Три желания, или Дневник Варвары Лгуновой

31 мая

Когда-то кто-то умный, а иных на цитаты не разбирают, сказал: «Credo quia absurdum»[1].

Чуть позже, не менее кто-то умный решил, что сие молвил Тертуллиан, полным именем которого я бессовестно проверяю друзей на трезвость. Поверьте, выговорить под градусом Квинт Септимий Флоренс Тертуллиан в правильной последовательности есть задача не из простых, а уж вспомнить, чем, собственно, он знаменит, задача невыполнимая.

Сложнее только…

Так, ладно, отвлеклась.

К чему я это вообще вдруг вспомнила?

К тому, что это чёртово «Credo quia absurdum» было единственным, что я смогла посоветовать квартирной хозяйке, когда она, поправив очочки, душевным тоном спросила меня: «Дорогая, и почему я должна поверить, что просроченную уже на три дня оплату, ты отдашь до конца этой недели?»

В общем, признаю: мой ответ был немного остроумным и много глупым, поскольку – к моему невезению и величайшему огорчению – эта образованная женщина с латынью оказалась знакомой, меня поняла и…

…и дверь квартиры громко хлопнула у моего лица.

А я и мой красивенький дорогой, а оттого любимый розовый чемодан очутились на лестничной площадке. Что ж… наручные часы весело отсчитывали девятый час утра, а я ещё более весело и заковыристо – ступеньки лестницы, поелику лифт – новый и фешенебельный, прям как дом – находился в режиме вечного ремонта.

Двор встретил меня жарой, особо ощутимой после прохлады подъезда, бьющим в глаза солнцем и радостным визгом детей. И пока я прикидывала расстояние «крыльцо-асфальт» и соотносила его с собственными силами, зазвонил телефон.

Противно так зазвонил.

Настойчиво.

Как он умеет звонить только в самые неудобные моменты жизни. И, конечно, я перетряхнула всю сумку прежде, чем выловить его и, сдувая прилипшие к лицу волосы, прочитать на загоревшемся экране: «Любимый».

– Да?!

Наверное, моё злобное рявканье было не тем, что ожидали услышать от меня, но на большее моих сил не хватило. Впрочем, и его растерянно-обреченный ответ тоже был совсем не тем, чего ожидала я.

– Солнце, а ты уже всё знаешь, да?

– Что знаю, Вадик? – переспросила я, переставая тянуть чемодан и выпрямляясь.

И да, согласно законам жанра, подлости, а заодно и Мёрфи, мой любимый – единственный и неповторимый – слёзно раскаялся и чистосердечно признался, что в его жизнь нагрянула любовь, точнее вернулась…

«…старая, пыльная и пропахшая нафталином», – мысленно и злорадно закончила я…

«…единственная, неповторимая и незабываемая», – проныл Вадик.

Кристина.

Так звали эту… любовь, что к тому же приходилась боевой подругой детства. Ещё первой красавицей класса. И первой и, как оказалось, незабываемо-единственной любовью и страстью Вадика.

Что ж… желаю счастья!

Правда, на робкое Вадикино: «Ну не молчи, Солнце, скажи хоть что-нибудь!» я проникновенно сказала совсем другое.

Латынью я сказала.

Что прямо-таки привязалась ко мне с утра.

– Pedicabo ego vos et irrumabo… – если быть точнее, произнесла я, с чувством процитировав первую строчку шестнадцатого стихотворения Катулла.

Вадик латыни не знал.

Но зато неплохо знал меня, а потому обиделся он проницательно.

– Злая ты, Варька! – провозгласил оскорблённый в лучших чувствах бывший любимый и звонок сбросил.

А я со злости пнула чемодан, сломала каблук и подвернула ногу.

Нет, это был точно не мой день.

***

К двум часам дня невезение достигло апогея.

Воплотилось в приставучего и какого-то несуразного парня, выряженного в ярко-оранжевую футболку и кислотно-зелёного цвета бейсболку. Он нарезал круги вокруг меня и зазывательно-оглушительно вопил:

– Девушка, девушка, только сегодня, в последний день весны, примите участие в нашей акции: «Здравствуй, лето, я пришла к тебе с приветом!». Протестируйте наш крем от загара «Белоснежное сияние» и получите в подарок личный дневник! Красивый дневник для красивой девушки! Лучший друг и советчик! С ним вы сможете делиться самым сокровенным!

С чемоданом наперевес уйти быстро, красиво, а главное по-английски было невозможно, да и солнце, палящее пусть и не в зените, но около него, окончательно меня разморило, привело к мысли, что искать другое место влом.

Конкретно.

А ещё неразумно.

Не найти больше пустых скамеек в тени и хоть какой-то прохладе парка, а потому сидеть я упорно продолжила, слушала с ленивой усмешкой эту банальную агитацию и изредка поглядывала на часы.

До пяти было ещё далеко, а раньше Мила – не Люда и не Людмила, а только Мила! – в своём магазине не освободится и меня, бедную и несчастную, к себе в квартиру на пару дней перекантоваться не заберет.

А, значит, сидеть мне смиренно, ждать и скучать.

Смотреть.

На парня, что крутиться рядом продолжал, скакал собачкой за проходящими мимо представительницами прекрасного пола от шестнадцати и до бесконечности, и… и ко мне он неизменно возвращался.

– Девушка…

– Почему дневник? – я поинтересовалась неожиданно даже для себя, спросила исключительно от скуки. – И почему Фета так безжалостно перевираем? Плагиатим?

Парень запнулся, осекся, остановился и глазами растерянно захлопал. Привычный сценарий, определённо, дал сбой. Не он пристает к прохожим, а к нему, да ещё и с такими глупыми вопросами!

Мне же было любопытно, как он выкрутится.

Но… знаток поэзии меня разочаровал: хлопнув ресницами в последний раз, он жалобно переспросил:

– Фет?!

– Ага, – я подтвердила охотно и, округлив глаза, страшным шёпотом спросила. – Ты чё, Фета не знаешь?!

– Не-е-ет, – парень сглотнул нервно, оглянулся с опаской. – Он парк держит, да? Бить будет за то, что я тут без разрешения?

Последнее прозвучало совсем уж обреченно, а я откинулась на спинку скамейки и поняла, что временами разделяю мнение старшего поколения о необразованности молодежи.

O tempora! O mores![2]

Тьфу ты, чёртова латынь!

Привязалась.

Ладно, я буду искренне надеяться, что про Пушкина юное дарование хотя бы слышало, но спрашивать лично не рискну. Вопреки злым и, конечно, беспочвенным слухам нервная системы у меня всё же имелась, причем не железная.

Впрочем, глупость – это дар небесный для неглупых, образованных и бессовестных гадов вроде меня. И вообще, как пел ещё кот Базилио: «Покуда есть на свете дураки, обманом жить нам, стало быть, с руки», поэтому прости, Афанасий Афанасьевич!

– Будет. Бить, – я улыбнулась счастливо и безмятежно, стала с преувеличенным интересом разглядывать маникюр, что в лучах солнца переливался красиво. – Сказал, что все зубы пересчитает и обе почки перебьет, если ты не уйдешь отсюда прямо сейчас.

– К-когда? – «образованное чудо» изумилось и глаза вытаращило вопросительно.

Логично.

Я тут уже часа два сижу, давно могла сказать, но… ответ у меня нашёлся:

– Сейчас. Позвонил, пока ты вон той тётке крем свой впаривал.

– А-а-а, – парень протянул задумчиво, почесал, сдвинув бейсболку, затылок и зачем-то вытащил подарочный дневник кислотно-розового цвета. – Вы это, возьмите для Фета, ну чтоб… мне нельзя зубы считать, я их только вылечил.

Весомый аргумент.

Стоматолог нынче дорогой.

– Давай.

Дневник, протянув руку, я взяла быстро, пообещала передать, уверила, что розовый цвет Фета не смутит и не обидит. И пальцами по спинке скамейки, ожидая, когда это «чудо умное» уйдет куда подальше, я демонстративно забарабанила.

Только вот «чудо» почему-то не сваливало, переминалось с ноги на ногу и смотрело на меня телячьими глазами.

Так, что я, тяжело вздохнув, спросила:

– Ну?

– Так это… если что, дневник волшебный, – он известил со странной улыбкой. – Всё, что вы напишите сегодня на первой странице до двенадцати ночи, сбудется к началу осени! Есть только одно условие – вы должны вести дневник не реже трёх раз в неделю!..

Приехали.

«Чудо умное» оказалось к тому же психом.

Но… ответить я не успела.

Поднялась от соседней скамейки ввысь встревоженная детьми стая голубей, скрывая от меня потенциального гостя Канатчиковой дачи, а когда они улетели, парень… исчез. Оставил меня растерянно моргать и оглядываться по сторонам.

Безрезультатно.

Последователя Копперфильда и фаната Гудини, даже поднявшись и сделав пару шагов, я нигде не увидела.

Прижала покрепче к себе дневник, который доказывал, что мальчик был.

Был, но пропал…

Точнее, быстро слинял, а потому в волшебство дневника я не поверила. Не кинулась скорей писать желания и радостно прыгать от подобного подарка небес. Я лишь цинично хмыкнула, сунула девчачью мечту в сумку и продолжила ждать Милу. На вечер у нас была запланирована прекрасная программа, которая начиналась с вино-водочного магазина и именовалась «Все мужики сво…»

Мой любимый Вадик и самая лучшая на свете «Кристиночка», что была и нашей с Милой одноклассницей, определённо заслуживали икоту на весь вечер, а мы – право перемыть им все кости.

Жаль, не в прямом смысле.

***

За десять минут до полуночи, бросив в кухне-гостиной уснувшую Милу, я в состоянии нестояния поползла в прихожую, к любимо-ненавистному чемодану и сумке, в которой истошно разрывался телефон.

Звонила мама.

А у меня звенело в голове от сложной умственной деятельности и нелёгкого выбора. Что же страшнее: узнать, что твоя дочь – алкоголичка, или решить, что её убили в особо извращённой форме, и начать обзванивать морги?

Мама ведь радикально мыслит.

Масштабно, так сказать.

Один пропущенный и всё: я с перерезанным горлом валяюсь в канаве или продана на органы и в рабство одновременно. Пессимистичный у неё, конечно, взгляд на жизнь и полное отсутствие веры в меня.

Да.

Поэтому, подумав и прикинув последствия, на звонок я таки ответила, объявила, что спать уже легла, ибо у нас в отличие от Гаваны на дворе ночь. Уверила, что голос у неразумного ребёнка не пьяный, а сонный, и завтра я ей позвоню.

Обязательно.

Ещё через пять минут, опустив замолчавший телефон на пол, я заметила вывалившийся из сумки дневник. И не знаю, как дневник, а я – да, волшебная… дура, потому что дневник я открыла и, с трудом отыскав ещё ручку, села писать желания.

Говоришь, исполнятся до сентября, юное дарование?!

Посмотрим.

Высунув от усердия кончик языка и тихо фыркая от еле сдерживаемого смеха, я принялась сочинять.

Интересно, тут как во всех сказках – лимит на три желания или можно больше?

