Три женщины и мужчина

Глава 1. Зеленые лужайки

«Паула, сообщи мне, пожалуйста, координаты Хенрика, я бы хотела поздравить его с рождеством. Мне нужна его электронная почта».

Я отправила сообщение и отключила телефон. Придется подождать: Паула не сразу отвечает на письма, а некоторые оставляет без ответа. Некоторые считают ее легкомысленной, но мне с ней было легко, ведь я совсем другая.

Я могла бы ей позвонить, но не люблю… Это какая-то социальная фобия, она развилась у меня с годами. Хотя я бы сразу позвонила Пауле, если бы знала, что именно это письмо она оставит без ответа.

Мы отдыхали в этом местечке каждый год: зеленые лужайки вокруг пансиона, девственные леса, звенящая тишина… Как хорошо спрятаться от всех и оглохнуть на неделю, затем вернуться домой и снова жизнь прекрасна. Я тогда еще не знала, что за неделю можно так измениться… Ты возвращаешься домой и со временем понимаешь, что твою прекрасную жизнь подменили.

Мы селились в трехэтажном пансионе, на первом этаже была гостиная с огромным круглым столом, в ней царил дух традиции и семейности, — и рядом же располагалась кухня. Мы варили себе сами, а ели в гостиной за круглым «семейным» столом.

На втором этаже располагались комнаты для гостей и душ с двумя туалетами. Здесь мы сняли комнаты, Паула и я, но Урсула перед нашим приездом по телефону сказала, что из-за наплыва гостей — сезон — она поместит меня на третьем этаже, а мою комнату отдаст «молодому человеку с севера».

Это мне совсем не понравилось, что мою комнату отдали. Это означало, что я буду жить на третьем этаже вместе с Урсулой, она занимала весь этаж, а мне отдала комнату, интересно, какую из всех. Она была владелицей пансиона, овдовела три года назад. Ей было сорок два года, а в этом возрасте некоторые женщины только и начинают расцветать, расцвет тем более ускорялся, когда на горизонте появлялся приятный мужчина средних лет.

Нет, раньше расцвести у Урсулы не было возможности: муж был старше ее на восемнадцать лет. Мы знали ее историю хорошо, потому что каждый год приезжали понежиться на ее зеленых лужайках. Урсула подробно рассказывала нам о постояльцах, разные «жизненные» истории, как она выражалась. Надо полагать, другим гостям она рассказывала и о нас с Паулой.

Мы еще не доехали до пансиона, а нам было известно о «молодом человеке с севера». Мы не знали еще, как он выглядит, потому что и Урсула не знала, но по телефону она от него услышала, что он много путешествует, был в Америке, на Востоке, в разных странах… И говорит на нескольких иностранных языках, в том числе на немецком.

«Ну, хорошо, а что ему делать в наших баварских лесах, — этому «молодому человеку с севера?» — подумала я, выслушав всю тираду, но промолчала. Вообще, я надеялась, что Урсула рано или поздно обретет свое женское счастье. Хотя… Разве она бросит свой пансион?

Глава 2. В третьем лице

— Как я люблю этот воздух! Ух! — я вздохнула поглубже, — воздух пахнет травами… Такая тишина, что в ушах звенит… Или это кузнечики?

Мой вопрос остался без ответа и я перевернулась на живот, уткнувшись лицом в траву. Паула лежала рядом. Когда жуешь мятную жевачку, трудно почувствовать запах травы, и кузнечиков не слышно, если в ушах наушники от плэйера.

Паула была самой молодой из нас, она работала в архитектурном бюро, каждый год хотела уволиться, организовать свое «креативное дело»… Креативная блондинка тридцати трех лет ищет занятие всей жизни… В нашем поколении таких было много. «Хочу много — и как можно быстрее».

Это был первый день отпуска, мы «отходили» от нашего мегаполиса. На следующий день собирались пойти на прогулку по излюбленному маршруту… По причине душевной лени мы не искали нового места и каждый год приезжали в одно и то же, и сразу впадали в «спячку». Паула была права, атмосфера места была такова, что человек расслаблялся и как бы переставал ощущать время и дни плавно перетекали из одного в другой. Для тех, кто жил в этой местности, годы перетекали незаметно из одного в другой, и никакие «большие» события не нарушали плавного прихода людей в эту жизнь и ухода из жизни.

Здесь слабо работал интернет и мобильные телефоны не «ловили», это возмущало в первый день постояльцев, но затем они так прочно «влипали» в медовую размеренность этого места, что переставали раздражаться и возмущаться. На третий день они понимали, какое это на самом деле благо…

После обеда мы разбредались по своим комнатам, было душно и хотелось тени и уединения. Урсула предупредила меня, что я могу пользоваться ее туалетами и ванной, но готовить еду буду на общей кухне на первом этаже. «Урсула предупредила меня», — звучит несколько неверно. Это был разговор меж Паулой и Урсулой.

Мы с Паулой выгружали чемоданы из машины, а она уже улыбалась нам, стоя в дверях пансиона. Потом мы пили чай в гостиной, немного уставшие с дороги.

