокнул.

– «Мой дорогой Уолис, большая глупость — путать великих людей. Надеюсь, ты поймёшь, в чём ошибся», – ещё одна улыбка, только уже злорадная. – «Это Петрарка, мой друг».

– «Извините, мой отец, видно, что-то спутал. Я всегда думал, что…»

– «Отцовское наставление всегда мило и благородно для будущего ребёнка. Но всё нужно проверять. Иначе не твой отец будет глупцом, а ты. Скажи правильные строчки».

– «Любовь сжигает нежные сердца», – со страхом в глубине своего сердца юноша проговорил строчку. Улыбка Дьявола стала доброй. – «Куда мы пойдём?»

– «Мне нужно составить план».

На столе всё ещё лежали несколько жёлтых листов. Джакомо сложил их в четыре сложения. И достал чернила. Перо черкнуло по бумаге. Он писал с долгими паузами, то задумывался, то отвлекался на вид из-за окна. Смотрел на птиц, смотрел на людей, лошадей, дым от печей. Он был белым и чёрным. Смотрел на облака. Они медленным ходом проплывали мимо него, создавая фигуры, закрывали солнце, создавая днём ночь. Также он заметил, что только две большие птицы пролетают на высоте. Намного выше, чем другие. А потом падают на свою добычу. И тем более он обратил внимание на лучи, которые покрывали стены покоев, делая удивительные оттенки. Джакомо даже забыл, что составляет план. Ему было намного интереснее, что происходит вокруг. Слуге даже показалось, что список никогда не будет закончен.

После нового звона колокола, говорящего об обеде. Салайно утомился и решил после сытного обеда: лапши гороховой, пшена с маковым маслом, вяленой говядины и творожной массы. Юноша решил ещё поспать, чтобы мысли были кристальными, а помыслы чистые.

На столе был и дописанный список. Один из дворцовых слуг чуть не проворонил этот листок. Если Джакомо потратил почти весь день на написание, то ещё один он не закончит. Но листок был спасён и там было написано:

«Джакомо, помни, тебе нужны ткани разных расцветок. Желательно ярких. При свете свечей будет тяжело рассматривать тёмные или скучные наряды.

Пусть праздник будет возвеличивать Москву – как третий Рим. И гости будут довольны, и ты не попадёшь в немилость. Возьми актёров: одни будут византийскими императорами, передающие божественность, другие – московии люди, которые принимают. Наряди первых в прекрасные дорогие наряды из парчи и драгоценностей, а других в меха и кожу. Пусть будут передаваться предметы. Посмотри в библиотеке шапку Мономаха. Или упроси показать её или её копию, вариацию, чтобы точнее передать её форму и чёткость.

От перечисления «Римов» перейди к диалогам. Напиши их ласковее и благозвучнее. Избегай острых иностранных языков и тем. Покажи лучшее. Но останься при своём мнении. Находясь в чуждом тебе мире, ты должен быть покорным и чутким к заботам дворян. После перейди к самому главному – к царю. Его достижения должны быть показаны на рисунках, которые прямо над ним. Найти актёра, расспроси вельмож об актёре или родственнике короля, чтобы не притеснял настоящего и мог показать его владения. Будь аккуратнее при выборе. Покажи прямую линию: воин – князь – великий князь – царь. Перечисли перед окончанием все титулы и все достижения. Покажи богатство и убери всё непотребное. Каждая крыса наплетёт много отвратительных сторон. А ты покажи величие. Покажи, что тебе можно доверять. Развлеки его и укради всё его внимание. Будь осторожен с верой. Изучи все её особенности, чтобы не задеть чувства короля-царя.

Также не забудь о танцах, чтобы тело веселилось вместе с душой. Душе нужен уют чтения и наполнения истины и правды, а телу – танцы и бунтарство. Восполни все эти стороны».

Само действие было бы таким величественным. Даже так на бумаге. Без деталей. Просто, как нарисованные круги или квадраты перед тем, как будет нарисована фигура. В голове Маэстро это было красочно, богато и механистично. Всё новое и новое. Даже римский папа ему не отказал в приёме в честь его праздника. Для самого Дьявола это стало слишком скучным, абсурдным действием. Папа хотел придвинуть к себе такого юношу, чтобы тот был ближе. Они были похожи. И оттого не могли найти общий язык в одном – в Флорентийце.

Уолис метался по покоям. Уже прошёл весь день. А Маэстро поспал, поел, написал и снова спит. Его это нервировало. Он сразу вспомнил слова отца: «От этого Флорентийца Леонардо он подхватил эту беду, болячку – лень и медлительность. Как только я не заставлял его работать усерднее, а он только ссылался на этого Леонардо».

Перед ужином Джакомо соизволил проснуться. У него было столько сил, что он решил перед приёмом пищи ещё и прогуляться по рынку, чтобы присмотреть ткани и украшения. Приготовив уличную одежду, слуга был озадачен. Джакомо надел только то, что принесли кремлёвские слуги вчера. Сапоги без каблука, тёплые штаны, рубашку и шубу. На голову он не мог решить, что именно ему нужно выбрать: на английский или московский манер. И всё-таки решил на московский. Также он повязал серый шерстяной платок. Как делали женщины от сглаза. Полностью лицо он не скрыл. Однако его внешний вид слегка был смешон.

В коридоре гости встретились с приставом, который должен следить за послом. С послом был его сын Артемий.

– «Приветствую, пристав», – сказал Салайно на грубом английском. У Артемия уши свернулись от такого итальянского акцента. Он помнил, что у посла было прекрасное произношение, а тут язык иноверца «сломался». Джакомо это увидел. На лице юноши всё читалось, как с написанного листа. Это было плохой привычкой переводчика. Он должен быть беспристрастен. – Я не спросил вашего имени, господин-пристав, – Дьявол перевёл все свои силы в произношение московских слов. Получалось у него через раз ставить правильное ударение. Уолис округлил глаза. О такой особенности маэстро он не знал.

– Вы знаете наш язык, посол Браунт? Я приятно удивлён.

– Немного.

– Тогда вам не нужен переводчик. Моё имя Михаил Владимирович Чайнов. А это, – он указал на молодого человека, тот покраснел. Джакомо без зазрения и лишних слов глядел прямо на него. Лицо Дьявола было спокойным. Никакого злорадства, никакого отвращения. Чистое, спокойное, прекрасное лицо. Даже глаза удовлетворённо сияли. – Артемий Михайлович. Он должен вас сопровождать. Почему вы не сказали, что собрались выйти в город? Я вам говорил, что без моего ведома вы даже не можете помыслить этого. А то вдруг вы споткнётесь. Всё-таки зима отступает. Скоро девица-весна придёт. А вы будете в покоях покрываться белилами.

– Мне нужно посмотреть ткани и вещи для праздника. У меня же две недели впереди. Нужно присматриваться.

– У вас два дня осталось. Даже полтора. Потому что вечером послезавтра, в воскресенье, праздник должен быть.

– То есть два дня?! Мне никто не сказал об этом, – Чайнов закатил глаза. Он точно знает, что царь сам дал три дня. И сам всё слышал. Но, скинув всё на отогрев посла после тяжёлой поездки, решил не поднимать ссору из избы и не поднимать шума, – Как мне всё успеть за два дня?

– Мне сказали, что вы проспали весь день. Могли чем-то полезным заняться, – Артемий испугался. В глазах Дьявола появился огонёк, и он был опасным. Уолис пожалел, что не рассказал о сроках. «Нарушает все установленные сроки», – всплыло у него ещё одна фраза отца.

– Тогда пришлите мне ткани: парчу, атлас…

– Нет, я к вам пришлю купчиху, и сами будете разбираться со всем этим. Я не собираюсь, – Чайнов решил закончить разговор, – Завтра со вторым ударом колокола. Ждите. А сейчас идите прогуляйтесь. Освежите свои мысли.

Весь в смятениях и раздумьях, Джакомо вышел во дворик Кремля. Быстрым шагом он обошёл бояр, которые собрались около входа. Также во дворе находились стражи лорда. Они желали счастья и скорого выезда на охоту. Особенно начальник стражи. Но все выкрики Джакомо пропускал мимо ушей. «Слишком грациозно. Мне не хватит времени на это. Не успею», – мысли проносились так быстро, что его шаги будто пытались догнать их. Однако они были быстрее и хитрее, меняя свою форму и громоздкость. Они начали на него давить с такой силой, что даже его падение не могло сравниться с ними. Уолис отстал, снова вспоминая слова отца о том, что Дьявол сам успокоится. Только слуга успел покачать головой стражникам, чтобы они ничего не думали, как услышал шум. Джакомо лежал на снегу. Его руки были раскинуты. Все увидели порез.

В покоях слуга писал письмо на родину с предупреждением. На середине его пронзила догадка, что его отец хорошо знал о Джакомо и готовил сына к его приходу. Всё это не просто так. Его отец не был идеальным примером христианского смирения и нравственности, но сын любил своего отца, как было описано в Святом Писании: «Слушайся отца твоего: он родил тебя…», но теперь его сердце пророчило другое: «Глупость привязалась к сердцу юноши; но исправительная розга удалит её от него». И последнее казалось более правдивым. Его отец очень многое недоговаривал, а в некоторых моментах врал. И это было понятно сразу. Его отец попадёт в ад. Больше ему вход будет запрещён, а может, даже в ад не пустят.

На кровати прохрипел Джакомо. Его голос был очень тихим. Такое слуга уже видел, когда его мать умирала. Его сердце сжалось так сильно, что он почувствовал это физической болью в груди. Все силы покинули Салайно. «Слышишь звук? Звук лютни. Господь, зачем ты такое допустил? Мне вспоминать так тяжело. Но тебе, Уолис, нужно кое-что знать о своём отце. А там уже сам принимай решение», – прошептал Джакомо. Он собрался и с новым выдохнул свою историю.

Часть 2. Маэстро. Глава 5. Маленький ягнёнок

Рынок рабов в Стамбуле. Все проходят мимо толпы невольников. Некоторые останавливаются, смотрят, но не берут. Многие смотрят именно на прелестного мальчика. Короткие волосы были завиты. Однако голова его была в земле и грязи. Лицо его тоже было перепачкано. «Его можно отмыть! – восклицал торговец. – Из Флоренции. Он будет ещё прекраснее. Если он вот такой, то какой будет после бани!». Ни первые дни, ни первые недели его не выбирали. Остерегались, как огня. «Проклят он», «Клеймо стоит», «Вы должны его остерегаться», – потенциальные покупатели говорили об одном и том же, когда видели глаза. Красные глаза были пусты. Раньше была ярость. А теперь ничего. Его душа умерла. А тело продолжало жить. «Киньте меня в воду. Я приму свою участь», – попросил мальчик. «Ты мне столько денег принесёшь. Как золото выкинуть», – воспротивился торговец. Проходили дни. Они казались одинаковыми. Многих невольников покупали, а других – нет. Людей, которые сидели рядом с мальчиком, покупали намного чаще. Он только заводил знакомых, они уходили.

В прохладный день в конце сентября невольники дрожали. Они были одеты в лёгкие одежды, которые показывали их физическую красоту. Дождь поливал мелкими каплями землю. В этот день мало приходят на рынок. Слишком мерзко и склизко. Мальчик уже не высматривал потенциальных покупателей. Он отказался есть. Хлеб и каша его не привлекали. Он хотел домой. И всё, что он мог сейчас желать, это проснуться дома.

– Мне нужны юноши, – спросил осторожно плотный мужчина в красном халате. Он был укутан, как женщина. Торговец пожал плечами и указал на молодых. Мальчик опёрся на деревянную балку. К нему подошёл другой продавец. Он обычно продавал женщин, но из-за погоды времени у него было больше, чем обычно.

– Отказываешься? Хочешь умереть. Правильно. Кто тебя купит с таким лицом?– А что с его лицом? – заинтересовался мужчина. Мальчик сидел к нему спиной и не желал подниматься. Молодой торговец за руку резко поднял мальчика.– Глаза красные. Как у демона, – торговец показал его лицо.– Сколько?– Слишком плохой. Не берут. Несколько дукатов. Пять. Больше он не стоит. Приносит несчастья, говорят.– Держи свои десять дукатов, – мужчина достал из пояса мешочек с деньгами и передал нужную сумму торговцу.– Господин, вы как всегда добры и благополучны. Забирайте его. Можете его убить или евнухом сделать.

Повязав на руку мальчика верёвку, мужчина повёл его по улицам. Начинался дождь. Мелкие капли падали на грязную голову мальчика. Он еле передвигал ноги. Шли они долго. Казалось, что мальчишку утопят. Но появились ворота, а за ними стражники. Они переговорили с мужчиной и пропустили их. Во внутреннем дворике дворца мужчину снова остановили. И снова разговор был ни о чём. Больше о погоде. Она слишком испортилась, чтобы гулять. А мужчина решил выйти на рынок. Ничего не купил, кроме невольника, и вернулся.

Уже около входа во дворец мужчина обернулся и дёрнул за верёвку. Мальчик не реагировал. Только устало кивал глазами. «Где ты был, Мустафа ага? Весь день тебя найти не могу. Эти мальчишки меня с ума сведут», – причитал ага, вышедший из-за угла. Ему хватило пары морганий, чтобы вынести свой вердикт. – «Он ему не понравится. Слишком худ. И болеть будет много. Зря привёл». Они перекинулись несколькими фразами. «Тебя нужно отмыть», – поучительно указал мужчина.

В бане было тепло. После одного шага мужчина заставил мальчика раздеться. Он сам быстро снял с себя халат и длинную рубаху. Он без лишнего стеснения обвил свои толстые бёдра тканью. Мальчик остался в штанах. По жесту он всё-таки полностью оголился. Никакой ткани. В бане был ещё один мужчина – лекарь. Мальчишку усадили и осмотрели. Разговор между мужчинами был быстрым. Потом мужчина оттащил мальчишку к раковине. Быстро и жестоко он намыливал и смывал. Волосы он драл с удвоенной силой. Когда вся грязь сошла, он осмотрел приобретение. Руки, бёдра, шея и талия больше всего заинтересовали его. То отходил, то всматривался в каждую родинку. Мальчик был огорчён. Его взгляд был наполнен грустными нотками. Он не мог улыбнуться. Или что-то сделать со своим лицом. «Тебе нужно ушки проколоть, чтобы ты мог стать евнухом, – сказал он. – Из тебя выйдет хороший евнух». Закончив с новым гостем дворца, мужчина сам помылся. Мальчик увидел все уродства такой жизни.

Он ни ужинал, ни завтракал, ни обедал. Он постоянно спал. Мужчине это не нравилось. Найдя человека, говорящего на итальянском, он привёл его в свою маленькую комнату. В ней было две кровати, два сундука и одно окно. Разбудив мальчика, мужчина хлопнул в ладоши. В тот день на нём были зелёный халат и тёмно-зелёные шаровары.

– «Хватит спать. Я тебя купил, чтобы ты работал, а не спал, как убитый», – передал мужчина через переводчика. – «Я – Мустафа ага. Я тебе новое имя выбрал. Отныне ты будешь Талха – терновник. Талха ага», – мальчик только поморгал. Его это не волновало. Он снова упал на подушку и закрыл глаза. – «Как твоё настоящее неверное имя?»– Пьер Джакомо. Я не хочу его менять.– «Ты станешь евнухом. И тебе нужно менять имя и веру. В гареме не так уж и плохо. Тепло, вкусно и иногда весело. К султану ты не пойдёшь. У него гарем уже есть».– Не буду менять веру. Я не верю в бога, – переводчик смутился такое переводить, зная, какой верующий евнух. – Если он был, он меня защитил.– «Хм, возьми всё новое и воплоти это. Нельзя постоянно спать и жаловаться на свою судьбу, дитя».– Я не хочу становиться евнухом.– «Только если понравишься султану, можешь остаться вот таким. Но для дворца нужны евнухи. Я тебя обучу, что сам знаю. Быстро приживёшься. И! Забудь о своём доме! Теперь это твой дом. Мало кто возвращался домой. Оставь эти мысли. А теперь пойдём. У нас есть работа».

Работа была в саду. Нужно было укрепить и сохранить кусты роз от зимы. Сами кусты обрезать. За Пьером поставили переводчика, того самого раба. Они не знали имени друг друга. Переводчик не стал запоминать его. Он представлял это как временную работу и связываться с объектом своего перевода он не собирался. Он был безразличен. Пьер много косячил. Он не был готов к такой работе. Он был слишком слаб и неопытен. К удивлению Мустафы аги, мальчик отказался от ужина. Он не был доволен проделанной работой. Агу это напугало. Если мальчик истощится, то может и умереть. А ему нужен был помощник и в будущем замена. Два раза мужчина заставлял Пьера съесть хоть кусочек. Но мальчик упрямился. «Упрям, как осёл», – возмутился ага, а потом довольно добавил: – «Значит будет стоять на своём с этими наложниками».

Несколько дней Пьер ранил свои руки. И у него остались маленькие шрамы и стильный порез на кисти. Все его усилия стали окупаться. Его куст стал более красивым. Розы были укутаны к зиме. И сам он начал есть.

С вином чистым душа моя нашла красу возлюбленного. Быть может, с розами найду я чудо Гюлистана.Тоскующему духу по власам милого возлюбленный не сможет дарить свет, И вот через сияние яркое нашёл свечу горящую я в царстве ночи. И всякий раз, увидев милого, душа моя горит.С Царём звёзд нашёл я свет месяца сияющего. Когда увидел я его, возлюбленный кокетливо отвернулся, В отражении реки увидел я красу качающегося кипариса. В заботах дел грущу и сокрушаюсь, но стану радостный, возлюбленного найдя. Так, с плачем соловья розы бутон расцвёл чудесной красотой. И слёзы глаз моих красны, как губы радостного любимого, С мерцанием звёзд находят они рубины Бадахшана славного. Душа Авни волнение находит в нежных усах и родинке возлюбленного гордого, Там, у Верховных Врат, нашёл я красоту Гюлистана.

– Как тебе, Юсуф Паша?– Не дурно. Но только без лирики. Слишком грубо. Слишком тяжело. Вам нужно немного доработать некоторые моменты. Но вы молодец, – двое мужчин стояли на входе в сад. Прохладный воздух остужал пылающие щёки молодого рыжеволосого повелителя. – Вы, похоже, влюбились. Начали писать стихи. Неверный?– Почему?– Здесь этого нет, но в другом стихе. Есть отрывок.– Вы не поймёте.– В любви нет ничего ужасного. Особенно для вас.– Кто это? – молодой повелитель поднял глаза на раба в саду. Он высматривал подходящие розы для букета.– Новый невольник. Евнуха Мустафы.– Передай ему.

Голубой маленький платок с россыпью драгоценных камней был главным вожделением в гареме. Если его передали, значит того выбрали в наложники. Он переселяется в отдельную комнату и ждёт, когда его вызовут. Паша передал через слугу платок. Тот закрепил его на поясе, чтобы другие евнухи и калфы видели о выборе господина.

Пьер не придал этому значения. Он просто не понимал всей важности его избрания. Он без лишних эмоций направился в свои покои. Сняв платок, он кинул его, как грязную тряпку, на пол.

Главная калфа и евнух пересчитывали новых наложников. Их оказалось четверо, хотя платков было пять. Быстро выяснив, что Пьеро пятый, они силой закинули его в новые покои. «Ты поднялся по иерархии, но ты всего лишь раб. Ты это понимаешь, христианская свинья», – причитал главный евнух.

– Вы не можете так ко мне относиться, потому что я всего лишь маленький ягнёнок, – Джакомо был белым. Утро в тот день было холодным. После пьяного вечера. Леонардо был озадачен. Уже не в первый раз он испытывает такое чувство. Сосредоточение на чужой истории. Он чувствовал, что юноша прибирает. Не история, а обстоятельства, в которых он нашёл юношу, его утруждали. Салайно в одной домашней одежде. Слишком тонкой для такой ночи. Джакомо был ещё пьян. Он спал в маленьком саду рядом с домом.

– Не считайте меня придирчивым, но вы очень легко одеты, – не выдержав такого морального издевательства, он снял с себя тёплый плащ и накрыл им своего нового друга, – Вы можете простудиться и, не дай бог, умереть. Вы должны пойти в дом, – Леонардо не догадывался, что это не желание самого Джакомо быть на улице. Взглянув через окно, он вздрогнул. Из дома на него с яростью глядели карие глаза молодого человека.

– Меня не пускают. Мне сказали сидеть здесь. Разве я такой плохой, чтобы мне пришлось сидеть здесь, месье?– Нет. Мне очень огорчительно.– Я испортил ваши бумаги. Мне нужно их возместить, – юноша достал кулёк. В нём были две пустые тетради, инкрустированные драгоценными камнями.– Не стоит. Вы пьяны. И ваша кровь сейчас бурлит, как грозный ручей.– Тогда возьмите моё грешное тело, Месье Леонардо. Я знаю, вы можете всё.

Когда Джакомо попытался встать, его собственные ноги перестали его нести. Пятидесятилетний Леонардо был намного сильнее своих сверстников. Он схватил юношу и закинул его на плечо, как истеричного ребёнка. Сначала Джакомо сопротивлялся, а потом просто уснул. Всего на несколько звонков колокола.

Уже дома, в старой церквушке, художник уложил юношу.

В кровати Джакомо ёрзал. Он не находил себе места ни в одной позе или положении. Он искал, искал и искал. Пока Леонардо не лёг рядом. Удобно расположившись в чужих объятиях, Джакомо сказал:

– Когда я плакал, Тюн целовал меня в висок и успокаивал, обнимал и гладил по спине, – Леонардо приблизился и поцеловал юношу в переносицу. – Сеньор Леонардо, вы влюблялись когда-то?– Я сейчас влюблён.– В прекрасную сеньору?– В вас.– Вы влюбились в образ?– Да.– Когда вы узнаете меня, то возненавидите и вычеркнете меня из своей жизни.– Это будет намного позже.

Леонардо никогда бы не пошёл к дому Цициано Венце, если бы не известие о присутствии Джакомо и забытой его лютне. Уже под рассвет художник вернулся и заметил беспорядок на заднем дворе. Бездомные собаки доедали кости. Они так радовались, что хотели поиграть с хозяевами, которые организовали им такой праздник.

Глава 7. Мастерская

Салай проводил кисточкой по элементам фрески. Стоять и раскрашивать потолок было тяжело, но он привык. Уже два года он выполнял одно и то же занятие – прорисовывал задний фон и общие фигуры. Эхо распространялось по зале очень быстро. А призывания дьявола ещё больше вызывали гнев. Ему казалось, что стены желают, чтобы он ушёл. Юноша был возмущён и, бросив кисть, решил закончить с этим. Рисование помогало ему немного прийти в себя после стольких лет жития в османском мире. Всё это время давало вкус застоя. Джакомо слишком долго сидел в клетке, чтобы снова быть в одном месте так долго. Ему воздуха не хватало здесь.

Под крики в зал вбежал друг Салая и сосед по месту рождения – Франко Мэнфонце.

— Сали, – отдышался он и подошёл ближе к лестнице. – Они меня достали. Ничего святого в их действиях нет.— Ага, – Салай не обратил никакого внимания на возмущение Франко, он постоянно попадал в какие-то неприятные ситуации.— Сали, может порадуешь меня сегодня?— Чем же?— Например, пирожками… с птицей или другим мясом, м?— Мне кажется, что ты… – юноша оторвался от потолка и посмотрел на него, – просто проголодался.— Так ты меня порадуешь?— Найдёшь ингредиенты, конечно, порадую.

Франко счастливо улыбнулся, он всегда был таким искренним, за что и нравился Джакомо. Джакомо Салайно был учеником Пико Делла Мирандола, как и Франко, и жил в жилом здании мастерской учителя. Всего было пятнадцать учеников, которые жили в двух жилых зданиях. Салайно и Франко сдружились быстро, но их споры были сильные, в частности, о расположении мебели. Но Джакомо уступал и уходил из комнаты, а когда возвращался, то всё стояло так, как он хотел. Тогда они договаривались, что мебель стоит так, как хочет Салайно, а за это радовать вкусностями его друга будет тоже Салайно. В этом соглашении почти нет прорех. И юноше это нравилось, в особенности, что он скрывал, что Франко ворует. У него какое-то заболевание, которое учитель подтвердил, но решать с этим что-то он ничего не захотел. Всё выглядело со стороны на хорошую жизнь. Но Салай и Франко имели новые мусульманские имена. Их свобода была ограничена. Они могли только один раз выходить на базар, чтобы прикупить новые материалы и что-то себе. Султанские слуги жили отдельно от дворца и, чтобы они не скучали, их стали обучать рисованию.

Салайно собрал свои вещи и стал ждать Франко. Он поболтал с охранником, и они пошли домой. Проходя через рынок, они постоянно поглядывали друг на друга, один раз Мэнфонце ускользнул от Джакомо вмиг, после чего Салая хорошо наказали. Повторения юноша не хотел.

Франко увидел новых птиц и не мог оторвать от них взгляд.

- Тебе нельзя, – шикнул Джакомо на друга, подойдя к тому, - Хватит быть таким, Салайно, ты тоже хочешь, но молчишь.

- Ох, ты моё проклятие, – Франко победно посмотрел на соседа.

- Мои любимые ученики, – раздался мелодичный голос с каплей ломкости из-за болезни.

Этот голос ученики их «пансиона» обожают. Закатив глаза, они обернулись. Джакомо обняли мягкие руки. Медленно открыв глаза, Салай увидел своего нового учителя. Старого казнили за ложные обвинения. У учителя были тёмные волосы, с видными локонами седины, светло-карие глаза и бледная кожа. Он болел и скоро ученикам представят охрану, так как искать ещё одного учителя было бы дорого. Франко подошёл к учителю и, улыбнувшись, обнял его.

- Франко, Салай, что вы тут забыли? Нужно закончить работу, а вы прохлаждаетесь тут! Скоро Господин придёт!

- Простите, учитель, – Франко отошёл и виновато опустил глаза.

- Ничего, но поспешите, а то не успеете.

- Господин… – голос Франко дёрнулся, и он перевёл взгляд на соседа.— Идите, чего вы хотели на рынке?— Я хотел приготовить вкусности. Всё-таки сегодня день, когда я стал вашим замом и вашим слугой, – лесть Салая всегда нравилась всем.

- Я вам куплю всё, что вы там хотели.

- Мясо, конфеты и вино.

- Хм, - молодой человек прищурил глаза и ухмыльнулся.

- Хорошо.

Вернувшись в мастерскую, воспитанники быстро приготовились к ужину. Франко принялся читать книжку, подаренную ему на семнадцатилетие. Он любил её читать. И его обучили этому. Возраст у юношей был одинаковый, хотя через три дня у Джакомо будет восемнадцатилетие, а у Франко через два месяца. Салайно обещал, что приготовит пирожки, и он направился на кухню.

Кухарка Мила кружилась возле ужина, посматривая на юношу, она достала всё, что нужно для теста. Женщина всегда понимала Джакомо с полуслова. Когда тесто было готово, слуга принёс мясо и, сделав всё, что хотел, упал на маленький дряхлый диванчик. Через пять минут на кухню пришёл Факре – воспитанник из другой комнаты, учился он плохо, но был очень талантливым.

- Салайно, очень вкусно пахнет, решил всех порадовать?

- Конечно, у тебя, наверно, всё тело болит?

- Спасибо, что спросил, – тот счастливо ухмыльнулся.

- Может, сегодня ты с Эфреном пойдёте пораньше в ванную?

- А что? Ты решил потом куда-то пойти? Если что, мы пойдём раньше в комнаты и ляжем спать раньше.

- Хочу прогуляться перед сном, а то вы всё время гуляете в ночное время. Как только вас не ловят.

- Дашь пирожок?— А ты будешь покорно ждать?

- Нет.

- Ладно, дам, – сдался Джакомо.

За большой стол все сели в одно время и сразу принялись за еду. Джакомо не ел весь день, а того, что даёт Мила, юноше не хватало. Взглянув на учителя, Салайно соскочил с места. Прошёл обмен тарелок, Джакомо принёс пирожки и каждый взял по одному.

- Салайно, Франко, завтра вы остаётесь в пансионе! – Мирандола рассматривал воспитанников.

- Почему? – спросил Салайно.

- Завтра я дам вам интересную работу и мне не хочется, чтобы вы остались без внимания.

- Спасибо.

- Также я хочу, чтобы вы покрасили беседку в саду. Можете выбрать сами, кто возьмёт крышу, а кто – колонны.— Спасибо, Господин.

- Факре, Эфрен, завтра приедет новый состав преподавателей, проводите их до комнат и не позорьте меня.

- Хорошо, – ответили те тихо.

Разойдясь после ужина по комнатам, Салайно решил приготовиться к завтрашнему дню. Наконец, им дали что-то, на чём они могли изобразить многое. Беседка была отличным решением. Это понравилось всем, только сама беседка уже стала такой страшненькой.

- Что ты хочешь нарисовать?, – Франко взял ночное бельё и встал возле входа.

- Наверно, цветы, я ещё не решил. А ты решил что? – Джакомо встал с кровати.

- Нет. Пошли быстрее, помоемся, а то сегодня самый ужасный день, и я хочу спать.

- Я уже договорился с Факре, что они первые. Я хочу погулять после ванн.

- У тебя кто-то появился? – Франко приблизился к соседу.

- Нет, просто надоело сидеть в четырёх стенах. Пойдём, погуляем?

- Будет кто-то тайный?

- Нет.

- Пойдём, – Салай махнул рукой.

Когда они зашли в ванны, других воспитанников не было. Юноши полежали в ваннах и подурачились. Прогулка в саду доставила им дозу хороших эмоций. Юноши дошли до беседки, которую они будут красить. Она красиво вырезанная и такая ажурная. Франко устало покачал головой, призывая соседа пойти в комнату. Салай ещё раз посмотрел беседку, и они пошли спать.

Окно в человеческий рост и вставленные витражи красиво переливались в свете луны. У стен стояли кровати, у Джакомо левая, а у Мэнфонце правая. Франко упал на кровать и уснул. А Салайно лежал и смотрел в потолок, ему не хотелось спать, слишком много мыслей сейчас в голове, вся жизнь проносилась перед глазами. Что будет дальше? Юноша хотел это знать, но вот результаты этих знаний, видно, не приведут его к хорошим выводам. «Ну, уж нет! Не хочу! К чёрту», – подумал он и закрыл глаза. К тому же он даже не догадывался, что будет впереди.

Глава 8. Возвращение

Флоренция была залита солнечным светом. Это было превосходным зрелищем. Следуя за юношей в красных, вызывающих осуждение и восхищение, чулках и в тунику того же тона со сложным узором из квадратов и лозами винограда на ровных рукавах, многие оборачивались. Этот юноша шагал с весёлым духом. Он наконец вернулся домой. А до его пристанища нужно было дойти всего лишь весь этот райончик. Масляные фонари уже горели, отдавая свой свет вниз на землю, около каждого прилавка. Рынок заполнился людьми. Они покупали ткани, продукты и маленькие безделушки. Запустив большие пальцы в необычный ремень с двумя круглыми пластинками, соединяющими всю конструкцию вместе, юноша присматривался к товарам. Иногда останавливаясь у одного прилавка, то у другого. Его лицо было скрыто тонкой вуалью. Это смотрелось забавно. Красивый юноша с вуалью, как женщина, скрывающая свою красоту. Странная тряпичная шапочка держала тонкую ткань на голове. Светлые волнистые длинные локоны свисали с его плеч волнами. Ясные красные луны хитро поглядывали в стороны, чтобы не наткнуться на кого-нибудь.

Молодой художник его заметил и со счастливой улыбкой подбежал к нему. Встав около него, подросток поклонился.

– Приветствую, маэстро Салайно. Я так рад вас видеть.

– Я тоже, Франческо, – не отрываясь от просмотра всяких безделушек, ответил юноша.

– Но я не маэстро. Не называй меня так в будущем.

– Ваш отец ждёт вас.

– Я знаю. Кто твой учитель, Франческо? – у художника были перепачканы рукава рубашки, выступающей из тканевых щелей куртки. И его руки были в угле и разноцветных порошках.

– Месье Леонардо. Он такой выдумщик. Хочет улететь на крыльях, – это привлекло внимание Дьявола.

– Улететь? Хм, может, у него это получится.

– Вряд ли, господин Салайно. Вы сейчас к отцу?

– Да, конечно, – художник развернулся, чтобы осмотреть толпу. Она стала прибавляться. Это показалось странным для молодого Франческо, так как обычно люди уже уходили домой, а тут вышли посмотреть на безумца в красных одеждах. Да и не только в цвете было дело. Джакомо взял одну простую подвеску. Передав монетку продавцу, он подошёл к парню.

– Франческо, ты далеко живёшь?

– Нет, не очень. Всего через несколько улиц.

– Хорошо. Пойдём. Иначе нас толпа задавит.

В богатом доме с двумя большими этажами жил глава совета Флоренции – Джорджо Цициано Венце. Видный деятель в городе. Он любил поддерживать искусство, как и многие другие богатые флорентийцы. Самой большой проблемой для него был наследник. Джакомо Салайно был его единственным сыном и прямым наследником его богатства, которое он накопил за всю жизнь. Похищение сына Джорджо было сильным ударом для него. Он поседел в тридцать и потерял смысл своей жизни ненадолго. Через пять лет ему пришло письмо, что его сын освобождён от османского плена и едет домой во Флоренцию. Он надеялся увидеть взрослого девятнадцатилетнего юношу. С широкими плечами и высоким ростом. Но, к его сожалению, Джакомо был невысокого роста с хрупким телосложением. Перед отцом был не сын, а копия его второй жены и матери Джакомо – Вельтрувии. Она была ведьмой. Так о ней говорили. Занималась чёрной магией и не верила церкви. Ещё немного – и святая инквизиция могла дойти до неё, но Джорджо с лёгкостью и странной пресной волей решил эту проблему.

После первой встречи с сыном Цициано одолели страх и непонимание. Он желал видеть совсем другое в сыне. А Джакомо был напоминанием. Отец пожалел, что у него не родилась дочь. Её можно было удачно выдать замуж. А с сыном это не пойдёт, хотя и такая мысль была. Мало кто бы смотрел под чужое платье.

Увлечения и знания у Джакомо были большей частью женскими. Он занимался рукоделием, рисовал, готовил и играл на лютне. И при этом руки его были прекрасными. Юноша не брезговал ничем, чтобы себя развлечь. Для него было отдушиной посвятить себя в новое занятие на несколько колоколов, то есть несколько часов. В родительском доме он чувствовал себя запертым. Выходить ему запрещалось, чтобы другие не видели худобу и женскую грацию. Джорджо казалось, что если сына увидят, то объявят суд ведьм. А отец только обзавёлся наследником. Если в султанском гареме были такие порядки, что выходить запрещено, так как Салайно был слугой, то сейчас он был просто пленником. У юноши возникали мысли всё бросить и сбежать обратно в гарем, развлекать наложниц или главную госпожу.