А, впрочем, больше я придумать не успела.

Часы гостиной отбили полночь, а я зевнула и поняла, что пора спать. Волшебство волшебством, а поиски квартиры с утра никто не отменял.

[1] Credo quia absurdum (от лат.) – «Верую, ибо абсурдно»

[2] O tempora! O mores! (от лат.) – «О времена! О нравы!»

1 июня

Утро, похмелье, ненависть ко всему миру в апогее и игрушечный енот. О последнего я запнулась в коридоре, свалилась, и на меня снизошло озарение.

– Ми-и-ил, я поняла почему енот!

С кем вчера обнималась, я тоже поняла.

Подруга же с банкой рассола в обнимку выглянула из кухни и, мрачно поглядев на меня, проворчала:

– А я нет. Обычно белки приходят. Впрочем, у тебя всегда всё не как у людей.

Я закатила глаза.

То, что я умудрилась заболеть во время экзаменов, а после из-за меня одной закрывали всю школу и я писала историю в резервный день, она будет помнить долго. Примерно, как и все учителя. Два года прошло, а они до сих пор меня на улице узнают.

Злопамятные люди.

– Я про второе желание, – от её сарказма я отмахнулась. – Я поняла, почему загадала енота.

Для убедительности пнула её метровый пылесборник, подаренный на прошлый день рождения ненаглядным Юрочкой.

Кстати, о Юрочке.

– Твой когда возвращается?

– Послезавтра, – Мила зевнула и убедительно заверила, – но ты не волнуйся, он тебе будет рад.

Ага, очень.

Как Рязань монголо-татарскому нашествию с Батыем во главе.

Я улыбнулась сладко, поверила безоговорочно и, открыв ноутбук, села искать жилье.

***

К семи вечера ноутбук был на грани смерти, а я на грани истерики, депрессии и открывания бутылки рома, что была случайно обнаружена в закромах Юрки ещё вчера. Ноутбук от смерти спас найденный под подушкой зарядник, а меня от алкоголизма и нервного срыва, как мне сказали пару минут спустя, звонок Ромки.

Ромочки.

Моего Ромео, что являлся лучшим другом.

Он же мой пожизненный крест, жилетка во время всевозможных катастроф, генератор безумных идей, редкостный пофигист и даже мой двухчасовой сокамерник в обезьяннике, откуда нас вытаскивали его родители.

И вчера в первую очередь я бы позвонила именно ему, но Ромка был в Казани на очередных соревнованиях по кудо, которым он занимался со школы и которое я с переменным успехом путала то с дзюдо, то с тхэквондо.

– Варвар, я вернулся! – громогласно радостно провозгласил он.

– Ромка! Ромочка!!!

Депрессию и все прочие неприятности жизни сняло как рукой. Я же, визжа от радости и счастья, заскакала зигзагами по комнате и скорчила страшно-довольную рожу Миле, что пыталась успокоить и напомнить, что внизу соседи.

А соседи – хоть и с натяжкой – всё же люди.

– Ром, через час в нашей кафешке, – уворачиваясь от подруги и подушки, проорала со смехом я. – Срочно-срочно, жду тебя!

Телефон Ромкиным голосом без малейшего удивления, будто я его дёргала подобным образом минимум раз в неделю, пообещался быть через час в кафе.

Как штык.

Он отключился, а я с радостными воплями: «Милка, Ромка приехал!» и под куда менее радостные: «Заткнись, полиция приедет!» принялась собираться.

***

За неделю отсутствия Ромочка оброс как бирюк и стал похожим на бродягу со стажем, который что такое бритва давно забыл. И борода на его скуластой физиономии смотрелась дико и чужеродно, кололась противно, но повиснуть на крепкой шее она мне всё одно не помешала.

И от избытка чувств я его почти придушила.

– Варвар, ещё немного и у меня констатируют асфиксию, – просипел в конце концов Рома.

И, расцепив мои руки, от себя отодвинул, посмотрел пристально и изучающе своими зелёными глазищами в обрамлении длинных-длинных чёрных ресниц. Один взгляд таких глаз, и девицы к его ногам падали штабелями, особенно если плюсом шла улыбка а-ля Бельмондо и неповторимая харизма.

Я, кстати, тоже падала.

От зависти.

С раннего детства считала, что самой крупной подлостью, а также несправедливостью со стороны высших сил было одарить подобной внешностью Ромку и подсунуть мне самые обычные, непримечательные серо-голубые глаза с самыми обыкновенными ресницами.

Генетика определённо где-то дала сбой.

– Варвар, рассказывай чистосердечно, – велел объект тайной зависти, закончив сканировать мою неидеальную внешность.

А я вздохнула и чистосердечно рассказала.

Про квартиру, моё печальное выселение и почти пустой кошелёк, ибо деньги, используя заначку на самый-самый чёрный день, хозяйке отдавать-таки пришлось. И потому ждать мне теперь недели две, пока за репетиторство, которым я так неплохо занималась последние полгода, мне обещано заплатят.

Про Вадика, любимого и единственного, я говорить не стала, иначе пришлось бы искать чёрное платье и выбирать венок. Рома обиделся бы куда больше и ощутимей меня, узнай, что его Варвара бросили, да ещё и по телефону.

Он и без того Вадика всегда недолюбливал.

– Н-да, косячить у тебя получается и без меня, Варвар, – подвёл итог под моей исповедью Ромочка и выразительно вздохнул.

Посмотрел.

Ну да, ну да, косячу.

Только всё равно не так шедеврально, как с ним. Самые эпичные подвиги, как ни крути, у нас всегда свершались на двоих. Один пожар в родном кабинете химии до сих пор помнят и в пример «как НЕ надо делать» приводят.

От воспоминаний я улыбнулась.

– Квартиру-то нашла?

А от вопроса снова помрачнела и поморщилась.

– Нет.

Триста сорок семь объявлений и ни-че-го.

Снимать с кем-то незнакомым, деля трудности квартплаты и быта, я не хотела, а в одиночку мне была доступна либо самая окраина, из которой до универа добираться часа два без пробок, либо кошмар с тараканами, пьяными соседями и даже туалетом на улице.

Чего только в центре города не найдешь…

– Варвар, ты обнаглела, – откидываясь на спинку стула, фыркнул Рома. – Я в общаге живу и ничего, нормально.

– Студенческой, блочной, с евроремонтом и соседом, который уже полгода не появляется, – я почти взвыла.

Некоторые после получения аттестата, медали и скупой слезы химички, коя тихо радовалась, что «птенцы покинули гнездо родное», решили годик отдохнуть. Ибо, сдав семь из пятнадцати предметов всеми обожаемого ЕГЭ, Ромочка вдруг ясно осознал, что понятия не имеет, кем хочет быть, а потому не видит он смысла подавать куда-либо документы. И как человек, отличающийся умом, сообразительностью, а заодно безграничной храбростью, Ромка всё это прямо высказал родителям и, что самое удивительное, даже выжил.

Успел удрать через забор ко мне.

И следующие две недели того жаркого во всех смыслах лета я осваивала роль парламентера, отпаивала Тарасовых-старших валерьянкой и таскала Ромочке в гараж шерстяные носки с пирогами от бабки, которая была уверена, что любимый внучок голодает и мерзнет.

Однако, что ещё более удивительно, через год, когда все успокоились и смирились, что в семье не без урода – подумаешь, оба родителя кандидаты наук, а дед был академиком, – Ромка взял и поступил в медицинский.

Валерьянку пришлось доставать снова.

И даже мне.

Вы мартышку с гранатой хорошо представляете?

Ну вот Ромочка с его пофигизмом, помноженным на сострадание к людям, и медицина примерно тоже самое.

В смысле, возможно, но опасно и непредсказуемо.

– А в ваших места так и не появились?

Я отрицательно помотала головой.

В наших общагах мне не светило от слова «совсем».

– Слушай, Варвар, – Ромка вдруг подался вперёд, щёлкнул пальцами и азартно сверкнул глазами, – у меня есть идея!

Можно я не буду уточнять, что все наши неприятности начинались именно с этих слов?!

***

– Нет.

– Да.

– Нет.

– Да.

– Ромка, блин!

– Оладушки, Варвар, соглашайся, – Мефистофелем искушал меня этот… лучший друг, а после перешёл на угрозы. – Лучшего варианта ты не найдешь.

Вот же…

Да.

Не найду, но…

– Жить с незнакомым парнем – это, по-твоему, лучший вариант?!

Мы с Вадиком-то встречались почти год, но так и не решились съехаться!

А тут…

– Почему сразу незнакомый?! – мой лучший друг, взирая наичестнейшими глазами, возмутился натурально и очень искренне. – Я ж сказал, зовут Дэном, он староста соседней группы. Тебе мало, что ли?

– Ну, даже не знаю, – я крутанулась на каблуках и, тыча ему в грудь пальцем в такт каждому слову, стала наступать. – Дэн, староста. Два слова, а сколько смысла! Прямо-таки сразу вся биография человека открылась! Знаешь, про Железную маску и то больше информации было!

– Варвар, – Ромочка, переставая подхалимски улыбаться, перехватил мою руку и проговорил с редкостной для него серьёзностью. – Я за Дэна ручаюсь, как за себя. Мне-то ты доверяешь?

Доверяю.

И это было главным аргументом.

Вторым шло то, что за квартиру платить всего семь тысяч. Правда, плюсом я должна была готовить, поскольку некоторые не умели и вообще некогда им было, сессия у них и учёба, которая к круглогодичной сессии приравнивалась.

Третьим же доводом было то, что квартира находилась в тридцати минутах от моего универа, если топать пешком, а на транспорте выходило и того ближе.

В-четвертых… в-четвертых, у Ромы был аргумент про красивый вид из окна, огромный пруд и сквер с фонтанами. Разливался он соловьём, рассказывал столь живописно, что, дослушав, я похлопала его по плечу и с задушевной интонацией обрадовала:

– Ромка, в тебе скрытый потенциал риелтора. Когда выгонят из меда, иди к ним, не прогадаешь.

Перспективный риелтор почему-то обиделся.

Но отвезти с утра к Дэну согласился.

***

Одиннадцать ноль одна.

И я зачем-то взяла дневник и описала на пустых белоснежных страницах сегодняшний день. Вот не надо было в детстве зачитываться «Волшебником изумрудного города» и русскими народными сказками.

Читала б только классику, не верила бы сейчас в эту глупость про желания.

Мой поток бумагомарания и вялых размышлений прервал звонок, на который я ответила не глядя.

К сожалению.

– Варюша, привет! – этот жизнерадостный голос, вздрогнув и выронив ручку, я узнала сразу и из тысячи.

Светик-семицветик.

И ещё одна школьная подруга.

Из тех подруг, при виде которых переходишь на другую сторону улицы и старательно-заинтересовано разглядываешь даже витрину магазина для взрослых. Ибо лучше удивлённые взгляды продавцов и пара минут позора, чем два часа: «А помнишь, помнишь, с нами ещё Катька училась? Ну светленькая такая, невзрачная, прям как ты… ой!»