— Молодой человек из Дании… Он прилетает сегодня в Мюнхен, приедет очень поздно… — проговорила Урсула.

Действительно, она рассказывала о гостях, словно они были ее дальними родственниками.

«Значит, он из Дании… — я подумала тогда, — но что он здесь будет делать?.. Какой-то абсурд… Наверное, он уже несколько раз объездил весь мир, а это осталось единственное местечко, им не посещенное… Можно сказать, последний штрих в его дальних странствиях, больше ехать некуда…"

Я продолжала молчать.

— Приедет сегодня ночью, — снова проговорила Урсула, — придется мне не спать. Ждать его. А она может пользоваться моим душем и ванной, а готовить здесь, в этой кухне… Гости не едят в моей кухне, я ни для кого не делаю исключений.

До меня начало доходить, что Урсула говорит обо мне и делает это в третьем лице, словно я не сидела рядом с Паулой за столом и не держала в руке чашку с зеленым чаем.

— Почему вы говорите обо мне в третьем лице? — спросила я Урсулу совсем беззлобно, и она не смутилась, но ничего и не ответила, через некоторое время лишь послышалось:

— Это ничего, если молодой человек займет ее комнату?

«Насколько он молодой?» — подумала я, вставая с места, нужно было идти наверх — разбирать чемодан. И хотелось уже принять душ и в этот день больше ни о чем не думать.

Глава 3. Горькая луна

Ночью я услышала шум. Старая лестница скрипела, особенно тяжело ей было, когда по ней поднимался человек с огромными чемоданами. Я не спала, лежала с отрытыми глазами в постели и смотрела в окно. Гардины не были задвинуты, и в комнату светила огромная луна, так ярко, что я видела предметы.

Мне не спалось. И гардины можно было задвинуть, но луна все равно оставалась висеть над окном и «давить» мне на мозги. Я перевела взгляд с окна в потолок. В такие ночи мне не спалось, у меня гудело в голове от лунного света, мне хотелось бродить в сорочке по коридорам или в парке, и я удерживала себя силой воли, чтоб не вскочить, а оставаться на месте.

Однажды в детстве я проснулась от внутреннего толчка, — никто меня не будил, — и встала с постели. В окне горела ярко-желтая тарелка, а ветки деревьев, казалось, были покрыты инеем. Но это был не иней — это был серебристый свет, который шел от деревьев. Завороженная, я села в кресло и смотрела не мигая, так утром я и проснулась в кресле. В такие дни я не могла спать…

И тут я первый раз услышала его голос. Откинула одеяло и в один миг очутилась у двери. Я приложила ухо к двери. Мне были слышны голоса, но я не понимала речи. Она не имела для меня смысла… Только голос…

Урсула выдавала новому гостю полотенца, ключи от комнаты… От моей комнаты… Предложила ему чашечку чая… Нет, Урсула никого не впускала в свою кухню. Как будто это была запретная комната в замке Синей Бороды… О нет, это было просто такое правило, соблюдение приватной сферы… Как бы это Урсуле помогло, ее женскому счастью, если бы она была более открытой… Она и была открытой, до пределов, очерченных ее прагматизмом. Мы то и дело наталкивались на ее «границы».

Они говорили друг с другом по-английски, только это я и поняла. Голоса поговорили, посмеялись и разошлись. Лестница проскрипела под шагами человека, уходящего вниз, на второй этаж.

В доме воцарилась тишина. Кузнечики тоже спали, тишина была глубокой и звенящей, и луна была ее источником, она вливала свой горький свет в мою комнату. Я стояла перед зеркалом, висевшем над комодом. В полутемноте комод походил на мебельного монстра, а днем выглядел вполне безобидным. В зеркале отражалось худое, бледное создание, словно бесплотное, с длинными спутанными волосами, и ночная сорочка вполне сошла бы за саван… Готический роман. Я улыбнулась.

Мне оставалось лишь задвинуть шторы и юркнуть в постель. Когда я засыпала, у меня была только одна мысль в голове: «Он приехал».

Глава 4. Взгляды

Наутро я спустилась в гостиную, время было позднее, там уже собрались все постояльцы. Мне хотелось появиться пораньше, выпить чаю и исчезнуть наверху, пока все просыпаются, но я сама проспала. Я зашла на кухню, налила себе чаю и присела к столу. Наш новый гость оказался напротив меня. Я подняла взгляд и мы несколько секунд смотрели друг другу в глаза. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять…

Когда же ты отведешь свой взгляд? Но он не сделал этого и я смутилась, опустив глаза. Он победил. У него были голубые глаза, очень светлая нежная кожа, светлые волосы. Этим он отличался от нас всех. Северянин.

В гостиной говорили по-английски, все одновременно. Галдеж. Что-то влетало и в мои уши, но все больше мимо. И Урсула вошла в гостиную, сказала что-то… Какое-то объявление, тоже по-английски, словно, мы не в Баварии…

Урсула подсела к новому гостю: как спалось? Да, наверное, матрасы жестковаты… Да, гости иногда жалуются. И подушки, она может дать другие, если эти не устраивают… И дополнительно покрывало… Если ночью прохладно.