Вещи, которые приехали вместе с ним, были: две записные книжки, которые остались пустыми, два сундука с украшениями – подарки султана, вырезанная лютня и книга об алгебре и цифрах. Если все вещи он мог забыть, то с лютней не расставался. Он находил упокоение для своей души, играя и щекоча нервы отцу. Джорджо инструмент не нравился. Он напоминал о плене. Слишком гаремный атрибут для Флоренции.

Так прошло две недели взаперти. Отец и сын не пересекались. Нельзя было сказать, что Салайно был распутным и ленивым. Но ему не позволяли хоть чем-нибудь заниматься полезным. Считать он умел прекрасно и разбирался в алгебраических уравнениях весьма успешно, чтобы решать с этой точки зрения дела. И учебник ему помогал быть точным и не ошибаться в мелочах. Садом за домом он также не занимался – слишком грязно. В доме – слишком богатый для этого. А приятелей или даже друзей у него не было. Он утопал в одиночестве. Поэтому юноше оставалось только заниматься рукоделием, рисованием и игрой на любимой лютне.

И вот, в один из дней, наполненных светом и тишиной, на балконе первого этажа Джакомо сидел всего в метре от солнца, закутанный в белые одежды, на лице вуаль, а на голове платок, чтобы не напекло голову, в руках лютня. Он перестал замечать людей, которые бегали за его спиной. Они всегда были в доме, и лишний раз отвлекаться на них у него не было желания. Его пальцы, гибкие и тонкие, скользили по инструменту, создавая прекрасные мелодии. Они разносились по комнате. Пальцы сами играли. Юноша забывался в эти моменты и мог не заметить, как проходит день. Он надеялся, что его музыка просто кого-то порадует и наполнит душу светлыми чувствами.

И сейчас за его спиной стоял мужчина. Он ждал своей очереди на аудиенцию к Цициано. Он пришёл на звуки. Сев на стул, он внимательно наблюдал за этим изящным подарком бога. Так как музыкант сидел к нему спиной, он не мог разглядеть лицо. Волосы Джакомо были сплетены и имели жирный блеск. Юноша перестал следить за собой, не найдя в себе силы делать хоть что-то для своей внешности. Мужчина долго наблюдал за медленными и плавными пальцами. «Прекрасный музыкант», – к такому выводу он пришёл. И это было обращено не только к музыке, но и к самому музыканту. Душа этого мужчины наполнилась чем-то сокровенным, и появилось желание творить. Редкое для него сейчас чувство. После наблюдений мужчина достал книжку и зарисовал вид сзади всей картины, которую он наблюдал так долго. И только он нанёс последние быстрые штрихи, его позвали. С малой долей негодования он отправился к хозяину, попутно размышляя, кем является этот музыкант. Сначала мужчине показалось, что это выписанный с востока музыкант для услады гостей главы совета города. Сам же Цициано предпочитал звук природы, а не человеческих инструментов. Но и другая мысль была у мужчины о том, что это слуга Цициано. После смерти Вельтрувии Джорджо совсем потерял хоть какой-то социальный такт и стал приглашать мужчин и женщин на интимные разговоры, и делал он это открыто.

«Я очень рад, что вы нашли время зайти, месье Леонардо. А то мне пришлось отправить кого-то в Милан, чтобы отдать деньги за такую прекрасную работу», – Цициано расплёскивал своё восхищение в адрес инженера. – «Может, вы ещё что-то сделаете». Последнее было лишним для всех.

Вернувшись на балкон, Леонардо не увидел музыканта, но музыка всё ещё звучала, но уже из другого места. Мужчина хотел пойти на звук, но ему чутьё говорило, что нужно уходить, а судьба ещё подарит ему шанс познакомиться с этим музыкантом.

Глава 9. Суд

То утро было наполнено интригой. В воздухе были подняты множество вопросов. Они перетекали, как вода из кувшина в ручей, а дальше в реку, и становились самой важной проблемой Флоренции – инквизиция. «На костер ведьм!», «Им не укрыться от нас!», «Это только начало и конец для дьявольского владения!». Призывы начались рано утром. Церкви нужно было отреагировать. А больше не ей, а святой инквизиции. Совет быстро объявил о суде над ведьмами и колдунами. Там были разные люди: знахарки, алхимики, портнихи и, главное, сын Герцога. Слухи были неприятными. Сама грязь. Даже все забыли на мгновение о Папе Римском.

В мастерской мастера текла такая медленная деятельность, что могло показаться со стороны невозможностью чего-то живого. В главном жилом помещении мастера падали листы за листами на пол. На деревянных поставках стояли доски, зафиксированные этюды. Линзы, сферы, измерительные палочки. Все это лежало и ждало своей цели. Мужчина всё зарисовывал картину, которую видел несколько дней назад. Прекрасное создание с лютней. Ему было приятно такую чудесную музыку слышать во время своих размышлений. Даже несколько нот всё звучали в его голове. Даже лица не видел. Это вводило его в бешенство и одновременно в мечтания о каждой детали.

В комнату зашёл ученик. Он снова застал своего учителя в мечтах.

– Маэстро Леонардо, когда подавать обед?– Уже пришло время.– Конечно.– Что за звуки? Что там такое?– Так суд через колокол будет над сыном Цициано Венце. Говорят, сын не сунется в суд. Он иновер. Приехал из гарема. Вы представляете, учитель, он был наложником султана.– Его судить будут как содомита или иновера?– Не могу сказать, учитель. Но суд недалеко от нас. Может, сходите. Вы не в настроении.– Да, схожу, Джованни.

Бросив свое дело, которое больше походило на фанатизм, Мастер направился к зданию суда. Это было коричневое здание. Даже мысли не возникает, что из этого домишки выходят почти всегда на костер. В зале суда собралось много народу. Намного больше, чем обычно. Они кучковали в одном маленьком помещении. Перешепот был больше похож на шуршание листьев осенью. Все звуки слились и переходили от взглядов до открывания ртов. Можно было даже увидеть, как хлопают руки по перилам, которые отделяют центральный манеж от зрительских скамеек. Какой выбор эмоций, жестов и лиц для художника. Они такие разные: угрюмые, грустные, скучающие, веселые, уставшие и так далее. Слишком много всего. Ещё больше народу прибыло, когда пришло время сына Герцога. Три судьи инквизиции сидели перед большой дверью и ожидали.

Ожидание повисло в воздухе. Из шёпота всё переросло в тишину. Она угнетала. Ожидание чего-то смертельного. Судьи уже могли выдать – на костер. Но они терпеливо ждали. Им было интересно посмотреть на юношу, который вырвался из султанского гарема.

Дверь открылась и громкий голос стражника крикнул: «Господа судьи! Сын Герцога Флорентийского Пьеро Джакомо Цициано Венце!». Вместо того чтобы увидеть высокого, широкоплечего молодого мужчину с повадками женщины, они были поражены противоположностью: юноша низкого роста с тонкой талией и изящными руками. Сделав несколько шагов до сцены суда, он остановился. Его лицо было закрыто тяжёлым капюшоном, а тело покрывал коричневый плащ. Все затаили дыхание, когда он снял капюшон двумя руками. Он делал это медленно, его глаза смотрели в пол. Он был полон смирения и готовности к своей участи. Расстегнув пуговицы на плаще и сбросив его, он стал беззащитным.

Перед судьями стоял субтильный юноша с терновым венком крупного плетения на голове и мелким на шее. Одет он был в рубище грязного белого цвета. На его талии была веревка, дважды обмотанная. На голове был повязан белоснежный платок, на концах которого были видимые капли крови. Сняв с себя ещё и платок, он держал за концы этот платок и опустил руки. Мужчины инквизиции собрались и решились задавать вопросы. Первые несколько были о личности. Джакомо отвечал тихо и медленно. Его образ был наполнен загадочностью. Он был в гареме у иновера. Уже этот факт добавил важного драматического дыма его личности. Его не видели с приезда – второй важный момент. Юноша отвечал четко на вопросы. Господа судьи не видели его глаз. Главный судья утихомирил свой гнев и ему стало даже интересно узнать такого юношу поближе.

– Вы признаете себя виновным в колдовстве и подстрекательстве, Господин Цициано Венце? – громогласно заявил судья. Его гром был тише ручейка Венце. Ответы его витали в воздухе. Все затихли, чтобы услышать ответ, который уже все и так знали.

– Вы можете меня винить. Но я не преступник. Я всего лишь бедное дитя, украденное из родного гнезда, судья Сантини. Закончите мои муки. Очистите мои грехи, – и тут резко он поднял глаза. Его наполненные кровью глаза потрясли судей. Они испытали холод по своим спинам. Все это нагнетание, которое юноша использовал в свою пользу, было ради этого момента. Теперь каждое его слово, каждый его вздох они ловили с чрезвычайной силой. – Боже Мой, Боже Мой! Почему Ты Меня оставил? – он бросил платок перед своими ногами. Переступив его, он, как кошка, прошел два шага. Всем показалось, что он не наступает на каменный пол. «Летает! Летает!», – послышались удивлённые выкрики. Длинное рубище не трепетало. Оно скользило. – Отец! Прости им, они не ведают, что творят! – крикнул Джакомо. Его голос до этого тихий и таинственный стал воплощающим и громким. Каждый мог его услышать. Все замерли. Они представили сбежавшего наложника ангела, которого хотят сжечь на костре. Его поистине длинные волосы лежали на плечах и спине беспорядочно. И некоторые увидели что-то похожее на крылья. Леонардо, который был также заворожён, хорошо понимал, что нет крыльев, но допустил мысль о них. Всего несколько шагов отделяло судей, сидящих за столом, и юношу. Его красные глаза следили за ними.

– Обычно мы принимаем решение за одно заседание, но тут понадобится два.– Приметесь на мою больную грешную душу побыстрее.

Салайно выпрямился и, резко развернувшись, вышел из суда. Он исчез из поля зрения всех присутствующих также быстро и незаметно, как появился. Люди из тихого шёпота пересели в гам. Они без особых зазрений совести обсуждали как самого юношу, так и его поступок. Леонардо подумал о предоставлении: венец, кровавый платок и рубище. Для художника этот далёкий султанский наложник был не из этого мира. Пришелец, иноземец, который уже не мог прожить в их мире и всё не переделать, иновер, ангел. Ангел или бес. Красные глаза говорят о бесе. «О, Сатана, ты явился в этот мир», – кто-то завопил. «Он – ангел», – ответил мужской голос рядом с художником. «Дьявол существует, и вы думаете, что это карлик с хвостом и рогами, который хочет убить всех, он очень красивый, милосердный. Ведь он – падший ангел, когда-то он был любимцем Господа. Господь наш видел в нем больше, чем нужно. И какой был его гнев, что он в наказание выгнал своего любимца», – расстрогался старец. «Если бы вы были от мира, то мир любил бы своё; а как вы не от мира, но Я избрал вас от мира, потому ненавидит вас мир», – процитировал молодой священник Ин. 15, 19. Для всех это было что-то из ряда вон выходящее. Так как и этот прекрасный юноша.

Леонардо вернулся в мастерскую. Ученики его расспросили обо всём, что было, и о результатах. Молодые люди очень удивились решению. Их внимание полностью было погружено в обдумывание ситуации. Они предположили, что Джакомо подменили в Стамбуле. Его веру и его дух. «Турецкая ведьма», – так назвал один из учеников Леонардо Салайно. Маэстро удивился. Джакомо не выглядел как турецкий мученик. Он горд и красив.

На улицах долго ещё обсуждали такое появление в суде. Пока слух не дошёл, что сегодня «ангел» будет в вечерней бане. Многие мужчины разболтали об этом.

Вечером был какой-то хаос. Хозяин бани был, конечно, счастлив. Столько посетителей у него было всего два раза. Джорджо предугадал такое событие. Он взял закрытую кабинку. Хозяин бани был знаком с рассказом о «ангеле», и он отдал соседние кабинки за большие деньги. Многие успели помыться и обсудить крылья Салайно. Ведь в бане станет понятно: они есть или нет.

Семейство Цициано Венце появилось. Они тихо прошли мимо мужчин в раздевалке и подошли к своему шкафу. Джорджо постоянно приходит в эту баню, поэтому у него есть и шкафчик и кабинка. Цициано наслаждался вниманием. Его забавило такое сильное желание узнать о его сыне. Но и ревности к своей персоне он не испытывал. Его сын стал знаменитостью, всего лишь выйдя в нужный день из дома. Самого же Джакомо это не привлекло. Ему казалось странным следовать за ним. Он приехал домой, а не на фестиваль. Ещё что его тревожило – его болезнь. Он чувствовал, что заболевает. Если бы не это обстоятельство, то он не согласился куда угодно идти после этого омерзительного суда.

Быстро юноша разделся и обернул вокруг своих бёдер тряпку, на плечи он положил полотенце. Цициано же так долго собирался, будто сейчас выйдет перед Папой Римским, а не перед толпой полуобнажённых мужчин. В купальне Джакомо нашёл себе место около бассейна. Отец был недоволен. На все возражения юноша ответил: «Это твоя кабинка, а не моя. Иди туда». Он был угрожающе спокоен. С собой Салайно взял острое лезвие и маленький кусочек ткани.

Леонардо с учениками тоже прибыли. Они пришли позже. Художник долго сидел над этюдом. На нём был изображён юноша. Его короткие волнистые волосы были в завитках. В его руках был платок, а голова смиренно опущена. Крыльев у него не было. Отпустив учеников, сам пошёл искать свое место. Леонардо выбрал место около бассейна в уголке. Оттуда можно наблюдать за людьми. Это занимало его. Давало ещё больше мыслей и идей. Но Джакомо вытеснил всё. Он завладел его разумом и даже не догадывался об этом. Около поворота к своему месту он увидел Джакомо. Тот спокойно намывал свои длинные волосы. Мужчины напротив него смотрели, не отрываясь, будто боясь пропустить новое шоу, которое было организовано специально для них. Наблюдающие около прохода привлекли ещё нескольких мужчин. Они ловили каждое движение ангела. Леонардо оглядел его спину, когда тот повернулся набрать воды. Крыльев, как он и предполагал, не было, но были царапины. Рассмотреть их он не сумел.

Мня, пуша и многое другое Джакомо делал уже без ведома. Его руки шли впереди его. Он только следил, чтобы тарелка была полна чистой воды, чтобы ополоснуться. Редко поднимая глаза на соседей, он видел только мнимую имитацию деятельности. Закончив с волосами, он закрепил их полоской ткани. Потом принялся за острое лезвие. Намылив ноги специальным составом из мёда, облепихи и персиков, он резким и таким быстрым движением очистил свои ноги от волос. Даже такое противное действие не отпугнуло зрителей. Они захотели даже больше. После ног он принялся за лицо. Леонардо удивился. Ему в голову не могла прийти мысль, что этому существу нужно брить лицо, как обычному мужчине. Однако Джакомо это нужно было делать – ему уже было девятнадцать. Сначала юноша отказался от такой участи, но после своего лица он также принялся за подмышки. Глупо было бы считать, что юноша всех этих мужчин не видел. Он хорошо осознавал, что за ним следят. Пристально и не пропускают ни одного действия. Жизнь в гареме научила не подглядывать за другими, даже если очень интересно. Салайно хотел такой же любезности от старших мужчин около себя. Леонардо был в эстетическом восторге. И отчасти он был благодарен такой толпе. Он не выделялся.

Когда Джакомо закончил все свое мытьё и положил тарелку на свое место, то решил также красиво удалиться. В тарелке лежали фрукты. Но юноша привык поливать себя из банных тарелок. Соседи съели предложенные фрукты. Встав, юноша оглядел всех и медленной, игривой походкой вышел. Мужчины расступились. Джакомо остановился около Леонардо. Мужчина почувствовал покалывание в спине, а потом в сердце после глубокого взгляда юноши. Одарив взглядом художника, юноша продолжил путь. Как раз ему навстречу шёл хозяин бани. Салайно попросил принести ещё фруктов уважаемым гостям. Хозяин, хорошо понявший, что из-за этого человека весь сыр-бор, попросил юношу ещё раз прийти и уведомить об этом всю Флоренцию. Джакомо принял это приглашение.

Леонардо ещё провожал Салайно взглядом, когда к нему подошёл один из его учеников. Юноша негодовал. Уже уходить нужно, а учитель даже ни разу не ополоснулся. «Я все понимаю, Джакомо», – юноша двинулся вниз и чуть вперёд, чтобы такое действие хоть как-то вывело учителя, – «То есть, Джованни». «Он и вправду ведьма. Именно ведьма. Только женщины обладают такой силой. Думаю, он согласился встретиться с вами», – поддержал ученик учителя. «Нет, Джованни, даже не захочет узнать про меня. Если только не портрет. Он сын Герцога», – огорчённо протараторил маэстро. В коридоре в тот миг разгорелся спор. Все слышали про письма, но только пожимали плечами и занимались своими делами.

Месяц и две недели назад

В Санте Марии делле Грацие стояла святая тишина. Ничего не могло нарушить. Монастырь действовал. Монахи переписывали книги, читали молитвы и готовили ужин. Юноша в ярко-красных одеждах вызывал неудержимый интерес у обитателей. На лице плотная вуаль, а глаза выражали больше эмоций, чем лицо. Из трапезной вышел молодой нотариус. Молодой человек был очень благодарен судьбе, что сын Герцога соизволил согласиться на встречу. Заведя его в помещение, где проходила подготовка к ужину, Пьеро показал фреску юноше. Он рассматривал ее. Иногда делая шаги по диагонали, чтобы больше оглядеть и зацепить каждую деталь, он был восхищён. Поймав на себе испуганные и осуждающие взгляды, он полностью открыл лицо.

– Во имя Господа, – сказал юноша, сложив руки перед лицом. Монахи только покачали головой. – Вы хотели мне показать это?! – спросил он с такой громкостью, что от стен отразилось эхо. Восхищение юноша не показал. Он скинул рукой, будто смотрит на такие произведения искусства каждый день. Пьеро покраснел. Он еле упросил управляющего пустить сюда «турецкую ведьму».

– Вы очень привлекаете внимание таким нарядом.

– Я не могу одеться, как я хочу?

– Конечно, можете, Господин Пьеро.

– Называйте меня Джакомо Салайно, – юноша узнал этот непонимающий взгляд, – Моя матушка передала мне ещё одно имя.

– Говорят, ваша матушка была ведьмой, дьяволицей.

– Не верьте слухам, нотариус. Это все, что вы хотели мне показать?

– Это великолепно. Разве вы так не считаете? Этот мастер постарался. Закончил совсем недавно. Повезло монахам. Они едят под шедевром.

– Почему этот шедевр начал разваливаться. Или он изначально был таким?

– Мой отец говорил, что было ещё лучше. Эксперименты художника, – парень начал шептать, – Говорят, он антихрист. Крылья пытался сделать.

– Как Дедал и Икар.

– Наверно, – по неуверенному тону Джакомо понял, что нотариус не интересуется легендами.

– И он сделал крылья?

– Один из мастеров его не улетел. Упал и спину сломал. Хотя крылья красивые были. Сломались при падении.

– А этот маэстро где живёт?

– Сейчас вроде в Флоренцию перебрался. К Чезаре Борджиа.

– Как хоть зовут-то? Имя у него есть?, – Леонардо, сын Пьеро, нотариуса из Винчи. Или просто Леонардо да Винчи.

– Я слышал о нём в Стамбуле. Он творит чудеса с картинами. Они оживают.

– Это один из них.

– Да, целая сцена. И тут есть все, – Джакомо снова осмотрел фреску, – Ему понадобится мастерская. И он пойдет к моему отцу. С большой долей вероятности. Но всё, хватит с меня. А то меня скоро святой водой обольют. Мне ещё нужно на рынок, – он покрыл свое лицо лёгкой вуалью и направился к выходу.

Глава 10. Грязь

Все должно начинаться с конца. Это истина. Конец Джакомо был печальным. Никто его не отговорил от прыжка веры. Амброджино, который ходил как щенок, не мог оторваться от Джакомо, никаких действий не проявил. Только перед тем, как Салай уходил, сказал что-то о том, что это закончится плохо.

Он не ошибся. Эти двое всегда плохо общались. То Салай заламывал Амброджино руки, когда тот начинал действовать ему на нервы, то Амброджино мог ударить «друга» по клетке. Удивительно, что после заключения они смогли как-то уладить все свои проблемы. Разве Салай такой плохой? Амброджино стал более ласковым и стал помогать Салаю. Особенно, когда узнал, что тот больше не живёт с отцом и занимается в мастерской. Деньги, которые полились на молодое дарование, действительно восхищали многих. Джакомо стал набирать известность, занимаясь своим делом. Он не продавал себя специально. Ему повезло. Его товар пошел сразу по выгодному руслу. Но после того как Амброджино вернулся в его жизнь полностью, его головные боли усилились и мысли про… странности. Так он писал в своем дневнике:

«Сегодня в шестнадцатый день сентябрьского месяца я почувствовал сильный укол. Я был на празднике у герцога. Сильный укол был в виске, а потом откликнулся в моем животе. После укола мне стало легче. «Родился лебедь», – так мне объяснили мое самочувствие»

«Сегодня меня волновал вопрос: «Кто или что такое Нивен?». Мне пришло в голову это слово. Нивен. Так странно. Я просто проснулся от жажды. И уже перед тем как открыть глаза, на ум мне пришло это слово».

«После поездки в османскую столицу меня волнует новая девушка Госпожи. Она называет себя Розалин. Роза всегда была моим любимым цветком. Но никогда божественным. Этот красивый на вид, а на палец острый цветок. Надеюсь, что Розалин будет разумнее, чем другая девушка в гареме»

Его боль проходила только рядом с Леонардо. Новые знания и новые опыты давали ему передышку в замкнутом круге. Собрать около себя людей и дальше заниматься любимым делом, не заботясь о сроках. Он мог тянуть работу очень долго, но если видел, что она подходит к концу, то мог не спать, не есть — только ее закончить.

Набрать команду: ткача, чтобы ткань была; торговца – для покупки; обработка ткани; покраска и так далее. С этим очень помог Амброджино, но не хватило одного человека – модели. Она была необязательна. Но для Джакомо, для которого жизнь теперь была наполнена созерцанием и ожиданием прекрасного, это было важно.

Джироламо Савонаролы уже не было на горизонте. В руки Джакомо попался Сфумато. Парню просто захотелось сбежать из надоедливого Мурано. Его творения продавались «из-под полы». Это происходило так:

– Ты принес? – Джакомо с легкостью пташки уселся в свое кресло напротив солнца. Сфумато сидел вполоборота к «Драгоценному дару».

– Конечно, моя новая работа, – молодой человек вытащил мешочек с бусинами. Они были красными с желтыми лепестками. Уникальная работа, которую хочется рассматривать долго. Именно этим и занялся Салай. Его тонкие пальцы с аккуратными длинными ногтями держали каждый шарик по нескольку секунд.

– Я ещё доработаю технологию, чтобы лепестки были более мягкими в стекле.

– Ни один мастер не сможет сказать, что они не прекрасны. Хорошая работа. Ты скучаешь по дому?, – Сфумато перевел взгляд на окно за юношей, а потом обратно на собеседника.

– О чем ты? Я уже дома. Мне очень нравится быть здесь. Всё-таки мое решение оказалось верным. А что такое?

– Если со мной что-то случится, ты присмотришь за мной?

– Тебе надоела жизнь?

– Нет. Но мало ли, что произойдет. Отец хочет, чтобы я женился на Лукреции Мации. Она примерно одного возраста.

– Почему она ещё не замужем? Старая дева, за которую могут отдать Ватикан. Ты видел её?

– Да, она дочь одного из моих клиентов. Клиент дорогой. Он очень ей дорожит. Так что я женюсь на ней уже через два дня.

– Когда поступило предложение? Быстро. Может ты подумаешь. У тебя выбор ещё есть.

– Незачем думать, когда нужно просто принять это. Женюсь, и моя ниша станет выше. Присмотришь за мной?

– Обязательно. Даже короли мне не помешают. Надеюсь, ты будешь долго жить.

– Спасибо. Твои руки долго нас будут кормить.

Сфумато взял в руку бокал с вином и выставил его вперёд, как бы говоря: «И за твои руки тоже, друг мой». Уже скоро. Через четыре месяца ему исполнится двадцать. Когда он задумывается об этом, ему становится дурно. Он будто застрял в одном времени. Ему не хотелось уходить. Он не чувствовал в себе потребности ухода. Но он знал наперед, что его жизнь оборвется. А память о нем забудется.

Поэтому он собрался и направился в павильон «Еретиков». Джироламо был его отрадой, хотя он не видел его с того дня, когда тот ворвался в дом художников. И сейчас Салай не отказался увидеть его. Выслушать его нравоучения. Прошло так много времени с того дня.

Узкая улица сменялась ещё более узкой. Идти около оголтелых, почти голых людей было неприятно. Смотря только вперёд, Джакомо чуть не упал перед одним нищим. «Божью милостью, Джироламо», – вскрикнул юноша. «Да, что?», – ответили ему снизу. Голос этот был тихим и почти приземлённым. Слишком хрупким, чтобы быть громче. Салай наклонился. Перед ним был грязный мужчина. Возраст его определить было сложно из-за бороды и тяжести его позы. Какое-то внутреннее чувство подсказало, кто лежит на земле.

«Джироламо, ты? Иисус, плохой плотник! Ты! Ты решил стать новым сыном божьим?» – остановить Джакомо было тяжко. Только узнав нищего, он не переставал говорить. «Горечь иронии в том, что в религии и ее основании зло, а не добро. Если будешь жить так, как заставляют священники, то ты сгинешь в аду. Я никогда не познаю Бога. Его благодать никогда не дотронется до меня. Жизнь в грязи – искупление за все грехи», – этот долгий монолог ввёл не в сон Салая, а в мучительные размышления. После первых мыслей он отдал бедному хлеб, который нёс с вином. Джироламо сначала с осторожностью раненого зверя надломил буханку и один маленький кусочек сунул в рот. Хлеб был ещё теплым. Молодой человек благоразумно не стал быстро есть. Только кусочки медленно проплывали от центральной части к его рту. Когда Джакомо пришел в себя, то ни хлеба, ни вина у него не было. «Пойдем. Что ж тебя так оставлять?» – протянув руку, юноша ожидал отказ. Но Джироламо еле-как поднялся и, ухватившись за руку, пошел рядом. Он прихрамывал. И внешний вид его был неопрятен. Спина исцарапана. Руки и ноги обгоревшие и в таком слое грязи, что можно было подумать о второй коже. Но такой вид был печальным для Джакомо. Джироламо заставил в чем-то сомневаться. В вере. Он мог поносить Библию. Ему было все равно, что скажут верующие клещи. Он живёт только сейчас.

Так как хлеба у него больше не было, он решил купить ещё. Прошёл на торговый ряд и повёл за собой измученного недосвященника. В толпе Джироламо схватился за синий плащ Дьявола. Сейчас Салай ходил в более простых вещах. В декоративных тогах и плащах. Но это не отменяло того, что он был самым рассматриваемым в людных местах. Его волосы были всегда сложены в сложные прически. При работе и разработке чего-то нового он крутил локоны и закреплял их в разных позициях на голове, что давало ещё один повод рассматривать его с ног до головы.

Дойдя до пекарни, Салай присвистнул хозяйке. Та, увидав дорогого покупателя, похлопала в ладони, подходя.

– Кого я снова вижу. Что такое, Мастер?

– Друг приехал из далекого путешествия. Съел весь мой хлеб. Дай мне ещё.

– Конечно, за монету.

– Дай два. Завтра занесу монету.

– Хорошо, Мастер.

Пройдя ещё две лавки, Джакомо ударил в колокол. Торговец отряхнулся и весело поклонился. Джироламо пытался скрыться от чужих взглядов. Люди шептались, но в открытую ничего не говорили.

– Здравствуй, Мастер, что такое?

– Дай мне ещё вина. Моему другу очень понравилось. Даже мне глотка не предложил.

– Плати, конечно. Дам.

– Я тебе завтра занесу. Деньги закончились.

– Нет. Так не пойдет, Мастер. А что с тобой, сынок?

– Вернулся с дальнего путешествия.

– Тмутаракани, – встрял Джироламо.

– Где это?– Очень далеко. Поэтому такой вид. Бедняга. Ему нужно отдыхать. Дай вина. Какой отдых без вина-то?

– Извини. После того, как один меня нагрел на двадцать монет, больше не даю так. Даже тебе.

– Я за тебя заплачу, – как ветерок, женский голос разрушил тишину ещё не начавшегося спора. Хрупкая девушка приблизилась к Джакомо и протянула торговцу десять монет – обычную плату за кувшин вина. Джироламо не обрадовался этой сеньоре. Но от него не ускользнул взгляд Джакомо. Он был наполнен любопытством и таким интересом, что можно было подумать, что перед Мастером произведение искусства, а не человек.

– Конечно, сеньора. Мастер, сколько вам кувшинов? Два, пять?

– Два. Двух будет достойно… Достаточно.

Она заплатила за чужое вино и исчезла в толпе так же быстро, как и появилась. Джироламо встал на ее место, и Салай пришел в себя. «Домой», – еле выговорил он.

Развернувшись, Джакомо направился в ту же сторону, куда ушла сеньора. Но свернул уже через три поворота. Его мастерская находилась в отдалении от основного городища. Оттуда открывался хороший вид на холмы Флоренции. Солнце заходило по-особенному здесь, что давало ещё больше размышлений. Идти от рынка до мастерской нужно было минут тридцать. Молодой нищий запыхался, пока шел, но ничего не стал говорить. Двухэтажное здание, созданное будто в древности, сейчас было в своём расцвете. Художники и ткачи скрывались от палящего солнца внутри и работали.

Первым, кто встретил гостей, был Франческо. Он носился с тканью для декорирования стены для учёбы художников. Сейчас в этом особняке жило около пятидесяти человек. Большое количество для одного хозяина – Джакомо. Леонардо был больше творческой жилой. Деньгами распоряжался Салай. Ему приходилось постоянно иметь дело со счетными тетрадями, чтобы контролировать покупку недостающей дорогой ткани или бусин. Печь Сфумато находилась чуть дальше здания, и ему возвели маленький прохладный домик, чему он был очень рад. Но брать с собой много денег Джакомо не привык. Хлеб и вино – вот всё, что он покупал с такой постоянностью, что было проще скупить лавочки с этим. «Франческо, сделай нашему другу ванну, чтобы он мог отдохнуть от долгой дороги», – молодой художник поклонился и убежал выполнять приказ. Джироламо остановился перед большим художественным залом. Франческо, быстро кинув тяжёлое одеяние, крикнул, что младший Мастер вернулся. Около десяти молодых, красивых мальчиков и юношей оглянулись друг на друга, передавая новую информацию. Их переговоры были тихими, больше похожими на шум листьев в лесу. Несколько смешков пронеслись по залу, и все принялись за работу. Они только пришли с отдыха. Все были расслаблены. Кроме одного – Джованни.

И тут в одно мгновение, как молния, зазвучала песня: «Знай, милый друг, что случилось с тобой / Там, на чужбине. Там, где начинаются холода. / Там, где солнце может превратить прохладную лачугу в выжженную пустыню. / Где были мы с тобой. Где ты запомнил меня, такой какой я есть. А ты любил мою лютню? / Я играл того хорошо, что она разбилась, чтобы мне ты подарил ещё лучше. / Хотя может тебя нет давно. Ты где-то там. / А может тебя уже нет на свете, мой Король».

Джованни сорвался со своего места и выскочил в длинный главный коридор, по которому Салай шел.

«Сеньор, вы обещали грязи?» – почти выкрикнул юноша. Салай покачал головой, показывая, что не понимает. – «Именно сегодня. Мы договорились на сегодня». И, шмыгнув носом, Джованни развернулся и ушел. Только Джироламо подошёл к Джакомо, как тот отправил его к ваннам. А сам отправился в свою комнату.

Ванная комната была с двумя деревянными ваннами. Рядом стояли бочки с водой и всякими пахучими веществами, привезёнными из Османской столицы. Рядом с Джироламо никого не было. Только он, тёплая ванна и вещества, которые он мог нанести на тело. Грязь, накопившаяся за несколько месяцев, с трудом отходила. Многие раны вскрылись. С большой осторожностью он начал промывать их. Сначала ноги, потом живот. И когда принялся за спину, его опередили. Этим опережением был Джованни. Он быстро натёр и смыл всю грязь с чужой спины. И после работы почти ушел, но Джироламо остановил его.

– Благодарю тебя.

– Ты его помощник?

– Нет. Он мне помог. Я уеду, – Джироламо заметил, что юноша собирает в тряпку мыло, щётки и всё банное.

– А куда?

– Сеньор обещал отвести на грязи. Во время своих изысканий одних. Он нашёл грязевой источник. И оно помогает. Он тогда намазался, и его ноги прошли.

– У него что-то с ногами?

– Отекают. Ты уже чистый. Так что можешь освободить.

Сбрив бороду, Джироламо омолодился и стал выглядеть на свой возраст. Ему было двадцать четыре года, он был нищим и бездомным. По особняку шёл особый дух. Бывший хозяин держал здесь тишину и смирение. Около перекрёстка нищий остановил одного юношу и расспросил о Салае и что ему делать сейчас. «Маэстро спит. Он приказал вам приготовить постель, чтобы вы здесь переночевали. Время ужина ещё не настало. Если вам нечем заняться, подойдите к Маэстро или к старшим художникам», – вычитал этот юноша свои слова и направился по своим делам дальше.

Джироламо шёл не спеша, прислушиваясь к каждому звуку. Юноша его напугал. Он не показал этого, но по спине пробежали чудовищные мурашки. Некоторые комнаты были открыты, другие – приоткрыты. Было всё: от тканей, иголок до грунта в вёдрах. Внутри особняка покрывали дорожки перекрёстков. С потолка свисали разные по цвету ткани. Это придумал Джакомо. Чтобы художники и ткачи не терялись в странной галерее дома, были вывешены ткани. Голосованием были выбраны цвета сторон. У ткачей и вышивальщиков – жёлтые и красные. У художников – синие. Джироламо пошёл по красной, и она закончилась около входа в комнату. Над дверью был колокольчик. Как мышь, он проник в комнату. Окно было завешено толстым куском хлопковой ткани. Света было так мало, что молодой человек чуть не споткнулся о кровать. Сопение говорило о спящем. И этим спящим был Салай. Его ноги были закинуты на большие жёсткие подушки. Волосы были так и заплетены. Только внутреннее платье осталось на нём. Он мирно спал.