Или – любимое и вечное – «Ты замуж-то вышла? Нет? А вот Ксюша сразу после выпускного. Помнишь? А Маринка месяц назад за Серегу из параллельного, бэшка. Ну по-о-омнишь? Я, кстати, тоже платье выбираю…»

Можно, пожалуй, не объяснять, почему её номер у меня подписан как «Malum necessarium[1]».

– Я та-а-ак рада, что наконец до тебя дозвонилась, – приторно радостно пропела Светик-семицветик.

А я, не в силах передать свою радость, скривилась.

До сведенной челюсти у меня эта радость. Четыре месяца ловко не отвечать на звонки и тут так проколоться.

Есть чему радоваться.

– Варюша, слушай, тут такое говорят! Мне вчера Катя сказала, которая от Дины услышала, а той Маринка рассказала, что Крис объявила, будто они с Вадиком твоим снова вместе. Слушай, это правда или так, болтают? – выпалив всё на одном дыхании, Светка обеспокоенно-ожидающе, как гончая перед командой, замолчала.

Я же усмехнулась.

Двадцать четыре часа – и все всё уже знают.

– Правда.

– Класс… в смысле, какой ужас! Бедная моя! Как ты?

Хотелось ответить, что плохо.

Вены режу и веревку покрепче выбираю, но для некоторых сарказм – язык иностранный, поэтому рисковать я не стала.

Оказаться через сутки ещё и самоубийцей не хочется.

Тем более из-за Вадика.

– Спать собираюсь, – я хмыкнула.

И для наглядности зевнула, дабы сомнений не осталось.

Понялось, что разговор пора заканчивать.

– Ой, я, в общем-то, чего звоню…

Про Вадика узнать?

Губы сами сложились в язвительную усмешку, но… Светик-семицветик удивила, а я ошиблась.

– …возьми к себе Сенечку. Всего на две недели! Пожалуйста-пожалуйста! Ты моя последняя надежда, Варюша. Я больше никому его доверить не могу.

– Какого… – я запнулась, проглотила пару слов из тех, что приличные девушки не знают, и закончила вполне культурно, – Сенечку?

– Луция Аннейя Сенеку, – с важностью и гордостью провозгласила Света.

– Младшего или старшего? – машинально уточнила я.

Надо же знать про блистательного ритора мы говорим или сына его философа. Я вот про обоих читала, да перестанет мне когда-нибудь в кошмарах сниться история Рима.

На том конце призрачного провода тем временем озадаченно помолчали, посопели и крайне неуверенно ответили:

– Вообще-то, полосатенького.

Светик воинственно фыркнула и закончила куда более уверенно:

– Он у меня один такой!

Повезло, в Риме их целых два было.

К слову, что за дурацкая привычка давать котам столь помпезные имена? Куда делись Барсики, Васи и Мурзики?! Почему каждого второго зовут Карл Петр Ульрих Голштинский, а первого величают – Франсиско де Асис де Бурбон и Бурбон-Сицилийский, как минимум?

– Так ты возьмешь, Варь? – вырывая из мысленного брюзжания, обеспокоенно напомнила о себе Светка.

Ага, прихвачу.

К незнакомому Дэну в съёмную квартиру.

Он обрадуется, гарантирую.

Уже прямо вижу, как мой будущий сосед будет счастлив узреть не только меня, но ещё и четвероногое приложение.

А что?

У меня, может, тоже акция.

«Один плюс один» называется.

Получи в подарок к бесплатному повару бесплатный провиант на самый чёрный голодный и безденежный день.

– Извини, Свет, – остановившись у зеркала, я скорчила своему отражению горестную физиономию, – не получится, у меня аллергия на шерсть.

– Лгунова, – моя замечательная подруга и любитель Сенеки по совместительству выразительно вздохнула, протянула снисходительно, – уж мне-то не лги. Я помню, что у вас была кошка, с которой ты чуть ли не целовалась. Нет у тебя аллергии.

А у тебя склероза.

К вящему моему огорчению.

А ещё у меня нет больше веских причин, почему единственный полосатенький Сенечка не может перекантоваться у меня всего две недельки. Не буду же я рассказывать про выставление за порог и меня, и вещей.

Гордость не позволит признаться в подобном.

Сказать же, что тебя и кота твоего, Светик, я в гробу видала, было себе дороже. Со Светиком-семицветиком в принципе было куда дешевле молча соглашаться и изредка поддакивать. Мозг, добиваясь своего, она умела выносить по всем правилам педагогики. Не зря в педагогическом учится, не даром её туда взяли с распростертыми объятиями.

– Ладно, возьму я твоего Сенечку, – я устало вздохнула и глаза потёрла.

Телефон радостно взвизгнул и, обгоняя по скорости Канделаки, рассказал, какая я замечательная, какой ещё более замечательный Сенечка и как сверхзамечательно мы проведем с ним две недели. Далее меня уверили, что Сенечка самый послушный на свете и что он не доставит мне никаких проблем, вот просто абсолютно никаких.

И не засыпай, в самом деле на ходу под её щебетание, я бы насторожилась от столь частых повторений про идеальность и беспроблемность Сенечки, но… глаза слипались, голос Светика убаюкивал, и я не заострила внимания на её словах.

В конце концов, это всего лишь кот.

Разве я с ним не справлюсь?!

[1] Malum necessarium (от лат.) – «Неизбежное зло».

2 июня

Две новости.

И нет, не хорошая и плохая, а обе плохие.

Сеня оказался не котом – это раз, Дэн оказался психом – это два.

Ах да, забыла, есть ещё третья новость: я уже почти поверила в волшебность этого розового дневника. Ещё немного и уверую окончательно, а после понесу сию веру в массы, начав с дарителя девчачьей мечты.

Пересчитать зубы и перебить почки ему всё ж не помешает.

Впрочем, обо всём по порядку.

Утро – увы и ах, а заодно как обычно – началось не с кофе, а бега проспавшей Милы, разбитого цветка и оглушительно-мерзкого бибиканья Ромочки.

И… я неправильно назвала последовательность.

Сначала засигналил Ромка, а потом разбился горшок с цветком… в паре метрах от капота Ромкиного дорогущего джипа.

– Ты чё творишь, истеричка психованная?!

Вот на этом гневном вопле разъяренного тигра я и вытащила голову из-под подушки, подумала и разлепила с трудом один глаз, дабы истеричку психованную в лице Милы увидеть, понаблюдать, как с грохотом она уже закрывает окно, подоконник которого безжалостно лишили орхидеи.

Любимой.

Юрочкой подаренной.

– Мил…

От большого-большого удивления второй глаз открылся легко и сам, а Мила, сверкнув голубыми очами, скрылась в ванной.

– Мил, ты чего?!

Путаясь в одеяле, я поплелась следом и в дверь поскреблась.

Нет, Ромочку Мила всегда слегка недолюбливала, но на подаренное отцом и святое – холимый и лелеемый Toyota Land Cruiser 200 – даже она покушаться в нормальном состоянии не стала бы.

Наверное…

И вообще, как можно швырять из окна орхидеи?

Вдруг попадет в кого?

Жалко ведь: горшочек разобьется, цветочек погибнет.

– Радуюсь понедельнику, – Мила, резко распахнув, заставила отшатнуться, процедила нехотя, дёрнув плечом. – Я смотрела, куда кидаю. Ничего с его драгоценной машинкой не случилось бы.

Ну-ну.

Законы физики, пожалуй, с ней не согласились бы.

– Хорошо…

Тайный чемпион по прицельному метанию орхидей с независимым видом прошлепал на кухню, а я проводила её задумчивым взглядом.

Нет, то, что понедельник – день тяжёлый, я всегда знала, но после сегодняшнего дня могу смело добавить, что тяжести в нём килограмм двести.

Вместе с глиной и землей.

***

Рома, как и думалось, был злющий, поэтому собралась я в рекордные сроки и до дома Светика-семицветика доехали мы тоже быстро.

Очень.

Она сама ещё не встала.

Кидала на меня зло-обвиняющие взгляды, торопливо приводила себя в порядок и одновременно успевала кокетливо улыбаться Ромке, что на свою голову решил подняться со мной. Совсем от злости память отшибло, видимо. Забыл, бедненький, как по всей школе прятался от Светки, которая была влюблена в него класса так с пятого.

Впрочем, старалась она зря.

Ромочка был занят.

Придумывал, судя по задумчивому и иезуитскому выражению лица, как отомстить Миле за издевательство над его нервами. Переживал заново те незабываемые секунды, когда цветочек, кажется, вместе со всей Ромкиной жизнью пронесся перед его глазами.

– Где твой Сенека? – я, не обращая внимания на эмоциональные сложности обоих бывших одноклассников, сцедила зевок в ладошку.

Прошла бесцеремонно в гостиную, выискивая взглядом мою новую головную боль.

И думать, как буду договариваться с Дэном, я пока не хотела.

В конце концов, экспромт – наше всё! Главное не вспоминать, что последний раз я так говорила перед встречей с квартирной хозяйкой.

– Сенечка спит, – при упоминании любимца Светка переменилась, заулыбалась приторно и ласково, забывая даже про Ромку и свой нетоварный вид. – Умаялся бедный.

Вот тут я и насторожилась.

На часах половина девятого утра, когда и где эта четвероногая скотина могла успеть умаяться?! Если окажется, что он любитель ночного образа жизни, я лично, не дожидаясь самого чёрного дня жизни, на фарш его отправлю.

Света же, не догадываясь о мои мыслях, скрылась из виду, чтобы почти тут же вернуться, принести на руках, принести…

Я вздрогнула и перевела ошарашенный взгляд с ЭТОГО на Ромку, который тоже был слегка… обескуражен.

Даже злиться перестал.

– Э-это что?

Или кто.

Так вернее было бы, да, но не сейчас.

Молодец, Светка, ты стала первой, кто смог довести меня до заиканья и седины. Пусть последнюю я и не вижу, но после такой подставы она точно появилась.

Обязана была появиться.

– Луций Анней Сенека, мальчик мой золотой, – нежно протянула Света, не замечая выражения наших лиц.

И общую лёгкую форму контузии.

«По стоимости?», – рвалось у меня криком души, но силы, чтобы вопросить вслух, я не нашла, только покосилась жалобно на Ромку.

Который, набравшись мужества, спросил:

– Свет, а ты когда енота завести успела?

Поинтересовался тем голосом, каким в гостях, должно быть, спрашивают у радушных хозяев, когда они успели обзавестись во-о-он тем милым крокодилом или львом, что сейчас свободно разгуливает по дому и плотоядно на гостей косится.

– Ещё осенью. Мне на день рождения подарили, – Светка блаженно улыбнулась и погладила своего золотого мальчика по голове.

Сенечка же открыл глазки, окинул нас презрительным взглядом и, остановившись на мне, пренебрежительно фыркнул.

Кажется, мы не подружимся.

***

К Дэну мы ехали в тишине.

Гробовой.

– Не, ну в принципе, Дэн свой в доску, понять должен, – наконец неуверенно протянул Рома, – тем более всего две недели.

Угу.

Конечно.