А еще, недалеко есть городок, где можно закупить продукты… Или она может готовить для него еду за отдельную плату.

А гость был очень вежливый и всем доволен, его расслабленный улыбчивый вид показывал удовлетворенность. Урсула уже не знала, что ему предложить. Казалось, он наблюдает со стороны за происходящим и ни во что не вмешивается, во все это утреннее действо и даже беготню.

Тут вступила в разговор Паула, она сказала, что новый гость может питаться с нами, мы навезли столько продуктов из Берлина, а если нужно что-то особенное, она на своей машине… Можно съездить в город… И, вообще, пусть он не стесняется.

Кажется, наш гость и не стеснялся. Он был всем доволен, а я встала из-за стола, чтобы допить чай в тишине и не встречаясь с ним взглядом. Дальше я разговоры слушала из кухни.

Конечно, его спросили, откуда он. Да, из Дании. И тут кто-то подхватил: да, Копенгаген, Андерсен, памятник Русалочке…

Все в детстве любили эту сказку. Столько восторгов. Я решила выйти из своего укрытия, не сидеть же мне на кухне весь день, нужно было подняться наверх, убрать волосы и переодеться. На мне была ночная сорочка, а сверху вязаная домашняя кофта с карманами. Кофта была светло-розовой, а кармашки зелеными. На них не хватило розовой пряжи.

— Ты помнишь сказку «Русалочка»? — спросила меня Паула.

Я проходила как раз мимо.

— Ты читала?.. Смотрела мультик?

— Русалочка… - я помедлила. - Она молчала все время, а потом в конце концов принесла себя в жертву.

Я своим ушам не поверила, услышав эту фразу, и в комнате повисла тишина… А самое главное — эта фраза вылетела из моего собственного рта.

— А разве нет? — спросила я гостя по-немецки.

— Я не читаю сказки, — ответил он.

Само собой, мужчина не читает сказки.

— А кто ты по профессии? — спросила я по-немецки.

— Моряк, — ответил он, — а ты?

— А я пишу тексты, — ответила я.

В тот день мы с ним больше не разговаривали. Мы с Паулой отправились в дальнюю прогулку, и за три часа я так успела натереть ноги, что пришлось почти каждый палец обклеивать пластырем, да, когда мы снова очутились в пансионе.

Вечером, после ужина, я решила снять пластыри, чтобы за ночь все мозоли подсохли. Каждую мозоль я проткнула иголкой и выдавила из них «водичку». Мне так хотелось, чтоб мои ноги пришли как можно скорее в порядок.

«Если он моряк, то почему у него такая светлая кожа? — подумала я уже лежа в постели, — разве не должно быть его лицо красным и обветренным? Или это все сказки?»

Это была последняя мысль в моей голове в тот день.

Глава 5. Гневное лицо

Я проснулась рано утром, некоторое время еще оставалась в постели, нежась и наслаждаясь тишиной, сдадковатым запахом лужаек и прохладой уходящей ночи. Балконную дверь я не закрывала на ночь. Идеальные минуты жизни, так приятны и дороги, были сладкими и быстротечными.

Я вышла в ночной рубашке на балкон. Внизу парень из деревни косил лужайки. Вот откуда был этот сладковатый запах. Парень помахал мне рукой, я ответила ему. Через минуту внизу показался Хенрик, он шел из леса. «Совершил уже утреннюю пробежку?» — спросила сама себя. Но нет, он был в джинсах и футболке, как и вчера за столом…

— Как твои ноги? — спросил он, останавливаясь под балконом.

Хм, откуда он узнал про мои ноги.

— Я могу ходить босиком, не надевая обуви, — ответила я.

— А в лесу? — снова спросил он.

— Я не смогу пойти в лес… Не сегодня, — ответила ему и пошла в комнату.

В этот раз я решила спуститься позавтракать после двенадцати, это было как раз время, когда утренняя суета стихала в гостиной, а обедешная еще не начиналась. Женщины приходили варить не раньше часа.

Я стояла у комода, расчесывая волосы. «Мои волосы непослушны, как я сама, хоть расчесывай, хоть закалывай — что в том толку… Разве можно причесать свою душу… Или надеть на нее заколку?..»

Мне показалось, кто-то поднимается к нам на третий этаж, это было так необычно: гости не поднимались сюда без дела… Это Урсула спускалась к нам в гостиную каждое утро. «Мои волосы непослушны, как я сама… Разве душу унять заколкой?..»

Половицы заскрипели… Кто-кто, а уж я-то слышала! В один миг я оказалась у двери и распахнула ее. В нескольких метрах от двери стоял Хенрик. Он просто не знал, в какую дверь ему нужно: все двери на этаже были закрыты… Или теперь он знал?

- Я хотел узнать, почему ты не спустилась на завтрак...

И еще одна дверь распахнулась, а потом от сквозняка громко хлопнула: Урсула выскочила к нему и защебетала. Но Хенрик смотрел сквозь нее, и тогда она увидела меня в проеме двери.

— Это ко мне! — вдруг крикнула Урсула.