– Правда, он божественный? – около уха Джироламо послышался чужой мягкий голос.

– Да. Его благословил Бог. Наш отец не обделяет таких, – повернув голову, парень увидел юношу. Такого же возраста, что и Салай. Амброджино не сводил своего взгляда со спящего.

– Если он умрёт раньше своего назначенного времени, то придётся вернуть его. Он женится на той вертихвостке Менце.

– Это против Бога. Если он его заберёт, то такая воля.

– Нет, если он прыгнет с теми крыльями, то я его верну.

– Он пытался?, – снова взглянув на ноги Салая, Джироламо уже знал ответ.

– С невысокого обрыва. Леонардо хочет его убить. Он не стал бы дальше заниматься этими дьявольскими крыльями. Он повредил связки. Сейчас снова стал ходить.

– Если сам Маэстро не будет этого делать, то его никто не заставит.

– Конечно.

Молодой человек решил выйти из комнаты. Ему стало не по себе. Ему не нравилось это место. Люди, которые жили здесь, были очень странными и непонятными. Выйти он решил в сад. Юный сад был заполнен звонким смехом. За кустами скрывались старшие художники. Они продолжали собирать вещи к походу. Наблюдая за ними, за их живым общением, Джироламо стало хоть немного лучше. Там были Джованни, Франческо и Энцо. Они обсуждали Амброджино. Парень выступил вперёд, в открытую прислушиваясь к разговору.

– Он раздражает. Петух чёртов, – Энцо первым заметил Джироламо. После него и двое других повернулись к нему.

– Я не хотел подслушивать. Но я не понимаю, кто это.

– Это мой брат. Он попал в рабство к туркам и выбрался примерно в то же время, что и Маэстро Джакомо.

– У него намерения дьявольские.

– Он постоянно что-то такое говорит. Мы уже не замечаем.

– Помешался на Мастере, – встрял Франческо.

– Хорошо, что сейчас мало спит. А то пошли бы только завтра на грязь, – Джованни только помотал головой.

– Ты можешь пойти с нами, – очаровательно улыбнулся Франческо.

– Я с радостью. Если берёте, то я пойду. А почему вы сами сходить не можете?

– Каждый раз, – Джованни закашлялся, – он водит по новым тропам. Так мы не можем запомнить правильную.

Птицы стали петь громче. Солнце перестало так печь, поэтому все обитатели особняка вышли на улицу на прохладный ветерок.

Джакомо проснулся от боли в левом боку. Только он выглянул в окно, как ему пришлось быстро накинуть плащ и выбежать к собирающимся. К находке Чертенка собралась группа из десяти человек. В этот раз намного больше, чем в прошлый. Леонардо отказался идти, доверив Джакомо всех своих учеников.

Путь был долгим. Молодые люди вышли уже уставшие. Им не хотелось, чтобы младший Мастер плутал. К их удивлению, Салай быстро нашёл источник с лечебной грязью.

– Как вы нашли это место? – спросил Джироламо, смотря, как мальчики, словно веселые хрюшки, стали кидаться грязью.

– Мне хотелось погулять. Мои мысли были наполнены всем. Только прогулка мне помогает. Найти новые модели и картины для вышивки. И тогда я рухнул в этот водоем. Мои ноги были опухшие. Однако после этой грязи они прошли. Быстро сошли опухоли. Мне пришлось им рассказать про эту грязь. И все они хотят сюда. Эта грязь – как проблемы. Сначала залезть – плёвое дело. Необычно, приятно. Барахтаешься. Но с проблемами нельзя же жить. А вылезти уже не получается. Чем больше высыхает грязь, тем сложнее выбраться. Там внизу каменная ступенька. Только через эту основу можно зацепиться и наконец выбраться. Весь грязный и неприятный.

Неподалёку был водоем с пресной водой. Юношам в грязи было тяжело дойти до него. Грязь была скользкой, и они почти доезжали в него. Сопровождалось это криками и воплями. Джакомо был в длинной рубашке и с ремнём. Сняв ремень, он опустился ниже и намазал свои ноги. Джироламо поддерживал его, когда они пересекали опасную скользкую границу. Мальчики бегали, чтобы высохнуть. Салайно это надоело. Он поднял рубашку, бесстыдно выставляя напоказ свои ноги, и направился в сторону мастерской. Шум и гам его утомили. Джироламо пошел с ним.

Они молчали. Бывший священник ничего не мог вымолвить. А Салай ушел в себя. Уже около здания мастерской Джакомо окликнули.

– Сеньор Цициано Венце. Сеньор, – Джироламо обернулся вместе с Салайно. Звала младшего мастера молодая женщина. Священник узнал её. Это она оплатила их вино. Молодой человек только смутился внешним видом своего хозяина.

– Ох, сеньора Менце. Что вы здесь делаете?

– Вы обещали отдать долг, – она осмотрела его. Десяти сантиметров не хватало, чтобы обвинить Салайно в распутстве и неблагонравии.

– Да, зайдёмте ко мне.

Отпустив рубашку, Джакомо стал краснеть. Не от стыда, а от головной боли. Она ударила его, как гвоздь, воткнутый под углом в череп.

Около двери в кабинет Джироламо оставил хозяина и будущую хозяйку наедине. С сеньорой Менце была старшая сеньора, которая должна была присматривать за деточкой своего хозяина. Её смутил вид будущего мужа. Джироламо приблизился к ней и услышал её причитания в сторону Джакомо: «Почему она ему готовила? Отказалась от таких женихов. Ради него? Этого щегла. Любила она его ещё с того момента, когда его похитили. Позор».

Лукреция ждала именно Джакомо. Она не теряла надежды, когда он был в плену. И он вернулся. Со слухами и скандалом вернулся. Она не отдавала себя в жены другому. Умоляла, плакала, лишала себя всего. Её отец пошёл ей навстречу. «Я пойду к его отцу, но если откажется, то тогда выйдешь за английского лорда», – такой был его вердикт. Она приняла это. И Джакомо согласился, чем подарил ей всё. Её визит, особенно перед свадьбой, был не знакомством, а целью. Она так долго ждала, что хотела его заполучить всего.

Через несколько месяцев ноги и голова Джакомо окончательно решили его сломить, поэтому он взял крылья. «Если меня не держит земля, то удержит воздух», – сказал он и направился в сторону высокой горы. Такое решение вышло ему боком.

Горе, которое постигло Лукрецию, нельзя было ощутить. Она беременна от Джакомо, и ей нужно теперь выйти замуж за лорда Блаунта.

Глава 11. Прелестная бусинка

В потерянном дневнике Владимира Чайнова говорилось так о Джакомо Салайно, которого при дворе из-за английских послов называли Pumpkin Bubbles или Прелестная бусинка. В лицо Цициано Венце никто так бы не сказал. Это не то прозвище, которое должен знать его обладатель. Да и Джакомо было не интересно, как его назвали сейчас. У него столько имён, что если каждое запоминать, голова может разболеться. А голова у Чертенка и так часто была не в порядке.

Английские послы пригласили московитов во Флоренцию. Сами послы хотели увидеть город и его величайших жителей: художников, скульпторов и так далее. Их всех пригласили на вечер в дворец одного из городских управляющих.

В дневнике – новой тетради, обернутой кожей, – было так описано это торжество:

«Иногда мне кажется, что я попал к Господу нашему. Если на небесах есть город, то он выглядел бы как лучшие улицы Флоренции. Нас сопровождали по важным объектам города и на рынок. Везде люди. Везде разные. Показывали дома „великих“. Хотя по этим улицам я задумался о брате. Может, он где-то в этом городе. Так много пленников отпустили. Может, он был одним из них и не мог найти гонца до нас.

Нас провели в самый настоящий дворец городничего. Большие залы и окна, которые выходили на холмы. Из моей комнаты, которую мне выделили, было видно здание. Как мне объяснили – это мастерская Леонардо-художника и Джакомо-художника по ткани.

Вечер настал быстро, и нас повели в трапезную. Посадили нас напротив художников. Вечер начался, но напротив меня место пустовало. Никто не скрывал его. Напротив они сделали его настолько открытым, что казалось, человек сейчас придет и сядет. Когда четверть вечера закончилась, появились номера. Все искрилось, бултыхалось и все такое. Только видеть. Описать невозможно. Кроме одного. Справа от меня сидели главные. Напротив появился большущий цветок – роза. Она была всех цветов. Две вспышки, и цветок раскрылся и появился юноша. Прекрасной наружности. Его длинные волосы были скручены на голове, и вставлены цветы и маленькие муранские бусинки. Как муза из греческих мифов, его появление было шумным и крикливым. И он занял то место рядом с Леонардо. Его черты, как у черта, были превосходны. Если бы он был ангелом, то самым приближенным к Богу нашему и сослан на эту грешную землю в качестве наказания. Но какое наказание? Наказание верой? Или в искренности этой самой веры? Я никогда не узнаю. Да и нужно ли мне это знать, если я могу сейчас, смотря на него, видеть самое лучшее творение нашего Господа. На многих гостях были вышитые накидки. Они были прекрасны. Картины, нанесенные на них, были будто кистью нарисованы, а не иголкой.

Тот вечер и вправду был особенным: как нам и сказали. Увидеть столько мастеров. Через несколько дней я снова увидел Джакомо. Он подошёл к Буонарроти. Молодой мастер хотел выразить своё восхищение. Как мне сказали: „Он давно уже не удивляется творениям человеческим. Он много бродил. Много видел в своей родной Флоренции. Но то, что сотворено человеком, для него оставалось за гранью“. Нам показали „Тайную вечерю“ Маэстро Леонардо – соседа, как мне сказали, зовут его при мастерской Салая. Это восхитило дух мой. Неудивительно, что, живя с таким боготворителем, молодое существо перестало дивиться. Но мраморный мастер отверг его восклицания, ещё больше нахмурив свое лицо. На оскорбление Салай развернулся и хотел направиться в мою сторону, но мастер его окликнул. „Если Бог есть, то он вас вынуждает взлететь, потому что вы очень прекрасны. Я изображаю просто людей, а вы… Вы что-то большее этого. Я вас ненавижу, но и восхищаться вашим недоремеслом не намерен“, – с такой хрипотой и медлительностью проговорил Мастер, будто сам был сделан из мрамора, не показывая своих чувств. Джакомо поклонился ему и вышел.

Потом я встретил его слугу. Бывшего священника Джироламо. Тот ходил за своим господином везде. Я спросил у него про этого Дьявола.

Он мог сказать только: „Боже, как я так мог. Почему ты связал меня с ним? Почему именно он?“. Когда я ворвался к тем лжехудожникам, чтобы отчитать их, как меня учили, меня остановили. Сначала они, а потом и тот Дьявол. Он – Дьявол, потому что его манеры были слишком свободными. У него не было смирения. Боже, глаза, походка. Это его оружие, которым он захотел разрушить мою душу. Его поцелуй только вызвал у меня гнев. Гнев на себя за такую медлительность, что не дал ему пощёчину, и на него за то, что он мог себе такое позволить.

Я больше не заходил к ним. Боялся снова встретиться с ним. Он будто бросил камень в меня. А каждая мысль о нем отдавалась молниями. Я чувствовал адский огонь. Я был всё время в молитвах, только чтобы не вспоминать его. Его движения рук, повороты головы. Его сатанинскую улыбку, поддерживаемую теми художниками.

Только я почувствовал себя лучше, как краем глаза заметил его на улице. В том месте они уже не жили. Но мысли вернулись. А место поцелуя загорелось. С его демонической натурой нужно было решать более радикально. Я решил отправиться в странствие в Тьмутараканское княжество, чтобы получить святое наследство. Но, возвращаясь, меня ограбили. Везде мне начал казаться он. Любой скрип и любой визг соотносились с ним. Мне было очень страшно. Погрязнув во всем мирском, я потерял веру. Я разочаровался в Боге. Он бы не бросил меня, если бы не Дьявол. Но когда я окончательно решил проститься с жизнью, меня спас именно Дьявол. Сатана на моей стороне. Он защищает меня. Но этот Дьявол добрый. Он защитит меня лучше любого святого“.

Он описал мои мысли полностью. Интересно, чем закончится его жизнь. Наверно, чем-то триумфальным».

Жизнь Джакомо закончилась ничем. Все его наследие перешло его жене – Лукреции. Молодая вдова оплакивала мужа с такой скорбью и жалостью, что ее новый жених Уильям Браунт был раздосадован. Он приехал во Флоренцию, так как формально его помолвка с сеньорой Менце, даже её свадьбой не нарушенная, не была расторгнута. Лукреция ничего не скрыла. Она понимала, что когда-то все выйдет наружу. Уильям встретился с ее отцом, священником, который женил Джакомо и Лукрецию, и с могильщиком – увидеть тело Салая. Около тела были Леонардо и Джироламо. Бывший божий сын был разбит. Его лицо было красным, а руки исцарапаны. Только со второго раза англичанин заметил в темном углу ещё одного человека – Амброджино. Тот был бледен и не отводил взгляда от покойного. Джакомо не повредил лицо. Одухотворённое лицо и сломанное тело. От падения он скончался сразу. Все были уверены, что он полетит, так что никто не пошел за ним. К вечеру спохватились, что младшего маэстро нет, когда пришел заказчик с правками. Мастерская погрузилась в траур. Браунт – сильный, молодой воин – не устоял перед телом своего скрытого конкурента. Достав кинжал, он обрезал длинные волосы трупа. «Ты, могильщик, дай мне его кровь и кожу, когда закончишь работу. Это Дьявол, который решил улететь, чтобы настал конец Божьего света», – говорил с громогласным басом воин. Могильщик понял по-своему его слова и обескровил, обрезал и вырезал кожу руки мёртвого, и вырезал глаза. Из красивого мёртвого ангела с выгнутыми ребрами появился демон, обезображенный, чтобы никогда не явиться на этот свет снова.

Лорд Браунт забрал свои трофеи. Амброджино решил поехать с ним. Он упросил Лукрецию взять его с собой, как слугу для будущих детей Джакомо. Уильям принял это. Он принял чужих детей как своих. И на день рождения он подарил Лукреции коробочку с останками отца ее младенцев, как напоминание, что будет, если она заведет любовника.

Послушная Лукреция носила траур до последнего вздоха. Рождённые двойняшки стали носить фамилию Браунт. Хоть и были они слабенькими, но выжили и в первую неделю, и месяц, и год. Последующие роды Лукреции принесли ей только страдания: одни дети не выживали, другие умерли в детские годы. Она и скончалась в последние роды от послеродовой лихорадки. Дети Джакомо остались сиротами. Уильям Браунт, видя, что все его наследие гибнет, ничего не оставалось, кроме как признать самому себе, что не его корни продолжат дело рода Браунтов ещё на несколько веков. Генрих Браунт – сын Джакомо – не был похож на своего отца, высокий, крепкий мужчина. Никто бы не подумал, что отец и сын – не кровные.

Генрих был богобоязненным человеком. Он все делал по заветам церкви и писаний. Его сестра – тоже тихая Божья женщина, чьё имя даже не сохранилось в летописях. Она ушла в монастырь и больше не встречалась ни с братом, ни с его потомками. Зная, что их родной отец назван дьяволом, дети отреклись бы от него.

Амброджино вел мирную жизнь с рождения до принятия в свои владения Генрихом всех земель Браунтов. Его нарекли безумным итальянцем. Когда он приехал в замок Фатом, он женился и обзавелся детьми. Для самого Амброджино иметь детей было обременительно. Во всех спорах и скандалах, если они возникали, отец винил детей. Особенно доставалось Уолису, которого считали неразумным и слишком детским. Он мог использоваться как мешок для битья, что сначала делал отец, а потом Чарльз.

Рождение Чарльза не было светлым и радостным днём. Слабый ребенок должен был покинуть этот мир уже через несколько дней после рождения. Но он выжил и дал семье то, что другие не могли – прямую связь с монархом. В возрасте шести лет Амброджино понял, что Чарльз будет выглядеть так же, как и Джакомо, поэтому он решил провести ритуал, который он слышал когда-то от бродяг. Он усыпил мальчика, взял кинжал Медичи и обмотал локон Джакомо вокруг рукоятки. Кровь он распылил, как дождь, по мальчику и на сам кинжал и проговорил: «Главное, что кровь вернёт тебя ко мне. Ты мне нужен. Твое новое тело лучше прежнего. Я дал тебе его, как награду за твой уход. Приди, Джакомо. Вернись ко мне».

Его слова были наполнены горем и радостью. В первые дни ничего особенно не происходило. Ни недели, ни целый месяц. Пока маленький Чарльз не решил сразиться на мечах. Это было его любимым занятием. Сделав несколько не очень ловких махов, он получил порез руки. Рана была неглубокой. Но мальчик потерял сознание и пролежал с высокой температурой два дня. Когда призвали священника, чтобы тот провел ритуал очищения, мальчику стало лучше, но глаза его поменяли цвет. Он внимательно все рассматривал, особенно Амброджино, который был представлен к нему как воспитатель.

– Ты очнулся?

– Ох, моя голова. Похоже, что то падение было лишним, – Джакомо приложил руку к голове. Ему было непонятно, почему Амброджино так постарел. Он видел его двадцатилетним, а сейчас тому было около сорока пяти. Его красота померкла.

– Главное, что все получилось. Ты теперь рядом со мной, – мужчина взял руку Джакомо. Тогда Салай обратил внимание на крохотную собственную руку.

– Что ты сделал? Или мне просто мерещится?

– Ты вернулся. Теперь у тебя новая жизнь, – Салай подскочил с кровати и посмотрел в зеркало. Он был мальчишкой. И ощущал себя тоже шестилетним. Ему была отвратительна мысль, что он снова будет переживать время взросления и скачков эмоций. Ему в своем теле это не нравилось, и, когда он вырос, стало проще. А сейчас все по новой. Вместо бурлящего чувства благодарности и радости была злость и непринятие.

– Что ты сделал, мерзкое создание?!, – глаза Джакомо поменяли цвет на янтарный. Амброджино это увидел. Перед ним был Чарльз.

– Тебе нужно просто привыкнуть, мой Джакомо. Я подарил тебе новую жизнь, и я заслуживаю похвалы.

Шестилетний мальчик не мог отослать своего воспитателя. Он начал его игнорировать. Однако Амброджино был около него всегда, когда возвращался Джакомо. Всю жизнь Чарльз тренировался на мечах, охотился и любил азартные игры. Джакомо это не приветствовал. Он был более высоконравственным человеком и не мог себе позволить калечить и убивать животных. В одном дед и внук сошлись – вкусно покушать. И даже не в одном. «Обжора. Лентяй. Лжец», – такие качества их объединяли.

Когда Чарльз ранился, Джакомо к своему стыду и злости управлял чужим телом. А ранения для воина были обыденностью, поэтому слуги и учителя сразу заметили, как меняется настроение, характер и манеры молодого лорда. Генрих не был озабочен этими изменениями. Он хотел отослать сына подальше от замка Фантом, чтобы больше никто не видел этого безумства.

Чарльз поехал в Лондон увидеться с тёткой в монастыре. Но его не пустили, к его сожалению, даже на порог. Чарльз не был верующим. К тому же, если такое происходит с твоим телом, сложно вымолить спокойную жизнь. Жизнь с пропусками. К тому времени Джакомо и Чарльз заключили молчаливую сделку, чтобы их различия не бросались в глаза. Когда молодой лорд отправился в Лондон, ему было пятнадцать. Перед отъездом, который Джакомо посчитал уже последним, он упрашивал Амброджино провести обратный ритуал, просил вернуть Чарльзу его тело. Но старый безумный итальянец отказался и только проговаривал: «Ты рядом. Ты со мной. Ничего не может быть более милосердным, чем это». Только обозлившись, подросток уехал. Слуги, сопровождающие его, знали о непостоянном характере лорда, поэтому отправляли его то в деревушки, то в церкви, то в монастыри. Им казалось, что так все наладится. После злости пришла апатия и бесконечная грусть. Чарльзу показалось, что ему нужно сделать именно это: прийти в полдень в маленький садик около резиденции короля Генриха. Он так и сделал. Там была рыжеволосая девушка, которая играла в слова со служанкой. Служанка путалась, и Чарльз решил помочь. Так ненавязчиво лорд познакомился с принцессой Елизаветой. Он называл ее «Моя Элизабет», а когда приходил Джакомо – «Моя достопочтенная звезда, сеньора Элизабет». Хоть Браунт не раскрывал наличие Салая, она смогла понять, что он здесь. Он говорит мягче и мог поддержать ее разговор об искусстве и нарисовать миленькую миниатюру, чтобы она улыбнулась. На удивление Салайно быстро восполнил свою потребность в рисовании. Сейчас его рисунки были более хаотичными и плоскими, но в них была его душа, что заставляло их оживать. С ещё одним приближенным Елизаветы Чарльз отлично дрался на мечах. Казалось, что Браунт – идеальный кандидат в министры или в лорды-наместники. Чарльзу повезло, что его отец владел землёй в северной части Ирландии.

Когда Елизавета стала королевой, то через несколько месяцев даровала ему титул лорда-наместника большей части Ольстера. Хоть и были люди, которые говорили, что Браунт – любовник королевы. Однако Чарльз не хотел быть зависимым от женщины. Если Джакомо спокойно четыре месяца общался и отдал большую часть своих привилегий жене, то Чарльз не любил этого. Ему нравилось времяпрепровождение с женщинами, но они не умели охотиться, и это сразу ему становилось скучно. Королева была другой, она была другом. Истинным и дорогим. Генрих Браунт был очень озабочен этой связью. Ему хотелось окончательно закрепиться за короной. Но все же он был уже стар, а королева не отдала ни одну из своих родственниц за сыновей Генриха. Только за Чарльза. Первая его жена была из благородного рода при дворе. Чарльз не выглядел женственно, скорее эфемерно, чем другие мужчины. Но его характер был самым отпугивающим средством. Мэри – первая жена – нужна была для закрепления при дворе, вторая жена – Жанна – родственница королевы – нужна для укрепления связей с короной, третья жена – Мария – для красивого числа. Родила ребенка только Жанна. Сына, что сразу испортило отношения между супругами. Фионулла была четвертой.

После второй женитьбы Чарльз вернулся в родовой замок. Теперь он владел им, а не его отец. Генрих успел застать рождение первого внука, а потом самого старшего Браунта сразил сердечный приступ.

Чарльз боялся отца. Генрих молился за всех своих детей. Расстраивать отца никто из детей не любил. После его смерти Чарльз развязал свои руки. Чарльз мог только Петрарку читать:

«Обжорство, леность мысли, праздный пух Погубят в людях доброе начало: На свете добродетелей не стало, И голосу природы смертный глух.

На небе свет благих светил потух —И жизнь былую форму потеряла, И среди нас на удивленье мало Таких, в ком песен не скудеет дух.

«Мечтать о лавре? Мирту поклоняться? От Философии протянешь ноги!» —Стяжателей не умолкает хор.

С тобой, мой друг, не многим по дороге: Тем паче должен ты стези держаться Достойной, как держался до сих пор[1].

В это время и Джакомо приходил редко. Чарльз не резал руки и страсти свои скрыл. Он больше посвятил себя чёрствым делам.

В замке Королевы прошёл слух, что кто-то из приближенных клевещет и «закупает» невест. Елизавета отправила восвояси одного из своих «родных» слуг. Она даже не могла подумать, что сама эта крыса – Чарльз. Он начал пользоваться большей благосклонностью при дворе после того, как подобрал невесту одному придворному. «Королевская сваха» – так его называли. И все его союзы были крепкими. Так, наладив все свои связи, Браунт смог не беспокоиться, что его спихнут с горы, кроме одного. Елизавета начала догадываться, что в замке происходит чертовщина. Пока это не влияло на внешнюю среду за пределами замка, но грянет час, и стены могут рухнуть.

– Королева, – служанка подошла и протянула письмо, – вам от Чарльза Браунта.

– Часть его войск вернулась. Интересно, что он сам не появился впереди всех.

– Вы злитесь. Но лорд хотел как лучше.

– Я его специально отправила в Московию, чтобы не мешался. Когда он вернётся, отошли его в дальние земли Ирландии. Пусть мятежи усмиряет. Почему он такой милый в один момент, а в другой рвет мне сердце.

– Около Фантома опять бунт. Возможно, жители в опасности.

– Отправим армию туда.

Глава 12. Колокольный звон

– Как там гость иноземный? Он приготовил нам праздник? – спросил князь. Он взял две книги и покрутил их в своих руках. Царь был безучастным. У него настроения не было праздновать хоть что-то.– Заболел. Прихворал, Царь-батюшка. А праздник уже завтра, – эта неожиданная новость встретилась в душе Иоанна с радостью. Не будет праздника. Не будет терзания его души.– От чего прихворал?– Да вот, не смог примириться с нашими холодами. Упал и всё. Царь-батюшка, слуги и служивые сказали о порезе на руке посла. То, что слуга адский это сделал и не признаётся. Говорит, что дьявол пришёл, дьявол. Мы его отправили в темницы, пусть там посидит. Подумает.

Иоанн подумал об этом и отпустил слухаря. Если послу так плохо и из него пытается выйти сатанинский дух, то пусть за его душу молитву почитают. Душа ещё Чарльза молода, хотя и вечна.

Уолис считал это концом. Его жизнь окончена. И всё, что твердил ему отец, сбылось. «Дьяволом поведёшься и наберёшься от него», – одна из многих фраз преследовала его. Глупая шутка. Его разум играл в шуточные забавы.

Дверь в тюрьму открылась, и слуга начал молиться. «Вы не закроете свои уши моей ложью, потому что я твержу правду. И только правду. Ваши все домыслы всего лишь дьявольская ложь», – его слова доносились до каменного потолка. Его страх рос с каждым открыванием дверей.

Из темноты коридора показалась хрупкая фигурка. Она скользнула через проход и быстрым прыжком оказалась около клетки. Уолис округлил глаза, он не мог поверить, что его господин выздоровел и стоял сейчас около него. Он хотел и пытался рассмотреть глаза. Их оттенок мог поведать больше, чем все слова.

После освобождения паренёк чувствовал на себе все огни адского пламени. Он мог рассказать о муках. Молчание Браунта заставляло его мучиться сильнее.

– Господин мой, – Уолис упал на колени и опустил голову так низко, что он мог хорошо рассмотреть дорогую обувь Чарльза.

– Тебе не за что извиняться. Ты сделал всё, что мог. Тебя сильно били, – английский у посла был тихий, поэтому всяких неправильных акцентов слуга не мог услышать. Он был так погружён в себя.

– Я должен был. Вы были охвачены дьяволом. Он заставил сомневаться в своём отце. Это грех.

– Твой грех, Уолис, что ты родился у этой прошмандовки флорентийской, – парнишка поднял голову. Ярко-красные глаза радовались.

– Это единственное. Ты не дослушал.

– Меня упекли в каменное нечто. Из-за вас. И вашего шрама.

– Ты считаешь, что я виноват, – Джакомо выпрямился. Уолис сделал шаг назад. Этот взгляд его заставил перекреститься. Полный ненависти и возмущения.

– Держи свои мысли скрыто, Уолис.

– Можете мне ответить правдиво. Что у вас с моим отцом? Мой отец, боже, как это сложно говорить, помешался на вас. Он распял Чарльза ради вас.

– Я не просил меня возвращать. Моя душа хорошо себя чувствовала на небесах. Да, Уолис, я был около Бога. А твой папашка вырвал меня из мест вечного блаженства и вернул в эту жалкую Гоморру. Не я развратил Чарльза. Каждый раз, возвращаясь в это тело, я обвинял и указывал на неправильные действия твоего отца. Мне жалко Чарльза, как и вас всех. Он отгородил меня от вас. Может, я не лучший из преданных Богу, грехов у меня много. Но я никогда не обращал злые силы и не заставлял на себя клеветать. Это уже он. Нам нужно идти в терем. Пришёл купец, – перешёл Салайно на московский в последних словах.

Уолис не знал, что ему и думать. Ему не ответили на вопрос прямо. Во Флоренции были очень варварские нравы. Может, его отец кого-то убил или издевался над церковью. Со всеми своими домыслами он поплёлся за господином.

На кремлёвской площади толпилось множество людей: бедные, которые хотят подати, купцы, которых вызвал Чайнов, и бояре – они хотели пойти к царю. Купцы привезли столько красивых и необычных тканей, украшений, драгоценных камней, обуви, одежды. Салайно встал в ступор. Он хотел всё и сразу. На лестницу вышел боярин Чайнов. Он был в чёрном кафтане. Его красные сапоги отцокивали его недовольство. Он искал посла глазами. К нему подошёл Артемий. Молодой переводчик был не в себе. Он не мог найти то настроение, чтобы не обидеть батюшку и не показаться слабым слугам.

Чтобы скоротать время, Джакомо выбрал уже готовые кафтаны и шубы, сапоги и украшения. Ему нужно было теперь подобрать актёров на роль. Для себя он выбрал серебряный обруч на голову с двумя спадающими цепочками-камней. Обруч был очень простым. Продавал его старый купец. «Забирай его, красна девица. Тебе оно важнее. Некому мне эти богатства нести. Всю семью татары поуничтожили. А тебе пригодится. Рубины хорошо будут смотреться с твоими ангельскими глазами. Забирай и носи, и меня не забывай», – сказал купец и передал украшение в красном платке.

Салайно задумчиво принял подарок, а после глубоко поклонился. Несколько монеток он всё-таки дал старику. Колокольный звон пронёсся по всей площади. Посмотрев на источник звука, Джакомо встретился взглядом с Михаилом Владимировичем. Боярин жестом позвал его.

– Что-то произошло, боярин? – спросил Джакомо, так приблизившись, что счастливая улыбка посла раздражила Чайнова.– Вы чересчур счастливы.– Что за звон?– Заупокойный. Боярин Федотов отошёл к Богу. И скоро наш Чайнов Владимир Добрыневич отойдёт. Недолго ему осталось.– Я могу его увидеть.– Вы выбрали свои ткани? Если да, то и в покои идите. И не беспокойте меня.

Салайно поднял голову и прошёл мимо боярина, который был выше его на две головы. Уолис быстрым движением проскочил около Артемия. Уже идя по коридорам, слуга вцепился в рукав посла. Стражники смотрели на эту парочку с весёлыми усмешками.

В покоях стояла тишина. Новый звон колокола разбудил Салайно, который почти закрыл глаза. Ему было так скучно, что он рисовал голубей, которые в такой тяжёлый час приземлились на его стол и пытались склевать хлеб. Джакомо проголодался. После двух этюдов с голодным голубем в двух вариациях он, как мышь, прошёл мимо охраны в длинной шубе, которая была ему очень велика. Уже на выходе он повстречал Артемия. Он с пустыми глазами глядел на дымок, поднимающийся на другом конце Москвы. Нехотя Салайно сам загляделся формой облака. Оно было в виде ангела. Каноничного ангела с картины Рафаэля. Сам Джакомо его не застал, но слухи прошли через сотни миль до замка Фатом. Наблюдение на сером полотне за белой тучкой было долгим. Артемий осёкся и решил вернуться к отцу. Он повернулся, и колокол чуть по нему не стал звонить. Салайно, как заговорённая пташка, следил за образом, иногда опуская голову, то влево, то вправо.

– Что вы тут делаете? Всемилостивая Богородица, помоги. Вы меня напугали до адских чёртиков.– «Я не хотел. Но эта тучка так прекрасна. Вы видели рисунки Бельтраффио? Какой талантливый ученик», – говорил Дьявол на итальянском. Парень ничего не понял. Но ему был знаком язык. Итальянскому его обучал дедушка, но сейчас он был при смерти и само обучение прервалось.– Владимир Добрыневич говорит на вашем языке. Он был послом в городе талантов.

Салайно положил руку на сердце. Оно кольнулось. Он не в первый раз такое чувствовал. Впервые он содрогнулся, когда появился на свет Чарльз. Его тело в новом времени. Но сейчас это чувство расцвело. Стало более ядовитым. Артемий вцепился в посла, но Джакомо выпрямился и покачал головой. «Отведи меня к нему. Ненадолго», – вернулся маэстро на московском.

Чайнов младший не хотел этого делать. Но всё-таки повёл посла к саням. Снег только начинал таять, однако по нему можно было ещё ездить. На коня посла было бы очень опасно садить, если он ещё и упадёт. Выехали они с площади и повернули на юг. Прикрыв лицо мехом, Джакомо ещё больше привлёк к себе внимание. Люди стали высматривать иноземного гостя с таким старанием, что так бедные милостью не просят.

Глава 13. Сабля

Усадьба Чайнова находилась недалеко от врат в Китай-город. Слуги во дворе суетились. Артемий с врождённой ему медлительностью стал всех расспрашивать о состоянии деда. Салайно решил не навлекать на себя беду, чтобы его не вызвали на суд ведьм, и, встав, прошёл мимо оголтелой толпы к двери. Слуги спохватились, когда гость был в доме. Сняв свои сапоги, Джакомо прошёл в большую комнату. Она была очень тёплой. Дубовые стулья были облагорожены. Дорогая посуда из Византии лежала везде. Казалось, что в этом посудном месте не найдётся места, чтобы найти бронзу. Джакомо рассмотрел все предметы. Около перехода в другую комнату был камин. Он отапливал не хозяина, а слуг, которые ютились в другой крохотной комнатке. Лазуритовые плиты были разложены в длинный путь вглубь. Салайно собрался и пробежал до светлицы. В углу были иконы. Богородица – слишком изнеженная – глядела на гостя. Джакомо хорошо знал автора иконы. Отполированная доска с инициалами ДЦВ была поставлена рядом с дверью. Художник иконы посмотрел на него в доске и за милой улыбкой скрылся за несколько десятками кусков тканей. Салайно даже забылся на мгновение, он не мог оторвать глаз от такого количества прекрасных тканей. Был и шёлк разного цвета, и атлас… чего там только не было.

Пожилой мужчина открыл глаза. Он был таким уставшим, что голова его поворачивалась, будто она сделана из дерева.

– Кто вы? Я вас не знаю, – Салайно стоял к умирающему спиной. Услышав голос старика, юноша выпрямился и уронил все ткани. Этот голос он хорошо помнил. Как ученик помнит все предостережения своего учителя, так и Салайно колокольным звоном вспомнил этот оттенок полутонов звуков. Колокол разнёс ещё один посмертный звон.

– Разве вы меня не помните, Господин Чайнов? – со смехом и задорством юноша обернулся. Старик расширил свои глаза. Силы, которые, ему казалось, покинули его, вернулись. Он приподнялся на локтях и стал сначала шептать.