Вот я бы поняла и даже простила… из-за закрытой двери, а потом бы ещё пути счастливого пожелала. Правда, не факт, что в рамках цензуры, но кого и когда смущали подобные мелочи?!

– А я позавчера желание написала, чтоб у меня енот появился, – старательно не глядя на Ромку, поделилась ценной и не дающей мне покоя информацией.

Желания что, правда, начали сбываться?!

– Лучше б ты миллион зелёных пожелала.

– Ага.

Мы снова замолчали.

Проехали ещё два светофора и…

– Варвар, ты что, уснула?

– Нет! – от подобных инсинуаций я оскорбилась.

– А кто тогда храпит?!

Обернулись мы синхронно.

Закрывая передними лапами нос и поджимая задние конечности, Сенечка спал. Вздрагивал во сне и храпел, как бригада мужиков с заложенными носами.

– Он ещё и храпит…

Обреченный стон вырвался у меня сам.

– Две недели. Всего две недели, Варвар.

– Целых. Две. Недели. Ты думаешь, мы с ним столько протянем, бомжуя?!

– Может, Дэн вас ещё пустит, – косясь в зеркало заднего вида, пробормотал Ромка с сомнением и безумной надеждой. – Может, он вообще его не заметит?

– Енота?! – от возмущения я подпрыгнула, простерла руки в сторону полосатенького и клетки его, что занимала полмашины. – Этой хабазины, именуемой клеткой, он не заметит?! Он что, слепоглухонемой?!

– Нет, он медик, – Ромка, покосившись с опаской на меня, неожиданно заржал, – и через одиннадцать дней у нас биология, мать её.

Однако…

Понятней не стало, и я вопросительно приподняла брови, на что Рома тяжело вздохнул, как будто прописные истины он объяснял, а его всё равно не понимали.

– Двадцать четыре вопроса по цитологии, пятьдесят один по генетике, паразитка – сорок один и ещё сорок по внеаудиаторке, – механическим голосом выдал он, страдальчески поморщился и продолжил задушевно-проникновенно. – Просто поверь, Варвар, если ты сейчас приведешь к нему цыганский табор с медведями и ротой барабанщиков в придачу, он даже не заметит.

Подобным тоном, с обреченностью во взгляде и тоской в голосе можно было говорить, только исходя из собственного жизненного опыта.

Бедненький.

– Подожди, – я мысленно прикинула, загнула пальца и посчитала, – у вас что, больше ста пятидесяти вопросов по одному только экзамену?!

Меня смерили взглядом героя, идущего на смерть, и, поджав губы, скорбно промолчали.

Офигеть.

Сто пятьдесят шесть.

Всё, больше на семьдесят два по Древнему миру я не жалуюсь.

Особенно при медиках.

На фиг, побьют.

***

Седьмой этаж.

Тринадцатая квартира.

Нет, я, конечно, несуеверная.

Ладно, в рассыпанную соль и гляделки в зеркало, если приходится возвращаться домой, я верю, но в это верят многие!

А в остальном я – реалист.

Вот только номер у квартиры всё равно так себе.

– Варвар, заканчивай медитировать и звони! Дверь сама не откроется, – пропыхтел Ромка, занося в общий коридор из коридора с лифтами последние сумки.

Которых, к слову, у меня значительно прибавилось. Теперь мой розовенький чемодан гордо возвышался между двумя огромными спортивными сумками. И это не я обновила гардероб к лету, в порыве горя скупив, как минимум, два торговых центра, это Сенечкино приданное, что всучила мне Светка на прощание.

В них, сумках, было всё самое необходимое.

«Корм на всякий случай, одежда, вдруг гулять пойдете, любимые вкусняшки, дорогие сердцу Сенечки игрушки и так, всякая мелочь», – проинформировала подруга, перечисляя и вспоминая всё ли она положила.

Честное слово, ощущение, что вместо енота мне подсунули маленького ребёнка, не покидало меня с того самого момент, как на ручки подержать и познакомиться Сенечку мне дали. И то, с детьми как-то меньше пунктов в перечнях «Ни в коем случае не давать!» и «Тут всё закрыть и с пола убрать!»

– Так и он не открывает, – я пробормотала тихо.

Вдавила пятый раз кнопку звонка до предела, но открывать нам так никто и не спешил. Вот и жду, вот и приезжай, вот и соседями будем дорогими.

Ну-ну.

– Слушай, он вообще дома?

– Конечно, дома, – Ромка отмахнулся и, отодвинув меня, по-простому задолбил в дверь, спросил философски между ударами. – Где ему ещё быть?

Действительно, при ста пятидесяти вопросах-то.

– Тогда стучи громче, – я согласилась.

И на чемодане расположилась.

На целых семь минут, за которые Рома успел постучать, поорать, позвонить, везде написать и объясниться со старухой, которая выглянула из соседней квартиры, пригрозила полицией и обозвала нас наркоманами.

– Вы чего трезвоните?

Недовольный голос с хрипотцой заставил оторваться от наблюдения за Ромкой, что расхаживал по коридору, и обернуться.

Что ж…

Я вздрогнула второй раз за день.

И брови, пока я с любопытством разглядывала почти повисшего на ручке двери соседа, невольно поползли вверх. Почему-то я совсем не таким представляла себе «Дэна, старосту соседней группы», не подходил ему обалденный голос с хрипотцой, которым он вчера говорил со мной по телефону.

Несоответствие, как с Левитаном.

А потому Дэн при таком шикарном голосе оказался… оказался ботаником. Лохматым, субтильным ботаником в очках на пол-лица. Длинным и худым. Он стоял в полумраке прихожей в потертых и вытянутых на коленях трениках и чёрной футболке, что на нём жутко болталась.

Потерев минимум трехдневную щетину, мой новый сосед окинул меня мрачным взглядом.

– Ты, что ли, Варвара-краса?

– А-а-а…

На большее меня не хватило, и я растерянно кивнула.

Интересно, когда и как я умудрилась настолько насолить Ромке, что он меня решил поселить к вот этому… типу?

Неприветливому типу.

Мрачному.

Желание развернуться и уйти под изучающим взглядом появилось непреодолимое, просто жуткое, но… за семь тысяч приличного жилья я больше нигде не найду, с енотом я в принципе никакого жилья не найду. У Милы жить вечно тоже не вариант, завтра возвращается Юрка, и остаться у них я не смогу.

Поэтому улыбаемся, Варвара Алексеевна, причём дружелюбно улыбаемся.

И машем.

Дураков любят, да.

– Варя, приятно познакомиться, – я протянула руку лодочкой для рукопожатия и широко улыбнулась, покосилась в сторону переноски и призналась. – Я тут, правда, с… енотом.

Вот.

Сообщила, пусть он и сам заметить должен был успеть. И если до сих пор ничего не сказал, то значит ему всё равно?

Пустит, да?

Или нет… поскольку на меня он взглянул странно, моргнул и… посторонился, всё же пропуская.

– Проходите. Твоя комната до конца коридора направо, а потом снова направо.

Ура.

Пустили, что уже хорошо.

И сделаем вид, будто не волнует, что свой в доску Дэн руку не пожал, прошёлся красиво по моему чувству собственного достоинства и гордости. Большей дурой с протянутой конечностью я себя давно не чувствовала. Выпрямив спину, я оглянулась на Рому, который, стоя позади меня, довольно лыбился и подбадривающе подмигивал, и решительно протиснулась мимо Дэна в полумрак квартиры.

У него что, режим экономии повышенный?!

Нет, я понимаю: в стране кризис и студенты, как известно, народ бедный. Но лампочка Ильича обойдется дешевле сломанных конечностей!

А я себе обязательно что-нибудь сломаю в этой темноте и наваленном на полу хламе.

Что это вообще у него такое?

Я с трудом разглядела в горе хлама что-то стальное, острое, напоминающее топор, и поняла, что знать не хочу.

Куда мне?

Направо, а потом снова направо?

Отлично, куда послали, туда и пойду.

Прислушиваясь к более радушному приветствию Ромки и их неразборчивому разговору, я завернула за угол и планировку нового жилья прикинула. Коридор был Т-образный. Направо две комнаты, налево – кухня, прямо – ванная. Дверь комнаты, что напротив кухни, была закрыта, а вот сбоку от неё – таки да, направо – приветливо распахнута.

И моя скромная обитель оказалась не такой уж и скромной. Большая комната с французским окном, за которым виднелся застекленный балкон. Встроенный шкаф-купе на всю стену, двуспальная кровать, кресло-кокон в углу и письменный стол рядом с ним.

Мне здесь уже нравилось.

Кровать так вообще моя мечта.

Опустив плетенную корзину со спящим енотом на стол, я распахнула обе створки окна и вышла на балкон.

Да, прав был Рома, что вид – красота!

Небо голубое, деревья зелёные, огромный пруд, блестящий в лучах солнца между кронами, и высотки где-то там, на горизонте.

Я потянулась и невольно рассмеялась.

Всё, мне здесь определенно и точно нравится. И свой в доску Дэн может хоть в упор меня не замечать, я никуда не съеду.

***

Восемь вечера.

Ромка ещё три часа назад с мученическим видом ушёл готовиться.

К биологии.

Всё же, когда больше двух часов у тебя за стенкой бубнят о видах взаимодействия неаллельных генов, а ты их даже не можешь перечислить и экзамен у тебя меньше, чем через две недели, паника появляется сама.

Несвойственное желание поучиться тоже.

Поэтому к родным учебникам и методичкам Ромочка, распрощавшись, отчалил, а я, закрыв за ним дверь, вернулась в свою комнату, где Сенечка, оккупировав мою кровать, самозабвенно пожирал печенье.

Имбирное.

Из моей сумки.

Попытки его согнать или отобрать еду увенчались не успехом, а пластырем на моём прокушенном пальце, так что Сенечка с гордым видом победителя продолжил жрать печенье, а мне пришлось обрабатывать руку.

Тешить себя надеждой, что этот паразит незаразный.

И на часах было восемь вечера, когда, проговорив почти час с мамой и посидев два в интернете в поисках информации о тварях меньших енотистых, я вспомнила про неразобранный чемодан, вокруг которого эта самая тварь как раз круги нарезала и открыть пыталась.

Его шебуршание по всей комнате и попытки открыть-залезть-стянуть всё и хоть откуда за три часа уже достали, но, как было написано в статьях а-ля «Как выжить в квартире с енотом» и «Друг или враг вам енот», это пока цветочки.

Ягодки впереди.

А грибочки ещё дальше.

Остается только надеяться, что Светик приучила этого гада к туалету и ночному сну. Ибо, выбирая между квартирой и енотом, я выберу квартиру, а Сенечка вернётся в естественную среду обитания.

Парк пойдет ему на пользу.

Чемодан, к радости енота, был наконец открыт, и за шкирку я его успела поймать в последний момент.

– Не трогай, это моё, – прошипела злобная я и едва успела отклониться от мелькнувшей у лица лапы. – Эй! Нет, ну ты гад всё же!

Без особого почтения я сгрузила Сенечку на кровать, подавив желание его туда швырнуть, сунула пачку печенья и…

…и до чемодана он добрался первым.

Выдернув из цепких лап свою футболку, я потрясла ею у его невинной морды.