Я сделала от неожиданности шаг назад, в комнату, и моя дверь тоже закрылась от сквозняка. Звук был резкий и неприятный, словно, мне только что дали пощечину. Я прилегла на кровати поверх покрывала. Гневное лицо Урсулы продолжало стоять у меня перед глазами, такой я ее еще ни разу не видела.

«А как же женское счастье?» — спросила я себя, но как будто разговаривая с Урсулой, — дорогая, из нас троих ты самый подходящий кандидат на женское счастье… Но вот твое лицо, оно может испугать кого угодно…»

Почему-то с этой минуты я стала сомневаться… Счастье можно так быстро спугнуть. Мы так все его жаждем, и так боимся, когда оно пришло! С этой минуты я поняла, что Урсула отдалилась от своего счастья. Она была заложницей пансиона и всех этих «жизненных» историй, которые заменяли ей сериалы, она проживала чужие истории, потому что собственная ее жизнь была бедна, как бедно ее сердце.

Через некоторое время я все же спустилась в гостиную. Я стояла одна у раскрытого окна с чашкой чая и наблюдала, как гости пансиона загорали, лежа на лужайке на ковриках, а кто-то играл в бадминтон. Тогда же я заметила новых постояльцев: двух русоголовых девочек лет пяти и восьми. Они качались на кочелях и говорили друг с другом по-немецки. Мои волосы были такими же русыми, как у них.

Глава 6. Сказки

Следующим утром в гостиной обсуждали планы на день, я присела к столу с чашкой чая. Собирались отправиться в десятикилометровый поход, известный маршрут в этих местах.

Здесь же была и семья, приехавшая накануне из Чехии: мама Мария, девочки Мирослава и Агнес, а как их папу звали, я не запомнила.

Чехов тоже позвали присоединиться к группе, но Мария начала отнекиваться: детям было бы тяжело, и тогда — испорченное настроение и никакого удовольствия от прогулки.

Мария говорила по-немецки и тогда я повернулась к ней и сказала вполголоса:

— Я могу остаться с детьми, а вы спокойно сможете прогуляться…

— Разве ты не идешь с нами? — спросила Паула.

— Я не смогу столько пройти, у меня еще не зажили ноги, — ответила я. Мои пальцы были залеплены пластырями. — Сколько времени вам понадобится на прогулку?

Паула пожала плечами.

— Часа три, не больше… При такой погоде, если без дождя.

— Это немного, — сказала я Марии. — За это время мы только и успеем — немного побаловаться и немного почитать. Я слышала, что девочки говорят между собой на немецком.

— Да, — подтвердила Мария и улыбнулась, — они двуязычные, как и я… И дома мы зовем их Агнешка и Мира.

И она заговорила с мужем по-чешски, я понимала только отдельные слова, и долго его упрашивать не понадобилось. Он был согласен, что дети останутся со мной.

Сначала мы качались на качелях, а потом бегали босиком по лужайке, в тот день я не надевала обувь. Это были догонялки без правил. Мира стремилась меня «заляпать», коснувшись моей спины ладонью, а Агнешка пыталась схватить за юбку и, если ей это удавалось, отцепить ее было трудно, она бежала за мной через всю лужайку. Так как в игре правил не было, не было и проигравших. Потом мы свалились на покрывало, расстеленное на траве Марией, она даже принесла три подушки, и некоторое время лежали молча, но дети были неутомимы. И вот они уже начали меня «будить» и пихать в руки книжки. Я выбрала для чтения «Питера Пэна».

— А можно говорить без голоса? — вдруг спросила Мира.

— Конечно, можно, — ответила я, отрывая взгляд от книги, — у нас ведь есть еще и глаза!

Я скосила взгляд на страницу, но Мира не оставляла меня.

— Я если глаз нету?

— Если нет глаз, можно говорить своим присутствием, — ответила я.

— Как это? — спросила Мира.

— Это трудно объяснить…

Когда вырастишь — поймешь, хотела ей сказать, но как сама я не любила эту фразу, когда была маленькой.

— Это когда два человека рядом и им больше ничего не нужно, особенно слова, — ответила я.

— Но Русалочка… — начала было Мира.

— Вот поэтому мы и читаем Питера Пэна, а не Русалочку… — отозвалась я, - Агнешка не вникала в разговор, она ждала, когда я продолжу читать. — Русалочку нужно переписать…

— Э! — удивилась Мира, — а кто может ее переписать?

— Любой человек, — ответила я и продолжила чтение.

Через некоторое время послышались голоса: постояльцы пансиона возвращались с прогулки. Я думала, девочки побегут навстречу родителям, но они не шелохнулись. Мы продолжали чтение. Я почувствовала, что кто-то стоит у нас в головах и загораживает солнце. Я перевернулась на живот, и девочки последовали мне. Перед нами стоял Хенрик, я встретилась с ним взглядом и тут же продолжила читать… Потом он направился в дом, вслед за остальными.

Все-таки, мне было намного комфортнее с детьми, чем со взрослыми.

Вечером мы собрались в гостиной за большим столом. Девочки сидели здесь же, за своим детским столом. Говорили по-английски, на этот раз я прислушивалась. Урсула принесла нам яблочный пирог к чаю, чему мы все были удивлены, но каждый оставил свое удивление при себе, а благодарности были высказаны вслух.