– Так как? Ты демон?! Дьявол! – только Салайно решил постучать по старику, как его поразила страшная боль. Это были переливы не лютни с арфой, а рваные звуки и стучание. Как если бы лютню присоединили к коробке усиления, а стучание будто на перевёрнутой железной вазе. Ему было так больно, что он свернулся пополам. Старику больше казалось, что это шоу для него, но нет. Эти звуки, дрожь были новы для него. Звуки нового времени, нового поколения, которое расцветёт только через пятьсот лет. – Точно дьявол. Сгинь с моих глаз, демонический выродок! – Джакомо смог обуздать свои уши и звуки, которые в них поступали.

– Успокойся, усопший.

– Отче наш, Иже еси на небесех! / Да святится имя Твое, / Да приидет Царствие Твое, / да будет воля Твоя, / яко на небеси и на земли[1].

– Твои молитвы тебе не помогут, Чайнов. Ведь ты меня обучил вашему языку. Я так плохо говорю.

– Я знал, что с тобой и флорентийцем нельзя связываться. Мой смертный час таков.

– Ты ещё долго проживёшь. Не волнуйся.

Джакомо отвёл от старика взгляд и вышел. Чайнов упал на кровать. Только он перевёл дух и позвал слугу. Тот в испуге и белизне вбежал в спальню и поклонился. «Что вы, что вы… никого не было», – ответил слуга и снова поклонился. «Всё-таки демон», – заметил старик и перекрестился.

Джакомо, выйдя от Чайнова, прибрал к себе ещё и плюшку, лежащую на столе. Выйдя на двор, его схватил Артемий. «Батюшка, вас хватился. Он меня помилует, конечно, но появиться рядом с вами я не смогу какое-то время», – быстро пропищал юноша, держа руку на предплечье Салайно. Тот лишь вскинул плечи, откусывая очередной кусочек плюшки. Он мигом прыгнул в сани, и они повезли его не к Кремлю, а к Английскому двору[2].

Сначала Джакомо удивился. «Наказание такое», – вопрос его не был прямым. Посла хотели сразу поселить в английской резиденции, но из-за того, что Браунт приехал так быстро, не успели отремонтировать его покои. Такой конфуз не смог перенести даже царский двор. «Посла английского нельзя поселить на английском дворе – стыдоба. И уложить его чужеродную голову негде. Нет, пусть спит у француза. Успеют доделать», – именно такие слова были у бояр после появления посла на пороге. Михаил Чайнов, услышав, что посол может перебраться в свои собственные покои, обрадовался. Даже всех слуг: и своих, и приставленных к Чарльзу, приказал собирать весь маскарадный реквизит. Проверив все сундуки, мотки, Чайнов не увидел самого Чарльза. Его это очень разозлило.

Когда Браунт прибыл на английский двор, уже стало темнеть. Молодой человек, уже уставший от взглядов в его сторону, вытянул шею и хлопнул несколько раз. Его встретили придворные, кроме Уолиса. Чарльзу уже очерствел этот беспробудный мальчишка. Только самому ли Чарльзу или всё-таки Джакомо. Он прошёл в новые покои. Одноземляне поклонились ему и захлопали в ладоши, приветствуя. Салайно это не нравилось. «Слишком вычурно. Слишком громко», – сбежал он и закрыл двери. Покои были в более тёплой манере. Прямой потолок с гобеленом на одной стене. Вид из окна был таким жалким, что посол чуть не приказал снять полотно и занавесить чёртово серое зрелище.

Уолис стоял около кровати хозяина. Он сжал плечи и опустил руки, скрестив их около бёдер. Он напоминал изображения святых, которых изображали до Возрождения настоящего искусства. Он был настолько бледным, что мог потеряться на фоне стены. Голова опущена, волосы закрыли его лицо. Джакомо медленно подошёл к нему. «Что-то случилось, Уолис? Что ты успел натворить?» – Салайно убрал прядь рыжих волос с лица мальчишки. Он заметил лёгкий ушиб, синяк на скуле. Салайно это разозлило. Его бушующий характер сейчас мог снести всё. Время морального воздержания в гареме не пошло ему на пользу. Но пока это был укол злобы, а всегда говорящий Уолис сейчас молчал. Схватив мальчишку за подбородок, он смог рассмотреть все краски на его лице. У Уолиса было несколько ушибов на скулах и на бровях и сильный отёк на губе. «Что произошло?» – отчуждённо спросил Салайно. Его злость ушла, она превратилась в непонимание. Он смог выдавить только: «Кто?». Злость с новой силой нахлынула на него. Ему захотелось схватить саблю. «Кто?» – повторил он вопрос. Уолис со страхом вымолвил: «Господин, который приставлен к вам. Большой, который вам постоянно запрещает куда-то уходить». Браунт сделал несколько шагов назад. Его лицо искривилось. Оно налилось яростью.

Как он и хотел, он схватил саблю и выбил ногой дверь. Звук был таким сильным, что стража выставила штыки. Уолис побежал за своим хозяином. Он был так напуган его поведением. Для Джакомо это было непривычно. Он был спокоен и пытался решать проблемы словами. «Родина дипломатии. И мы должны вести себя подобающе», – говорил он в доме слушания.

Чайнов не уехал, он решал вопрос посла. «Закрой его. Пусть решает свои проблемы с праздником для государя. И не вылезает. Если до царя дойдёт его побег, мне голову снесут. Чёртов англичанин», – дав распоряжение, Михаил обернулся к центральному входу и увидел Чарльза. Тот держал наготове саблю, а сам был воинственен. Слуга трепетал за его спиной. Он, как неумелый ребёнок, пытался зацепиться за одежды Браунта.

– «Вы совсем забыли о своём статусе, московская свинья! Вы не имеете права бить и даже трогать моих людей! Вам нужно отрубить руку за это! Что вы за мужчина?!» – крик Чарльза был таким громким, что казалось, о тишине всего мира можно забыть. Ветер перестал сметать подмятый снег. Деревья не двигались и все листья оставались на местах. Отчего крик посла был ещё громче и яростнее. Его английский был идеальным. Ни одной погрешности, ни одного неправильного акцента. Прекрасный классический английский. Артемий, который был отчитан отцом, поднял голову и хорошо понял все слова Браунта. Но переводить он не стал.

– О чём вы?! Многоуважаемый посол, идите обратно в покои.

– «Где ваш варварский царь? Какие вы грязные псы! Вы должны быть утоплены как адские бродячие собаки!» – Артемий поймал взгляд отца. Михаил просверлил сына, говоря: «Переведи, что говорит этот неверный содомит».

– Он говорит, что вы неправы. Что вы могли сделать такого, чтобы так разозлить? Он хочет вызвать вас на бой, – последнее молодой переводчик сам додумал. Отец через сына спросил.

– «Вы хотите, чтобы я вышел на бой?»

– «Да. Я вам покажу, что значит быть завоевателем, грязные варвары. Неверный муж», – последнее Михаила задело. Он хорошо понял.

– Сегодня. До отхода. Мелкий сопляк.

С одной стороны, выход на бой был безумием. Чайнов был больше Чарльза в два раза. Как говорили, Чайнов был богатырём по сравнению с маленьким, но крепким Браунтом. Но с другой – Чарльза задело отношение к себе.

«Кто поднимает руку на мой двор, тот поднимает руку и на меня. Я такое не прощаю. Если у вас есть вопрос, то идите ко мне. Не решайте это через мой двор! Я ушёл, только я виноват. И наказанию подлежу только я. Мой двор должен быть защищён, так же, как и я», – чтобы решить проблему, Чайнов прошёл в зал приёма Английского двора, Чарльз говорил более-менее приемлемо для того, чтобы Артемий успевал переводить. Жители Двора пытались успокоить посла. Это было большим, чем просто ссора. Это сулило разрыв отношений. Ивану Васильевичу это не понравится. Царь перейдёт на сторону посла. Ошибка была Чайнова. Это именно он недоглядел за таким ценным гостем.

Другие бояре очень возмутились. Они думали, что царь встанет на их сторону. Тут есть ошибка двух. Чарльз не отступил. Он даже больше подлил масла в огонь. Он сказал: «Сообщите царю о нашей ссоре. И пусть он нас судит». Огонь не потух, но теплился. Чайнов понимал про сложную «верёвку», которая всё уже и уже затягивалась. Он не стал сообщать. Он снова спросил: «Вы точно хотите поединок?». Чарльз замер на несколько секунд и дал ответ: «Если вы принесёте мне извинения и моему слуге, то тогда я не буду настаивать».

Чайнов отправил слугу в усадьбу к Чайнову Владимиру Добрыневичу за своими доспехами и оружием. Михаил Владимирович не носил боевое оружие, а только мелкие ножи. Он чувствовал себя в безопасности всегда. А сейчас он был напуган. Он не подал вида. Только его борода задрожала.

Перед заходом солнца, когда небо было максимально чистым, были зажжены фонари. На задней площади Английского двора сделали маленькую сцену. Постелили несколько досок на снежный покров, чтобы ноги не скользили, и протянули верёвку для определения места. Военные Чарльза также прибыли к Двору. Они были возмущены и готовы защитить своего господина. Их пустили к лорду всего на несколько мгновений. Браунт был серьёзен. Он был готов к последствиям и от московского царя, и от английской королевы. «Вам не следует. Это низко для вас. Вы не должны портить свою репутацию ради меня», – Уолис закрыл лицо тканью. Воины поняли, в чём заключалась пощёчина лорда.

Чарльз оделся очень просто и легко. На дворе был февраль. Он переходил в март, так что ночи были холодны. Браунт надел лёгкую броню. Взял лучшую свою саблю, прочитал молитву.

«Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша.[3]

Чайнов тоже был готов. Он не видел своей ошибки. Он же не мог ругать, как мальчишку, Чарльза. Это уже взрослый мужчина. И может сам выбирать свою судьбу.

С двух сторон прочитали молитвы. Михаил улыбнулся. Он мог просто напасть на англичашку. Он такой маленький и хрупкий. Уолис прочитал несколько молитв и перекрестился. Только сейчас задумался. Разве Джакомо может биться на саблях с московским царским зверем? Салайно был больше человек искусства. Им должны восхищаться от красоты и рисовать с него картины. А Чарльз был более закалённым.

Слух быстро распространился. И некоторые бояре, да и простые люди, решили посмотреть. При первом взгляде был уже понятен результат. Все стали ставить ставки. «Конечно, боярин Чайнов выиграет. Вы видели эту малявку», – послышалось из толпы.

Послышался колокол. И бой начался. Чайнов посмеивался. Медведь и блоха. Так сначала показалось толпе. Толпу сложно обмануть. Но иногда есть моменты, когда даётся возможность её удивить. Первое время Браунт и Чайнов ходили по кругу, как два оленя. И в один момент Чайнову это надоело. Он сделал два шага вперёд на молодого посла. И вмиг Чарльз отвернулся. Он отбежал. Этот побег рассмешил толпу.

На площадку около входа появился мужчина. Он внимательно высматривал соперников. К нему обращались вежливо. Тридцатипятилетний мужчина был облачён в дорогие одежды. Его глаза бегали то в одну сторону, то в другую. Он отошёл от внешности соперников и начал следить за саблями. Сабля Чайнова всё вздымалась вверх, будто желала улететь, как гусь. А сабля Браунта, как хитрая рысь, двигалась медленно и изящно. В бою это казалось глупостью. Такая медлительность. Она так опасна.

Полчаса кружения на досках вымотали Чайнова. А Чарльз, сохранив силы, подбил боярина, тот чуть не упал, но выдержал. Его злость возросла. Ему уже во второй раз надоело. Он взревел в последнем движении. И Браунт получил возможность его снова подтолкнуть. Чайнов упал на доски, и лезвие Чарльза зависло над его шеей. Михаил закрыл глаза, прощаясь с этой жизнью. И тогда посол проговорил на московском: «Проси прощения». Толпа затихла. Почти все уже разочаровались в своих ставках. Мужчина около входа поднял руку. Он вступился только сейчас. Люди посмотрели на него. Для Чайнова это было хуже смерти. Мужчина прошёл к одной из балок, из которой выходила верёвка. Мужчина снова посмотрел на боярина. Из всей толпы только высокопоставленные поклонились ему. Артемий уже хотел сорваться и упасть перед ним на колени. Ему было бы всё равно на своё поведение и репутацию в будущем. Его отец мог умереть.

– Какая блоха? – сказал мужчина грозным голосом. Но сейчас необычные тяжёлые нотки были весёлыми. Определённо мужчине представление понравилось. – Английский заяц.

– «Кто вы? И почему вы мне мешаете?» – мужчине перевели. Артемия выдвинули ближе к нему. Услышав это, молодой человек побледнел.

– Я! – с довольной ухмылкой ткнул себя в грудь мужчина. – «Я – Московский князь», – сказал он на латыни, которую Браунт знал средне. В такие моменты его спасал предок. Чарльз вспомнил, где видел этого мужчину. Он столкнулся с ним, когда возвращался в свои покои.

– «Уйдите. Иначе я вас забрызгаю кровью. Вы должны быть со мной равны», – ответил посол на средней латыни.

– «Отпустите его. Я вам заплачу за это».

– «Он задел мою честь. Что я буду за человек, если соглашусь на это? Бесчестным!»

– «Кто может приказать, чтобы вы отпустили его?» – мужчина увидел, что Чарльзу очерствел этот бессмысленный разговор. – «Я вам приказываю! Если вы не послушаете, то я прикажу вас кинуть в тюрьму. Я – Иоанн Васильевич. Я – Великий государь, Божиею милостью царь и великий князь всея Руси, Владимирский, Московский, Новгородский, Псковский, Рязанский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных. Вам даже это ничего не говорит?»

Чарльз воткнул в щель – между деревянными досками – саблю. Она начала качаться, как маятник. Браунт пнул и, развернувшись, пошёл обратно в свои покои. Иоанн Васильевич даже не развернулся, чтобы посмотреть на лицо посла. Его развеселило это всё. «Заяц. Точно заяц», – толпа переняла новое прозвище посла. Воины лорда расслабились. Их и не волновал бой. Они задней мыслью знали результат. «Вставай, Миха. Вставай! Не думал, что увижу это. Впервые вижу, чтобы заяц запинал медведя. Когда он вернётся, наверно, всем расскажет. Я тебя прощаю. Но ты мог испоганить все труды меня и всех князей до меня», – Иоанн жестом указал, что стражники могут расслабиться. – «Теперь я хочу познакомиться поближе. Зря я отодвинул праздник».

В покоях Чарльз цокал своими каблуками. Приближённые вытягивали руки, чтобы поймать его. Браунт ходил по кругу. Иногда он останавливался, думал, бросал взгляды на англичан и снова шёл по тропинке, которую он протоптал.

Уолис стоял рядом с другими англичанами и опустил голову. Чарльз остановился около него. «Как он посмел? Я мог уже лишить его головы. И быть победителем», – наконец выдал он. «Но вы выиграли. Вы его повалили. Вы лучший из лучших», – ответили ему. Уолис поднял голову и взглянул в глаза господина. Они были янтарные. Истинный господин вернулся в своё тело. Его нельзя сейчас злить. Уолис запел песенку. Голос у него был с хрипотцой. Обычный голос был таким приятным, но не его пение. Но в тяжёлые моменты его пение могло вывести его из злости в застенчивый смех.

Это была детская любимая песенка «Мой маленький сад»[4]:

Here is my little garden,And some seeds I'm going to sow.Here is my rake to rake the ground,And here is my handy hoe.Here is the big round yellow sun,Our sun warms everything.Here are the rain clouds in the sky,The birds will start to sing.Little plants will wake up soon,And lift their sleepy heads.The little plants will grow and grow,From their warm earthy beds.

Чарльз выслушал песенку полностью с безэмоциональным лицом. Но под конец он засмеялся. Он вспомнил момент с этой песенкой, когда он с Уолисом в детстве, напевая песню, упали в овечек. Они все разбежались. Но Чарльз смог поймать одного ягнёнка и обнять его, извиняясь перед ним.

«Главное, главное для нас – это наш маленький сад», – подпел более мелодичным голосом Чарльз. Голос ему передался от деда.

Иоанн Васильевич подслушал всю песенку. И решил не вмешиваться в эти детские шалости. Лучше пусть Чарльз сейчас успокоится. Горячая рука не упадёт на царя, но вот слуги могли пострадать.

Теперь после такого представления ему очень хотелось увидеть праздник от английского посла Чарльза Браунта.

Глава 14

Утром посол прихорашивался. Черта, которая досталась от Джакомо, была удивительной для Браунта. Он вчера бился на саблях, а сегодня выбирал украшения на шею. Чтобы подчеркнуть, что он был избран английской королевой, он надел подаренное ею ожерелье из белого золота с россыпью бриллиантов. Оно было составлено из кругов, на которых были камни, они соединялись посередине друг с другом. Чарльз был польщён. И тип украшения указывал, что оно предназначено для его жены, но он забрал его с собой. В отполированной доске он долго рассматривал себя, будто ища вчерашние порезы. Была одна маленькая царапина. Её можно было просто не заметить.

В покои вошли. Чайнов, униженный вчерашним боем, был кротким. Он тихонько прошёл вглубь покоев. Уолис, у которого было скрыто всё, кроме глаз, толстым куском ткани, стоял рядом с господином и только изредка бросал свой взгляд на гостя. Набравшись духу, Чайнов начал.

– Знаете, это всего лишь недоразумение. Вы, наверно, понимаете, что я головой за вас отвечаю.

– Тогда бы вы знали, что я считаю вашу голову ценнее моей на этой земле, – ответил Чарльз также на московском. Уолис резко решил поймать взгляд Браунта. Глаза Чарльза были янтарно-малиновыми. «А это что-то новое. Отец не говорил, что лорд Браунт может пользоваться знаниями Джакомо». По поведению перед ним был Чарльз – резкий и короткий в своих речах.

– Зачем вы явились, кроме того, что вы должны следить за мной?

– Царь решил перенести праздник. На сегодня. Говорят, погода сегодня будет хороша.

– У меня ещё ничего не готово. Передай это своему царю.

– Сами будете говорить. И кстати, вам письмо. Пришло рано утром, – Браунт резко развернулся и, увидев в руках боярина кусочек бумаги, подошёл и схватил его.

– Можете идти. И не волнуйтесь. Я не буду сегодня куда-то выходить. Если ваш король хочет, то пусть сам приходит ко мне. Я был с вами любезен до вчерашнего дня.

Уолис ненароком улыбнулся. Благо ткань, которая скрывала его лицо, и его улыбку скрыла. А заключалась она в том, что не Чарльз был все эти дни в теле лорда, а Джакомо. И праздник повис мёртвой собакой на заборе. Хотя предок постарался на славу. Чарльзу оставалось выбрать только актёров и украсить само помещение, где всё будет происходить. Это несложно.

Лорд открыл письмо. Сначала он подумал, что оно от королевы, но оно было от Фионуллы. Ему всё равно было приятно.

«Здравствуй, суженый мой,

Я каждый день о тебе молюсь и надеюсь, что каждый лучик тепла и света защищает тебя от зла и демонов. Моё счастье, я не могу дождаться нашего малыша. Я уже чувствую, как он бьётся. Наш малыш будет очень сильным.

Меня обуревает печаль. Находиться рядом со стариком тяжело. Амброджио совсем с ума сошёл. Он выводит меня каждый божий день. Он хочет твой кинжал, подаренный тобой на нашу свадьбу. Я от него отпрашиваюсь. Но он, как заведённый черт, преследует меня. Я боюсь за нашего малыша, дорогой мой кинжал. Я не смогу его защитить, если он попробует меня убить. Меня никто не защитит.

Ваша матушка выбросила все вещи Венци. Мне о нём не рассказывают. Говорят, это страшный человек. Амброджио готов был пожертвовать собой, но спасти все вещи. Мне дали несколько тканей. Какие красивые. Я страшно радостна от этого всего.

И ещё мне не нравится настроение в народе. Мой брат и твоя матушка говорят, чтобы я молчала и тебе это не писала. Но я не могу. Я беспокоюсь за тебя и твоё царствие. Половина твоих войск уехала с тобой, а остальных слишком мало. Я стала молиться усерднее. Для тебя и твоего царствия. Я посылаю с голубями к тебе всю себя. Да, пусть будет радость тебе.

Твоя любящая тень, Фионулла».

Вести его напугали. Дело в том, что восстания около замка Фатом были обыденным явлением. Чаще можно было вспомнить происшествие, которое убило первую жену Чарльза. Это было очень показательно. Бедняжку убили звуки выкриков и ругани около стен, и разрыв её нервов не смог её уберечь. Браунт смог договориться с врагами. Тут пригодился Джакомо. Он как-то умудрился обойти преграду и расположить О’Нилов к себе. Фионулле нечего было бояться. Её семья бы её не бросила. Хотя в защите О’Нилов Чарльз сомневался.

Немного отойдя от прочитанного, Браунт вернулся к доске. Уолис взял письмо и мельком прочитал. «Кинжал», – молодой человек стукнул себя по лицу. Самая простая вещь, до которой он не смог додуматься. Его бросило в бессильное биение. Кинжал связывал Чарльза и Джакомо. И Салайно давно присутствовал в жизни Чарльза. Разве разрыв предка и потомка будет безболезненным? А если без этого стержня, Чарльз лишится привилегий. Вторым письмом, которое было от отца Уолиса, Амброджио говорил о важности передачи кинжала в сохранности, чтобы его уничтожить. Если что-то пойдёт не так в дороге, то может случиться непоправимое.

Браунт решил отдохнуть. Праздник его не радовал. Да и как он понял: никого он не радует. Он взял ношу, которую можно было тащить на лошади, то есть не напрягаясь и не душа себя. Чарльз хотел только поехать домой. Его чувства были подавлены. Уолис, который не должен был так часто пробегать около своего господина несколько дней, но чувствовал вину за поединок, подошёл ближе. Молодой человек подошёл к лорду так близко, что чуть не столкнулся с ним.

– «Сегодня будет праздник и точка. Хватит тянуть. Может, царь уже и письмо написал».– «А актёры? Ваша милость, я знаю, вы попали в такую передрягу из-за меня».

– «Если меня нет – это не значит, что можно трогать тебя или любого другого».

– «Могу я вас ещё спросить?»

– Чарльз кивнул.

– «Где ваш предок – Джакомо?»

– «Мне он не нужен. Всё и так готово», – Браунт увидел грусть в глазах слуги. «Неужели дед смог так его увлечь собой? Нет, нет. Это всё мои домыслы. Он ушёл и больше не вернётся», – мысли его были слишком легки. Он с лёгкостью отдал бы всё, чтобы избавиться от этого проклятия. Хотя он не мог отрицать, что сейчас он ему очень помог. И только поэтому Чарльз смягчился.

– «Ты хочешь с ним пообщаться?»

– «Если это возможно».

– «Он и тебя обидел».

– «Нет, но он знает о моём отце больше, чем кто-либо. Я хочу знать правду, какой бы она ни была. Он стар. И возможно, не доживёт до моего приезда обратно. Мне хотелось бы отпустить все его грехи. Он мой отец. И должен быть верен ему и принимать все его ошибки».

Уолис отошёл. Он мирно склонил голову. Он был необычно кроток. Юношей, с которым вырос Чарльз, это казалось странным. Уолис считал свою службу Браунту дружбой, хотя это давно перестало быть именно этим. Когда Чарльз возвысился, их дружба перестала существовать. Никакие тайны Уолис сдержать не смог бы. Чарльз не мог откинуть его бережливость и любовь к нему. Для слуги это были хорошие качества. Поэтому он разозлился. Может, Уолис и вёл себя неучтиво рядом с ним, но он это делал не со зла. Он не мог привыкнуть к новой своей роли. Единственным, с кем он мог посоветоваться и не быть осмеянным за это, был Джакомо. Даже мелочные ошибки Браунта он исправлял, но делал это с такой тщательностью и щепетильностью, что лорд принимал это за тихую зверскую похвалу. Салайно это понимал. Он принимал Чарльза таким, какой он есть. Со стороны можно было принимать Джакомо за ангела-хранителя Чарльза: всегда поможет, всегда утешит. Даже когда лорд помнит его только самыми плохими словами.

Посмотрев на свою руку и увидев, что рана полностью зажила, Чарльз не решился снова резать руку. Он страшился и боялся, что обратного пути не будет. Что предок вселится в его тело навечно.

Уолис отправился за одеждами своего хозяина. Оставить Чарльза со всеми мыслями было хуже мучительной смерти. Он понимал, что он должен принять тот факт, что его тело не только его. Он не мог вспомнить, что он делал целую неделю. Всё было как в тумане. Его воспоминания в этот промежуток были подтёрты. Если бы он постарался, то мог вспомнить даже больше, но из-за одного такого случая он не хотел больше. Он подозвал Артемия. Юноша не подошёл. Его хорошенько наказали за его своенравное решение. Переводчик хотел держать самую длинную дистанцию. Чарльзу это не понравилось. «Опять из-за этого Джакомо страдаю я», – он злобно отшвырнул локон волос. – «Постоянно вставляет палки. Что за человек».

Праздник был назначен на вечер. Как только солнце стало заходить, гости стали прибывать в Кремль. Чарльз также прибыл где-то в середине, будто он был гостем, но не организатором. Уолис, как затрёпанная мышка, находился рядом со своим хозяином. Замотанный в плотную ткань, он был похож на женщину или на монаха в длинном полотне. Патриарх, увидев такое нечто, перекрестился, но пальцем указал на чудо Божие и приказал: «Не смейте, иначе я вас всех на костре сожгу». Его послушники кивнули и ещё больше побледнели.

Чарльз занял своё место около окна и стал ждать. Зал с проёмами был в золотых и серебряных нитях. Его убранству мог позавидовать английский двор и сама королева. Четыре длинных стола с полотнами молочных цветов. Браунту понравился цвет, цвет даже больше не молока, а жемчуга. Слуги поставили светильники с большими свечами. Около стен также были факелы. Они стоили целое состояние. Около светильников поставили закуски и венецианский хрусталь. Абсолютная роскошь.

Когда все гости окончательно уселись, начали приносить яства: супы из всего на свете, щук, лебедей, крабов, гусей, кур и молочных поросят. В обязанности Чарльза, как организатора праздника, входили и блюда. Но Уолис сделал это за него. Некоторых блюд он даже в глаза не видел, однако пожелание Салайно он выполнил. Хлеб и лепёшки были выполнены в виде Кремля. Такие хлебобулочные изделия есть было очень жалко.

Во время первых блюд все смотрели на иноземных гостей. Особенно выглядывали лорда. Некоторые шепотки, которые послышались, а потом превратились в гам, были такими наивными. Кто-то называл Чарльза «Лорд-девица» за внешний вид, другие «крылатым зайцем» за его бой с Чайновым, а третьи терялись в недоумении, как правильно назвать такую особу. Иоанн Васильевич же первое время следил за гостями. Его вторая жена видела его взгляд. Он был наполнен забавой и интересом. Лорд больше был наполнен раздумьями. Можно было сказать, что он продумывает следующий шаг праздника, но его сердце охватила паническая битва. Его предок ушёл так быстро и не вернулся. Его запястье очень болело. Он сделал три шрама разной длины и глубины. Ещё немного – и он порезал бы вену. Однако Салайно не появился. Он фыркнул ему в ответ. Злоба на него возросла у лорда. «Что он себе позволяет? Совсем потерял стыд. Я его призываю, а он не хочет даже рассказать Уолису то, что тот хочет узнать. Какой он эгоистичный тип. Ни стыда ни совести», – лорд начал даже повторяться от эмоций. Его щёки наполнились румянцем. А его выражение стало тревожным.

Переход к следующему этапу праздника был по приказу царя. Море ярких огней зажглись одновременно с первым гостем – византийским царём Константином. Около больших дверей не осталось места. Всё было заставлено всякими вещичками: декларациями, тканями, мебелью. Вмиг и сам Чарльз исчез.

Были диалоги о религии. Патриарх снова перекрестился и ответил: «Ложь. Всё голимая. Наша вера самая божественная. Не очерняйте её своей неправильной верой, иноверы». Но актёры продолжали. Многих бояр это позабавило. Сам Иоанн Васильевич остался невозмутим. Потом было признание третьей верной столицы веры. Салайно случайно или нет, но добавил и разбил веры на столицы: Рим – католики, Лондон – протестанты, Москва – православные. Отчего Патриарх чуть не вызвал организатора на костёр и священный суд для его души. Рядом с патриархом попытались успокоить того. Только Владимиру Добрыневичу Чайнову это удалось. Его седая голова уже покачнулась от тяжести, и он держал её низко. Его напугали огни, которые выпускали выдуватели. И в зал вошла колонна. Подарок от султана пришёлся по вкусу Иоанну Васильевичу, а драгоценные чётки из венецианского стекла он разглядывал очень долго. Средние по величине бусины из кристального белого стекла заставили его приподнять подарок к свечам, чтобы посмотреть через них. Его потрясла такая работа. Человек, который подарил чётки, вольной походкой прошёл на место Чарльза сразу же, как увидел, что царь больше увлечён подарком, чем им. Браунт, одетый в шёлк, накинул на свои плечи шубу. Бояре, заинтригованные таким подарком, стали смотреть на лорда. Чайнов старший тоже. Владимир поднял свою голову и осмотрел гостя, и вскрикнул: «Демон! Ты пришёл за моей душой, Салайно. Тебе я не достанусь, грязная подстилка султана!».

Чарльз сжался. Ему стало так неприятно, что, если бы не голос царя, он выбежал бы из зала и не обратил внимания на своё положение.

– Что случилось, Войдя? Гость тебя чем-то обидел? Если это так, то прими мои извинения за него, – подарок очень тронул сердце Иоанна Васильевича.

– Этот демон выбрался из ада. Он же упал с неба, пытаясь взлететь. У него ничего не получилось. Пусть он не вводит вас, Царь-батюшка, в заблуждение. Он приходил ко мне перед смертью.

– Ты ещё жив, Войдя. А это, – царь показал на лорда, – посол английский. Ты, видимо, его с кем-то спутал. Может, из прошлого.

– Посол? Английский? Но Салайно был итальянцем. Очень даже искусным. Но это демон. Как он мог быть здесь? Он точно был здесь. Я не могу ошибаться. Но точно был здесь. Его повадки и его речь.

– Мы много берём от предков, – сказал кто-то из зала.

Свечи стали тусклыми. Окна были занавешены всякими тряпками для создания пейзажа. Салайно любил играть с тканями. Их полуоттенки и разные виды создавали ощутимую картину. Это была иллюзия. Созданный тканевый пейзаж был настолько узнаваемым и живым, что многие даже захотели прикоснуться к деревянной раме с кусочками ткани. Эту доску Джакомо создал как один из этапов. Но потом устал и занялся другими делами, съездил, например, к Чайнову. Сама работа не заняла у него много времени. Мастерство, которое он освоил, позволяло быстрее распознать настроение и цветовую гамму в рисунке. У него пейзаж занял всего полдня. А доска была три на пять метров. Если бы у Салайно было больше дней, он бы вернулся к рисунку и подобрал более изящные речки и облака, а также горы сделал мягче. Результат это мало изменило, но при приближении можно было увидеть мягче переходы рельефа. Сфумато при работе с тканями появляется всегда. Поэтому глазу проще всё различать на расстоянии. Уолис видел доску, однако именно сейчас он не мог оторвать взгляд от неё. Освещение и толпа создали именно ту атмосферу, где картина была наполнена вздохами, ахами, а также восхищением. Неудивительно, что Владимир Добрыневич принял всё это как возвращение дьявола Цициано Венце. Он своими глазами видел, как молодой творец создал перед ним маленькую картинку. Маленькая доска – всего пол на пол метра – с изображением его брата Григория. Он хорошо помнил, что Салайно с большой тщательностью подобрал цвета и оттенки, а потом в один момент «нацепил» на доску. Перед Владимиром был его брат в варварских турецких одеждах с тюрбаном на голове. Его это ужаснуло. Он отчаянно хотел узнать, что случилось с его братом. Во Флоренции Салайно нёс ещё и славу провидца. Он знал беды каждого. Сам же Джакомо считал это всего лишь совпадением. Просто попало десять раз подряд.

– Войдя, сядь, – сказал царь. Его взгляд ещё излучал радость от подарка. Бояре тоже осчастливились – царь был в милостивом расположении духа. – Ты много болел. Я рад видеть тебя здесь. Отстань от этого юноши. Этот заяц смог побить медведя. За это я ему простил его неуважение. А твоего, Войдя, не прощу, если ты будешь так и дальше продолжать. Нельзя так на гостей роптать.– Батюшка, помнишь ты Библию? Помнишь Лота. Этот молодой иноземец, как содом, – отозвался Патриарх. – А если нет, то я напомню. Как люди пришли к дому Лота, чтобы очернить посланников Бога, то Лот вышел к ним и запер за собой дверь.

Он сказал:— Нет, друзья мои, не делайте такого зла. Послушайте, у меня есть две дочери, которые никогда ещё не были с мужчиной. Давайте я выведу их к вам, и делайте с ними, что хотите. Но не делайте ничего этим людям, которые пришли под защиту моего крова. Они ответили:— Прочь с дороги! И сказали:— Этот человек пришёл сюда как чужеземец, а теперь хочет быть нам судьёй! Мы поступим с тобой ещё хуже, чем с ними. Они стали оттеснять Лота и подошли, чтобы выломать дверь. Но мужи, которые оставались внутри, протянули руки, втащили Лота в дом и заперли дверь. А тех, кто были у двери дома, и молодых и старых, они поразили слепотой, так что те не могли найти дверь. И гости сказали Лоту:— Кто ещё у тебя здесь есть — зятья, сыновья, дочери, кто-нибудь ещё в городе? Выведи их отсюда, потому что мы собираемся уничтожить это место. Вопль к Господу против этого народа так велик, что Он послал нас уничтожить его. Лот вышел и сказал своим будущим зятьям, женихам его дочерей:— Скорее, уходите отсюда! Господь собирается уничтожить город! Но те подумали, что он шутит [2].

Если Чайнов имеет сомнения, то и я. В нём нет ничего божественного, – не успел мужчина договорить, как Браунт перебил его. Его голос был нежным, бархатным и очень гипнотическим.– Моя плоть – хлеб, а кровь – вино. Вы до сих пор хотите распять меня? Вы до сих пор жаждете моей смерти? Вы до сих пор хотите предать мой прах земле? – Владимир Добрыневич не мог не знать эти строчки. Нет, это не из Писания. Не из выдумок священников. Эти строчки были Григория Добрыневича Чайнова – брата Владимира. Его брат давно покинул этот свет. А эти строчки настолько возмутимы, что даже на исповеди не расскажешь их. Они отвратны, но грели душу. Браунт встал и медленной походкой, так что полы его одежды не вздымались, прошёл к семье Чайновых. Вытащив из внутреннего кармана маленький предмет, Чарльз договорил: – Твои деяния никогда не будут направлены на зло, если ты творишь для мира, а для себя – это добродетель, которая для всех будет считаться самым большим злодеянием. Я верую, я знаю, что на моей стороне добро и Бог.