Провела ликбез:

– Луций Анней Сенека, убери свои грязные лапы от моих вещей! Это моё, а моё трогать нельзя!

Слишком умная скотина в ответ презрительно фыркнула. Демонстративно выпятив задницу, порылась в утрамбованных вещах и, выбрав мой новенький прекрасный кружевной бюстгальтер за четыре косаря, деловито потащила его в угол.

К тазику с водой.

Проворно потащил, гад.

– Эй, нет! Слышишь, не смей! Только попробуй! – я кинулась следом, но запнулась о крышку раскрытого чемодан и рухнула на пол.

А мои четыре тысячи в воду.

Где эта тварь их стала активно полоскать.

***

У вас крепкая нервная система?

Вот я думала, что у меня крепкая, верила в это все двадцать лет своей жизни.

Ошиблась.

Выпавший на меня из шкафа скелет доказал обратное. Я завизжала и, пытаясь его с себя стряхнуть, замахала руками.

– Ты чего вопишь, как потерпевшая? – спросил возмущенный Дэн.

Он заглянул как раз в тот момент, когда я отцепила от себя, а заодно и от туловища, череп и швырнула его в сторону.

Как оказалось, в сторону Дэна, который взвыл не хуже меня.

– Вася!!!

– Какой Вася?! Я – Варя! – выпутывая из волос кисть с пальцами, возмутилась я.

Первый шок прошел быстро.

– Ты – дура, а не Варя! Вася – это он! – рявкнул Дэн и отобрал у меня руку.

Скелета.

И конечностью оной потрясли перед моим носом, придирчиво повертели и всучили обратно мне.

– Держи. Его сейчас собирать придется.

Прозвучало обвинением, а в обращенном ко мне взгляде читалось недовольство и претензия большими буквами.

Нет, это ещё я виновата?!

Я чуть заикой не стала и сердечный приступ не заработала.

Я – пострадавшая!

Я, а не Вася!

Где сочувствие?! Где понимание?!

И вообще какой дурак запихнул скелет в шкаф?

– Мой сосед, – хмуро ответил на последний заданный вслух вопрос Дэн и ноги поднял. – Бывший.

Логично, его ж комната.

Зачем я, правда, спрашивать не буду.

Остатки психики в этом дурдоме у меня пока теплится надежда сохранить. Я оптимист.

– Чего стоишь? Бери позвоночник с рёбрами и пошли клеить!

***

Час ночи.

Я в клее. Сенечка в клее. Дэн в клее.

Кухня тоже вся в клее.

А Вася не-е-ет.

Если у рук-ног кости были просверлены и соединены проволокой и где-то шурупами, то череп был склеенным, поэтому со всем, кроме него, мы разобрались относительно быстро и хорошо.

Череп же…

После моего метания он напоминал пазл, который, судя по взгляду Дэна, мы либо соберем, либо на анатомическое пособие сами и пойдем…

– Ты точно все кости собрала? – в третий раз мрачно уточнил Дэн.

– Да.

Я была тиха, покладиста и исполнительна.

Жить хотелось сильно.

А этому психу, судя по испепеляющему взгляду, столь же сильно хотелось меня прибить. И вот чисто по-человечески я его даже понимала. Сделать из одного черепа двадцать три отдельно лежащих кости – это талант, за который хочется убить с особой жестокостью.

Согласна.

Я бы ему даже помогла, если бы речь шла не об убийстве меня любимой.

– Тогда где?!

– Что?

– Сошник.

«Чего?», – я благоразумно уточнять не стала.

Спрашивать: «А может без него обойдемся?» тоже.

Сошник так сошник.

Сейчас в инете сама найду, как он выглядит, и пойду искать.

В третий раз.

Ничего, зато пол точно у меня теперь чистый, даже под кроватью.

***

Полтретьего ночи.

Дэн – псих!

Почему нельзя доклеить этот чёртов череп утром?!

Кстати, сошник мы нашли.

У Сенечки в тазике.

Енотистый засранец сделал вид, что не при делах, эту мелкую ерунду видит первый раз в жизни и, стащив со стола пачку печенья, важно удалился в мою комнату.

И всё бы ничего, но оказалось, что я – абсолютная безграмотность – неправильно соединила решетчатую и клиновидную кость.

Не, ну я откуда знаю, как они правильно соединяются?! И не надо на меня столь злобно сверкать глазами! Я их вообще первый раз вижу!

Дэну именно это я и сказала.

Ответ был меланхолично-мстительный:

– Правильно, у тебя-то за ненадобностью они редуцировали.

Всё-таки он гад.

***

Полпятого утра.

Вася склеен.

Меня отпустили спать.

3 июня

Мне снился прекрасный сон.

Закатное солнце, зависшее над самым горизонтом. Там, где небо всех оттенков розового и фиолетового сливается с тёмной гладью моря, последнее же переливается в последних лучах сотней бликов, перекатывается. Выносятся на берег всё новые клочья белоснежной пены. Темнеет от воды раскаленный за день песок.

Я же, обжигаясь, в него проваливаюсь по щиколотку, иду босиком вдоль берега, и подол бирюзового платья, путаясь в ногах, развевается от порывов ветра, что приносит вечернюю свежесть, оставляет на губах соль и улыбку.

Которая от безмерной лёгкости и того, что он рядом.

Идёт.

И ладонь у него широкая, мозолистая. Длинные пальцы, которые переплетаются крепко с моими, удерживают, когда вперёд я вырываюсь, оглядываясь на него, чтобы рассмеяться и потянуть, дёрнуть на себя.

Надо спешить.

Там, дальше, белокаменная беседка, и среди её колонн я уже вижу накрытый стол и зажжённые длинные свечи. Алые розы в вазе, их поправляет официант.

Музыканты во фраках.

Они играют…

…играют «O Fortuna» из кантаты «Carmĭna Burana» Орфа.

Классная композиция, на звонке у меня стоит уже недели две. Когда телефон принимается орать в переполненном автобусе, на меня начинает нервно оглядываться даже водитель, а люди шарахаются.

Шикарно.

Мне нравится, а вот Мила не оценила, попросила не позориться и поменять. Так, это лирика, сейчас важно другое: почему музыка, достойная хоррора, зазвучала в моём прекрасном сне?..

Мендельсон был бы уместнее.

И именно с мыслями об Мендельсоне и Орфе, что совсем не котировался с закатным морем и романтическим ужином, я проснулась окончательно. Пошарила, не открывая глаза, рукой в поисках телефона.

Нашла Сенечку и получила ещё один укус.

Хвостатая сволочь.

Пришлось-таки противиться закону всемирного тяготения, отрывать от подушки голову, открывать глаза и…

– Не трогай! Телефон не трогай, гад! Положи, положи, где взял, скотина! Ещё шаг к тазику и пойдешь на шубу!

Сенечка замер.

Склонил голову и с недоверием покосился на меня.

– Я жестокая енотоненавистница, у меня рука не дрогнет, – я вскочила на кровати и сузила от распирающего гнева глаза. – Лично шкуру сдеру, а что останется – на фарш.

Четвероногая пакость издала странный, чем-то похожий на мяв кошки, звук, положила телефон на пол, демонстративно отодвинула передней лапой в мою сторону и, гордо отвернувшись, потрусила в сторону лежанки.

Телефон же продолжал разрываться, и, торопливо его подхватив, я посмотрела на страждущего со мной общения.

Номер был незнакомым, а потому ещё секунд пять я пропустила, подумала, какое очередное выгодное предложение мне решил предложить банк, но всё же ответила.

– Варвара?

Однако, не банк.

А приятный, но жутко деловой мужской голос, который был абсолютно незнаком.

Мысленно перебрав возможные варианты, кто это быть может, поняла, что никто. Нет у меня подобных знакомых, а потому отозвалась я настороженно, промежуточно между вопросом и утверждением.

– Да.

– Здравствуйте, это Ярослав Гордеев. Мы с вами познакомились пару дней назад. Вас ещё мой водитель сбил.

Спасибо.

Вот про последнее можно было не уточнять. Желто-зелёный болючий синяк на полбедра и без вас мне неплохо напоминает об этом событии.

И было это событие мая тридцать первого, когда вечером поздним я бегала через дорогу от дома за апельсиновым соком, без коего, как известно, пить вермут категорически нельзя. Мила же в тот момент колдовала над крылышками под особым соусом по рецепту ба, а потому отойти от духовки никак не могла.

Выбор – кто за соком – становился очевидным. И в магазин, смиряясь с неизбежным, я делегировалась.

Почти даже дошла.

Но…

Пешеходный знак расположился в шикарно разросшихся кустах, по причине чего заметить его было практически невозможно. Машины по причине этих же кустов виделись тоже плохо. В общем, так и произошла эта эпохальная встреча – меня и бампера дорогущей машины.

– Я хотел бы пригласить вас на ужин, Варвара, – проговорил, отрывая от воспоминаний, Ярослав Гордеев, поставил в известность. – Сегодня в семь. «Континенталь». Слышали о таком?

Ещё бы!

О нём слышали все.

А вот бывали в святая святых лишь лучшие из лучших, то есть богатые из богатых. Я к таким точно не относилась и не отношусь, а потому вряд ли смогу заплатить даже за кофе, не говоря уж о целом ужине.

Хотя о чём это я?!

Ужин оплатит Ярослав Гордеев, с расчетом на завтрак, видимо, оплатит.

Вернее, заплатит.

Мне.

Он меня за кого принимает?!

– Слышала, но, боюсь, принять столь щедрое предложение я не могу, – ядом, что плескался в моём голосе, можно было смело отравить полгорода, а вторую заморозить холодом. – Учитывая продолжительность и близость нашего с вами знакомства, могу согласиться только на Макдональдс. Всего хорошего.

Отключилась я первая и…

И лучше бы я дала Сенечке утопить этот чёртов телефон. Не было бы сейчас так мерзко и противно.

Откуда у этого Гордеева, вообще, мой номер?

Может, я себе льщу или преувеличиваю, но... я его видела один раз в жизни. Пару минут, за которые он опустил стекло и, раздражённо поинтересовавшись у водителя: «Что там такое, Артём?», мазнул по мне равнодушным взглядом.

Всё.

И да, я циник или паникёр.

Или и тот, и тот вместе взятые, но я железобетонно уверена, что после столь длительного знакомства интерес может быть только одноразово-постельный.

***

– Сенечка, мальчик мой, слезь, пожалуйста! – я умоляла слёзно, с приторной улыбкой, от которой скулы свело уже давно.

Игнор.

– Радость моя, а смотри, что у меня для тебя есть! – умасливать я продолжила.

И даже зубами от злости не заскрипела, пусть и хотелось сильно, о-о-очень сильно, но милая улыбка и ласковый голос – наше всё.

– Твои любимые финики и банан. Хочешь банан?

Полный игнор.

И поворот ко мне задницей.

С-скотина она и есть скотина.

– Золотце моё, ну я же пошутила про шубу…

Кто-то из зевак возмущенно ахнул, а я таки скрипнула зубами.