Паула сходила наверх за записной книжкой, чтобы записать рецепт яблочного пирога. По правую сторону от нее сидела Мария, и та продиктовала ей рецепт сливового, в этом году ожидался хороший урожай слив. Заодно Паула записала электронный адрес Марии, а потом и Хенрика, потому как он сидел по левую руку от нее. Я поднялась и вышла на кухню, мне нечем было заняться, я решила начать мыть посуду.

Мира вошла на кухню с книжкой в руке.

— Почитаем завтра эту? — спросила она.

— А что это? — я не отрывала взгляда от своих тарелок.

— «Золушка», — ответила Мира, пытаясь сунуть мне книжку прямо в лицо.

— «Золушку» я не люблю, — проговорила я, продолжая ополаскивать тарелки.

— Ну, я тоже не очень, — проговорила Мира, — ей все время приходилось мыть тарелки, а я хотела бы скакать на лошади, как принц… А какую любишь ты? — продолжила Мира.

— Я люблю «Алису в стране чудес», — ответила ей, — это про чудеса в обычной жизни.

В дверях кухни показалась Мария, она позвала Миру, детям пора было укладываться спать. Я слышала, как Мира спросила, есть ли у них дома «Алиса в стране чудес».

Теперь я протирала посуду и раскладывала ее по шкафам, чайные чашки на верхние полочки, тарелки — на нижние… Я почувствовала его присутствие спиной, повернулась к Хенрику, улыбнулась. Теперь я протирала чайные ложечки. У него в руках был таблет, он встал ко мне совсем близко, чтобы я могла увидеть изображения… Я чувствовала запах его кожи, светлая и тонкая, она была совсем не для загара в наших местах… Да, он показал фотографии двух детей, мальчика и девочки, возраста Агнешки, не старше. Дети на лужайке, на детской площадке, дети рассматривают книжки, дети рисуют…

— А где их мама? — спросила я.

— Мы не живем вместе, — был ответ.

Поэтому ее не было и на фотографиях… Конечно, когда уходишь в море, не бываешь дома неделями и месяцами… «Алые паруса» — это тоже была сказка.

Глава 7. Страхи и упреки

Через несколько дней мы всей компанией отправились в лес. Я смогла теперь надеть свои тапочки. Мне было немного больно, но терпимо. В прошлый отпуск в этом лесу мы даже набрали грибов. И Урсула пошла с нами. Мы решили разбрестись в разные стороны, но оставаться друг для друга в зоне видимости.

Я пошла «куда глаза глядят», не думая о том, что могу потеряться. За мной, в небольшом отдалении, потрескивали ветки. Отошла недалеко. И, зазевавшись, я влезла лицом в паутину. Она была тонкой и поначалу невидимой.

«Ну, вот, дорогой паук, испортила тебе всю работу!»

Я остановилась, стараясь снять обрывки липкой паутины с лица, с ресниц, чтобы открыть глаза. За моей спиной затрещали ветки. Что-то коснулось моих волос, я попыталась отклонить голову от этого прикосновения, но меня словно гладили по голове, а потом и дотронулись до щеки, и я открыла глаза. Хенрик стоял рядом со мной и снимал с моих волос паутину.

— Паутина, — сказала ему, но кажется он не знал этого слова. И сама провела несколько раз рукой по волосам… Кажется, все.

Мы пошли молча без всякого направления, голоса за нами смолкли.

— Кажется, мы заблудились, — проговорила я, озираясь кругом. Незаметно для себя мы оказались в зарослях дикой малины, я была в юбке до колен, икры жгло, они были в свежих царапинах, но я терпела. Исцарапанные ноги — это было сейчас не самое главное. Мне вдруг захотелось как можно быстрее оказаться в пансионе и забраться в постель, накрыться с головой одеялом.

Кажется, Хенрик почувствовал это. Мы все время встречались с ним взглядом, и даже когда я не смотрела на него, он смотрел в ту сторону, в которую устремлен был мой взгляд, как если бы моими глазами хотел увидеть… Весь этот мир, а сейчас этот лес, — аукнуть? Кто нас услышит.

— Ты боишься? — спросил он.

— Ну, — отозвалась я и сделала два шага, удаляясь от него, не стоять ведь на месте… Если стоять, то ничего не изменится. Я оглянулась назад и снова встретилась с ним взглядом.

— У меня два главных страха в жизни: я боюсь воды и мужчин…

Было забавно видеть, как его светлые брови поползли вверх.

— Я чуть не утонула в детстве, поэтому, — пояснила я. — Пойдем?

Но он остался стоять на месте с изумленным видом. Ни веточка, ни прутик не хрустнули у него под ногами. Все замерло вокруг. Через несколько секунд послышался заливистый смех Паулы, но я не поняла еще, с какой стороны он раздавался.

— Я была избита, поэтому, — проговорила я и пошла на смех Паулы, и были уже слышны голоса чехов.

— Где вы пропали! — закричала Паула, увидев нас, приближающихся.

— Нас не было пять минут, — Хенрик пожал плечами.