Браунт договорил, слегка поклонился в турецкой манере и вернулся на своё место. Осмотрев маленький предмет, Владимир схватил его. Это была брошь в виде монеты. Когда-то она была такой яркой и каждый элемент на ней можно было различить невооружённым глазом, но теперь она потемнела за все эти годы. А иголочка, за которую её цепляют, сломалась. На иглу была наколота бумага с турецкими буквами: «Я всегда с тобой и никогда тебя не проводил. Я молюсь за тебя, Владимир».

После этого вечер прошёл тихо. Танцы, рассказы, монологи, сказки. Они были разнообразны и смешны. Уже тёмной ночью Уолис готовил своего господина ко сну. Чарльз начал первым разговор.

– Он не пришёл. Какая жалость. Похоже, что Чайнов хорошо знает его.

– Вы помните, что говорили на московском и передали монету?

– Я что-то передавал? – похлопав себя по груди, Чарльз не нашёл броши. Она не содержала в себе ценности для него, но каждый предмет, каждая вещичка имеет необычный вес для обмена, например, стеклянные бусы из Мурано. Такая тонкая работа мастера. Белые линии сплетаются внутри крохотной сферы. Они соединены единой главной линией. А на свету они играли ещё ярче.

– Я этого не помню. Похоже, он всё равно перекрывает путь моей душе. Конечно, я его позвал, – он указал на порезанное запястье, – но он отказался.

– Это ваше право. Я всего лишь ваш слуга. Не режьте понапрасну руки. Ваша душа прекрасная. Благодарю вас.

Уолис занялся своими обязанностями. Он приготовил своего хозяина ко сну и уже развернулся, чтобы уйти в свой угол, как Чарльз позвал его. «Почему тебя так интересует твой отец, Уолис?» – эти итальянские слова молодой слуга хорошо различил. Салайно перебирал волосы, смотря то на кончики, то на слугу. «Прошло время освободить мою душу», – ехидно улыбнувшись, Джакомо в одно движение прыгнул к столу и, схватив саблю, отстриг длинные волосы Чарльза. Волосы собрались в упругие короткие до плеч волны.

Глава 15

В Английском посольстве шла тихая жизнь. Торговцы шептались про новые цены на свои товары и про лорда. После праздника он слёг. Он не болел, хотя всем сказали именно так. Он лежал и смотрел в потолок. Уолис был обеспокоен таким состоянием своего господина. На все его предложения: чай? Выбор блюд на обед? Выбор одежды и так далее – Чарльз отвечал бульканьем. Тогда слуга подумал, что Джакомо настолько скучно, что он впал в апатию. Глаз он не мог рассмотреть, поэтому не знал, как правильно подступиться к лорду. Письмо королевы Иоанну Васильевичу было отправлено в Англию. Уолис так и подписал: «Болен от хандры и грусти». Ел лорд очень мало. В хороший день мог съесть тарелку супа с мясом, а в плохой – четвертинку хлеба. За две недели такого питания, которые составляли плохие дни по большей части, Чарльз осунулся.

Уолис просил привести кремлёвских лекарей, чтобы помочь в его проблеме, но Чайнов отказал. Его обида была ещё сильна, а другие бояре ещё и посмеивались над этим. «Я схожу к нему после пятничной или воскресной службы. А сейчас у меня очень много дел», – сказал он. И означало это, что он не пойдёт к лорду и ничего делать для него не собирается.

Молодой человек, проходя по коридору, хотел попросить ещё об одной услуге. Он боялся, что они вовсе не смогут уехать из Московии, а если господин умрёт, то Уолис последует за ним. Отец ему этого никогда не простит. Из одних покоев вышел Артемий.

– Ваше благородие, – позвал переводчик Уолиса, который, опустив голову, сжал крепко буханку ржаного хлеба. Он остановился и обернулся. Артемий пружинистой походкой появился перед слугой. – Что с вами? Мне нужно с вами поговорить.– Как хотите, но мне нужно к господину. Он вчера отказался от пищи. Совсем скверный день.– Зайдёмте в мои покои. Этот вопрос очень важный.

Артемий показал на открытую дверь. Уолис, поколебавшись, прошёл за ним. Артемий по своей должности должен быть рядом с послом, если ему что-то понадобилось с местными слугами или московскими купцами. Но так как лорд не выходит из своих покоев, работы у него немного.

– Вы, наверно, думаете «зачем»? Уолис, что происходит с лордом?– Сам не знаю. А ваши люди мне не помогают. Он заболел грустью. И я ничего не могу сделать.– Пришло письмо, – переводчик показал свёрнутый листок. Письмо должно было быть вскрыто. Уолиса это не разгневало. Он мог догадаться, что все письма вскрывают и читают. Но у этого письма ещё осталась восковая печать. – Я не читал. Но приезжий сказал, что Фатом пал.

По рукам и ногам Уолиса пробежала дрожь. Его семья была в замке, если они пострадали… Он принял письмо и понёс его как лёгкое пёрышко. Его встретили английские слуги. Они, чопорные и ахающие на каждый скрип и чихание, сейчас выражали тишину и покладистость.

В покоях лорда стоял тусклый свет. Штора из тёмного материала иногда подрагивала от ветра. Блюдо с вяленым мясом и кувшин с водой и вином были нетронуты. Лорд лежал на кровати. Он не спал. Только махал руками, то круги наводил, то просто в стороны. «Господин, письмо пришло. Говорят, что-то с Фатомом», – Уолис положил рядом с головой Чарльза бумагу и отошёл, чтобы нарезать хлеб. Чарльз лениво потянулся к сложенному листу и, развернув его, начал читать. Сначала он пропускал слова, но, когда дошёл до середины, заново начал читать с начала. Раз, два, три раза. Его глаза округлились, и ярость, как вулкан, дала о себе знать.

Лорд выбежал из покоев. Он был в домашнем, нижнем белье: длинной рубахе и в штанах. Уолис знал, что его господин отправился к великому князю. Около Английского двора не было войска Браунта. Всё пространство казалось таким пустым и необжитым. Около больших ворот двора стоял Чайнов. Дворянин недовольным взором следил за гостем. Но не пытался вступить с ним в диалог. Чайнов, сам того не желая, запер Браунта далеко от всех развлечений. Тихо было всего несколько дней. Царь послал Чайнова выяснить, что случилось с послом: он болен, молится, не выходя из алтаря, или пьёт. Как оказалось, ничего из этого.

Увидев боярина, Браунт направился к нему. Сначала Чайнов был равнодушен, но с приближением посла его тревога начала нарастать с большой силой. Чарльз был измождён. На его лице появилась щетина, а взгляд был опечален. Заметив письмо в руках лорда, Чайнов смог догадаться, в чём дело. Артемий всё-таки открыл письмо. Аккуратно и с бережностью он прочитал всё написанное.

«Здравствуйте, лорд-наместник и теперь посол Чарльз Браунт,

Мне приходится сообщать такие вести, которые я не хотел получить сам. На вашей территории – в замке Фатом – огонь. Я написал нашей королеве. Она позволила мне вас известить. Я, как ваш хороший сосед, отправил свои войска, чтобы подавить восстание. Весь этот бунт шёл пять дней. Я заметил его на второй.

Дорогой Браунт, в ваше отсутствие произошло горе. Ваша жена погибла в осаде замка. О ваших детях мне известно только то, что они сейчас в моих имениях на границе наших земель. Но сейчас они должны переехать в замок королевы. Там они будут ждать вас. Ваш сын Филипп и новорождённый сын, который родился во время восстания.

Надеюсь, что вы вернётесь поскорее и разрешите сложившуюся проблему. Если вам понадобится помощь в восстановлении, я вам помогу. Если вам понадобится помощь в свидетельстве восстания для королевы, я вам помогу.

И прошу, не забывайте, что у вас есть дети. Они ждут вашего приезда. Если вы задерживаетесь, то напишите ответ или мне, или королевскому советнику.

Всего наилучшего и мои соболезнования, ваш сосед лорд Милдрен».

Артемию было очень жаль детей. Они остались сиротами. Но вспомнив, что Уолис дорожит своим отцом, он задавался вопросом: где старик Амброджино? Он смог сбежать? Или детей кто-то другой вывез. Сын только успел пересказать всё отцу, как тот решил уехать и сообщить Иоанну Васильевичу о положении посла и о том, что тот, возможно, уедет в самое ближайшее время. Увидев посла и его состояние, Чайнов решил забрать его с собой.

Весь путь лорд сидел тихо. Он смотрел на купцов, торговцев и покупателей. Он начал растирать свои руки. Мужчина изредка поглядывал в его сторону. Ему не понравилось это самоистязание. Уолис, который ехал в той же повозке, понял, что так Чарльз хотел призвать Джакомо, чтобы тот мог дипломатически «отмазать» лорда, хотя в этом не было большой необходимости. Браунт получил ответ на письмо королевы на празднике и отправил его первым же доверенным гонцом. Когда лорд почти растёр руки в кровь, Чайнов не смог этого вытерпеть. Он схватил его ладони. «Перестаньте. Что с вами не так? Вы так себе все руки испортите», – причитал боярин. Михаил Владимирович никогда такого не любил. Его вводило в злость такое поведение – умышленное повреждение себя. Он мог сказать, что лорд был не в себе. Такое горе, но что именно происходит сейчас с ним, он понять не мог. Артемий – тихий до этого – решил вмешаться. «Батюшка, у лорда всего лишь плохо физически, а душа его страдает, может, она хочет выйти наружу». Михаил только цокнул.

В Кремле готовились к новому празднику. Иоанн Васильевич хотел новое представление от лорда. Царь рассматривал планы, бумаги с деньгами за все декорации и костюмы. Все расходы посла были восполнены. Как и царь, другие бояре были восхищены предстоящим новым торжеством.

В покоях царя Чайнов прошёл первым. Он несколько раз сказал про его ситуацию и что он не может оставить её так. И на самый очевидный вопрос Иоанна Васильевича он показал посла. Ослабшего и дрожащего Чарльза поддерживали Уолис и Артемий. «Что случилось? На после лица нет. Неужто произошло что-то дикое?» – на все требующие ответа вопросы Чайнов только соглашался или уходил от ответа. Он не мог показать царю при Браунте, что знает о содержании письма. Однако Чарльз их несильно слушал. Если бы не два юноши, он упал бы на деревянный пол и подниматься уже не стал.

Царь позвал лучших лекарей и выделил комнату над кухней. Артемий Чайнов был так раздосадован сложившейся ситуацией, что решил поехать к дедушке – Владимиру. Мужчина после встречи с Джакомо набрался сил и стал принимать гостей. Огорчённого внука он усадил на свое место и предлагал ему отвары из ягод и листьев. Такой напиток был вкусным и бодрящим. В обычные дни Артемий пришёл бы в себя и продолжал радоваться, но сейчас на его голову упало чёрное облако из-за отца и посла. Больше Джакомо его не страшил, но и интерес всё же не ушёл. Такой заморский мастер с таким умом. Юноша слышал историю о его падении и не мог понять, как Бог дал этому падшему новый шанс. Спросить напрямую у него Артемий не смел, боясь отцовского гнева.

– Так что тебя привело сегодня? Слуги только и говорят о празднике, который готовит посол.– Горе у него, достопочтенный дедушка. Плохо ему сейчас. Весь Кремль погрузился в хандру из-за него.

– Из-за демона? – отпивая напиток, юноша кивнул. – Он всегда был очень счастлив. Ты знаешь, какая у него была любимая фраза? «Узнать тебе пора, / Что при подъёме кажется сначала / Всегда крутою всякая гора. / Но выше мы взбираемся, и мало-помалу путь удобнее идёт, / И та тропа, что силы отнимала, / Вдруг лёгкой станет». Данте. Его самый любимый автор. Боже, как он его цитировал. Но он переводил эту фразу для художников проще: «Пройдя гору, мы страшимся маленького холма впереди. И боимся обернуться. А это сделать нужно, чтобы увидеть собственный успех». И он был прав. Однако он погрузился в свой ад.

– Я услышал, что он умрёт. Состояние у него плохое.

– Твой отец ещё при батюшке?

– Да. И посол там.

– Тогда нам нужно провести одну операцию. Кстати, ты слышал, что сын патриарха приехал? Какой красивый поп. Если бы Джакомо увидел его, то он мог бы ему отдать все свои умения.

Одна операция заключалась в том, что Владимир приехал в Кремль, чтобы пройти с царём на молитву. Пока все крестились, Владимир вышел из церкви и отправился в специальную комнатку. Маленькую и тёмную. Браунт почти был пристегнут к одному месту. Он не ел и был потрёпан. От того величественного, мифического мастера ничего не осталось. Владимир приблизился к импровизированной кровати и топнул ногой. Никакого эффекта это не произвело. Он снова топнул и, вытащив из широкого рукава шёлковый квадрат сине-фиолетового цвета, положил рядом с рукой «мученика». «Господь, ты насмехался над этим созданием столько времени, что теперь ты гневаешься на своё же создание. В тебе много мощи, но ты бесполезен, когда болит душа. Душа, которую ты должен направлять и лелеять. Наставлять на путь истинный. На путь справедливости и добродетели. Но также и жесток с нами. Зачем ты сделал это с ним? Какие грехи? Я снимаю свой грех. Я снимаю своё неверие в это, потому что я люблю твоё создание. Ты забрал у меня брата и даже весточки не дал. А мне всегда было интересно, что с ним стало. Мой брат – Григорий – недостоин быть в аду, где и находится Джакомо. Ты ведь его наказал за побег. Но Джакомо был ребёнком, таким же, как и мой брат», – говорил полушепотом старик. Его ослабевшие ноги дрогнули, и он сел на край кровати. Браунт из-за своего роста сейчас казался ещё меньше, будто птичка легла на эту постель и крылом, как одеялом, закрыла себя. Старик бормотал про себя что-то. Когда он закончил, он знал, что царь отправит к больному священника, чтобы тот очистил все грехи, и по самому тёмному замыслу следом отправят палача. «Негоже так страдать. Негоже выносить такие муки, если опустить все грехи и смерть придёт в белом облачении», – сказал Иоанн Васильевич и продолжил молиться за душу посла. Чарльзу не становилось лучше. Он сам себя изнывал. И нельзя было понять: почему? Фионулла не была его любимой женой. Ребёнка он не видел. А Фатом? Ему могут ещё один дать. Благо он находился ещё в милости королевы. Нет, тут было что-то иное. Может, проклятие сыграло свою роль. Владимир помолчал несколько секунд и, откинув косо обрезанные волосы, увидел побелевшие глаза. «Это как в том рассказе. Рассказе того француза-соглядатая», – в маленькое помещение зашёл Артемий. Служба закончилась, и он мог ускользнуть от взора отца, который всё теперь время посвятил царю. «Артемушка, помнишь тот рассказ подхалима, который лез к твоему отцу? Вот он говорил об этом», – старик указал на лицо Браунта. Артемий положил руку на грудь и сделал два шага назад. Такие глаза говорили о болезни и смерти. Но Чарльз был здоров, кроме души его ничего не беспокоило.

Старик поднялся и вышел из комнатки. Внук двинулся за ним. Ему стало настолько жарко, что ему не хватало воздуха. Он вздохнул глубоко. И увидел перед собой Уолиса, который проследовал за переводчиком. Слуга был в длинном монашеском платье. Его голову покрывало полотно. А в руках у него были чётки. Уолис был похож на вдову, оплакивающую своего любовника, но точно не мужа.

Переводчик отвёз старшего Чайнова в усадьбу, а сам вернулся к отцу. Михаил задумался о своём положении: отпустить посла к Богу или всё же его вывести к своим. Он никого видеть не хотел. Артемий, чтобы не получить за своё невежество, решил проверить лорда. Уолис также сидел напротив двери. Теперь рядом с ним была тарелка с горохом и хлеб. Но он ничего не тронул. Юноша понимал, что вряд ли слуга знает ту самую историю, но про глаза он очень хотел поинтересоваться. Если глаза Джакомо красные, а у Чарльза – янтарные, то белые – чьи? Не только одна душа заточена в этом теле, или сосуд уже может принимать любого, и душа – это первой царицы, печально вернувшейся в этот мир.

Наступил вечер. Слуг, бегающих и выполняющих мелкие поручения старших бояр, которые остались в Кремле, было так много, что Уолиса могли затоптать и не заметить. Артемий, который переводил письма Чарльза, находился около отца всё время. Ему очень захотелось есть. «Вот бы кусочек хлебушка с рыбкой солёной или курицы в пшене», – воображал себе юноша. Он почти не уронил лучину на одно из писем. Опустив взгляд, он с радостью прочитал: «Мой дорогой и достопочтенный хозяин, ваши отпрыски под моей надёжной охраной. Амброджино не бросил их на произвол судьбы. Так как он знает, что ваш гнев может уничтожить Уолиса. Он ни в чём не виноват. Он глупец, который из-за своего удачного возраста находится около вас и ждёт любой ваш приказ. Когда вы вернётесь, мы воссоединимся. Джакомо, твоё сердце ещё бьётся так же, как моё? Ты сможешь присмотреть за мной? За моим телом? Ты давал клятву, как тому с Мурано. Надеюсь, твоя милость будет такой же». Сама формулировка была нетипичной, более распущенной и неприличной. Слуга не должен так общаться с господином, даже если господин мал и слаб. Но Артемий встал и, схватив несколько распечатанных писем, большими шагами направился к Уолису. Тот также сидел на своём месте.

– Господин слуга, мне нужно с вами обсудить что-то важное, – начал Артемий на московском. Уолис поднял голову и помотал ею.– Я вас не понимаю. О чём вы?– Главное. Идите за мной, – мягко приказал переводчик и прошёл мимо сидящего.

Слуга, еле поднявшись со своего места, поплёлся за красиво одетым юношей. Артемий хотел поговорить с одним человеком, но для этого нужно было привести себя в порядок. Леонард же Шарни был любителем собирать сплетни и драгоценные истории. Одеваться он любил в дорогие ткани, украшения самые большие и вульгарные, и мысли у него были не из хороших. Де Шарни прибыл в Московию на правах торговца. Он обожал меха, а где, как не в Московском царстве, этих шкурок больше всего. Первая поездка в это «варварское» царство была для него странной и увлекательной. Он не был один. С ним всегда было около десяти приезжих торговцев, пятнадцать постоянно проживающих и двадцать вечно мотающихся с одной части в другую. В число этих торговцев входили и французы, и англичане, и итальянцы, и северные представители. Исследовав всё от Великого Новгорода до Азовского моря, Де Шарни понабрался всех своих историй.

Артемий, как и высшие бояре, не любил его. Слишком он был ярким, выделяющимся. Сам Леонард Де Шарни со своим приставучим характером не мог терпеть своего вытеснения из общества.

С Чарльзом Браунтом он познакомился, когда находился в Лондоне и продавал одной из кузин королевы соболиную накидку. Чарльзу, которому это знакомство не прельщало, было максимально некомфортно. Но, дав отпор упорному французу, он одновременно дал увидеть две свои стороны: мягкую и понимающую, а также более жёсткую и злостную.

Найти Де Шарни было несложно. При подходе к лету он любил находиться на чьей-то кухне и собирать рецепты. А особенно любимой у него была осень, так же как у Джакомо. Большое количество ягод, грибов и плодов. И сейчас Леонард следил за поваром. Артемий подошёл сзади к нему.

– Вы меня напугали, – Де Шарни прижал руку к груди и округлил глаза.– Мне нужно кое-что узнать. Мой свидетель – слуга Чарльза Браунта, – Артемий знал, что если расскажет о состоянии лорда французу, то моментально вся Москва и все купцы и торговцы будут знать о его состоянии. Но всё же он решил рискнуть. – Вы рассказывали на вечере полгода назад историю о греках.– Ох, Артемий Михайлович, вы вспомнили. Действительно, хорошая память. Молодость – прекрасное средство для неё.– Мне нужно снова услышать её.– Переводчик, вы знаете греческий или что-то такое? – вмешался Уолис, начиная что-то вспоминать за последние несколько дней.– Нет.– Латынь немного знаю, – Де Шарни захотел уйти от настырного юноши.– Я знаю, как вернуть Чарльза!

Неожиданно вскрикнул Уолис и, схватив нож, быстрыми прыжками исчез из кухни. Артемий метался несколько мгновений и отправился за ним. Поймать слугу смог только более ловкий француз. Он хорошо охотился на зайцев. Увидев Чарльза, он ещё больше ужаснулся. Вся картина была похожа на то, что слуга окончательно сошёл с ума и решил убить своего господина. Но нет. Уолис крикнул: «Во имя Бога и во имя Христа», – и воткнул нож в руку. Браунт всё видел. Он лежал так же на кровати. И только когда Уолис начал оседать, Артемий увидел перемену в глазах больного. Из побледневших мёртвых зрачков загорелся жёлтый огонь. Подлетев к слуге, Чарльз действовал быстро и перевязал его руку. Окатив озлобленным взглядом мужчин, Чарльз выгнал их из комнаты.

Через несколько дней лорд переехал в свои покои. Артемий смог прокрасться в покои, пока Чарльза не было. Он уходил во двор Кремля, где его увидел царь и сказал: «Он пришёл в себя? Знатно. А то мой палач занят на этот месяц».

– Вы сильно поранились? – Артемий знал, что сейчас у Браунта чувства стали сильнее и вернуться он может в любую минуту.

– Я научился не вредить себе сильно. Пока я сидел напротив его «гроба», я понял, что он, когда злится, становится собой. А моя глупость его всегда злила. Он ещё разозлился из-за волос.

– Почему греческий язык тогда вы спросили?

– Я не смог понять, что он бубнил себе под нос, когда лежал и страдал. Это был не английский, не итальянский. Другой язык. Может, латынь. Что-то древнее.

– Я найду человека с латинской основой языка. А разве Джакомо не знает латынь или греческий?

– Он умеет читать и немного говорить, а тут он говорил длинные фразы и не повторялся.– Мне лучше идти, иначе меня постигнет дьявольская кара.

– Надеюсь, этой ситуации больше не повторится. И тот рассказ Де Напыщенный Балбес расскажет.

– Я постараюсь.

Артемий выскочил из покоев всего за несколько минут до прихода Браунта. Тот метался и грозился, что подтвердило то, что новых ситуаций со страданием не будет.

Глава 16. Олива

«Печаль не заразна. Мой дорогой брат, она всего лишь маленькая деталь в понятии деяний наших. Ты должен грустить. Но не волнуйся. Приведите его ко мне, и я дам ему слово Божье. И милость его», – молодой священник расставлял свечи по кругу.

– Дедушка, может, ты мне ответишь: почему лорд такой? Он сейчас снова грустный. Отказывается от еды. А был же весёлым и раздражительным.

– Француз рассказал о греках? Мне приснился сон, где я видел этого убитого. На его голове был тот обруч, и он сказал, что если ближе, то сильнее, а если накрыть тяжёлым, то и смысла нет. Очень странно. Раньше я бы отправил Джакомо в ад, где ему и место, но сейчас не могу так сделать. Он же бедный ребёнок.

– Тяжёлым?

– Да. Как там сын патриарха? Видел его?

– Угу, он уже смог «поприветствовать» лорда. После этого он снова впал в апатию.

– Ох, Джакомо не может грустить. Он слишком весёлый.

Маленькое помещение было таким тёмным, что зашедший в него останавливался и закрывал глаза. «Воистину Божие место», – прошептал слуга. Иерей дёрнулся и хлопнул так громко, что весь алтарь наполнился этим звонким звуком. Молодой священник несколько раз недовольно вздёрнул руками. Он прочитал молитву и перекрестился. «Нет ничего важнее тебя, нет ничего святого. Где ты, там будет дух мой для защиты и благодарности», – дверь открылась, и холодный воздух проник в помещение. Накинув длинное покрывало на голову и плечи, священник вышел из церкви. Перед ним был маленький человек во всём чёрном. Его голова была покрыта так же, как и у молодого человека. С первого взгляда могло показаться, что это статуя, но человек сделал несколько шагов и проговорил: «Вы пожените меня с Богом, иерей Глеб?». Молодой человек подумал о блаженном, пока человек не снял своё покрывало и прекрасное лицо Джакомо не озарило всё вокруг. Здесь был именно Салай. Его мягкие красные глаза излучали любопытство и надежду. Ничего скорбного или похоронного. Глеб впустил его в святое место церкви – алтарь. Столик со всякой утварью стоял перед несколькими иконами. Салайно медленно прошёл мимо стола и, увидев хлеб, схватил его и откусил. Иерей только мог смотреть, как рушатся строгие наказы. Если бы кто-то увидел это, то быстрая смерть была бы благодатью для такого поступка и преступника. Но в это время вряд ли кто-то пришёл бы помолиться. «Плоть Христа нашего нельзя поглощать без ритуала», – сказал Глеб и вышел из оцепенения.

Джакомо прошёл дальше и обнаружил закрытую ёмкость с красным вином. «И кровь его тоже нельзя», – уточнил он, приближаясь к гостю всё ближе и ближе, чтобы схватить его и выгнать. Тогда Джакомо одним движением скинул покрывало, и оно с тяжестью рухнуло около иконы Богородицы, открыл миску, второй рукой вытащил бокал из-под шерстяной ткани, которая лежала около стола, и наполнил его. Сделав несколько глотков, он сморщился и хотел бы выплюнуть, но злобный взгляд иерея не позволил ему это сделать. Молодой человек прибрал волосы до плеч за ухо, чтобы успокоиться. Потом прошёлся по лёгкой бороде, а далее закрыл глаза и стал молиться вслух: «Богородице Дево, радуйся, Благодатная Мария, Господь с Тобой: благословенна Ты в женах, и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших. Достойно есть яко воистину блажити Тя Богородицу, Присноблаженную и Пренепорочную и Матерь Бога нашего. Честнейшую Херувим и славнейшую без сравнения Серафим, без истления Бога Слова рождшую, сущую Богородицу Тя величаем. Аминь». Джакомо наблюдал за этим. Его взгляд поменялся и стал озорным. «Ты не изменился, Джироламо, только сан принял более правильный», – потешился Дьявол и поставил бокал рядом с хлебом. Больше ни одного слова, ни одного вздоха в сторону друг друга они не сделали. Лорд вышел из церкви и направился в свои покои. Глеб остался стоять там, где и стоял. Он с осуждением осмотрел «плоть и кровь» и покрывало. Ещё одно представление от Джакомо удалось. Опять взгляд как на суде ведьм. И уход, за который священник отпустил ему всё, что он сделал. «Нет в мире столько постоянства, сколько в тебе, Боже. Зачем ты послал его мне. Я не могу его исправить. Только взять и отправить на костёр», – тихонько, чтобы не напугать святые лики, проговорил иерей. Кинжал, который ему передали, был ещё при нём. Искусно инкрустированный, он стоил больше, чем земля, что казалось, и меха, камней и жемчуга. И несколько локонов волос, оплетённых на самом лезвии, и видных капель крови. Иерей ознакомился со всеми историями, связанными с воскрешениями и возвращением в этот мир. Он считал: если сын Божий вернулся, значит, такое может произойти снова. Пока он ехал в Москву, ему доложили о странностях посла. И о его изменениях. Кинжал попал к нему совершенно случайно. По переезде в Английский двор некоторые сундуки упали, и слуги смогли разнести некоторые вещи. Но перед священником их страх вырос, и они отдали несколько предметов. Кинжал в руках Глеба стал горячим. Он не обжёг его руку, но смог привлечь его внимание. Уолис успел передать информацию об оружии Чарльзу. Его это также не привлекло. Но Джакомо, похоже, понял, как это может ему помочь. Но, чтобы достать кинжал, нужно узнать священника. Сам кинжал хранился под одеждой Глеба рядом с распятием. Прогуливаясь по дворику Кремля, иерей увидел мирно сидящего лорда. Тот наслаждался видом и считал царских гусей. Создания бегали от одного угла к другому, гакая и расправляя крылья.

Джакомо слегка расстроился, что не мог запечатлеть их. А в его памяти жить они будут очень мало. Художники не могут долго держать какую-то картину. У них есть более широкий край для воображения. Подходя ближе к лорду, Глеб услышал несвязный бред: «Здравствуй, здравствуй. Речка, небо тёмное, звёзды – свечки, а луна – блюдце. И пылает огонь костра. Не колдунью будут на костёр нести, а влюблённая будет бежать к своему суженому. Огонь очищает, как говорит поп. Огонь дал нам всё: от долгой жизни до хорошей улыбки. Час, час даст мне контроль за временем. А суженый ждёт меня на том берегу, когда он примет от меня тот самый венок. Венок из сладко пахнущих трав и васильков. Плыви, плыви, ты, мой венок. Венок судьбы. Венок моей жизни».

– Вы знаете про праздник язычников? – спросил иерей, встав перед послом.

– М?

– Иван Купала. Вы же знаете историю этого праздника? Наши люди веруют в Господа нашего, но не отказываются от этой языческой агонии.– Я не знаю про ваш праздник. К тому же откуда вы знаете про него? Ты же священник.

– Иван Купала считается языческим праздником. И неслучайно — ещё у идолопоклонников в день летнего солнцестояния было принято совершать ритуалы очищения и омовения. Считалось, что искупавшись в этот день в каком-нибудь водоёме, можно избавиться от болезней. Некоторые полагают, что название «Купала» связано именно с этими обрядами. Другие же уверяют, что праздник получил такое имя, поскольку был посвящён некоему Купале — «богу полевых цветов и плодов». Но тогда откуда же взялся «Иван»? Появился он как раз после крещения Руси. После принятия христианства все языческие традиции пытались во что бы то ни стало искоренить, но сделать это было непросто. Поколения славян воспитывались на старой вере многобожия, и нелегко было отказываться от привычных обрядов и традиций в пользу новых. Поэтому на Купалу перемешались поверья православия и язычества, а молитвы святому Иоанну Крестителю перемежались с купаниями в озёрах и реках, ночными гуляниями, прыганьем через костры. В итоге решили просто заменить праздник Купалы праздником Рождества Иоанна (Ивана) Крестителя — пророка, предсказавшего пришествие Мессии и крестившего Спасителя в водах реки Иордан. Однако заставить людей забыть древние обряды так и не получилось, а вот название изменить удалось: в народе языческий и христианский праздники «соединились» в один — день Ивана Купалы.

– Я недавно начал думать, что прыгать через костёр уже противоестественно. Но также эта мысль меня не отпускала. А теперь понимаю. А когда этот праздник?

– Через три дня. Я хотел поехать на юг, чтобы наставить на правоту Бога неверных.

– Юг, где берега, море и нашли золото в кургане. Серьги в виде богини. А браслет – монет?

– Да. Вы этим интересуетесь?

– В какую сторону нужно ехать? Я отправляюсь в самые ближайшие дни.

Глеба позвали. Священник поклонился послу и быстрым шагом направился к звавшему. Душа его была заключена в сомнения по поводу «дьявольского» посла. «То, что он так быстро исцелился, – дьявол взял на себя эту обязанность. Нет в мире столько же сил для зла. А этот посол чуть не умер, а сейчас рассматривает голубей и гусей во дворике. Дьявол! Сатана здесь был. Он тут управляет двором», – выслушивать подобные разговоры было сложно. Но Глеб взял себя в руки и начал собирать вещи.

Через несколько дней он услышал ропот. Слуги быстрыми шагами переходили из одной части Кремля в другую. Когда иерей спросил: что произошло, – ему ответили, что посол пропал. Глеб отправился к Чайновым – отцу и сыну.

– Ты же с ним так миловался? – грозно спросил Михаил сына. Глеб прошёл в покои и остановился перед столом, около которого родственники выясняли отношения.– Я не знаю, батюшка. Не знаю, куда он направился. Я бы не отпустил, зная всё.– Святой отец, – Михаил заметил молодого человека, тот приложил руку к большому серебряному кресту и поклонился.– У вас что-то случилось? Что вы так негодуете?– Посол. Этот мерзкий лорд свинтил.– А его слуга, батюшка?– Так же. Не похоже, что они уехали обратно с радостью. Сбежали. И тут я не уверен, что будет с ними.

Глеб выслушал всё о тяжёлой судьбе, но, как подобает священнику, только пожелал, чтобы Чайнов выстоял это несчастье, что сделает его сильнее. Сам же иерей отслужил свою мессу и, последний раз приняв пищу, отправился в путь на юг. В земли владычества невежд – турок, которые уже несколько десятков лет держат эти земли у себя и проповедуют чушь. Путешествовать он любил налегке. Конь, несколько книг, пропитание на четыре дня и покорность духа предстоящим приключениям.

Найти лорда не входило в обязанности священника. Его просвещение стояло выше этой ничтожной цели. Однако в поисках быстрее продвинулся Чайнов, отправив во все стороны, особенно в южные, ищеек. Эти люди и должны были отправить весточку о местонахождении мужчины. И только этих людей на своём пути и видел иерей. Он не мог нормально разогнать коня, из-за чего путь увеличился вдвое. Решив пойти по другому пути, более тайному и священному, для себя неожиданно Глеб наткнулся на двух людей. Уже была ночь. Лес, через который лежала некоторая часть пути, пах корой деревьев и листьев. Рядом с маленьким лесом было озеро. Остановив коня, иерей смотрел на впереди стоящих людей. Сначала он подумал, что это ищейки, но такие люди знают, что ходить по пути «Голгофы» нельзя. Дорога заканчивалась двумя маленькими монастырями. «Значит, неместные», – заключил Глеб и решил свистнуть. Звук привлёк сов, но не людей.

– Дай мне крылья, и я улечу. Дай мне кусок хлеба, и я буду поражён твоей щедростью, ведь так, иерей Глеб? – этот голос священник слышал, и перепутать его нельзя было. Джакомо Салайно. Этот оттенок злорадства и восхищения. Магнетизм его голоса заставлял подчиняться ему. «Чёртов демон», – промелькнуло в голове Глеба, но всё-таки он ответил.

– Там было не так. Возьму ли крылья зари и переселюсь на край моря, – и там рука Твоя поведёт меня, и удержит меня десница Твоя – из Псалтири 138:9,10.

– Одно и то же. Не морочьте людям голову, – Салай посмотрел на всадника, и вся его увлечённость им ушла. Он снова с интересом наблюдал за действием на озере. Горели огоньки, и зажглись костры.

– Иван Купала. На это нельзя смотреть. Бог запрещает такое.

– У вас с Богом очень близкие отношения. Даже я бы сказал, интимные.

– Не глумитесь. Чайнов скоро голову сыну отрубит из-за вас. А вы брехаете на нашего Всевышнего.