–… и про фа… остальное тоже. Я же л-л… – сказать «люблю» язык всё же не повернулся, даже для дела покривить настолько душой я не смогла, – забочусь о тебе. Куда я без тебя?!

Далеко, навсегда и очень счастливо.

К сожалению, только мысленно.

– Сенечка, прелесть моя, иди ко мне. Я разрешу тебе спать на кроватке.

Только спустись, хвостатая зараза.

Я тебе устрою и кроватку, и любовь.

– И…и отдам тот розовый браслет!

Всё, это уже отчаянье.

Что свои небольшие плоды, однако, дало. Енотистый засранец своим вниманием меня наконец удостоил, повернулся ко мне мордой, чтобы презрительно фыркнуть. И, мотнув скептически башкой, он вальяжно прошелся по ветке, вскарабкался по стволу чуть выше и устроился, видимо, удобнее.

Поглядел с интересом на меня.

Сверху вниз.

Я же взирала снизу вверх.

И между нами таяла моя нервная система и был натянут поводок. Ещё немного и эта глупая скотина сам себя задушит.

Или, что вряд ли, я его отпущу.

Мысль о безвременной кончине Сенечки мне, конечно, с каждой минутой импонировала всё больше, как и идея бросить на произвол судьбы, но природная вредность и – самое главное – образ Светки, что испортит всю оставшуюся жизнь мне, если с Сенечкой что-то случится, меня тормозили.

Взывали к благоразумности, из-за которой, собственно, уже минут пятнадцать я и стояла на носочках с поднятой рукой, дабы некоторые не задохнулись, и уговаривала этих некоторых спуститься.

И вообще, какого Светка не предупредила, что её Сенечка, чтоб его, обожает лазать по деревьям?! Знала бы о подобных сюрпризах, закрыла бы эту скотину в клетке и ни за что брать с собой в парк не стала.

Развеяться захотела и забыть об утреннем звонке.

Что ж… развеялась и забыла.

У Сенечки в целом прекрасно получается занимать все мои мысли.

– Помочь? – деловой мужской голос раздался внезапно, в районе затылка, опалил жаром волосы и шею.

Знакомо деловой голос.

До отвращения знакомый.

И чужая рука, пока я переварила и соображала, уже по-свойски скользнула по моей и выхватила из рук поводок.

– Как его зовут? – Гордеев спросил, не глядя на меня.

– Луций Анней Сенека, – я ответила машинально.

Моргнула, медленно выходя из ступора от подобной наглости, неожиданности и… и вообще, что здесь происходит, а?!

И, может быть, мне даже ответили бы, но вслух я спрашивать не стала, а Гордеев на погоняло Сенечки только выразительно хмыкнул, стянул льняной пиджак, всунул его мне в руки, а сам закатал рукава рубашки и… полез на дерево.

Ловко так полез.

Профессионально даже.

И глядя на это, в состояние шока и неверия я впала окончательно, а разум отказался анализировать происходящее, смирился с бредовой картиной мира, и за перемахивающим с ветки на ветку Гордеевым я, как и прочие зеваки, стала наблюдать с неподдельным интересом.

Большее офигевание от происходящего было только у Сенечки. Судя по наглой морде, он в принципе отказывался поверить, что за его римским величеством кто-то рискнул подняться и даже поднялся.

Хана тебе, паразит хвостатый. Ещё пара минут, и ты попадешь в мои нежные удушающие объятия. Ты думаешь, я тебе спущу подобные выкрутасы?! Да мы твоими заслугами звездами YouTube стали!

Гордеев тем временем до него добрался и, не обращая внимание на достойный саблезубой кошки мяв и попытки вырваться, пылко прижал Сенечку к себе. Стал обратно спускаться, а я – мысленно потирать ручки в предвкушении расправы.

Всё, допрыгался, скакун енотистый! Тюрьма ждёт тебя, будущий зэк. До Светкиного приезда из клетки у меня не выйдешь.

– Держи своего Сенеку.

Гордеев, игнорирую самую нижнюю ветку, лихо спрыгнул, подошёл неторопливо ко мне и протянул недовольного Сенечку.

Толпа зевак громко зааплодировала. Какая романтичная достойная кинематографа, Оскара и Тэффи заодно сцена!

Высокий красавец-мужчина и я.

Не первая красавица школы, конечно, но и за спиной ошарашенно спрашивать, прикладывая лорнет: «Милая, что ОН в ней нашёл?!» не станут.

– Спасибо, – Сенечку, тихо вякнувшего, я взяла и даже вежливо улыбнулась. – Ярослав, простите, не знаю, как вас по отчеству.

– Можно без отчеств, – от подобных формальностей Гордеев досадливо отмахнулся, расправил рукава рубашки, и запонки на место он вернул. – Просто Ярослав.

– Как вы меня нашли, просто Ярослав?

– Не так сложно, как можно представить, – он улыбнулся широко, по-мальчишески, сверкнул идеально белыми и ровными зубами. – Твой телефон. Отследить геолокацию есть дело пары минут.

– Допустим, – я кивнула.

И мучающий меня с самого утра вопрос таки задала:

– А мой номер откуда узнали?

– В этом городе не так много Варвар Лгунов, – Гордеев снова лучезарно улыбнулся и, щурясь от солнца, прислонил руку ко лбу, посмотрел на меня. – Красивых и молодых вообще одна.

Я, убеждаясь, что немногочисленные зеваки уже разошлись, огляделась. И мирно гуляющие с колясками мамаши не в счёт, им до нас дела нет.

Отлично.

Потому что, подойдя к нему вплотную и встав на носочки, дабы глаза оказались на одном уровне, я сердито прошипела:

– Просто. Ярослав. Гордеев, – тёмно-серые, стальные, глаза смотрели на меня серьёзно, пристально, но остановить и смутить меня было невозможно, я злилась. – Оставьте меня в покое, я не буду с вами спать. Зря тратите время.

Сенечка, молчавший до этого, первый раз за всё время очень в тему фыркнул, и мы с ним гордо удалились.

***

Тень, скамейка, тот же парк.

Мы с енотом сидели рядом. Сенечка, с упоением чавкая и рассыпая крошки, грыз прихваченные из дома сухари с изюмом, я мрачно глядела в никуда.

Какой-то неудачный сегодня вышел день.

Вот как с утра пошло, так и поехало дальше. Правду говорят сонники, что видеть волны на море к неприятностям, что, впрочем, начались не сегодня.

Я вздохнула и барабанную дробь по спинке скамейки лениво и привычно пальцами отбила, когда рядом со мной, не спрашивая разрешения, плюхнулись.

И, угадайте, кто?!

Бинго, Гордеев.

При правильном ответе смело доставайте сухари с изюмом и тоже грызите. Да, не пряник, но ничего, Сенечке, например, очень даже нравится.

«Просто Ярослав» уселся же слишком близко, придвинулся до ощущения жара и окружавшего его аромата дорогого – А какого ещё при личном водителе-то? – парфюма с запахом, чтоб его, моря и чего-то горького.

Наверное, только из-за запаха я и не стала отодвигаться.

Слишком вкусно пахло.

– Я тебя первый раз увидел ещё в декабре, в институте, – после долгого молчания и под издаваемый Сенечкой хруст заговорил просто Ярослав. – Ты тогда ведущей была на… а, чёрт… не помню, что за мероприятие было.

– Восемьдесят пять лет родного факультета, – я произнесла рассеяно.

Ошеломленно.

Потому что… потому что, когда это было. И да, спонсоры, с которых деньги на экспедиции планировали взять, кажется, были приглашены.

Но вот Гордеева среди них я не помню.

– Наверное, – он безразлично пожал плечами. – Меня отец попросил, он с вашим ректором дружит. Я тогда не решился подойти, а потом работа, переговоры, проекты. А тут снова ты… Я решил, что раз судьба второй раз сталкивает, то… стоит попробовать. Варя, ты извини. Надо было сразу сказать, как-то глупо получилось, неправильно познакомились. Я бы хотел это исправить.

А под неправильным знакомством он наезд на меня или утренний звонок имеет в виду? Не то, чтобы мне это принципиально важно, но так…

Чисто из любопытства.

– Слушайте, Ярослав, может не стоит пробовать, а? – я вздохнула устало и голову к нему повернула. – Найдите себе кого-то другого, девушек много, выбор большой. Можно даже опять с исторического. У меня же проблем и без вас хватает. Чего вы… привязались?

– Вы мне понравились. Очень.

Как искренне и честно.

И хамить человеку, который спас Сенечку от удушения, а меня от роли клоуна для зевак, наверное, не стоило, поэтому я промолчала. Отвернулась, чтобы узорчатую тень от раскидистых ветвей, которая вырисовывалась на асфальте, внимательно рассмотреть. И бьющим солнечным лучам лицо я после подставила, закрыла глаза.

– Признаю, предложение с «Континенталь» было идиотским, – Гордеев, устав сидеть в молчании, вздохнул, помешкал и всё же предложил. – Я понимаю, что навряд ли, но вдруг… Варя, согласитесь, пожалуйста, прогуляться со мной по этому парку…

Парк…

Парк – это не дорогущий ресторан, при названии которого мне совсем не к месту вспомнилось совсем другое.

Спросилось.

– Вы знаете, что ещё раньше называлось «Континенталь»?

Гордеев головой помотал отрицательно, а я улыбнулась.

– Гостиница в Киеве. Там в начале двадцатого столетия останавливался весь творческий бомонд: Комиссаржевская, Мейерхольд, Бальмонт, Мандельштам и даже Шаляпин. Путеводители писали, что «Континенталь» по уровню сервиса легко составит конкуренцию лучшим европейским гостиницам…

Я рассказывала.

А Гордеев смотрел внимательно, слушал, и в тот момент я, пожалуй, согласилась бы, что была красивой. Блестели обыкновенные серые глаза, искрились, и лицо озарила широкая улыбка. Я знала это, могла представить, потому что так было всегда, когда речь заходила об истории.

Меня словно перемыкало.

Так, что увлеченно вещать я могла часами.

– …его частично взорвали в сорок первом. В первые дни при немцах. Была серия взрывов по всему городу. Крещатик полыхал. Я реферат писала по…

Я осеклась, но лицо, что почти исказилось, удержала, встряхнула головой, чтобы со скамейки беззаботно вскочить, подхватить возмущенно мякнувшего и чуть не подавившегося Сенечку, который остатки печенья от неожиданности выронил.

И сомневалась я целое мгновение, а потом протянула Гордееву руку.

– Если вы не передумали, то на парк я согласна.

***

Домой мы с Сенечкой вернулись уже вечером.

И в доме этом царил полумрак и тишина, а на кухне символом «Memento mori»[1] возвышался Вася в розовой пляжной шляпе.

Что?!

Шляпа в чемодане слегка помялась, а так у неё были неплохие шансы расправиться, и Вася к тому же сразу стал красавчиком.

Надо ещё парео на него одеть.

Включив подсветку на кухонном гарнитуре, я достала из холодильника коробку сока и только после заметила на серебристом металле пришпиленный магнитами лист: «Сними со скелета этот кошмар и оставь Васю в покое, извращенка! P.S. Сегодня ночевать не приду. В МОЮ комнату НЕ заходить!!! Своего хвостатого держи при себе и подальше от моих вещей!»