— Пять минут! — возмутилась Паула, — а у нее — все ноги стерты! — Паула махнула рукой в мою сторону.

“Что это? Такая забота обо мне?”

Теперь я стояла позади Хенрика, и про меня снова говорили в третьем лице.

— Я понесу тебя на руках, — пошутил он по-немецки, обернувшись ко мне. Я улыбнулась его акценту и его шутке. Но Паула была вне себя, она двинулась быстрым шагом вперед, но не в ту сторону, и мне пришлось ее догонять, возвращать.

Казалось, вечер был безнадежно испорчен, но нет. Мария жарила на кухне грибы, ее муж с Хенриком играли в шахматы на террасе. Паула, я видела по ее подтекшему макияжу, проплакалась в своей комнате и спустилась вниз. Чем я могла ей помочь? Она стояла рядом с Марией на кухне, держа открытую бутылку пива. Я вошла на кухню, улыбнулась.

— Вот мои новые пластыри! — я была босиком, а пальцы — в новых пластырях.

— Завтра поедем в Луисбург, — сказала Паула, — на экскурсию и по магазинам.

— Хорошо, — отозвалась я, — может быть, не придется много ходить.

— А мы уже собрали свои чемоданы, уезжаем завтра, — сказала Мария, — как жаль, такой короткий отпуск… Девочки будут скучать по тебе, — продолжала она, — спросили, можно ли тебя взять с собой.

Я обернулась на Хенрика, посмотрела на него в раскрытое окно. «Возьми меня с собой», - подумалось, но вместо этого раскрыла рот и произнесла:

— Мария, есть еще одна интересная сказка, называется «Мэри Поппинс».

Глава 8. Мысли монаха

— А у тебя есть машина? — спросил Хенрик, когда мы собрались у машины Паулы. В предпоследний день мы решили отобедать в ресторане в Луисбурге.

— У меня нет прав, — ответила я.

Хенрик сел рядом с Паулой, она вела машину и рассказывала про местность. В Луисбурге мы были энное количество раз, это была наша, можно сказать, любимая деревня.

Утром рано чехи уехали. Мы все были в каком-то взбудораженном состоянии, с утра пораньше на ногах. Я слышала голоса, скрип лестницы, двери хлопали. Сидела перед раскрытым чемоданом и думала, что бы подарить Мире с Агнешкой… Для Миры подойдет мой жемчужный браслетик. Жемчужинки были мелкие, речные, слегка розоватые. А для Агнешки… У меня был блокнотик с мотивом Хоббитов, хотела в него что-нибудь записать, но руки так и не дошли… Единственное, что я успела в него вписать, это свое имя и адрес.

Блокнотик я положила в карман кофты, а браслетик несла в руках. В дверях гостиной стоял Хенрик, он бросил взгляд на меня и на браслетик посмотрел вопросительно.

— Я люблю жемчуг, — пояснила ему.

Мне казалось, он сейчас посторонится и я смогу войти в гостиную, но он и не пошевелился. Мы стояли некоторое время молча, поглядывая друг на друга и улыбаясь.

- Так я пройду?

И я протиснулась в гостиную, стараясь не задеть Хенрика грудью.

Потом было немножко грустно: я вручила подарки, мы обнимались, желали друг другу благополучно доехать до дому. И с отъездом чехов стало как-то пусто, и не хотелось оставаться больше в доме, и в два часа мы поехали в ресторан, и Урсула присоединилась к нам.

В ресторане, у греков, было тихо и прохладно: немногочисленные гости и фоном — греческая музыка, ненавязчиво. Мы долго сидели, ожидая еду, но ведь нам и некуда было торопиться. И день больше не обещал никаких событий, как и вся неделя была без событий, и для меня — все больше в молчании…

Паула заказала рыбу, а Хенрик и Урсула — по стейку.

— Ты не ешь рыбу? — спросил Хенрик.

— Нет, — покачала я головой, — я сама «рыба» по гороскопу, — и все засмеялись моей шутке. Я заказала себе греческий салат и картофельную запеканку.

В гороскопе было написано, что у «рыб» слабые ступни.

«Хорошо, что у нас вообще есть ноги, — подумала я тогда, — хотя бы такие».

За обедом Паула предложила прогуляться вдоль местной реки: недалеко от ресторана было подобие променада и он заканчивался каменной лестницей, которая была выдолблена в скале. Поднявшись по лестнице, мы оказывались на большой площадке, и там — довольно известная церковь.

Там - в этой церкви - былая чудесная акустика — это единственное, что мне сразу пришло в голову. Паула рассказывала о церкви, как рассказывают архитекторы и гиды, я выпадала из разговора, потому что его вели на английском.

Да, это был прекрасный храм с очень чистой акустикой и нежной, материнской атмосферой. Храм Девы Марии. Я была глубоко в своих чувствах, разговор шел мимо меня. И, если мы хотели посмотреть церковь, почему нужно было идти непременно через весь променад и подниматься по крутой лестнице, когда был более простой и короткий путь?

Принесли, наконец, наши блюда. Грек подмигнул мне, но я не поняла, что это значило… Может быть, ему понравилось, что я заказала греческий салат, а не стейк. В любом случае, я видела: Хенрик заметил знак грека, — кажется, от его взгляда вообще ничего не ускользало.