– Он не посмеет.

– Он казнил первого сына. Как наказ царя. Так что следите за языком.

– Вы спросили: почему я сбежал? Уолис, – перед Глебом появился слуга. Его лицо было скрыто вуалью, – сделаешь, как договорились.

– Да, господин.

– Я всё равно пойду на юг. Мне надоело так жить. Так что вы не сможете меня остановить. Или идите со мной, или не перечьте мне!

Как только первые люди начали перепрыгивать костры, Чарльз оторвался от этой картины и, запрыгнув на свою лошадь, отправился дальше в путь. Слуга и священник поспешили за ним. Глебу было не привыкать. Его путешествия с высшими чинами были обыденностью, и он мог спокойно отказаться, но ему стало интересно. Его покой был нарушен. Через часть леса Браунт проскакал так быстро, что его помощники не поспевали. Перескакивая упавшие большие ветки, Чарльз увидел нечто. Он увидел яркие лампы, которые ослепили его. Глеб остановил лошадь лорда и спросил про его самочувствие. «Я видел что-то тяжёлое. Железное. Оно передвигалось на четырёх колёсах, и лампы были передо мной. Видно, это сатана», – ответил он, убирая пот с лица. Всё остальное путешествие было без происшествий. Джакомо не приходил. А Чарльз вёл себя чересчур спокойно. Перейдя земли неверных, поля и степи, они оказались около моря. Спокойного в этот сезон. Но Браунту нужны были не морские обитатели или то, что было скрыто под толщей воды на дне. На одном из холмиков росла олива. Уже умирающее растение не производило чудесного аромата. Разведя огонь, подготовив чан, Чарльз выдернул кинжал Джакомо, который он бережно стащил, когда тот пытался отдышаться от увиденного, и проговорил: «Ничто не вечно. А ты пусть земля тебя пожрёт, чтобы ничего не мог принять ко мне. Спи с миром». Глеб засмотрелся во время ритуала на скалы на той стороне, где заходило солнце. Вскрик слуги он воспринял как сигнал. Обернувшись, он увидел лежавшего лорда около оливы, закрывающего своей рукой шею. Кровь быстрой струйкой вытекла из тела, а его волосы обратились в белую копну сена. Около его головы лежал обруч с рубинами, около бедра – меч, а около руки – кинжал. Перекрестившись, Глеб прочитал молитву и, поцеловав крест, воздал благодарность почившему.

Иерею не показалось, что это злодеяние – лишение себя жизни – было грехом. Нет, восстановление божественной силы и воли. Теперь все потомки должны были очиститься от той ненависти, которая нависла на них с самого первого убитого.

Часть 3. Сценарист. Глава 17.

«…всё хорошо. Перестань волноваться. Со мной всё хорошо. Разве есть повод волноваться?» – последние слова Нивена были очень странными. Он был напуган или зол. У парня быстро менялось настроение. Что очень настораживало всех. «Ты должен вернуться домой!» – на утверждение последовало: «Я, конечно, вернусь». Вот оно, начало конца. Начало головокружительного конца.

Кот открыл лапкой дверь и вальяжно зашёл в комнату. Он запрыгнул на кровать и начал играть с волосами парня, который, уткнувшись в подушку лицом, сладко спал. Один удар грозной лапкой по носу – и парень уже проснулся. И недовольно посмотрел на причину варварского рывка, вырвавшего его из сна. – Мистер Джи, перестань.

Парень потянулся за телефоном, посмотрел, сколько времени. Он откинул одеяло и по привычке пошёл на кухню. Мужчина средних лет сидел в плетёном кресле и читал газету.

– Нивен, ты поздно сегодня проснулся. Во сколько ты вчера лёг? – Где-то возле одиннадцати, – парень достал тарелку и кружку из ящика. – Надо ложиться раньше. Я сколько раз тебе говорил, – мужчина фыркнул. – Хорошо, сегодня лягу в девять, – парень крутился возле плиты. – Что ты приготовил? – Гренки. Нивен, ты раньше такое слово интересное говорил, мне оно очень нравилось, – парень уставился на мужчину. – Я хочу его услышать, и почаще. – Как скажешь, папа.

Мужчина мягко улыбнулся. Они сели завтракать. Нивен заварил чёрный крепкий кофе, чтобы окончательно проснуться.

Нивен, которого родные называли Джакомо Цициано Венце, был парнем невысокого роста. Блондин от природы, он имел хрупкое телосложение и мягкий голос. Иногда Нивена сравнивали с ангелами да Винчи. Он был очень похож на них. Тонкие брови, тонкие губы и серые глаза на лице вызывали восхищение у незнакомых людей. Природа также подарила его хорошими чертами характера: жизнерадостностью, бережливостью, заботливостью. Но имелась и плохая черта – истеричность. Хорошие стороны, конечно, перевешивали плохие.

Мистер Марк Цициано Венце был более крепкого телосложения, чем сын, и имел более строгие черты лица. Изо всех сил Марк пытался воспитать сына хорошим и исполнительным человеком. Хотя его характер не совсем подходил для воспитания. Ревнивостью, эгоистичностью и хвастливостью Марк испортил отношения не только с Нивеном, но и со многими родными людьми. Самым большим ударом Марка, после которого сын ушёл из дома, была смерть матери Нивена. Парень сейчас остыл и вошёл в положение отца, но всё равно имел какие-то обиды.

Работал Нивен сценаристом в театре. Новый театр «Магнолия» имел четыре зала: два больших – театральный и для кино – и маленькие. Есть клуб аудиокниг, где люди приходили и слушали какую-то книгу, развлечение для детей и три клуба для подростков. Большой комплекс, в котором работали многие друзья и знакомые Нивена, стоял напротив парка. Рабочая неделя Нивена – это все будни и редко суббота, её называли премьерной субботой.

Нивен привёл себя в порядок и пошёл на работу, Марк решил присоединиться. Работал он недалеко от театра. Они разговаривали обо всём.

– Тебе понравился мой подарок? – Нивен остановился возле входа в театр. – Очень, спасибо, сынок, – Марк обнял его. – Будем отмечать день рождения? – Да, наверно, если ты придёшь. – Кроме меня никого не будет? – Мне нужен только ты. Зачем мне другие? – Я вечером приду, приготовлю что-нибудь. – Хорошо.

Нивен подарил отцу новый телевизор. На стареньком телевизоре Марк почти уже не видел, картинка была уже блёклая. А новый стоял в коридоре. Мужчина не успел его подключить. Но к вечеру подключит обязательно.

Нивен работал по девять часов в день, и рутина с бумагами сильно его изводила. К приходу Марка сын приготовил два салата.

– Я думал, ты будешь позже, – мужчина посмотрел в спальню и увидел новый телевизор, стоящий на месте старого. – Я отпросился. Ну, выглядело так: «Отпустите меня», – и меня отпустили. – Ха, – Марк улыбнулся. – Ты на хорошем счету – это хорошо. А что в духовке? – Курица, она будет через десять минут.

Мужчина сел на своё место за столом. Нивен бегал от одного места кухни к другой. Марк следил за этим. Иногда он видел у сына маленькие крылышки. Когда всё было готово, они сели за стол. Нивен рассказывал обо всём.

– Спасибо, что установил телевизор, – Марк поднял бокал. – За тебя, мой ангелочек, – Нивен сделал то же самое. – Мне было несложно.

Они выпили, и Нивен полез за второй бутылкой.

Проверив погребок, он вытащил красное вино. Марку это не понравилось.

– А тот мулат не будет против, что ты придёшь завтра с «запахом»? – Он сейчас лежит дома, так что не узнает. – Точно? – Да, я даже приходил к нему, чтобы он прочитал новую пьесу. – А что с ним случилось, что он лежит дома? – Упал с лошади, которая чего-то испугалась. С ним всё будет хорошо. Но, если тебе будет проще, я попрошу один день у него. Только завтра. – Хорошо. Он добрый? – Не всегда. Но в целом да. – Красивый? Я слышал, у него андрогинность, ты сам мне говорил об этом. Бедный, мучается, наверно, – Нивен посмотрел на отца и рассмеялся, Марк удивился такой реакции сына. – Он не болеет, пап, – сквозь смех говорил парень. – Андрогинность – это не болезнь. Он просто похож на красивую девушку. Хотя для видящего и так понятно, что это мужчина. У нас же были девяностые. «Героиновый шик»[1] и всё такое. Ты живёшь в прошлом. – У тебя есть фото? – Марк подсел ближе к сыну. – Только общая, – Нивен посмотрел на отца. – У него есть вторая половина.

Парень полез в телефон за фотографией. Его телефон зазвонил. Парень ответил:

– Да, мистер Лерейн? – Извините, что звоню так поздно, но завтра вы можете прийти ко мне, чтобы посмотреть пьесу «Завтра новый день»? – Простите, – Нивен посмотрел на отца. – Я хотел взять на завтра выходной. – Зайдёшь ко мне. Это всего на десять минут. Вы заболели? – Я на празднике. – А, завтра в два сможете? – послышался звонкий смех. – Да. – Хорошо, до завтра. – До завтра.

Нивен положил трубку и показал общую фотографию театра.

– Какой красивый. Что сказали? – Сказали завтра зайти. Я останусь у тебя? – Да, конечно.

Подготовив комнату сыну, Марк не мог нарадоваться. Бывшая его комната стояла уже три года пустой, а сегодня ночью всё будет как раньше. Кое-что распечатав на принтере, Нивен пожелал хороших снов отцу и лёг спать. Хотя мысли о том, что его нашли, пугали. Австрийский археолог, который копается в развалинах в Ирландии, написал ему. Встретившись с ним, Нивен не почувствовал облегчения от обретения новых родственников. Всё найденное археолог забрал с собой, кроме осколка кинжала – рукоятки – и ожерелья.

Дом директора театра, в котором работает Нивен, находился за городом. Всего двадцать километров от края Лондона. Парню пришлось сесть на автобус, чтобы приехать туда. Красивый домик в современном стиле. Три этажа и стеклянная крыша.

Нивен подошёл к двери и позвонил. Когда ему открыли, он смотрел в сад, который уже увядал. Наступала осень. На пороге стоял Кай, брат соседа Лерейн. Юноша крикнул директору и пошёл в свою комнату, которая находилась на втором этаже. Нивен немного стеснялся идти вглубь дома без хозяина. Роберт не заставил себя долго ждать.

– Как праздник? – мулат подошёл к парню. – Достаточно хорошо. Пьеса ещё не закончена. Я думаю над окончанием. – Хорошо.

Несколько минут пораздумав, Нивен решил спросить наболевшую для него тему у директора театра.

– Мистер Лерейн, я хотел пойти работать по специальности. Мне не хотелось бы вас так удивить в будущем, когда найду работу, – парень глотнул воздуха. – И когда вы найдёте работу? – Примерно через месяца четыре. Я хотел съездить отдохнуть перед работой. – Когда отпуск? – А, – Нивен задумался, – можно со следующей недели? – Хорошо, – пожал плечами Лерейн. – На следующей неделе, – директор медленно проговорил фразу, записывая её в свой дневник. – Всё. Завершите пьесу и можете уходить в отпуск. – Спасибо.

Нивен отказался от чая, который предлагал Роберт, и поехал в театр, чтобы накопать свои зарисовки для концовки. Кое-как дождавшись автобуса, он уехал в город. Роберт Лерейн – добрый, даже чересчур. Что с его внешностью не сходится. Он достаточно красив. А в школе и колледже, где учился Нивен, такие люди были тем самым злом. Если человек красив, ему можно всё. А может, они были слишком высокого мнения о себе. В отличие от них, Роберт входил в положение своих работников и помогал чем-то. С Нивеном и другими он общался на равных, хотя сохранял «вы».

В театре жизнь шла своим чередом. Актёры учили свои роли, прыгая по сцене, оператор проверял камеры, и администратор проверял всё. Кроме Нивена в театре работал ещё один сценарист – Арми Токс. Он был парнем в теле. Хороший рост в метр и семьдесят четыре сантиметра. Серые глаза и пухлые щёчки умиляли всех. Он имел хорошие внешние данные, которые могли сделать из него актёра. Добрый, заботливый и милый. Нивену было хорошо с ним. Ведь две низкие самооценки могут дать положительный результат для них. Его эгоистичность портила всю картинку. Но Арми пытался держать себя в руках.

Быстро найдя его возле стенда представлений, Нивен подошёл к нему.

– Привет, Арми, – Цициано Венце посмотрел в программу. – Привет, – искренне улыбнулся Токс. – Как ты? Что-то ты сегодня поздно? – Ездил к Роберту, чтобы посмотрел, – парень хлопнул по сумке. – Хорошо, – он кивнул в сторону друга. – Арми? – Тоже хорошо. У твоего вчера было день рождения. Поздравляю. – Спасибо. – Смотри, что он, Лерейн, поставил две твои пьесы в один день, – в белой бумажке чёрными буквами было дважды имя Венце. – Ну и что? – победно улыбнулся Нивен. – Я тебе проиграл. – Мы не соревновались. Просто так вышло. Ты не выбросил мою макулатуру? – Нет. – Спасибо.

Нивен преспокойно выдохнул. Он каждый день что-то писал. Может, в его бумагах найдётся что-то. Зайдя в кабинет, парни расселись по своим столам. Стол Арми находился рядом с дверью, а Нивена – у лоджии. Они выходили на неё и смотрели, как идёт представление, подмечая ошибки, чтобы их исправить в будущем.

На душе Арми лежало две пьесы и рассказ для детей, которые играли в соседней «сцене». Он писал более медленно, но глубже погружая в проблему. На нём почти всегда были драмы, а на Нивене – комедии.

Разгребая свои зарисовки, Нивен нашёл подходящую концовку. «Ура, ура, ура!» – прокричал он, показывая листок Арми. Парень, поднявший глаза, похвалил коллегу. Дописав пьесу, Нивен закрыл все свои папки, лежавшие на столе, и откинулся на спинку кресла.

«С тобой всё хорошо?» – Арми заметил, что друг весь побелел. Он подошёл к окну и открыл его. Также он сбегал до чайника и налил ему горячий чай с сахаром. Цициано Венце немного отпил и снова откинулся на спинку.

– Тебе одеяло подать? – Да, а то что-то не хочется заболеть перед отпуском. – Поздравляю. – Что-то ты меня так много раз поздравлял за сегодня. – Сегодня просто такой день. – Я сегодня сдам пьесу, и на следующей неделе я иду в отпуск. – Да, тебе нужно отдохнуть. А то ты выглядишь ужасно. – Я посижу дома, и всё нормально будет. – Может, поедешь куда-то? – Возможно. Я подумаю над этим.

К вечеру Нивен вернулся в свою квартиру. Покормив кота и сев за рабочий стол, парень написал на листочке какую-то мысль. Для него очень важную мысль на данный момент. Он отложил бумагу и пошёл на кухню поесть. По его телу бежали мурашки. Он сам понять не мог: почему он так чувствует себя. Он ничего такого не сделал. Открыв сайты наобум, он смотрел на новости, которые его несильно волновали. Быстро поужинав, он лёг спать. Кот прилёг рядом с ним.

Утром Нивен проснулся в девять. Открыв глаза, сначала он даже не обратил внимания на часы. Телефонный звонок окончательно его разбудил.

– Да? – хриплым голосом спросил он. – Нивен, ты свободен сегодня после одиннадцати или у тебя планы есть с утра? – Какие планы, Арми? Сейчас же на работу. – Уже девять, Нив. И в театр не надо. – Что? Почему? – Его закрыли на проверку. Тебе СМС от Роберта не приходило? – парень включил громкую связь и посмотрел сообщения. Действительно, сообщение от Лерейн пришло. «Сегодня, 19.10., в театре «Магнолия» будет произведена проверка технического оборудования. Всем, кроме администратора Р. Мансона, не приходить на работу». – Вау. – Я уже подумал, ты отключился, – Арми засмеялся. – Просто я бы проспал, а сейчас я истинно отдохнул. Куда ты предлагаешь пойти? – Просто погулять. В кафе можно. – Ну, давай. Только давай в двенадцать? – Хорошо.

Нивен сделал зарядку и утренние процедуры, почистил зубы и умылся. Покормив кота, он сам сел есть. Лёгкий салат и тосты со сладким чаем. После завтрака он выпил лекарство для ума, чтобы улучшить запоминание. У него всегда была плохая память, доставшаяся ему от матери. А сейчас ещё прибавилось это чувство тревоги. После поездки в Ирландию он заболел тревогой и печалью.

Перед встречей парень написал две зарисовки, чтобы потом придумать пьесы или рассказы. Встретились они на своём месте. В парке, на скамейке напротив маленького озера с уточками. Они давно договорились, что это место будет постоянным. Можно сказать «когда», а «где» они оба понимали. Арми сидел и читал книгу. Нивен подбежал к нему и упал на скамейку, на которой сидел Токс, вытащив наушники из ушей.

– Куда пойдём? – Нивен улыбнулся. – Я вижу, ты в хорошем настроении. Очень хорошо. Пойдём в новое кафе на новой улице? – А что там такое? Если ты меня даже позвал… – Арми встал и подождал Нивена, и они пошли по парку в сторону нового кафе. – Там специальный чай и десерты. Я хочу тебя туда отвести перед твоим днём рождения. – О, – Цициано Венце положил ладонь на грудь. – Это так мило. Это уже традиция. Ты уже три года водишь меня в новые места в городе. – Ладно тебе. Просто под твой день рождения открываются хорошие и интересные места. – Хорошо, что там за место?

Они говорили о многих вещах. О меняющейся погоде. Она похолодала, ведь наступала зима. О новых планах у молодых людей. Арми решил поехать к родственникам в Ирландию. Токс искренне пытался выяснить у Цициано Венце планы на будущий период о Рождестве и Новом годе.

Новое кафе было очень маленьким, сделанным в викторианскую эпоху, но подавали современные блюда. На прилавке лежало множество разных десертов, от простых кексиков с красивым рисунком до чипсов из корня лотоса. Арми взял чипсы из корня лотоса, а Нивен – чешские кнедлики. Он давно хотел попробовать это лакомство. К каждому блюду прилагался рецепт, чтобы приготовить дома. Ещё молодые люди взяли чай «Медовые орхидеи».

– Очень вкусно пахнет, – Нивен отпил чай. – Да, действительно. Хорошее место. Надеюсь, твоему отцу понравятся кнедлики. – Лучше пусть, чтобы мне они понравились.

Цициано Венце остановился перед столбом, смотря на парня в длинном чёрном пальто. Нивен присмотрелся к нему и осторожно подошёл. Арми проследил его действия.

– Клавдий? – спросил Нивен перед носом парня. – О, привет, Нивен, Арми, – парень вытащил из ушей наушники и мило помахал рукой. – Ты попал в очередь, – Арми подошёл ближе. – Держи, надеюсь, понравится, – Нивен достал из сумки свои кнедлики и отдал Клавдию. – О, не надо. Я подожду своей очереди. – Бери, ты же болеешь. Я думал, ты сидишь дома. – Я сидел, – медленно проговорил Клавдий. Немного помявшись, парень взял мешочек с лакомством. – Спасибо. – За это ты мне поможешь. – Ага.

Клавдий Бовари был ростом с Нивена, худощавый после болезни, он был похож на вампира из-за бледной кожи и тёмных кругов под глазами. У него был какой-то шарм из-за строения лица. Впалые щёки и узкие карие глаза, тонкие припухлые губы. Он был племянником Лерейна и работал в театре дяди в качестве дизайнера костюмов и второпланового актёра. На год младше Нивена. Молодые люди быстро сдружились на общих темах. Но из-за болезни Клавдия они виделись теперь очень редко.

В таких отношениях Нивена и Клавдия Арми чувствовал себя не очень хорошо. Он был третьим лишним. Его не спрашивали о вопросе, интригующем их. Все замечали странное отношение Арми к Нивену. Это были не дружеские отношения, а уже романтические. Но сам Цициано Венце ничего не видел странного. Весь путь от кафе до дома Цициано Венце Нивен и Клавдий разговаривали обо всём. Важной темой была болезнь Клавдия. Арми шёл за ними, смотря на машины и их марки.

– Я зайду к тебе? – спросил Клавдий, скрестив руки на груди. – Да, как раз отдашь долг за кнедлики. – Как скажешь. Извини, Арми, что украл его у тебя. Не ревнуй, – Арми, чуть покраснев, уставился на Нивена. – Не придумывай. Я сегодня вечером скину свой рассказ, оценишь? – Да, – ответил Нивен, открывая дверь. – До завтра, – попрощался Арми. – До завтра.

Единственное, что хотел Нивен попросить от Клавдия, – только подшить его костюм. В последнее время Нивен был под сильным стрессом, что отразилось на его теле. Почти все вещи стали «висеть» на нём, как на вешалке. Клавдий умел шить и подшивать. Его мать держит маленькую швейную мастерскую. Одной работнице помогал Клавдий, там он и научился всем основам. Парень пометил, насколько ему нужно подшить чужой костюм, и упаковал его в пакет. На чай парень согласился.

– Тебе какой? – Зелёный. – Угу, – Нивен быстро поставил чайник.

Разговор, который начался ещё на улице при Арми, продолжился на кухне. Кот Джи начал тереться об ноги хозяина. Через несколько минут он начал орать.

– Перестань! Сейчас, – прошипел Нивен коту. – Покорми его. Иначе он меня съест. – Что там есть-то? – Что-нибудь.

Нивен покормил кота, и тот, потёршись, пошёл спать в спальню хозяина.

Немного поболтав, Клавдий засобирался домой. Ещё раз поблагодарив Нивена за лакомство, он ушёл домой. Нивен сел за стол и стал записывать, что в голову приходило. Исписав одну страницу А4, он принялся за вторую. «Во имя Бога. Господь спасёт меня. Джакомо, уничтожь все напоминания обо мне. Нет в этом мире того постоянства, которое я мог бы принять. Я люблю тебя, Чарльз. Я хотел бы вернуться и предотвратить это. Ты был бы лордом, если бы я жил. Но сравнение, которым ты покрылся, меня угнетает не меньше тебя…». Было уже темно. В дверь позвонили.

«Как всегда не вовремя», – прошипел Нивен, подбегая к входной двери. На пороге стоял Марк. Парень открыл дверь, впустив гостя, и пошёл в комнату дописывать зарисовку. Марк постоял в проходе, смотря на сына. Он осторожно приблизился к нему и положил два билета на стол возле его левой руки. Потом аккуратно провёл по его волосам и ушёл. Нивен дописал последние слова и взглянул на билеты. Осмотрев их поподробнее, он оглянулся в поисках отца. Парень направился на кухню. Демонстративно показав их, он сел рядом.

– Зачем ты их купил? – мужчина отпил немного чёрного чая с бергамотом. – Мне подарили их. Я не люблю жару, ты же знаешь. Да, в Египте мне делать нечего. А ты любишь всё такое… археологическое. – Когда там вылет? – Нивен взглянул на билет. – Так это через четыре дня, – парень округлил глаза. – Кто так делает? – О чём ты? – О билетах. Может, у тебя паспорт не подходит для поездки. – Теперь я понимаю, почему меня спрашивали о нём. – Классно. – У тебя же всё хорошо с паспортом. Что ты копошишься раньше времени? – Кто со мной поедет? За такой маленький срок нельзя сделать паспорт. – Перестань и успокойся. – Ладно.

Нивен сел рядом с отцом и закрыл руками лицо. Марк начал гладить его по спине, успокаивая. К восьми Марк решил пойти домой. Нивен настоял на том, чтобы он остался у него. Было уже поздно и темно. Марк не стал отказываться, если сын настаивает, то почему бы и нет.

Глава 18

– Всего четыре дня?! Да уж. – Три дня. И теперь что мне делать? – Нивен переложил телефон на стол, включив громкую связь. – То есть… ехать! Нивен, тебе больше такая возможность не выпадет. Почему ты противишься? – Арми через трубку негодовал. – Мой паспорт может не подойти. Новые правила. – Ты же три месяца назад выезжал из страны. Думаешь, уже не подходит? – Сегодня пойду и уточню. Я выложил один билет на продажу. А, Арми, ты поедешь со мной? – Прости, но Лерейн сказал, что один только может ехать отдыхать, а другой работает. И так меняться будем. Ему не нужна ещё большая мигрень с нами. – Ну да. Я бы так же поступил. Так ты отпадаешь, Клавдий тоже. С кем мне ехать? – А Майк? Или Элизабет? – Тоже нет. У неё нет паспорта, только делает. У него недействительный. Неожиданный подарок. – Не беспокойся. Отдыхай.

На утренних нервах Нивен поехал проверять паспорт. Его паспорт оказался действительным. Прямая путёвка. «Здорово», – прозвучало у него в голове; это было и радостно, и беспокойно. Радостно, потому что он уже распланировал всё. А беспокойство связано с соседом по путешествию.

Парень не боялся путешествовать один. Учёба в Германии и получение второго диплома доказали, что парень хорошо ориентировался сам, и бояться нет смысла. Он начал обдумывать своё путешествие как одиночное. Нивен поехал в театр, чтобы предупредить директора о дополнительных днях отпуска. Ведь теперь он вернётся на три дня позже. Лерейн переспросил его о желании поехать. Парень ответил положительно и подтвердил, что это неожиданный подарок. Директор облегчённо выдохнул и дописал дополнительные дни. Арми сидел в кабинете, дописывая пьесу. Нивен зашёл к нему и рассказал о планах. Арми, не скрывая улыбки, порадовался за него. Также парень занёс законченную работу и прибрал своё место. Выкинув ненужные бумаги и протерев стол, он сел в кресло на балконе и смотрел пьесу, которую разыгрывали актёры.

Через час в кабинет сценаристов влетел Клавдий. Два парня были в шоке от такого. – Что-то случилось? – спросил Арми, округлив глаза. Увидеть Клавдия сегодня он не ожидал. – Просто подумал, что вы у директора, а вы здесь. – Что случилось? – уже спросил Нивен, вернувшись в кабинет с балкона. – Лерейн хочет сделать двадцать второго праздник вроде года с открытия, – Клавдий говорил через слово, пытаясь отдышаться. – Дыши глубже, – Нивен подошёл к парню и руку то поднимал вверх, то вниз. Клавдий выполнил упражнения и начал говорить более внятно. – Так вот… Лерейн ищет актёров на представление. Он будет ставить «Адевель».

«Адевель» – любимая пьеса Роберта. Он влюбился в неё, когда её принесли. Возможно, поэтому взяли Нивена на работу, потому что он написал её. «Жизнь и смерть, всё в ней есть и всегда будет», – Роберт процитировал фразу одного из персонажей. После её принятия её ставили семь раз.

– Зачем искать актёров? – Арми облокотился на стену после уборки пьес в специальный шкаф. – Ну, не все могут или не хотят, – Клавдий посмотрел на Цициано Венце. – Он просил, чтобы ты выбрал себе персонажа и сыграл его. Будет какой-то сюрприз. – Какой? – Откуда я знаю. – Ты его племянник. Ты всё знаешь. – Сейчас не знаю. Извини. – Почему ты работаешь? Ты же ещё на больничном. – Ну да. Просто надоело дома лежать, – Арми захихикал. – Нет, правда. Все свои любимые сериалы я досмотрел. Мне скучно. Ах да, Нивен, я подшил твой костюм сегодня днём. – Он у тебя с собой? – Да, хотел тебе вечером занести. Я слышал, ты уезжаешь в Египет. – Типа того. Ах, – прорычал Нивен, – теперь нужно искать пьесу.

Клавдий сбегал за костюмом. А Нивен нашёл пьесу. Арми отказался от такой милости. Цициано Венце предположил, что сюрприз связан с его днём рождения, но уверенности в этом не было. А Арми не стал даже предполагать.

Нивен выбрал сэра Митса. Лорд Мист был неудачником, в которого вселился его предок, знаток всего на свете. Сама пьеса была о переселении душ. От одного времени к другому. Предки живут по своим правилам, а потомки – по своим.

Клавдия кто-то задержал в коридоре. Отдав пакет с костюмом, парень рухнул на диван, доставая телефон. Нивен примерил готовую работу. – Хорошо смотришься, – заметил Арми, не сводя с коллеги глаз. – Спасибо, Клавдий. – Мне несложно. Ты выбрал? – Да. – Ох, Клавдий, можешь сказать Лерейну о том, что я завтра приеду в одиннадцать? – Почему? – парень напрягся. – Поеду к врачу. – Какому? – Всё тебе расскажу, – Клавдий грустно цокнул.

Сидя на скамейке перед кабинетом врача, Нивен слушал аудиокнигу «Смерть в Венеции» Томаса Манна. Стрелка часов неумолимо приближалась к девяти. Дверь открылась, и голос с какой-то хрипотцой и тоской позвал парня. Нивен вытащил наушник из левого уха, быстро скомкав их, и положил в карман. – Цициано Венце Джакомо, присаживайтесь.

Врач-психиатр доктор Вайз Миллиг, известный в своих кругах. Он помогал даже в тяжёлых случаях своим пациентам. Невысокого роста мужчина, уже с сединой на висках, всегда был в тяжёлых очках и с задумчивыми коричневыми глазами. Всегда опрятный, с деловым видом, внимательно выслушивал всех пациентов. К нему попасть достаточно сложно, но возможно. Мать Нивена работала с ним, и из-за этой давней дружбы он решил сделать маленькое исключение из своих действительно жёстких правил. Он был человеком дела, и отступать от этого было последним делом. Принципы и жизненные законы сделали его тем, кем он был, – гением в своём деле.

Доктор Миллиг познакомился с Нивеном, когда парню было шестнадцать, после трагической смерти его матери. Постоянные беседы с тогда ещё подростком помогли тому вернуться в общество. Состояние подростка было очень ужасным. Постоянные раздумья о смерти и смысле всей его жизни. Миллигу повезло. Он смог ухватиться за какую-то ниточку в душе юноши. Этой ниткой стал Марк. Доктор переговорил с его отцом, чтобы расставить все точки. Доктор предупредил мужчину, что его привычный способ решать всё мгновенно сейчас не сработает. Юноша не побежит в объятия отца просто так, и нужно подождать. Марк относился к этому не слишком серьёзно. Марк любил способ – всё само рассосётся. Но ничего не рассасывается просто так.

Нивен чувствовал себя хуже и хуже. Юноша, который был до трагедии немного полным, теперь терял вес на глазах. Толчком для Марка стала большая рана на руке сына. Нивен вскрыл себе вены. Кровь текла медленно. Марк быстро перевязал руку сына и вызвал скорую. До её приезда он гладил сына по голове, находясь в каком-то трансе. После такого инцидента Нивена посадили на таблетки и пригласили в клуб «Анонимных людей, которые чуть не свели счёты с жизнью». Марк начал следить за сыном очень внимательно, готовить ему специальную еду. Из-за проблем с питанием у Нивена появились первые признаки анорексии. Также Марк перевёл сына на домашнее обучение. Колледж, в котором обучался тогда Нивен, с радостью перевёл его и снял с себя такую ответственность за такого студента.

После смерти матери Нивен был в депрессии три месяца. Были моменты, когда юноша вёл себя адекватно и даже улыбался, но такие моменты можно было пересчитать по пальцам. Психиатр посчитал, что это более или менее нормальное явление. Нивен несильно следил за собой. Его волосы отросли и стали такими длинными. Золотистые длинные локоны придавали какую-то кукольность юноше. Через одиннадцать месяцев доктор Миллиг подтвердил улучшения. Марк сменил свою позицию, и ему она очень понравилась. К своему удивлению, ему понравилось быть заботливым и добрым к сыну.

Через полтора года Нивен догнал всё, что изучали его одногруппники, и смог успешно сдать экзамен и получить диплом, и не один, а два. Марк не мог нарадоваться. Курс был выполнен. Теперь только кошмары пугали Нивена. Хотя и они теперь были редкими случаями.

Болтая ногой, Нивен сидел в широком кресле напротив стола психиатра. Доктор пересматривал карточку пациента. Тяжело дыша, он закрыл тетрадь и посмотрел на Нивена. – Перестань, – мягко начал доктор. Нивен поставил ноги ровно и начал внимательно слушать. – Конечно, очень похвально, что ты пришёл ко мне перед поездкой. Это показатель моей важности в твоём психологическом здоровье. – Просто… Простите, доктор Миллиг, мне нужно знать. Мне рано куда-то уезжать? – Твой отец что говорит? – Ему подарили билеты, и он отдал их мне. Наверно, он даже не задумался. – Или он уверен в тебе. В любом случае я не могу тебя держать. Ты сам должен принять решение. Ты хочешь поехать? – Да, но я боюсь, что сойду с ума там. – У тебя остались таблетки? – Да. – Ты их принимаешь? – Нет. Вы же сказали, при большом стрессе. – Хорошо, – мужчина сказал очень тихо и медленно, опустив взгляд на листы на столе. – Нивен, если ты будешь принимать лекарства при большом стрессе, то всё с тобой будет хорошо. К тому же ты не думал, что это путешествие даст тебе новые силы для будущих достижений и в карьере, и в личной жизни? – доктор посмотрел на пациента, подняв глаза. – Да, я думал об этом. – Если ты будешь выполнять все рекомендации, всё будет хорошо. Перед поездкой поменяй что-нибудь в себе. Надень что-нибудь другое, смени причёску. Ты мне говорил об этом. – Я помню, но вдруг мне не пойдёт с короткими волосами. – Пойди в хороший салон, например, сегодня. Завтра ты проснёшься уже новым человеком. Всегда нужно менять в себе что-нибудь. И через какое-то время ты увидишь в себе изменения. – Хорошо. Я подумаю. Я хотел попросить у вас справку о моём здоровье, если будут проблемы с моим… прошлым. – Хорошо. Я не вижу проблемы в твоей поездке. Смело поезжай, только смотри вокруг и принимай лекарства в случае необходимости. Это всё. – Угу.

Доктор провёл некоторые тесты и, удовлетворённый результатом, написал справку. Нивен попросил копию. Мужчина не стал отказывать. «Удачного тебе отдыха, Нивен», – проговорил доктор, немного растянув имя парня и понизив голос.

Нивен тихо выдохнул, выйдя за дверь. Посмотрев в приложении автобус, молодой человек пошёл на него. Через час он был в театре. Арми бегал между актёрами, раздавая указания. Нивен прошёл по центральной дорожке к сцене, остановившись перед четвёртым рядом, уставившись на парня впереди. – Здравствуйте, Рэй Файнт, – совсем тихо проговорил Нивен, но Рэй его услышал. – И тебе здравствуй, Нивен. – Мистер Лерейн не любит, когда так сидят, – Цициано Венце наблюдал за позой сидящего: ноги на спинке другого кресла. – О, я разрешу эту проблему.