***

Знаете, это чувство, когда остаешься дома в гордом одиночестве и понимаешь, что вся, просто вся квартира в твоём полном распоряжении?!

О да.

Это шикарное ощущение!

Я улыбнулась, как злодей из мультиков.

Вечер отдыха и кайфа объявляется открытым! И зря ты, Дэн, переживал за свою комнату. Больно нужна твоя берлога, когда тут есть огромная ванная с джакузи!

Я знаю, чем займусь.

***

На часах было десять вечера, свечи расставились по бортикам джакузи, бокал красного вина опустился рядом на пол, горы белоснежной пены высились над краями. Вода была обжигающе-горячей и приятной.

Я откинула голову на бортик и закрыла глаза.

По всей ванной плыл аромат можжевельника – пара капель эфирного масла в воду – и пел Лука Турилли, звучала его «Too Late», которой я самозабвенно подпевала.

Жизнь, определенно и бесспорно, была прекрасна.

Тихий скрип двери я не заметила.

Не заметить бултыхнувшегося в джакузи хвостатого гада и половину всей воды, что переместилась на моё лицо, стены и пол было невозможно.

С-с-сенечка!!!

[1] Memento mori (лат.) — Помни о смерти.

4 июня

Три ночи.

У нас с енотом состоялось перемирие и временное бандформирование.

Кодовое название операции: «Ноутбук Дэна».

Сенечка стоит на стрёме, я тырю.

***

Три десять.

Операция прошла успешно.

Мы вернулись в комнату, глянули в окно и расстроились. Вторая бессонная ночь подряд угнетала одним своим фактом.

Спать хочу!

Но накапать инфу на Ярослава Гордеева я хотела ещё больше.

***

Три пятнадцать.

Я сидела на полу и рассматривала рабочий стол, точнее его заставку, в смысле фотографию.

Вот.

Сформулировала, второй бокал вина был явно лишним.

На фотографии же был запечатлен Дэн и какая-то девица.

Рыжеволосая.

И симпатичная, даже красивая.

И глядя на них, я совершила несколько открытий. Первое – Дэн, оказывается, умеет улыбаться как все нормальные люди, и улыбка эта у него классная, заразительная, что ли. Открытие второе – мой сосед не всегда похож на лешего, что о расчёске с бритвой знал только по слухам, ибо на фотографии он красовался без многодневной щетины и всклоченной шевелюры. Тут, на фотке, они были подстрижены полубоксом и прилично уложены, так, что подобная прическа моему соседу очень даже шла.

И, наконец, третье открытие – он, кажется, романтик.

А кто ещё ставит в качестве обоев фотографию с девушкой?

До четвертого открытия я не дошла, поскольку Сенека, заставляя вздрогнуть и моргнуть, неожиданно шлёпнул лапой по клавиатуре и, повернув свою морду ко мне, одним своим выразительным взглядом напомнил, что у нас есть дело куда поважнее, чем разглядывание улучшенной версии соседа.

***

Пять тридцать утра.

И вот за окном птички чирикали, солнце светило уже вовсю, люди медленно и неохотно просыпались, а Сенечка, наоборот, спать ложился. Я же всё сидела на полу, искала и чувствовала себя «агентом 007», Штирлицем и почему-то Матой Хари в одном флаконе. Последняя слегка напрягала, поскольку репутация так себе, весьма сомнительного характера, да и закончила она слегка плохо.

А впрочем, не о том речь.

Вернемся, к нашим баранам, точнее барану одному, но крайне выдающемуся.

Гордеев Ярослав Викторович, прошу любить, жаловать и благодарить за ещё одну бессонную ночь.

Тридцать один год, не женат и женат никогда не был. И, как говорится далее, не состоял, не привлекался. Только являлся владельцем, пускай, не заводов-газет-пароходов, но компании «Карт-медиа», что занималась IT-технологиями и числилась, как один из лидеров на данном рынке.

Что именно разрабатывали компьютерные гении, устанавливали и писали, я не совсем поняла, точнее поняла совсем никак.

Гуманитарий я.

И, в общем-то, из информации это всё.

Шифровался Гордеев не хуже Штирлица, который наконец нашёл себе достойного преемника. О личной жизни ничего известно не было. Ни скандалов, ни компрометирующих фоток, ни молоденьких подружек и вечеринок.

Ни-че-го.

Я задумчиво уставилась на одну из его фотографий, на которой он глядел прямо и строго в объектив. Серьёзные глаза стального цвета под густыми бровями, гладковыбритое скуластое лицо и идеально уложенные чёрные волосы.

Да, Ярослав Гордеев, ты красив, даже очень.

И спортивная подтянутая фигура тебя только больше красит. А явно не покупные костюмчики, кипенно-белые рубашки, цену которых я даже знать не хотела, и запонки с лучшими швейцарскими часами, что шли как приятное дополнение.

Дополнение к образу состоятельного, уверенного в себе красавца-мужчины с процветающим бизнесом, который точно не станет взбираться по деревьям за енотами и прогуливаться в парке в середине рабочей недели…

Подчистив историю и не оставив улик, я со вздохом закрыла чужой ноутбук и отнесла его на законное место.

Теперь можно было и спать.

5 июня

– …диагностическая характеристика яиц власоглава – бочонковидная форма с крышечкой в виде пробки. Жизненный… А-а-а, локализация! Локализация – толстый кишечник. Жизненный цикл…

Стон вырвался сам.

Жизненный цикл в этой изощренной пытке самое занудно-долгое. От слов – метацеркарий, финны, адолескарий – меня уже тошнило больше, чем на палубе корабля в десятибалльный шторм.

Вот лучше на палубу, но…

…я лежала на кровати, звездочкой, и бездумно разглядывала потолок, уже часа этак два разглядывала. Вот как проснулась, так лежать и осталась, глядеть в потолочную ввысь, временами прислушиваясь к еноту, который в углу деловито копошился. Строил из диванных, стащенных у Дэна, подушек себе домик и изредка, вскарабкиваясь по одеялу, подбегал ко мне, чтобы мокрым носом то в лицо, то в шею потыкаться.

Обнюхивал.

Явно ждал, когда помру, енотистый паршивец.

Не дождётся!

– …так ещё пять гельминтов и останутся только членистоногие, – бодро проговорил за стенкой мой сосед-ботаник.

А я снова застонала.

Кажется, всё ж дождется.

Второй день, второй день я слушала про этих долбанных паразитов!!! Да я уже сто тысяч раз поклялась мыть все овощи-фрукты с мылом.

Трижды.

И я сама теперь могу просветить кого угодно, что у карликового цепня промежуточный хозяин – это мучной хрущ, ришта является живородящей и заболевание называется дракункулез, а отряд амеб на латыни звучит как амоёбина!

Знаете, как выглядит вытаскивание бычьего цепня из человека во время операции?!

А вот я знаю!

На кухню за йогуртом вернулась невовремя, медик наш умный там ужинал, не отрываясь от процесса обучения, видосики он смотрел.

Псих!

Да я только мельком увидела и всего лишь одного, но всё: кушать расхотелось совершенно и чаем я поперхнулась, а он сидел, невозмутимо уплетал борщ и даже успевал что-то помечать в большой тетради.

Ещё ко мне обернулся и обеспокоенно поинтересовался:

– Тебе плохо?

– Замечательно! – рявкнула я, грохнула кружку на стол и ушла к себе.

Слушать бубнёж про балантидий за стенкой.

Сегодня вот пошли сосальщиков, а затем мы перешли к нематодам. И я всё ещё не могу понять: это звукоизоляция такая фиговая или у Дэна громкий голос.

– …острица детская. Enterobius vermicularis. Заболевание – энтеробиоз. Локализация – личинки в тонком кишечнике, самки откладывают яйца в…

Всё.

Не глядя, я схватила подушку и опустила себе на лицо.

Придушите меня, пожалуйста!

Наушники потерялись, на улице второй день ливень такой, что соседних домов не видно, к Миле не сбежать, там Юрка приехал. Видит бог, у меня нет выхода, ещё пара минут, и я либо сойду с ума, либо убью Дэна.

Забью рабочей тетрадью по паразитологии, по которой он всё учит.

И… я прислушалась.

Да, телефон, у меня звонит телефон!

Господи, пусть это будет моя замечательная и гостеприимная подруга, которая к себе позовёт. Я даже на такси разорюсь, лишь бы свалить из этого филиала паразитарного ада.

Вот только звонила не Мила, а Гордеев.

Ярослав Викторович, который позавчера проводил до дома и официально попросил разрешения на днях мне позвонить.

А я… кивнула, разрешила.

Потому что с ним оказалось увлекательно и – что удивило больше всего –он меня, действительно, слушал, спрашивал сам.

Про усадьбу, около которой и разбили ещё в позапрошлом веке парк, возвели ажурную ротонду и пруд, поросший ныне кувшинками, соорудили.

Про легенды, что, несомненно, есть у каждой уважающей себя старинной усадьбы. И легенд этих я знала штук пять, рассказывала, показывала за мутными провалами каких окон второго этажа видится силуэт Дамы, одной из хозяек.

Про хозяев, уехавших после революции, но сокровища свои припрятавших вот тут, по слухам, в подвалах и подземных ходах, что к ротонде под прудом ведут. И старый могучий дуб, на котором и сейчас висят качели, я показала.

Села, а Гордеев раскачал…

– Варвара, здравствуйте.

Далёкий и уже знакомо-деловой голос заставил невольно улыбнуться.

Почему-то представилось, что он сейчас сидит в своём кабинете на пятнадцатом этаже стеклянного небоскреба и, повернувшись в кресле, смотрит в окно, крутит ручку – непременно Parker – между пальцами.

Они у него длинные, как у музыканта.

– Здравствуйте, Ярослав.

И да.

Честно говоря, было желание громогласно-радостно завопить: «Спаситель ты мой, родимый!», но воспитание – наше всё, бабушка не зря старалась, поэтому вместо вопля я выдала: «Здравствуйте, Ярослав».

Выговорила чинно и спокойно.

– В ресторан вы со мной, Варвара-краса, не пойдете, это я уже понял, в парке мы были, – размеренно и даже с едва уловимой насмешкой озвучил Гордеев. – А как вы относитесь к выставкам?

– Каким? – я спросила настороженно.

Припомнила и невольно скривилась.

Была тут у нас в начале мая выставка «Modern Art» и два билета, которые торжественно подарил мне Вениамин, что – на мою беду – ещё на первом курсе решил, будто бы я любовь всей его жизни.

Мы с его мамой, Соломонией Яковлевной, были единодушно и категорично против сего решения и выбора. Я, потому что терпеть не могу маменькиных сыночков, которые рта без разрешения родительницы не открывают и носки себе сами постирать не в состоянии, к тому же Веничка, что самый абзац, обожал играть на публику. Мама же Вени была против, поскольку я стопроцентно и безоговорочно была не достойна её идеального Вени, являясь и стервозой редкой, и проходимкой, и провинциалкой, и хищницей, и...