«Вот сейчас между нами только стол, — подумала я, — а завтра, Хенрик, между нами будет целая пропасть».

К церкви мы пошли все-таки дальним путем. Променад был пуст, берега реки были усеяны мелкими кустами, а течение размеренно-медленное. У реки было прохладнее. И мы шли очень медленно. С тихой покорностью я ожидала минуты, когда мы окажемся у каменной лестницы, куда вела нас Паула, которая знала, как быстро я устаю и как боюсь высоты.

Паула с Хенриком шли впереди, я замыкала процессию. Так было удобнее, я могла выбрать свою скорость, а поднимаясь по лестнице на скалу, могла б сделать перерыв. Хенрик ни разу не обернулся назад, и на меня нашло отчаяние: почему я всегда такая незаметная, почему меня никто не видит и не слышит…

«И бледный монах не молится в тиши монастыря, все мысли его не о Боге, а только о ней, о ней…» — откуда была эта строка, возникшая теперь в моей голове, какой немецкий романтик ее написал?

Вот и началось мое восхождение… В духе. Я старалась не смотреть вниз, на реку, на променад. Мой взгляд устремлен был на крепкую спину Урсулы, которая ритмично поднималась от одной ступени к другой.

Мои ступни ныли, мне хотелось сесть на ступени, положить голову на колени и заплакать, и на мгновение даже показалось, что я это сделала… Лишь на мгновение… Пролетело наваждение над головой… А на самом деле мой взгляд соскользнул со спины Урсулы и упал вниз на асфальтированный променад и я покачнулась, и присела, но тут же резко поднялась… Мне не хотелось, чтоб кто-то мою слабость заметил… Они были такими энергичными и жизнеспособными, а моя сила… А у меня тоже была сила, но неявная и совсем в другом.

Паула с Хенриком были уже на площадке и ждали нас с Урсулой. Мозоль на большом пальце правой ноги снова кровоточила, красное пятно расплылось и окрасило носок тапка.

Конечно же, Паула предложила зайти в церковь. Но вначале они решили с Урсулой покурить.

— Тогда я уже пойду в храм и присяду… Там хорошо, прохладно, — проговорила я и направилась к дверям церкви. Они были массивными, обитыми железом. Я слышала, как Хенрик пошел за мной, он не курил. Он поспешил на помощь, помог приоткрыть дверь, и мы очутились в прохладе. Я подошла к скамье, что была поближе, и словно упала на нее: ноги меня больше не держали.

Ноги я выдвинула под скамью, что была впереди, чтобы Хенрик ничего не заметил. Тут я увидела, что вокруг сидят люди с красными молитвенниками, а впереди пастор, — он читал проповедь. Хенрик сел рядом. Мы неожиданно для себя попали на мессу, и я прислушалась.

Пастор говорил о жертвах, которые мы приносим каждый день в повседневной жизни.

— Знаешь, я люблю готическую архитектуру и люблю органную музыку, но то, что проповедуют в церкви, — это не отзывается в моем сердце, — прошептала я, наклоняясь к Хенрику.

Прихожане начали оглядываться, я замолчала. Мы молчали друг с другом. А потом зазвучал орган и все прихожане поднялись с мест, и мы с Хенриком тоже встали. Он был выше меня на голову. И на хорах запели: «Аve Maris Stella», и я почувствовала, что печали и боль этого дня поднимаются вверх, к куполу, и там растворяются. «Спасибо, спасибо, я вознаграждена…» — подумала я, чувствуя, как становлюсь радостной и словно легковесной.

Его прикосновение к моей руке было неявным, - легким и нежным, - и моя рука оказалась в руке Хенрика. Я подняла глаза, встретившись с ним взглядом: он чувствовал то же самое: радость присутствия и благодарность этому дню.

Рукопожатие — обычный повседневный жест, потерявший значение, все же, был возможностью прикоснуться к другому и его почувствовать. И в тот миг, когда на хорах пели нежными, чистыми голосами, словно два мира слились друг с другом… И все перемешалось у меня в голове.

Мы вышли из храма в молчании. Вдалеке, на скамье, сидели Паула с Урсулой и курили.

— Почему вы не пришли в храм? — спросила я.

— Нас не пустили! — бросила Паула, выкидывая сигаретку.

— Как это? — удивилась я.

— А так: началась служба и нас не пустили. Мы захотели войти, но в дверях встала монашка и сказала, что туристам вход закрыт… Сказала, ждите, пока закончится служба.

— Но мы тоже попали не в самое начало, — проговорила я и пожала плечами.

Урсула предложила возвращаться домой, и все были согласны. Мы возвращались в молчании, Паула вела машину, Хенрик сидел рядом с ней. И впереди у меня была бессонная ночь.

Глава 9. У всех на виду

Утром в доме стояла щемящая тишина, как будто все вымерло вокруг. Где-то были постояльцы. Где-то был Хенрик. Как и я, он собирался в дорогу. Нет, я не собиралась в дорогу. Я сидела на постели, уже одетая, и ждала… Чего? Чуда? Мне было трудно пошевелиться, словно я превратилась в камень… Дверь внизу хлопнула и я вскочила и побежала, перепрыгивая через ступеньки, вниз, в гостиную.