Не успел Рэй размахнуться на большее, как пришёл Роберт. – А, Нивен, – Лерейн подошёл к нему. – Надеюсь, Клавдий передал мои слова. – Да, я выбрал и выучил, – Роберт округлил глаза, находясь в приятном шоке. – Вау, он первый, кто выучил, – Рэй поставил ноги ровно. – Перестань, а то не получишь, что просил. – Только не «еврейских» пельмешек. Нет! – Роберт нахмурил брови, кинув в парня сценарием. – Руководи! – твёрдо заключил Лерейн.

Нивен кинул сумку на кресло второго ряда, где сидел Рэй, и вспрыгнул на сцену. Роберт сел и начал наблюдать.

Вся репетиция длилась три часа, разделённых на маленькие перерывы. Клавдий всё время сидел с директором, разговаривая о костюмах и декорациях. Все попрощались и пошли по домам.

С утра Нивен был как на иголках. Сердце сильно колотилось в его груди. Молодой человек выпил успокоительного. Немного придя в себя, он отправился в театр. В нём готовились с полной отдачей. Актёры прогнали два раза всю пьесу. Потом начали разговаривать обо всём. Почти все актёры были молодые, которым ещё не было и двадцати семи.

Перед последним прогоном Нивену позвонил отец. – Да? – Нивен, ты где? – На работе. Где мне ещё быть?! – Сегодня ты во сколько приедешь домой? – Около пяти. – Хорошо. И не рычи, хорошие мальчики не рычат. – Ага, – Нивен завершил вызов и пошёл на сцену.

«Всё отлично», – сказал Рэй, хлопая. Актёры переглянулись. Само представление было поставлено на три. При продолжительности в полтора часа это было хорошим выбором.

Пьеса началась с представления главных действующих лиц – Адевеля, прекрасного юноши, пытающегося завоевать сердце юной Рекми. Но перед ними вечно стоят преграды, и они должны преодолеть их. Роберт и песни разбавляли основное действие. Главное волшебство – это эффекты, которые появлялись на сцене и стенах, в декорациях. Зрители удивлённо наблюдали за действием на сцене. Нивен бегал по сцене, играя то дьявола, то святого. Под конец всего представления появились языки пламени. Один из актёров вышел вперёд, между двумя огнями. Сняв маску, директор поклонился. Посыпались валом аплодисменты. Нивен отступил назад за директора, разглядывая балконы. На одном из них он увидел отца, сидящего в сценарном балконе. Лерейн рассказывал о том, как ему повезло с людьми, которые находились рядом с ним. – И главным в этом, – Роберт протянул руку к Нивену, – Нивен Цициано Венце, – он проговорил имя с такой лёгкостью, что казалось, что Роберт ещё был в неге пьесы. Молодой человек вышел к директору и мило улыбнулся.

«Это подарок от всех», – закончил Лерейн, передавая ему коробочку с красным бантиком. Нивен поблагодарил всех и сошёл со сцены. Арми подъехал к нему, когда тот был за кулисами. – Может, ты откроешь? – Ага. Сейчас.

Они подошли к окну с широкими подоконниками. Прислонившись к нему, Цициано Венце быстро открыл коробочку. Она была маленькой, украшенной красным бантом. Внутри лежала бумажка с пожеланиями всех работников театра. Нивен поджал губы и мило улыбнулся Арми. Под маленькой картиной, написанной Лерейном, лежал ещё один подарок – ключи. Осмотрев их, парень вопросительно посмотрел на Токса. Тот кивнул в сторону выхода, и они направились туда. Уже в дверях послышался выстрел. Молодые люди не обратили внимания на звук, который был далеко. – Что за звук? – выйдя из раздумий, сказал Нивен, когда они отошли от театра. – Может, что-то запустили, – предположил Токс. – Но сейчас твой подарок. Закрой глаза.

Нивен выполнил просьбу. Пройдя несколько шагов и завернув в какой-то угол, они остановились. – Открывай, – Цициано Венце несколько раз поморгал и взглянул на вещь под белой тканью. Подойдя к ней, он снял её и увидел мотоцикл. – Вау, спасибо… большое. – Да, пожалуйста, – сказал Марк, выйдя из-за угла. – Так чей это подарок? – спросил Нивен, сев на мотоцикл. – Мой, – ответил Марк. – Ты так смотрел на него в центре. – Ты сказал, что никогда мне не купишь мотоцикл, что это очень опасно, – сын решил отколотить отца. – Лучше езди на нём, чем вечно в пробках. – Спасибо. Получается, все знают про мой мотоцикл? – Нет. Я подложил ключи позже всех. – Хорошо, – Нивен посмотрел на руль, опустив голову. – Но прокатиться я могу? – спросил он у отца, подняв голову. – Конечно, – Марк подошёл к нему и отдал права. – Только осторожно на поворотах, юноша. – Хорошо. Арми, я могу тебя докинуть до дома, если ты не против? – Не против.

С ветерком они быстро доехали до дома Токса, который находился от театра в квартале. – Во сколько ты завтра уезжаешь? – В семь вечера из дома. Вылет в одиннадцать. – Лучше раньше выехать. – Не начинай, новый папа, – Нивен игриво улыбнулся. – Ладно. Завтра я тебя уже не увижу. Ты хоть звони мне, когда будешь в Египте. – Хорошо. – Пока. – Пока.

Домой Нивен вернулся только через полчаса, хотя расстояние между его домом и домом Токса небольшое. Сняв верхние вещи, он направился к тёмнушке. Взяв чемодан и вытащив его в зал, Нивен поужинал бутербродами с чаем и пошёл спать. В самолёте вряд ли он выспится, а силы всегда нужны.

Глава 19

Посмотрел билет и показал рукой место. Нивен без эмоций нашел место и сел у окна.

Хельмут плюхнулся рядом на кресло. Нивен проснулся от такого действия со стороны парня. Хельмут был сильно расслаблен. Нивен, который очень любил личное пространство, был недоволен, но у него было мало сил что-то возразить. Да и Хельмуту было что-то сложно возразить. Его черные густые брови, голубые глаза, немного пухлые губы были очаровательны. Хоть и отличался он остротой в скулах. Красивый, немного грубый, но что-то в нем было. Посмотрев на него, Нивен мог сразу сказать, что у него была завышена самооценка. Но разговаривать с ним было приятно. Пока самому Хельмуту это нравилось.

Пристегнув ремни, они приготовились к полету. Дюралюминиевая птичка катилась по взлетной полосе. Набрав высоту, она оторвалась от земли и полетела в теплую страну.

Весь перелет Нивен спал. Единственный раз, когда он проснулся, был завтрак. С неохотой он открыл глаза и посмотрел на Хельмута, который переписывался с кем-то. На завтрак подали булочки с колбасой, сыром и всякие печеньки. Парень взял чай, насыпав в него сахар. Он его выпил. После сладкого и безделья Нивена клонило в сон.

К приближению к аэропорту все пассажиры услышали голос пилота.

«Дорогие пассажиры, мы подлетаем к международному аэропорту Каира, пристегните ремни, уберите столики. И всем удачного отдыха», – проговорил он.

Нивен потянулся и пристегнул ремень. Хельмут ещё спал. Цициано Венце из лучших побуждений пристегнул его ремень и медленно поднял кресло. Молодой человек проснулся, когда Нивен поправлял его рубашку. Заметив это, Цициано Венце стыдливо сел на свое место и посмотрел в иллюминатор.

Самолет сел в пять часов утра. Спокойно выйдя из него, Нивен направился к контролю. Пройдя его, он стоял и ждал, как на большой ленте-аттракционе приедет его багаж. Родной чемоданчик Цициано Венце прикатился к нему. Взяв его, он направился к выходу. Спросив на стойке, где находится его автобус, Нивен вышел на свежий воздух. Прохладный ветерок освежал его.

Автобус стоял в стороне от всех остальных. Номер в четыре цифры легко было запомнить, потому что читался с двух сторон одинаково. Увидев туриста, из автобуса вышел представитель отеля, молодой араб с короткой прической и в легком костюме.

– Имя, – парень-араб открыл блокнот и начал искать на приколотом листе имя.

– Нивен Блэк, – подождав, пока араб найдет имя, Цициано Венце осмотрел автобус. – Можно билет.

– Конечно, – Цициано Венце быстро вытащил билет из сумки и протянул его.

Представитель посмотрел его, найдя имя парня, отступил и жестом указал пройти. Водитель подошел к представителю и спросил о чем-то. Нивен понял, что они говорят о его багаже. Поклонившись, он взял багаж, открыл багажник автобуса и поставил его туда. Нивен вошел в автобус и сел на кресло возле окна. Достав телефон, он подключился к сети аэропорта и зашел в социальную сеть. Все еще спали. В сообщениях к отцу и Арми Нивен отправил сообщение: «Я прилетел. Все хорошо.».

Парень удобно устроился в кресле. Хоть он и спал в самолете, но состояние у него было такое, будто его пытали бессонницей. Перелеты он плохо переносил. Сумку он расположил на коленях и вглядывался в ночное здание аэропорта.

К автобусу приближалась группа. Араб быстро их проверил и закрыл блокнот, что-то крикнув водителю. Люди уселись на места. Место рядом с Нивеном осталось свободным. В непонимании, где Хельмут, он начал осматривать автобус. Араб это заметил и сел рядом с парнем.

– Что-то случилось?

– А, нет. Одного человека, – араб открыл блокнот и проверил. Его ручка остановилась на имени отца Нивена.

– Это не мой родственник, я продал билет. Имя же можно будет заменить в отеле?

– Да, можно, – уже на ломаном английском ответил араб. Нивен понял, что он ничего не понял о сути их разговора.

Интуитивно посмотрев в окно, парень увидел Хельмута, который и не пытался спешить, а легкой развязной походкой прогуливался до автобуса. Араб подбежал к двери и почти выхватил билет у Хельмута. Смотря его, он ручкой ткнул в автобус. Араб сам открыл багажник и положил маленький багаж.

Через десять минут автобус тронулся с места и направился к выезду из аэропорта. Молодой араб встал перед первым рядом, положив руки на кресла.

«Меня зовут Махмут. И я приветствую вас в нашем отеле «Гранд Резорт». Мы приедем в отель через час», – он сказал свои приветственные слова и сел на свое место.

Дорога была мягкой. Нивен не выспался, но отдохнуть смог. Автобус заезжал на территорию отеля, и Махмут стал будить туристов. Полная остановка, дверь открыта. Нивен почти выпрыгнул из автобуса и, посматривая на деревья в парковой зоне, забрал багаж. Цициано Венце наконец-то мог выдохнуть полной грудью, а вот Хельмут нахмурился.

Ресепшн находился в нескольких метрах от остановки автобуса. Когда все вышли и багаж был отдан, автобус уехал. Ресепшн находился в большом круглом зале. Посередине этого зала стояла стойка из красивого красного дерева, диванчики – по углам. Двери и окна были в своеобразных рамах, по углам были разрисованы всякими узорами. На потолке была большая шикарная люстра. Весь зал был в пастельных тонах, и в солнечных лучах он становился воздушным и легким, но сейчас он был освещен только люстрой и светильниками на стенах.

Нивен сел на диванчик, спрятанный в растениях. Ни одного администратора не было у стойки, и все туристы стали маяться ерундой. Нивен листал статьи на разные темы, от анатомии до истории.

Когда появился администратор, прошло десять минут, все туристы были вымотаны и хотели в свои номера, чтобы отдохнуть и поспать немного. После появления администратора появился еще один. У стойки теперь работали. Группа из двадцати двух человек стала ждать.

Молодой парень и молодая девушка стали называть фамилии из списков. Махмут прошел мимо гостей и прошел к стойке, отдав блокнот. Нивен посмотрел на него. В тот же момент Махмут указал на него и Хельмута, сидящего в другой части зала и общающегося с одной дамой. Цициано Венце стало не по себе.

После того как Махмут отошел от стойки, Нивена позвали. Он со страхом подошел к стойке, отдав паспорт с билетом. Администратор, которого звали Бри, судя по табличке на стойке, посмотрел документ и стал искать в компьютере. Нивен решил сразу рассказать о билете.

– Знаете, тут такое дело, – Нивен поставил локти на стойку. – Билет моего отца я продал Хельмуту. Можно же это исправить? – молодой администратор, не отрываясь от монитора, положил перед ним листок.

– Пишите имя, фамилию и имя, фамилию человека, которого продали и кому продали, – с каким-то пренебрежением сказал Бри. Это не было обычным поведением, а какой-то усталостью, а Цициано Венце попал под его руку.

– Хорошо.

Нивен взял бумагу и стал писать. Выводя последние буквы имени «Хельмут», он понял, что позабыл его фамилию. Фыркнув в сторону Хельмута, он позвал его.

– Что-то случилось?

– Как твоя фамилия?

– О, ты забыл. Амир, – Нивен вписал последнее слово в графу, отдав листок администратору.

– Причина, – мимолетно взглянув на лист, сказал он.

– Мне так и писать: «продал»?

– Да, – Нивен выполнил это и вернул лист.

– Подпись и дата, – парень подписал.

– Всё? – спросил Цициано Венце.

Администратор просмотрел все и поставил печать. Спросив у второго администратора, они начали что-то обсуждать на арабском. Нивен начал нервничать и сильнее, чем он мог предположить. Хельмут все это время стоял рядом и следил за действиями администраторов. Нервы Цициано Венце вылились в то, что он начал бесконтрольно сгибать пальцы, причиняя себе боль. Он начал дышать более глубоко, чтобы немного успокоиться. После он сначала легко, потом сильнее начал бить по стойке ладонью. Хельмут наблюдал за ним как за антикварной игрушкой. Бри, увидев, что состояние туриста становится хуже, принял решение.

– Можно воды? – тихо сказал Нивен, начиная рыться в сумке.

– Конечно, – Бри отошел от стойки и принес воды.

Цициано Венце выпил таблетки и закрыл глаза, считая до десяти. Хельмут решил немного помочь парню, встав рядом с ним, начал говорить очень спокойным и медленным тоном.

– Да, я знаю, что для вас это, типа… – Хельмут изобразил кавычки, –… «проблема», но давайте побыстрее. Мы все-таки пролетели так много километров, уставшие, вымотанные, нервные. Давайте сделаем это быстро. Просто поменяйте имя с фамилией и всё, – за всю свою речь он стал высокомерным, подняв величественно голову и изогнув брови. Бри, не желающий проблем на свою голову, а вот от таких туристов можно было бы легко их получить. Он пересмотрел номера и выдал новые листы.

– Подпись здесь и здесь, – указал он карандашом. На выданном листе было уже имя с фамилией и паспорт, Нивен подписал его дрожащей рукой. Хельмуту тоже выдали листок, он уверенно его подписал. Отдав их Бри, он взглянул и направился в служебное помещение. – Вот ваш ключ, – обратился он к Нивену, немного подобрев, – Д3. Ваш, Хельмут, В203. Приятного отдыха.

Хельмут взял свой чемодан и чемодан Цициано Венце. Сам Нивен побледнел. Бри позвал Махмута и попросил того проводить гостей до номеров, особенно Нивена.

Представитель провел гостей по коридору, который выводил к большой танцплощадке. К нему вели все дорожки отеля. От него было несколько метров до шведского стола. Еще было темно и прохладно. Махмут попросил коллегу о чем-то и сказал номер Нивена.

Пройдя по одной дорожке, Махмут показал Хельмуту дорожку, ведущую к его корпусу. Но Амиру это не понравилось. К тому же он думал, что корпус Нивена будет рядом. Махмут его успокоил и отправил в свой номер. Хельмут немного поломался, но согласился. Попрощавшись с Цициано Венце, он пошел в свой номер.

Нивен чувствовал себя опустошенно. Махмут отвел его к номеру. Цициано Венце не стал сопротивляться. Они вышли из корпусов и двинулись к маленьким домикам-номерам. В одном из них Нивен должен был жить. Песочного цвета стены и снаружи и внутри дома были как будто он выстроен из песка. Махмут открыл дверь ключом и запустил гостя. «Ваша кровать на втором этаже. Сможете сами дойти», – сказал араб, показывая на второй этаж рукой. Нивен ответил положительно, потирая переносицу. Парень поблагодарил представителя, что тот проводил его, и пошел на второй этаж. Положив телефон на тумбочку, он упал на кровать и сразу уснул.

Проснулся Нивен в двенадцать. Тяжело открыв веки, он осмотрел номер. Перевернувшись на левый бок и взяв телефон, он посмотрел время, включив вай-фай. Телефон загрузил сообщения, и он начал вибрировать. Нивен потер переносицу. Сообщение пришло от отца: «Позвони мне, когда освободишься». Нивен «смахнул» его. Также было сообщение от Арми, кого-то дальнего родственника и Роберта. В первую очередь он открыл сообщение от начальника: «Хорошего отдыха, Нивен.». Парень улыбнулся. Откинув одеяло, он округлил глаза. Он уснул в том, в чем приехал. Посмотрев перед собой, он уставился на перила, полностью сделанные под песочные холмики.

Вся спальня была сделана в персиковом цвете. Прямоугольное помещение: вместо четвертой стены были перила и лестница, на противоположной стене было окно, пластиковое белое окно. Посередине стояла большая деревянная кровать с вставками из золотой фольги на ножках. На потолке находился вентилятор. Пол, выложенный красным камнем.

Встав на пол, Нивен почувствовал холод. Камень не нагрелся из-за недостатка солнца, потому что все окна были зашторены. Он поморщился. Подойдя к окну, он распахнул шторы, пуская солнечные лучи в комнату. Спускаясь по лестнице, он осматривал номер. Открыв шторы на первом этаже, Нивен закрыл глаза от солнца. Оно было обжигающим. Когда его глаза привыкли к свету, он осторожно открыл их. Перед его глазами было море. Красивое море, переливающееся в солнечных лучах. Песок белый, море синее, чудеса. Глаза Нивена действительно радовались, хотя и устали от такого количества света.

Ответив на все сообщения, которые пришли за ночь и утро, Нивен шмыгнул носом и решил ещё поспать. Только на улице, под зонтом, чтобы насладиться морским воздухом и витамином Д. Надев лёгкие вещи из шелка, он открыл дверь во внутренний дворик. Снова бегло оглядев свои временные владения, дворик выглядел как персональный выход к морю со столиком и зонтиком. Всё-таки парень был счастлив, но состояние у него было от таблеток очень вялое. Побочным эффектом была сильная сонливость.

Проспал весь день под навесом. Обед и ужин ему принесли в домик. Поев, Нивен приступил к написанию новой пьесы про дьявола, который был самым прекрасным, что затмил даже собственную «жену». Потратив несколько часов до вечера, когда солнце уже отдавало свои последние лучи тепла, он решил прогуляться по пляжу. Народу ещё было много. Желание пройтись по влажному тёплому песку у него было, но он быстро погасил в себе этот порыв. Нивен не очень любил воду. Особенно море. У него сразу возникали мысли нежизненного характера.

Пройдясь два километра вдоль берега, он повернул назад и на свое же несчастье повстречал Хельмута. Тот вальяжно наблюдал за несколькими молодыми женщинами. Он выглядел так, будто они все ему принадлежали, а он следил, чтобы ничего с ними не произошло. Но Нивен знал, что видят они друг друга впервые и больше часа мнимого знакомства не пойдет.

Оторвавшись от своей игры в хозяина, Хельмут переключился на Нивена. Парню нужно было пройти мимо мужчины. И он это сделал. Хельмут окликнул его.

– Наше знакомство подошло к концу?

– Да нет. А почему…

– Я завтра поеду с одной дамой на экскурсию на границу, – перебил мужчина, изредка смотря на своих «жен», – Поедешь с ними? Место ещё есть.

– Я подумаю. Но когда выезд?

– В девять. Около выхода. Тот араб будет ответственен за наше путешествие.

Ничего не ответив, парень пошел к своему домику. Там был уже ужин. Он ещё был горячим. Было несколько причин не доверять Хельмуту. Было в нем что-то дьявольское. Однако само путешествие к границе тоже наводило на сомнения.

Глава 20

Выбравшись из пещеры, Нивен увидел что-то необычное. Свечение от скалы. Он огляделся вокруг. Его окружали горючие пески рядом и палящее солнце над головой. Он хотел скрыться от всего этого. Поэтому принял свечение как прекрасную иллюзию, и он направился к нему.

Около другой скалы он увидел вход. Это был вход в гробницу. Её обворовали уже очень давно. Но здесь было прохладно, и Блэк мог дышать без платка, который очень затруднял дыхание. На стенах были иероглифы, а на дальней стене виднелся крест. Парень удивился: «Крест? Похоже, это место обжили новые христиане». Вход был без двери. Песка было тоже мало. Это место посещали. Но эта импровизированная церквушка находилась очень далеко от цивилизации. Крест висел на железной конструкции. Внизу под ним был ритуальный стол: чаша с вином и блюдце с хлебом. «Пей кровь, ешь плоть. Христос будет щедр с тобой. Пей вино, поедай хлеб. Будешь почитаем ты всю жизнь», — вспомнил стишок Нивен. Уставившись на крест, под которым виднелся анх – знак жизни, парень не заметил, как в гробницу зашли.

– Что заглядывать? – Здесь живут христиане. Поистине странная граница. – Мне сказали, что тут человека убили. – Что? Когда? – Старое поверье какое-то. Не знаю, если честно. Там было, что одного юношу не любила мачеха, потому убила его здесь. Из тела появился росток. Но за столько веков он погиб и покрылся песком, — мужчина оглядел потолок, — по той трещине текла кровь. Поедешь на рынок? Он будет до возвращения в отель. – А у меня есть выбор? – Тебя могут высадить раньше и дойдёшь пешком.

Нивену очень хотелось сказать что-то обидное на такой тон, но не стал. Осмотрев импровизированный алтарь Христу, он услышал тихий голос. Он исходил откуда-то сверху. «Беги от меня. Не слушай меня. Не смей насмехаться надо мной», — такой через слово разборчивый голос заинтересовал Блэка. Но над ним могут быть люди, хотя он одёрнул себя. «Какие люди? Скала. Острая, крутая», — ударил себя по лицу он. Хельмут вышел на палящее солнце и умудрился споткнуться. Нивен вышел за ним и придержал бедолагу, чтобы тот не упал на острые, мелкие камни. Хельмут вместо горячей благодарности только кивком подбодрил спутника идти впереди него, чтобы снова не рухнуть где-то.

Махмут высматривал туристов, как пастух. Но начал нервничать из-за Нивена, так как он долго не появлялся, но сразу как светлая макушка явилась из-за угла храма, то переключился на других. Поездка до границы была утомительна. Возвращение тем более. Все делились своими впечатлениями, так как все в основном были в парах. Хельмут не терял возможности со своей спутницей. Нивену же стало очень одиноко. Сейчас это чувство нахлынуло, как водопад, мелкими каплями. Он взял телефон и набрал несколько сообщений: «Здравствуй, я знаю, ты занята. Но мне просто хотелось высказаться, что скучаю». «Твое возвращение будет праздником для меня, Роза». «Я сегодня помолюсь за тебя, чтобы здравие и удача тебя не покидали».

Хельмут, который сидел сзади Нивена, краем глаза прочитал сообщения и удивился одиночеству последнего. «Любовь, значит», — высокомерно подняв голову, мужчина уже знал, что приложить новому знакомому.

На рынок Блэк не захотел идти. Он был единственный, кто просто хотел обратно в отель. Махмут был с ним, чтобы проследить, что турист доберется в целости. «Не забывайте, что вечером будет праздник. Оденьтесь хорошо», — повторил араб, когда они дошли до внутреннего дворика отеля. Нивен кивнул, хотя знал, что не пойдет на праздник. Теперь он думал только о своей розе.

В его домике все было убрано. Обессиленный после поездки, он сел на край кровати и засмотрелся на море. Он даже не заметил, как телефон завибрировал. На автомате приложив его к уху, он услышал знакомый голос.

– Джакомо, это ты? – Да, да, — почти загипнотизированным голосом ответил парень. – Ты спишь? Я не буду тебя тревожить. – Нет, нет. День такой. Либо «да, да», либо «нет, нет». Я по тебе скучаю. Когда ты приедешь? – Оу, уже через несколько дней. Надеюсь, ты приготовишь пиццу. – А, я? Нет. Меня не будет неделю. Отцу подарили поездку в Египет. Меня отправили. Даже не сразу подумал о тебе. Как тебе Турция? Твоя давняя мечта осуществилась. – Да, конечно. Знаешь, мне кажется, что я узнала свои корни, а ты их знаешь? Когда прибуду, все расскажу. Особенно о Госпоже Ночи. – Тюн? Я что-то думал об этом. – Тебе хоть нравится отдыхать? – Да, я всю жизнь отдыхаю. Но мне одиноко. – Но скоро мы приедем. Не волнуйся. Пока-пока. – До встречи, Розалин.

После разговора у Нивена появились силы. Он закончил черновик пьесы. Разбросал по папкам заметки и стал собираться к празднику. Ужин в этот день он отменил, придя к администратору за час до положенного времени подачи. При отеле был хороший ресторан турецкой кухни. После разговора с Розалин ему очень захотелось именно ее. Оделся он скромно: бело-молочный хлопковый костюм-двойка. Пока он рылся в сундучке со своими украшениями, то нашел ожерелье. Оно уже не было таким, как раньше. Камни побледнели или выцвели, а сама основа покрылась пленкой. Но если не знать о его первоначальном виде, но и сейчас на шее Нивена оно было прекрасным. Его волосы уже с видной сединой были выкрашены в блонд, чтобы хоть как-то скрыть постыдный ген. Презрительно фыркнув на свое отражение, он проговорил молитву, которую придумал сам: «О, Боже, ты видишь меня всегда. Так дай мне силы пережить и это. Твое благословение превыше всего. Твой внимательный взгляд облегчает мне путь. Но, если есть такой человек, который хотел взлететь на крыльях своих, то не обдирай их. Дай ему эту возможность. Аминь», — и вышел из домика.

Молитву посоветовал придумать психиатр. Его очень волновали мысли юноши, и, чтобы тот думал больше в положительную сторону, он дал ему такое задание.

Ресторан заполнили люди разных возрастов. Они все были одеты торжественно, широко улыбались и бросали друг на друга многозначительные взгляды. Хоть и Блэк прочитал свою персональную молитву, ему хотелось убежать. Избежать такого количества людей. Администратор показал на свободный столик, и он, как тень, проскочил к нему. Только немного придя в себя и насчитав до десяти, он приготовился заказывать, как его позвали. «Господин с французским ожерельем», — тот голос парень понял сразу. Вездесущий Хельмут ударил Блэка по плечу и упал напротив. Нивен не боялся людей, но опасался последствий, которые могут произойти. Резкая решимость и гневный поток были ему не близки. Он ощущал себя лилией на волнах зеркального озера, не принадлежа ни себе, ни другим. Даже Розалин не может удержать его в этих убеждениях.

Мужчина быстрым движением руки отобрал у подошедшего официанта меню и также быстро заказал суп и плов. Нивен же, находясь под шоком, просто хлопал глазами, хотя со стороны нельзя было сказать о его растерянности. Несколько минут молчания дались обоим очень тяжело. Хельмут вытащил из-под рубашки кусочек лезвия, которое сейчас выполняло роль украшения, на двух цепочках.

– Был на рынке. Вот что купил. Классно же? — Нивен засмотрелся на «украшение» и только надпись зацепила его взгляд. – «Ч. Брау». Похоже, это часть меча. Кинжалы именами не помечали. – Точно? — опустив взгляд на лезвие, мужчина пожал плечами и перевел взор на шею собеседника, — Какое дивное колье. На рынке приобрел? Не видел тебя. – Привез из экспедиции. – Оу, учёный. – Первой и единственной. – Брау… Звучит как пирожное или печенье, — Нивен, вспоминая слова профессора о найденных вещах и остатках, возмутился. В замке было упоминание о Браунте, и кусочек лезвия был одним из нескольких предметов, которые остались от него. – Похоже, что это Чарльз Браунт. Он был лордом в Ирландии. Так что можно проявить к нему уважение. – Ладно, ладно. Хочешь чего-нибудь выпить? Сегодня прекрасный день. – Я не пью, — опасаясь за свое паническое состояние, Нивен предпочел ничего не пить. Даже вода казалась ему с отравой. Его снова начали одолевать голоса. Таблетку он не выпил, но, судя по его состоянию, скоро придется. – Ой, не юли. Давай выпьем. За тебя, конечно, — Хельмут поднял пустой бокал.

Это Нивен принял как дурной знак. Официант принес красное вино и, открыв бутылку, разлил в два бокала. Никаких тостов, никаких речей. Хельмут залпом выпил вино и поставил бокал с таким звуком, что показалось, что ножка не выдержит. Нивен принюхался, попробовал несколько капель и с большой осторожностью понемногу. Нивен был суеверным, но все, что происходило около него, вводило его в панику. Кто-то разбил зеркальце, рассыпал соль и всё, всё. Зловещие знаки. «Подпиши здесь, мой дорогой Чарльз», — прозвучало так ясно и громко, что Нивен, стукнув рукой по столу, вполтона сказал: «Ничего и никогда». Хельмут удивился, но решил, что сказанное — это всего лишь догадки Нивена.

Через полчаса Блэк почувствовал внутренний ком, который катался внутри него и бил по желудку. Ещё немного, и казалось, что этот ком выйдет из него. Нивен встал из-за стола и без лишних церемоний поблагодарил мужчину за вечер и ушел. Кроме утомительных и раздражающих разговоров, Хельмут умел подчищать людей. Обычно такими жертвами становились женщины, которые при виде прекрасной мордашки были готовы на всё. Однако в этот круг входили одинокие и несчастные. Проводив нового друга до домика, мужчина жадно осмотрел помещение. Ничего ценного, кроме ручки от кинжала, он не нашел. Да и забрал с большим удовольствием.

Ночью Нивен не мог уснуть нормально. Ему постоянно что-то мешало уснуть на долгое время. Через каждые тридцать – сорок минут он открывал глаза и хватался за сердце, как за спасательный круг. Когда его состояние становилось лучше, он пытался поспать. Ночь он пережил, а наутро его начали посещать навязчивые мысли о смерти и ничтожности. Что-то такое уже было в Германии, а сейчас эти мысли пожирали его, не давали ему отдыха.

В комнатке охраны заметили странные явления на камерах. Один жилец вел себя неадекватно: бегал около домика, размахивая руками, лежал, как младенец, около дверей и бился головой о стены. Махмут был отправлен поинтересоваться у этого гостя о наличии у того наркотических средств. Когда араб приблизился к клиенту, то понял, что тут обычными словами не отделаться. Голова у него была разбита, руки истерзаны, а ноги в острых ранах от столового ножа. Волосы он также обрезал, задев кусочек правого уха. Вызвав охрану, Махмут позвонил в местную больницу, чтобы больного направили на принудительное лечение, пока его не пришлось хоронить, а это судебные иски и ущерб.

При поступлении в мед. учреждение у туриста спросили имя. Тот ничего не ответил. Тогда вписали данные из паспорта: «Поступивший: Джакомо Отто Цициано Венце». По номеру телефона араб ознакомил с положением дел отца Джакомо. Но, что больше заинтересовало Махмута, так это имя. Джакомо представился несуществующим именем. Его старые документы не были изменены, что давало дополнительные сложности при полной идентификации и поиске причин такого поведения. «Бредовое расстройство, попытки убежать от «демонов», самоповреждение и агрессия», — было записано на мелкой бумажке и вставлено в медицинскую карту.

Джакомо связали на кровати, чтобы он не мог снова повредить себе. Хельмут, узнав о состоянии друга, приехал в больницу, уговорив араба его проводить. Джакомо спал. Его накачали успокоительными, чтобы тот мог отдохнуть. Мужчина оставил под подушкой больного кинжал, который он смог собрать из лезвия с рынка и основы, украденной у Венце. Кинжал получился коротким, но милым.

Вечером Джакомо стало заметно легче. Он попросил воды у медсестры. Она смилостивилась и отстегнула несколько ремешков. Всё тело Джакомо заныло, и при поднятии у него хрустнули позвонки. Из-за крика в соседней палате медсестра оставила Джакомо. Враз ему показалось, что его опять зовут, а потом кричат на него. Почувствовав холод около сердца, он быстрыми и резкими движениями освободился от оставшихся ремней и открыл окно. С третьего этажа дул прекрасный, приятный ветерок. В коридоре наступила звенящая тишина. Медсестра зашла в палату и видела только играющий на том самом приятном ветерке тюль.

Глава 21

В больничной палате стояла тишина. Она была похожа на похоронную. Двое человек молились, двое поправляли цветы в вазе, а ещё двое пытались написать речь. В центре всего этого лежал молодой человек. Его состояние уже не было критическим. Он дышал сам. И врачи задавались вопросом: «Как он мог выжить? Какая невидимая сила держит его?». Его тело восстановилось частично. После шести месяцев в коме все потеряли надежду на его пробуждение. Египетский департамент здравоохранения отправил больного на родину и, даже сбросив его насильно, выставил себя в дурном свете. Уникальность случая заключалась в том, что больной выздоравливал слишком быстро. Зрачки его покраснели, что посчитали нехорошим знаком.

Отец и друзья Джакомо были рядом все это время. Джорджо успел уже столько раз себя проклясть, что нервный мандраж у него оставался теперь постоянно. В палату зашла девушка. Мужчина оторвал свой взгляд от сына и с нежностью улыбнулся посетительнице. – Розалин, – Джорджо поднялся и заслонил собой кровать, встав перед ней. Девушка увидела последствия «демонического» побега Джакомо. Хотя он сейчас выглядел намного лучше. – Он будто упал с холма или горы, а не с третьего этажа. – Да, выпрыгнул и упал прямо на каменные ступени. Ещё и старые, – она смотрела все время в одну точку – на фотографию Джакомо в Германии, которая стояла в красивой рамке на тумбочке рядом с больным. Там он выглядел таким счастливым. – Извините, что не посещала так долго. Вы, верно, огорчены. – Нет, нет, – он мельком глянул на её большой живот, – Я рад, что съездила, отдохнула до рождения ребенка. – Мне бы хотелось с ним, но он не любит Турцию. Я встретила так много людей там. Никогда бы не подумала, что мои корни именно там. – Это очень хорошо. Останься с ним, если хочешь. Мне нужно кое-что обсудить с его лечащим врачом.

Она кивнула и прошла к креслу около кровати. Джорджо следил за ней взглядом и с тяжёлой душой ушел. Розалин нагнулась над Джакомо. «Да, какой ты Нивен? Ты же Джакомо. И всегда им был», – её голос был твердым и яростным, – «Я прочитаю тебе стих. Не знаю. Может, ты его вспомнишь». Парень дышал сам, без специального оборудования. «Твоя земля даёт пищу. Мои мысли только про нее. Ту пищу, которая зовётся душой. И сладость души этой в красоте Неправильного лица, не в плавной походке. И в грусти, что заполняет весь дом. Когда зима приходит в один прекрасный летний день. И в радости, что может переполнить большие равновесные весы богов великих. Тогда наступает равноденствие всех благ мирских во имя нас».

«Нас», – тихо повторил Джакомо. Девушка села в кресло и взяла его за руку. Не прошло и десяти минут, как она решила рассказать про художника Джакомо «Салайно» Цициано Венце. О его красных глазах. О его талантливых руках. О его остром взгляде на мир и простоте его принятия.

На следующий день Джорджо пришел в непонятном настроении: он был рад, что в день рождения Джакомо тот ещё жив, но тот находился в коме. Розалин сидела около кровати и читала роман. Её тревожили мысли о ребенке, который должен родиться вот-вот. Цициано отвлёк её внимание от отца и ребенка. Они познакомились, когда Нивен привел молодую леди в свой дом при переезде. Миранда Розалин жила на несколько этажей выше его. Но ей уже не хватало средств, чтобы жить в той квартире, и Нивен предложил ей остаться, пока та не встанет на ноги. Молодые познакомились как соседи и стали жить вместе. Они не противоречили друг другу, даже когда Миранда захотела съездить в Турцию, куда лежало её сердце. Она не знала о ребенке и чуть не потеряла малыша из-за новости о безумии парня. Они не были женаты. В глубине души она хотела, чтобы он сделал ей предложение. Воспитанная в патриархальной семье, она нуждалась в фигуре над ней, хотя и противилась этому. Однако Джакомо был мягким и отдающим. Он не хотел быть над кем-то властителем, а только созерцателем. Не любитель ссор и выяснений, он отдал власть в руки Миранды. Её внутренняя потребность была восстановлена. Она имела почти мужа, который не торопился закрепить брак, и ребенка от него. Это вводило её в недоумение, как строить жизнь дальше. Особенно, когда любимый человек почти при смерти.

В день рождения Джакомо поставили клематисы в вазу и спели песенку. Миранда напевала её после того, как все ушли. Чувствовала она себя не очень хорошо. И, чтобы отвлечься от больного сердца, продолжала напевать уже любые песни: только бы не оставаться в тишине. В какой-то момент она заметила, что ресницы Джакомо начали подергиваться. А через час он с большой осторожностью открыл глаза, постоянно моргая от яркого света из окна. Девушка быстро задёрнула шторы. «Вот так, мой Джакомо», – мягким голосом проговорила она, медленно приближаясь к постели. После того как в комнате воцарился полумрак, больной шире открыл глаза. Она испугалась его глаз – красных. «Лукреция? Это и вправду ты?», – голос у Джакомо был прерывистым и тихим.

Через несколько лет в одном из многочисленных электронных писем своей подруге Миранда Розалин писала:

Это казалось странной привычкой. Но я была готова ею поделиться. Важное тут то, что я могу говорить открыто. Мне нечего бояться. Лучше уж я буду жить рядом с Салаем или Папи Си, чем с матерью и её новым мужем, который смотрит на меня, как на ветчину. Мне стыдно. Папи очень терпеливый. Он слеп. Но сама эта слепота особенная. Она проявлялась только в декабре и в начале января, то есть на новогодних праздниках. Он не видел ёлки, украшений и коробочек от подарков. После января к нему возвращалось зрение, и он с большим интересом рассматривал каждый подарок. Мои закорючки он возвел в шедевры. В то же самое время моя мама возвела меня в ненужную часть своей жизни и выбросила, как старую калошу.

И сейчас я приехала к Папи Си в Западный Корк. Ему арендовали дом в Ирландии. Он захотел тишины, рева ветра и мелких дождей. Его привычная, родная вилла в Италии ему очерствела. Холод ему был нужен. Пройдя через кусты колючек, я почувствовала странную боль в голове. Около ворот лежали свежие цветы, а на возвышении – каменный кельтский крест с именем Маринет. Я не стала задерживаться долго около него. На улице было так мерзко. Мне не нравился холод, но чего не сделаешь ради любимого человека.

Приезд к нему составлял целый ритуал. Я прилетела в Дублин. Потом меня посадили в маленький самолётик и перевезли в Корк, а там уже меня на машине везли, везли и везли в отдаленный уголок западного Корка. Земля, которая неровными краями уходит вниз. А внизу бушующий океан. Он такой волнительный и опасный. Небо серебристо-серое. Оно такое грустное, что зелёные луга выглядят очень депрессивно. Разве Папи так плохо? Разве ему хочется быть в такой атмосфере? Я только понадеялась, что погода к Рождеству наладится, а настроение появится.

Уже въезжая на территорию, моё сердце затряслось. Место это было недобрым. Новый забор заботливо был покрашен в красный цвет. После него был памятник, а рядом с камнем – букеты свежих цветов: роз и лилий.

Белый дом возвышался на краю обрыва. Он надёжно и, будто уже целую вечность, стоит там. Завывающий ветер меня напугал. «Он, как банши[1], орёт, взывает, чтобы его могли выслушать», – сказал мне таксист, ещё когда мы ехали. Мне так печально. Такое забытое место. Ритуал продолжался. Я прошла мимо длинной линии кустарника.

Дверь была украшена веточками кустарника. Я сейчас могла рассмотреть, какие острые шипы были на этих засушенных веточках. Я постучалась. Была тишина. Я испугалась за Папи. Он, наверно, там один. А он же слеп. Я отошла от двери и рассмотрела пейзаж, который открывался с этого места. Серо-пепельное небо, которое предвещало только мерзкий дождь, тёмно-зелёные луга с пасущимися овечками и коровами. Дикий океан бил по скалам, выставляя себя угрожающим соперником. Дверь со скрипом отворилась. За ней стоял молодой юноша азиатской наружности. Танг Шихао был очень милым пареньком. Он настолько скрытен, что многие в его семье думали, что он болен рассудком. Хотя он выдавал блестящие результаты. Впервые он решил помогать с Папи два года назад. Ему нужны были деньги. Очень срочно. Первый визит Шихао вызвал у меня болезненный трепет. А вдруг его моральные ценности позволят ему украсть деньги у слепого. Поговорив с Папи, он взял свою зарплату и погасил свои долги. Сейчас он третий год приступал к работе. С Папи не было сложно. Ему нужна была маленькая помощь с координацией. Он быстро запоминал расположение предметов и мог самостоятельно жить.

– Где Папи? – спросила я, уже снимая обувь в доме. Длинноволосый Шихао поклонился, приветствуя меня. Я рассмотрела его длинные завитые волосы. Он начал отращивать их после разговора с Папи. У Салая всегда были длинные пышные волосы. Шихао захотел такие же. Не думаю, что он чувствовал себя слугой, больше просто навигатором. – И тебе привет. Как ты? Как Папи? – Здравствует. Он слушал завывание ветра на заднем дворе. – А ты? Может, ты хотел провести Рождество с семьёй? – Нет, Госпожа Розалин. Вы не хотите меня видеть? – он положил свою маленькую руку на сердце. Тёмно-карие глаза забегали. – Нет, нет. Мне очень приятно, что ты останешься. Будем вместе праздновать.

Он указал мне путь и поклонился. Пол был сделан из белого камня. Такого холодного, чтобы ходить по нему босиком. Я, вспомнив детство, быстро проскочила и оказалась на кухне. Она была такой маленькой, что два человека с трудом разместились в ней. Деревянная дверь была распахнута. На скамеечке около входа снаружи сидел Папи. Мне стало не по себе. Обычно в доме звучала музыка. Тихая, мелодичная. Звуки леса, дождя и прилива. Или он любил сказки ночного леса[2]. Он мог слушать эти композиции днями, поэтому, когда я приезжала, все дни звучала музыка из динамика. Ближе ко сну она замедлялась и затухала. Когда я открывала глаза, она снова звучала. Это больше похоже на фон. Она не отвлекала, но могла навести на мысли. Такая атмосфера благотворно на него влияла.

Увидеть Папи после полугодовой разлуки было очень приятно. Он всё такой же: тёмные длинные волосы с видной полосой седых волос, заплетённые в две косы, бледная кожа, губы алые, руки ловкие и крепкие. Он был настолько удовлетворён, что даже первые морщинки у него пропали. Я смотрела на него несколько минут. И только двинувшись, сломала веточку, и он это услышал. Это была самая хрусткая палочка во всей Ирландии.

– Ты приехала, мой цветочек? – Да. Сюда сам дьявол не доберётся, – он усмехнулся. Эта ехидная улыбка была первой за весь этот год. – Если ему нужно будет, то доберётся, то и дел наворотит. – Папа сказал, что твоё здоровье ухудшилось. Что случилось? – Мне сейчас хорошо. Если ему так показалось, мне очень жаль его. Я хорошо себя чувствую. – В такой глуши. Тут даже овцы грустные. Почему ты не остался в Италии? – Нельзя быть на одном месте всю жизнь. – Ты неисправим. – Я прожил не одно столетие, дитя. Я хорошо понимаю, что значит быть на одном месте. – Да, ты рассказывал. О, боже, как тут холодно, – я съёжилась. Северный ветер продувал всё вокруг. Деревянные ставни трещали от его напора. – Пойдём в дом. Ты же замёрз. – Здесь так хорошо. Разве ты считаешь по-другому? – Я только подмерзаю, Папи.

Он с большим сожалением выдохнул и поднялся. Он открыл глаза. Они были мутными. Когда-то красные, наполненные будто лучшим вином, глаза померкли. Они были бледно-красными с янтарными отблесками. Вдалеке послышался вопль. Он был со стороны ворот. «Эти банши такие громкие», – заметила я и обернулась. Папи ещё несколько секунд послушал песнь ветра и вернулся в дом. «Поставьте тогда то, что на „трубе“», – недовольно поморщился он, так что его морщины стали явными. Под «трубой» он подразумевал колонку. Шихао поставил её около одного угла гостиной. В этом доме такое эхо. Я услышала свои шаги в другой комнате. Поэтому, когда колонку включили, звук без посторонней помощи быстро распространился по зданию.

Находиться в нём было холодно. Я даже не сняла одежду для поездки. Раздеваться здесь было равно смерти. У Папи была шуба. Мой отец подарил её в благодарность за меня. Джакомо не отводил от меня глаз, когда окончательно очнулся. Он всегда был под моим присмотром. А мой присмотр означал круглосуточное нахождение рядом со мной. Если бы это было в детстве, когда я осталась одна, мне показалось бы это подарком. Я была не одинока. Я всегда могла рассказать, даже странные идеи, ему, и он не осудил бы меня. Ему было незачем это делать. Наши тайны мы хранили гордо и надёжно. Шубу он принял с опаской. Я это хорошо помню. Когда отец спросил, что подарить Папи, я выбрала шубу. Мне казалось, что он всегда мёрзнет, даже в солнечной Италии, что уж говорить о южной Ирландии. Сейчас он сидел в этой длинной шубе и слушал сказки Шихао. Азиатский мальчик знал много сказок, некоторые он сам придумал. Мне всегда было интересно, почему он так оторван от семьи. А к Папи он был привязан.

От второй сказки Папи уснул. Его ресницы трепетали. Смотреть за ним во сне было приятным зрелищем. Удовлетворение взрослого пиона. Шихао укрыл его тёплым овечьим одеялом. И подошёл ко мне. На часах было три.

Его руки были бледно-синими. Я предложила выпить чаю. Он согласился. Если бы у Папи был сын, то Шихао мог бы показать, как он выглядел. Но я знаю, что в сердце Папи живу я, и только я. А наша дочь сейчас находилась с моими родителями. Я так по ней скучаю. Ей даже не расскажешь о том, что именно произошло с её отцом.

– Вы поедете в город ночевать? – Нет. Здесь останусь. Благодарю тебя за всё. – Салай смог быстро разбогатеть, – он хорошо знал, где хранятся произведения искусства, которые он сотворил ещё в пятнадцатом веке. Продать коллекционерам было делом плёвым. Он смог заполучить много денег. Только то, что он не мог творить дальше, его огорчало. – Он смог быть более дальновидным. – У вас никогда не будет той семьи, которая есть у всех. Зачем вам это? – Мне кажется, я прожила много жизней рядом с Джакомо, но только сейчас я могу насладиться полностью его обществом. Он полностью мой. И никакие факторы больше не влияют. – Тогда живите и наслаждайтесь.

«Я даже не знаю, сколько он прожил жизней и сколько своих потомков спас. Джакомо, которого я сейчас называю Папи Си из-за дочери, воистину прекрасный человек. Жалко, что мы можем прожить свою жизнь только сейчас, в благодарности и счастье».»

Доб. POV Джакомо

POV Джакомо

Самое важное, что ты должен знать, это историю Анджело Сфумато. Хоть я тебе не рассказывал его историю, Уолис, это был великий человек. Он мне очень помог. Я помню, я его встретил на улице. Он весь ободранный ходил по улицам Флоренции. Во Флоренции много бедных или северных людей. Но этот молодой человек мне привлек. Он был грустен и шатался. Я подобрал его, когда он чуть не упал на меня. Амброджио уже весь изошёлся из-за этого. Я тогда жил уже у Леонардо. Тот случай с Джироламо не прошёл для меня просто так. Парень ко мне вернулся. Всего через четыре дня, спустя семь месяцев. Но что-то я всё мешаю в кучу. После того, как я первый раз проснулся у Леонардо, меня измерили сверху вниз и наоборот. Он заметил мои рисунки. Ему как раз нужно было нести их одному Герцогу. К выражению полного удивления, Леонардо выбрал одну из моих работ, которую я нарисовал от балды. В ней не было ничего прекрасного или симметричного. Это просто был этюд от голой мысли. Мне тогда было все равно на этот рисунок. Но Леонардо приказал мне его нарисовать. Я встал в позу. – Нет, я не буду этого делать. Зачем рисовать? Я ведь не художник. – Но это прекрасное выражение линий. Ты разве не видишь? – он качал головой, будто другое положение головы поможет ему получить ответ. – Хорошо, – я сдался. Было сложно отказать такому человеку, как Леонардо. Я не смог. Его сильные руки схватили меня и потрясли несколько секунд. – С чего начинают? – С модели, конечно же. Возьми ее и одень в одежды, чтобы естественность была превыше выдуманных дум, – я посмотрел на рисунок. В чертах ангела читалось одно лицо. – У меня есть модель. Осталась одежда. Но она такая сложная. Как я смогу ее пошить? – Иди к швее. Только она может тебе помочь. Никто из художников не занимается пошивом. Никто? Никто не занимается, а я буду. Мне всегда нравилось возиться с тканями. Разных оттенков и плотности. Это интересно – найти самую редкую ткань, выторговать ее дешевле и что-то пошить. Моей моделью был Амброджино, но я всегда называл его Амброджио. Без лишних букв. Он и демон, и ангел. Я не могу за себя говорить, что я архангел, но мне нравится, когда люди смущаются. Тщеславие – мой самый любимый вид греха. И главное, я могу им пользоваться, когда захочу. Найти общий язык с Амброджио было очень сложно. Мы поссорились ещё в гареме. Это такое странное место. Клетка. Меня в ней закрыли, и я учился искусствам. После того, как выяснилось, что пятый платок у меня, меня оторвали от моей любимой работы в саду. Я все руки исколол и поранил. Порезы остались и по сей день. Мне было очень больно заниматься другими делами. Но меня заставили. Меня обучили игре на лютне, танцам, рисованию и ещё чему, чего я даже вспомнить не могу. Каждый день был чем-то занят. Нельзя было просто отдыхать. Меня переселили на второй этаж. Комнаты наверху были действительно хороши. Большие, с дорогой мебелью. Когда я впервые вошёл в них, то увидел своего ровесника. Он поднял на меня свои карие глаза, и я не смог отвести взгляд. Глубокие, как падение с обрыва, тёмно-карие глаза меня удивили. Все падают в обморок, видя мои, поэтому я мало обращаю внимание на чужие. Но эти меня пригвоздили к себе. Он встал. Видно, он был не очень долго здесь, потому что его манеры были до конца безупречными, а его походка была ещё вольной. – Ты знаешь итальянский? – спросил я, и почему-то думал только об отрицательном ответе. – Да. Мы с братом учили его. Ты откуда? – Из Флоренции. – Я из Москвы, – тогда я даже предположить не мог: где это и как далеко. – Я Джакомо Пьеро. – Тюн, – он, увидев моё выражение лица, которое выражало злобу, помялся и сдался, – Григорий Чайнов. Но это моё христианское имя. Теперь у меня другое имя и другое верование. – То есть ты даже не мечтаешь сбежать? – я был возмущён. Во мне была надежда, что меня вытащат из этого ада. Но, похоже, Григорий её потерял. Он выглядел потерянным и только потирал золотую медаль-брошь. – Я не смогу сбежать. К тому же, даже если мне это удастся, вернусь я предателем и иновером. Даже если не скажу о новом имени. Они уже считают меня врагом. И только я появлюсь на пороге, то они отрекутся от меня и сожгут на костре. Для показа остальным. – Что ты такое говоришь? – Наш митрополит очень грозный. Даже великого князя такого не было, как этот церковник, – он прикрыл глаза, смеясь, – вспоминая его учения, я скучаю. – Мы выберемся отсюда. Не волнуйся. – Что нам дал Бог, мы должны принять со смирением. Даже если я стал мусульманином, Бог один. Я хочу, чтобы он защитил моих родных. Там остались мои любимые люди, они страдают. Не могу сказать, что моё возвращение будет к благу. Тогда я тоже об этом подумал. Нет такого шанса, что меня примут с благословением во Флоренции. Я хотел тогда вернуться домой – к отцу, к той беспечной жизни, которую я потерял в один момент. Он говорил то, что я не хотел признавать, но в глубине души понимал, что он абсолютно прав. Каждое испытание, которое даётся, – нужно для воспитания. Прожить шесть лет в таком месте означало быть перевоспитанным. Подъём рано утром. Занятия для письма, алгебра, игра на инструментах. Много, много. И так все дни. Маленькие порции еды. Я люблю поесть. И лучше мяса. Но во дворце подавали куриц или перепелов в маленьком количестве, иначе на всех не хватит. В один день, через семь месяцев после знакомства с Тюном, я заметил, что он перестал есть. Мы ели отдельно, так как у нас заметили какую-то болезнь. Она не была заразна. Мы нарисовали точки красными чернилами на лицах и руках, а также нашли масло, которое вызывало сыпь. Оно вроде из крапивы. Так Тюн сказал. Я последовал его совету и был весь я пятнышко. Выходить из комнаты он не хотел, есть тоже. Спал он мало. Больше постился. Стоял на коленях и, сложив руки в молитве, всё бормотал себе под нос. Я мало верил в Бога. В любом его обличии он был так себе. Но он искренне с ним разговаривал. Я задал всего несколько вопросов Тюну, и он с такой горестью ответил: «Я очень скучаю по дому, по родителям и по брату. Владимир там один. Может, что-то натворил. А отцу прилетело. Он не умеет держать себя в руках». Да, да, то, что Григорий Добрыневич так говорил, мне хотелось только его встряхнуть. Тогда я узнал о брате. Я еле-еле уговорил Григория расслабиться. У меня было очень странное чувство, будто вот-вот нас и отпустят. У меня нет дара предсказания точь-в-точь. Могу лишь приблизительно сказать, что будет. Но тогда мои чувства обострились. Стали атаковать меня иголками. Через пару дней меня позвал главный евнух, он с презрением кинул в меня золотой платок. Это означало, что меня ещё больше повысили. Негласное правило. Тогда я подумал, что меня возведут в евнухи по главным наложницам, но меня ещё больше напрягли с учёбой. Тюну же дали синий. Он был ниже меня. Это из-за его поведения. А так он мог и фиолетовый получить. Несколько дней я обдумывал эти цвета. Всё-таки прошло шесть лет. Мне девятнадцать. Должно же быть у меня собственное мнение на свою жизнь. Оказалось, да. Тюн зашёл в комнату и показал мне платок. Я сидел на диване и, подняв голову, озадаченно кивнул. – Меня отсылают. – В дальний угол дворца? – В Венецию. От меня и ещё полдюжины людей избавятся, – он тихо шмыгнул носом. Я знал, что он хотел выбраться отсюда. А это был божий шанс. Но сейчас после стольких лет в клетке он боялся, что по ту сторону решётки будет хуже. Нас кормили, учили, воспитывали. Мы ни в чём не нуждались. А теперь всё это могло пропасть. Я не понимал: почему меня выбрали? Чем я лучше других? Я думал о платках, а теперь, что останусь один. Тюн был моим близким другом. А теперь и он может пропасть, и я. Он привык быть в тепле. На улицах Венеции ему не место. Он пропадёт. – Талха ага, – евнух шёл в нашу комнату, – идём. Тебя ждёт Повелитель. Тюн положил свою руку мне на плечо и прыжком отошёл к своей постели, чтобы между нами было расстояние. Я бы хотел, чтобы он пошёл со мной. Но этот евнух был очень злым и жестоким. Любое неповиновение влекло за собой наказание. Я так дважды попал, и теперь на моей спине были шрамы. Тюну же как-то удавалось переждать огонь и не получить. Он мне помог со спиной, когда она горела от полученных ран. Я не взял свой платок. Я всегда его теперь надевал. Мои глаза вводили в ужас, из-за этого мне пришлось носить постоянно за пределами комнаты плотную ткань. Я вышел из комнаты, и меня повели не наверх, а в отдельную комнату – большую столовую. Там ели все слуги. Меня там видели настолько редко, что, когда я спустился, меня осмотрели и дали платок. Он был очень плотный, так что если носил его больше двадцати минут, я бы потерял сознание. Мне сказали, что меня будут ждать через несколько дней. Конечно, это было сказано не только мне. Я гордился своими длинными волосами, а они – евнухи – хотели их обрезать. Они вырастут ещё, но расставаться с ними из-за какой-то прихоти не хотелось. Тогда я же узнал, что Амброджино в список избранных не попал. Сказали, что он непостоянный. Я себя постоянным не считал от слова совсем. Слишком вольный, слишком ветреный в занятиях. И, пока я был в гареме, мне позволяли многое. Наказывали тоже много, но свобода и дисциплина мне помогла разобраться в занятиях более плотно и оставить план: вышивка тканями, рисование природы и кулинария простых блюд. Как я мог остаться здесь? Вернулся я в комнату через несколько часов. После собрания евнухов я хотел просто гулять. Только гулять. Голова была очень тяжёлой от мысли о будущей неволи. Но я повернул на дорогу своей комнаты. Пройдя наверх, я поймал злость, зависть, ревность и ненависть из-за того, что меня выбрали, а не их. В комнате я застал Тюна за упражнениями. Он давно уже не выполнял их. Ему не хватало времени на это потное дело. На мой молчаливый вопрос он ответил с улыбкой: «Теперь мне нужно готовиться к боям. Меня никто держать дома не будет. Сразу отправят на бой». Мне стало грустно. Его убьют сразу, как он появится на поле боя. Я выпрямился, будто сейчас скажу судьбоносное решение, но нет. Я только опустил свою вопросительную голову и направился к своей кровати. Я упал на неё и почти сразу уснул. На следующее утро я услышал только бормотание. Тюн начал выбирать, что возьмёт на продажу, когда он уедет из дворца. Я поднялся и полулёжа смотрел на это представление. Мне хотелось просто выбрать из его вещей эти тряпки. Только сейчас я осознал, что он уйдёт. А я останусь. Мне захотелось с ним прогуляться. В самый последний раз, потому что меня сразу начнут готовить к встрече с Повелителем. Ведь я был его любимец, даже не встречался с ним. А он мне прислал самые дорогие драгоценности. Мы вышли из дворца. Тюн не скрывал лицо. Он даже не стал одеваться в кафтан и шаровары, оставаясь в более простом европейском стиле. Широкая рубашка была больше на нём похожа на ночнушку. А волосы тёмные, как ночь, были разбросаны по плечам. Ничем не закреплённые. «Последние дни ношу такие длинные», – снова он ответил на моё молчание. Тюн был именно таким, с кем можно было просто идти рядом и чувствовать себя в безопасности и понятым. Говорить с ним можно было о многом. Потеря. Я ощутил будущее чувство потери. Даже на торговцев, которые почти жили перед воротами дворца, чтобы обитатели не ходили далеко и всегда были под присмотром, мне не хотелось смотреть в поисках интересного и нового. Теперь все мои мысли были о Тюне. Тот же наоборот стал так смотреть на этих любителей накрутить цену. Снова осмотрев его с головы до пят, мой взгляд зацепили волосы. Когда мы возвращались, меня поймал Мустафа ага. Он несколько раз свистнул, посмотрев на Тюна. Он покачал головой. Слишком дерзко для этих изнеженных недомужчин. Уже вечером я поймал агу и сказал, что хочу перекраситься. «Хочу тёмные волосы. Господин любит тёмное. Хочу понравиться», – это было враньё. Но аге понравилось это предложение. Он даже помыслить не мог, что могло произойти. Я застал Тюна с тёмными волосами в первый и последний раз. Потому что меня позвали к Повелителю. Я отказался. Так как меня возвеличили и первым был именно я. «Передай, завтра приду», – прикрикнул я на евнуха. Он покивал и ушёл. Григорий пожал плечами от такого моего решения. Днём мне нужно было встретиться с Господином. И я пришёл, только на пристань. Я встретился с одним купцом. А Тюн пошёл вместо меня. Повелителю сказали, что я перекрасил волосы. Он даже не удивился. Вернуться во Флоренцию значило вернуться к своим обязанностям. Только время тратить на долгие разговоры с отцом. Но он приблизил к себе этого юнца. Я всё-таки занялся им после того, как он разбил мою лютню. Это было именно так: однажды я вернулся и увидел, что он роется в бумагах отца. Я не стал поднимать волну и сначала просто попросил его уйти, потом хотел заплатить за его уход. Он не согласился. Только посмеялся. Давид, которого я называл Иуда, заверил меня, что отец разрешил, но это не так. Я знал, что он не мог позволить такую вольность. У отца были свои причины для подозрительного поведения. Потом я решил рассказать всё хозяину этих бумаг. Давид даже не повёл бровью. Только я намеревался рассказать, как Иуда разбил мою лютню. Отец расслабился. Он ненавидел такую музыку. Но эта лютня была для меня всем. Тогда я всё выдал: «Он рылся в бумагах». Отцу было всё равно. Давид ехидно улыбнулся и сказал: «Я всё искал ту доверенность для тебя. Но не смог найти». Не получив результата, я начал искать всё про этого Давида Венце. Я будто сошёл с ума, но тогда я понял, что в этом доме я лишний. Моей любимой матери нет так долго, что я очерствел ко всем отношениям. Никто меня не научил. Мысли о гареме не покидали меня. Я упустил такую возможность. Я даже не знал тогда, что случилось с Тюном. Всё было так спокойно. Ни одной новости о его победе или поражении. Найти мать Давида оказалось просто. Я хотел сделать последнее доброе дело для отца. Я пришёл в тот день в дом. Стояло солнце. Оно так жарко светило, что мне показалось, что оно сможет уничтожить всё. Иуда был рядом с отцом, и я привёл женщину и всё рассказал. Отец опять никак не отреагировал. Даже доводы женщины никак не помогли. Он был будто под дурманом, под чарами, алкоголем или благовониями. Я больше не боролся с ним. Оставил всё как есть. Для меня же это открывало столько перспектив, что я, выйдя после морального водопада, только закрыл лицо руками. Мимо проходил Бельтраффио. Его вид был таким безобразным. Он смог только вымолвить: «Никогда не видел, чтобы дьявол плакал. Вы, видимо, сильно горюете». Я махнул на него рукой, одновременно вытирая слёзы. «Хочу к маме. К маме хочу», – сказал я и пошёл по направлению к реке. Она была неглубокой, так что Джованни, который направился за мной, не волновался. Только что-то бурчал себе под нос. Река была такой чистой, что можно было увидеть собственное отражение. Цвет был таким голубо-светлым, что я мог опустить руку и ощущать, как мелкие песчинки песка проходят сквозь мою руку, как время, которое только быстрее начинает течь, только когда поднимаешь руку выше. Ох, как я был заворожён этим. Будто полностью обрёл смысл жизни. Но это был всего миг. И враз его больше нет. Только спина болит после наклонов. Чтобы почувствовать это время, я окунул лицо в воду. Она была ещё прохладной. После нескольких мгновений я почувствовал другое – сильные руки, которые рывком вытащили меня из воды. Молодой человек был модно одет, а его умение держать больше походило на удержание драгоценной вещи, чего-то хрупкого. Но он смог оттащить меня от реки и даже ударить несколько раз по спине. – Вы наглотались воды. Зачем? – Она была слишком прекрасной, чтобы просто умыться. – Мда, вы должны быть осторожнее. Где-то позади послышались крики. Это были слуги отца. Такие вечно бегающие и ничего не дающие мне делать. Они хлопали в ладоши и по бёдрам, чтобы я быстрее встал. Но сил у меня было так мало, что я продолжал лежать на руках этого молодого человека. У меня не было ни пожеланий, ни благодарности, потому что я не хотел умирать. Я всего лишь хотел прикоснуться к прекрасному и не только кончиками пальцев, но и всем лицом. Если бы река была глубже, я весь вошёл бы в неё. Тут слуги начали трепетать, и он отнёс меня обратно в дом. Я сбежал оттуда сразу, как меня оставили в покое. Перебежав несколько улиц, я оказался около маленького фонтанчика. Мне так хотелось пить, что этот фонтан был для меня Божиим благословением. Я набрал полную грудь воздуха и нырнул в него. Мимо меня проходили люди. Они что-то говорили, но я не слышал. Один остановился. И одним рывком вытащил меня. Второй раз за день. Душно же. А люди проходят мимо фонтана и не пьют из него. На этот раз это был художник – Леонардо из Винчи. Он удивился мне, будто видит меня впервые. Я всегда его видел. Постоянно. Но взгляд у него был другой. Не такой пожирающий. Более внимательный и изучающий. Ничего не уходит от его глаз. Единственное, что я мог тогда сделать, когда он тащил меня до той церквушки, это петь. «Ох, девица с прекрасными глазами, разве ты не дала мне обещание? Дала, дала. И только теперь я могу сказать, что вы, красавица лесная, оболгали меня. А если дали другое слово, то тогда мне не пришлось бы ждать. Ждать ваш ответ. А то я жду, как тот шут, который управляет всем миром, а его может обмануть даже муха. Ждать твой ответ подобно грому при виде молнии». «Ох, Сеньор Джакомо, вы так напились простой воды. Боюсь представить, что происходит при вине», – промолвил он. Я ему ничего не ответил. Анджело Сфумато был необычайно талантливым человеком. Я встретил его около лавки со сладостями. Я уже жил в это время у Леонардо и помогал его ученикам. Благо их было всего трое. Подготовление холстов, замешивание красок, работа с моделями. Первое и второе у меня быстро отобрали, потому что я делаю всё не так. У них у всех разные методики. А я оказался крайним в этой неразберихе. А с моделями у меня работа шла на ура. Я умел забалтывать их. Они даже про время забывали, оставались дольше и платили больше. Выбор тканей и формирование внешнего вида стало моей страстью. И ходить на рынок каждый день тоже. Мне захотелось сладкого и турецкого. Шербет или лукум. К этому моменту я уже так отвык от их еды. И решил поехать к Тюну. Хочу побыть с ним какое-то время. Анджело Сфумато с острова Мурано с уважением отнёсся ко мне и моему здоровью. Он вытащил меня в первый раз, который я даже не запомнил должным образом. Но он попросил заплатить за него и купить гостинцев. Он возвращался уже домой. У него были только бусы с уникальным дизайном, которые я превратил в чётки и носил всегда с собой. После Стамбула я почувствовал себя султаном. Столько драгоценностей у меня никогда не было. Я мог не нуждаться ни в чём полжизни шикарной жизни, но я купил мастерскую и решил заняться тканями, шить и отделывать одежду. Рисовать на ткани. Искусство такое же сложное, как и живопись. Разные ткани могут дать разный оттенок и смотреться топорно в целой картине. Но я мог сотворить что-то прекрасное даже с плохими материалами. Первому, кому я создал и отдал заказ, был продавец мастерской. Он, не доверяя мне, принял свою куртку. Там нужно было зашить рукав, я так и сделал. В других работах мне нужны были бусины. Муранское стекло и бусины из него были лучшими. Именно такие должны быть на моих работах. Поэтому я попросил Сфумато сделать партию, но он запретил, точнее ему запретили. Нельзя вывозить технологии с острова. И мастера тоже должны быть там, только если это было что-то важное. Сфумато сбежал с Мурано и решил сладостями загладить вину. А я хотел после партии забрать именно его. Мне больше ничего и не нужно было. Он очень долго думал. Над его головой была острая сабля. И он решил мне помочь. Бусины, которые он делал, были прекрасными. Даже Папа Римский не выдержал и заказал у меня отделать одну мантию. После выполнения заказа я получил приглашение на ужин к Папе. Я прихватил с собой Леонардо, так как он и его ученики переселились ко мне, и Сфумато, мне хотелось очень им похвастаться. Но на ужин были приглашены ещё несколько иностранцев – московских людей. Всё внимание было приковано к ним. Все ожидали увидеть грубых, неотёсанных, волосатых мужиков, но это не так. Самому молодому было около семнадцати. И он был красив. Он был утончён и скромен. Я не сводил с него взгляд. Он был таким знакомым, что я мог поклясться, что встречал его. Манеры, поведение – всё было так знакомо. И на его рубашке была приколота булавка с монетой. Именно такую же мне дал Григорий, когда в последний раз я был у него. К сожалению, он начал терять память. Он плохо помнит своё детство и юность. Он случайно упал в хаммаме. Я ещё удивился, обычно он такой аккуратный, а тут свалился, хотя выше его сейчас в гареме нет. Он меня вспомнил после того, как увидел меня и позадавал несколько вопросов, на которые я открыто ответил. Он отдал мне всё, что было связано с родиной: булавку, письма, кольцо. Всё это было таким ранимым для него, но забыть ещё хуже смерти. Если он не видит человека долго, он забывает его, и вещи не напомнят. Да, тем человеком за столом был брат Григория. Тогда я впервые ему показал себя. Не знал, что он меня запомнит, хотя у него я обучился их языку. Я хотел поговорить на московском с Григорием, чтобы освежить его дурную голову. И у меня получилось выучить язык на таком уровне, чтобы не порочить чью-то честь. А с Тюном у меня не получилось. Он не понимал меня. Тогда я думал, что хитрый московит меня одурачил, но теперь я понимаю, что нет. Он мне правильно преподавал. И сошёл с ума в конце от своих трудов.

Конец pov