— Тебе уже пора? — спросила я Хенрика, запыхавшись.

Он стоял в дверях гостиной. А в коридоре стоял большой чемодан, и я поняла, что он принадлежит Хенрику. Урсула была тут же, как хозяйка, она должна была проводить гостя. И Паула была здесь.

— Значит, пора? — снова спросила я.

Хенрик кивнул. Мы стояли у всех на виду.

«И это все? — подумала я, — разве так можно? Никакого ободряющего слова, никакого дружеского объятия?»

Мы оба стояли как замороженные под прицелом двух пар пронзительных глаз.

Ничего не произошло. Хенрик виновато улыбнулся, взял чемодан и вышел. За ним приехало такси, Урсула сама его вызвала. Дверь за Хенриком неслышно закрылась.

— Мечтатель! — Урсула рассеяла тягостную тишину в коридоре, язвительно усмехнувшись.

Я не поняла, что она имеет ввиду.

— А разве нет? — спросила она дальше Паулу, — как еще назвать мужчину, который по ночам стоит на балконе? И, вообще, тебя нужно было поселить на втором этаже, — обратилась она ко мне, — больше не буду брать в пансион мужчин…

Спасибо, Хенрик, благодаря тебе меня начали замечать и перестали говорить обо мне в третьем лице.

Глава 10. Утешение

Возвращались домой мы в молчании. Иногда останавливались, чтоб заправить машину или выпить кофе, Паула курила. Нам как будто было не о чем больше говорить. Она высадила меня на вокзале, а до квартиры я смогла доехать уже на метро. Мы сказали друг другу «пока-пока».

Через пару недель я отправила Пауле сообщение, но она не ответила. Она была занята, так что часто не отвечала на письма.

Неожиданно для себя я получила весточку от Марии, она писала: «Тогда, в пансионе, я повела Агнешку в туалет, это было ночью… Днем она, конечно, ходила в туалет сама… И увидела Паулу в коридоре, наверное, тебе будет неприятно это узнать, и непонятно, зачем я вообще это пишу, если не сказала раньше… Ты же знаешь… Или нет? Комнаты Паулы и Хенрика находились рядом…»

Я почувствовала, как горький ком подходит к горлу, и открыла рот словно рыба, покорно лежащая на песке и больше ни на что не надеящаяся… Присмертные два вздоха… Я захлопнула ноутбук… «Кажется, я не хочу этого знать, стереть что ли это сообщение? Стереть… Нет, когда успокоюсь, дочитаю до конца».

И прошли еще несколько недель, кажется, я успокоилась, кажется, отстранилась и открыла письмо Марии. Она писала: «Зачем я вообще это пишу, если не сказала раньше… Ты же знаешь или нет? Паула стояла ночью под дверью Хенрика и скреблась к нему, а он ее не пустил… Если бы ты к нему пришла, он бы открыл… Мне кажется… Нет, почему-то я в этом уверена…»

Мне стало грустно, словно я очутилась снова в пансионе. И я снова собиралась в гостиную, но в дверях стоял Хенрик и лукаво улыбался. И когда он снимал паутину с моих волос, он улыбался и радовался. Радость была неявной, глубокой и легкой.

«… Спасибо тебе за блокнот, в нем мы нашли твой адрес… Приезжай к нам в гости на следующее лето», — так заканчивалось письмо Марии.

Я подождала несколько недель и позвонила Пауле.

— Ты можешь дать мне координаты Хенрика? — спросила я, — мне бы хотелось поздравить его с Рождеством.

— Я почистила свою записную книжку, — ответила Паула, — да, три дня назад.

— Почему? — спросила я.

— Потому что не люблю держать мусор… Почему же еще? — проговорила раздраженно Паула.

— Но ведь это не мусор, — сказала я, понимая, что разговор ничего не даст… Не даст мне Хенрика.

— Все равно, — ответила Паула.

— Хорошо, — отозвалась я, — всего доброго, — и положила трубку.

С некоторого времени я научилась входить в сны людей и разговаривать с ними. Для этого ничего особого не нужно, только встать в три часа ночи, пока люди спят. При полной луне. И я вошла в сон к Хенрику, желая с ним поговорить… Но во сне я увидела его с напряженным лицом и взгляд его словно говорил: «Повтори еще раз, я не слышу, пожалуйста, громче…»

А несколько дней назад он приснился мне. Я увидела его в пансионе, в моей комнате. Он сидел на кровати с опущенными плечами. И я подошла к постели и села к нему на колени.

— Ну, посмотри мне в глаза, — попросила его.

Он поднял лицо, наши взгляды соединились. Я почувствовала, как его печаль перетекает мне в сердце: я стала им, словно так и было всегда. И у него появились слезы на глазах, потому что он чувствовал то же самое.

Я обняла его за плечи и прошептала: «Все будет хорошо, нет, все уже хорошо… Ведь я - твое утешение…»

Вот теперь мы и будем встречаться, да, в пансионе, в нашей комнате.