…и проще было сказать, кем я не была, а именно идеальной спутницей для идеального мужчины.

И вот с намёком – я не намекаю, но ты ж понимаешь, для кого второй билет – Вениамин, выряженный, как обычно, по последней моде – той, которая в шоке и яркости – торжественно вручил мне эти два билета. Важно поправил умилительную красную бабочку, что просто гармонировала с зеленой рубашкой, и засверкал для пущего эффекта улыбкой, аки начищенный самовар.

Я картинно расторгалась.

Поделилась радостью, что моя лучшая подруга уже неделю мечтает туда попасть, а билеты достать никак не может. Но Веня – молодец какой! – прям как знал, что дарить, осуществил её заветную мечту.

Теперь мы обязательно с ней туда сходим.

Веня расстроилась, Мила офигела.

Современное искусство она не то, чтобы не любила, скорее она его слегка не понимала и ещё более слегка остерегалась. Я, впрочем, тоже. Шишкин, Брюллов и Айвазовский навсегда в моей провинциальной, далёкой от моды и искусства душе.

Но… не выкидывать же два билета за кучу денег?

Короче, мы сходили.

Хватило нас на три минуты. До первой картины нас хватило, около которой секунд тридцать мы ещё честно отстояли, а после синхронно крутанулись в сторону стеклянных дверей входа и под удивленный взгляд охраны пошли обратно.

Быстро.

«В Камасутре и то, как-то поприличней будет», – уже на улицы выдавила Милка.

Подумав, она добавила: «И понятней».

Переглянувшись, мы расхохотались. И на выставки заглядывать больше не рисковали, избегали старательно, поскольку при слове «выставка» с тех пор в воображении всплывает совсем неприличная картина.

– «Подъем с глубины». Фотовыставка молодого, но, поверьте, весьма талантливого фотографа. Макс Лоар.

Макс Лоар?!

Тот самый Лоар, что успел получить пару международных престижных премий за свои фотографии? Тот Лоар, которому пророчат пару лет и Пулитцеровскую премию, ибо он действительно талантлив и надежды подает?

– Он мой друг. Очень просил прийти, – продолжал Гордеев, – но времени всё как-то не было, да и одному, а тут… Так вы пойдете, Варя?

Нет, я не пойду.

Я побегу!

Ведь это Лоар – это раз, а за стеной паразитология и – я прислушалась – трихинелла – это кошмарное два.

– Конечно, это ж Лоар! – я выпалила прежде, чем подумать, а, тормознуто подумав, язык прикусила.

Не самое приятное признание для мужчины, зовущего на… свидание? Пожалуй, да, свидание.

Но Гордеев неожиданно рассмеялся.

– Рад, что вы так высоко цените его творчество, Максу будет приятно узнать это. До вечера, Варя, в шесть я за вами заеду.

Он отключился, а я мазнула взглядом по циферблату.

Два часа.

У меня осталось четыре часа?!

Всего четыре?!

С кровати я подорвалась.

***

Ярко-алое платье было чуть выше колена и с вырезом петлей, у которого зона декольте полностью закрыта, а вот спина обнажена почти до поясницы. Красиво. И волосы я старательно завила, так, что они теперь светлыми волнами спускаются до лопаток. Подвела едва заметно глаза и ресницы, что и без туши длинными и чёрными были, а вот помаду я выбрала привычно и любимо красную, подобрала среди большой коллекции в тон платью. Довершали же образ чёрные туфли на тоненьком, но высоченном каблуке и клатч.

Всё, сегодня Варвара Алексеевна – красотка!

Я, в последний раз придирчиво оценивая своё отражение, довольно улыбнулась зеркалу и повернулась к двери, в проеме которой застыл траурным монументом Дэн с Сенечкой на руках. Оба смотрели на меня одинаково мрачно и скептически.

Улыбаться при виде этих постных и кислых рож расхотелось совершенно, и я, закатив глаза, повторила в сотый раз:

– Меня не будет всего пару часов, переживете!

Они переглянулись.

И скепсиса прибавилось на фейсах обоих, а я, скрипнув зубами, с нажимом повторила:

– Переживете. Дэн, ты всё равно дома сидишь, зубришь вслух. Вот, считай, я тебе нашла благодарного и заинтересованного слушателя. Будешь ему своих гадов-паразитов рассказывать, оба узнаете про родственников. Сенеке интересно.

Енот фыркнул.

И я, сузив глаза, процедила уже с угрозой:

– Сенечки интересно, – я утвердила безапелляционно, ткнула, подойдя, соседу в футболку и грудь пальцем, и даже голову, чтобы смотреть ему в лицо, первый раз не пришлось запрокидывать. – И тебе, Дэн, тоже. Ты в курсе, что разговоры с самим собой – это прямой путь к шизофрении? Нет? Ну вот, я вообще твой спаситель! Бесплатно, заметь, предоставляю слушателя, благодаря которому ты вроде уже не дурак и шизофреник.

Не дурак и шизофреник мрачно сверкнул глазами.

Благодарный слушатель угрожающе засопел.

А я почла за благо протиснуться мимо них в коридор и, подхватив плащ, из квартиры ретироваться.

– Мальчики, ведите себя хорошо!

Рукой на прощание я помахал, послала воздушный поцелуй и даже успела до того, как в закрытую дверь что-то или кто-то прилетел.

***

Гордеев из машины вышел сам.

Открыл зонт и, придерживая дверь, галантно помог мне сесть.

– Вы выглядите обворожительно, Варя. Рад, что вы согласились на моё предложение, даже если это согласие только из-за Макса, – Ярослав улыбнулся.

А я ослепительно улыбнулась в ответ.

Не призналась, что согласие это в большей степени из-за паразитов, в которых я теперь неплохо разбираюсь. Вряд ли бы подобная честность нашла понимание, не оценил бы её Гордеев, который и так, кажется, обижен.

Задет за живое.

Поэтому вслух я сказала другую правду:

– Вы тоже интересный человек, Ярослав Викторович Гордеев.

– Приятно слышать, – интересный человек хмыкнул.

Подал знак водителю, и мы поехали.

В тишине, в которой ехать было слегка неуютно, поэтому, штрихуя неловкость, я спросила то, о чём при желании, а оно у меня имелось, можно было разглагольствовать до самой выставки и через все пробки и светофоры.

– Чем вы занимаетесь, Ярослав?

Вот то, что спросила я.

Задала закономерный вопрос, учитывая личного водителя и все остальные атрибуты богатства, включая машину, марку которой я и под дулом пистолета не скажу и не узнаю, но вот раньше в подобных автомобилях мне кататься точно не приходилось.

И да, говорил о своей работе Гордеев до самой выставки.

Пытался объяснить неисправимому гуманитарию в моём лице. И сначала он говорил отрепетировано, сухо, официально, как повторял, наверное, сотню раз для журналистов, но… после моего хлопанья ресниц и честного: «А можно ещё раз, только как для дураков?» владелец «Карт-медии» запнулся.

Замолчал, уставившись на меня.

– Мне любопытно. Правда, интересно, чем вы занимаетесь и зарабатываете на вот это всё, – я усмехнулась и обвела рукой дорогущий салон, щёлкнула пальцами. – Но из всего, что вы мне только что сказали, я в лучшем случае поняла две пятых. Информатика – это не моё, от слова «совсем». Мне в школе по ней пятерку нарисовали, только чтоб аттестат не портить.

Городее хмыкнул.

А затем неожиданно широко улыбнулся, повернулся всем телом ко мне, сел куда свободнее и удобнее. Начал рассказывать, активно жестикулируя и приводя смешные аналогии, с которыми стало куда понятней.

Я даже уточняла некоторые моменты, хохотала.

И, пожалуй, я чуточку сожалела, когда машина остановилась и водитель, опустив стекло, объявил, что мы приехали.

***

Макс Лоар.

Меня познакомили с ним буквально с порога.

И не таким я представляла себе фотографа, вообще фотографов в целом. В моём воображении они все были почему-то невысокие и худые, как Мила, что про Лоара мне когда-то и рассказала, она увлекалась фотографией с детства.

Нет, ну что?

Хороший фотограф должен везде пролезть и удержаться! А если ты под центнер или два метра в высоту, то это уже, на мой взгляд, весьма проблематично.

Как оказалось, не всегда.

И если Гордеев был в меру накачан и спортивен, когда все трицепсы, бицепсы и кубики есть, но не выпирают, то Макс Лоар оказался фанатом спорта и бодибилдинга. Или где там у нас лучше всего прокачивают плечевой пояс?

Ещё «молодой, но весьма талантливый фотограф» был под два метра ростом, поэтому даже на каблуках я взирала на него снизу вверх.

– Славка, ну наконец-то, рад тебя видеть! – плывя к нам, расплылся в широкой улыбке друг Гордеева.

Они, сцепляясь руками, приветственно обнялись, похлопали друг друга по плечам и обменялись дежурными фразами. Я же скромно стояла рядом, ждала, когда обратят внимание, и разглядывала Лоара.

Он, ко всему прочему, был наголо брит, и мой взгляд всё время невольно цеплялся за блестящую в свете ламп макушку. Или за нос, что соответствовал орлиному и, кажется, был ломан. И, пожалуй, внешне Макс Лоар больше смахивал на боксера, чем фотографа.

Нет, я его представлял, определенно, другим. Не знаю каким именно, но точно не таким… масштабным и лихим.

И меня, обрывая размышления, таки заметили.

– А что за красавица с тобой сегодня, а, Славка? – белёсые брови Лоара взметнулись вверх, а на меня уставились блестящим любопытством глазами.

– Варя, моя… хорошая знакомая, – замешкался, но всё же дал характеристику Гордеев.

И, пожалуй, она меня устроила.

Знакомая – это нейтрально-идеально.

– Очень приятно познакомиться с вами лично. Наслышана о вашей зимней выставке в Вене, – я протянула руку для рукопожатия, но мне её галантно поцеловали, а на словах о Вене ещё и с большим интересом посмотрели. – Ваши эксперименты с ломографией[1] были поистине смелыми…

***

– Я влюблен, я очарован… – пропел Лоар, прощаясь через два часа на крыльце галереи и снова целуя мою руку. – Славка, береги свою красавицу, иначе уведу.

Он шутливо погрозил ему пальцем. А Гордеев что-то мрачно буркнул в ответ, но я сама была в состоянии «влюблен и очарован», хотя совсем и не оганчарована[2], поэтому внимания не заострила.

– Варя, вы меня покорили познаниями, а ваш интерес к нашему скромному ремеслу! – Макс захлопал по карманам и вытащил чёрный прямоугольник визитки. – Вот, возьмите. Если захотите снова прийти или подискутировать об искусстве, то милости прошу. Для вас я всегда свободен.

– Спасибо.

Визитку я взяла, и мы снова распрощались, пообещав заглянуть ещё раз до закрытия, что обещано было через месяц.

Нет, сегодня, в самом деле, прекрасный вечер, и даже плохое настроение Гордеева мне этот день не испортит. Понятно, конечно, что я обломала человеку свидание и общение тет-а-тет, но стыдно мне не было.

Мне было интересно.

И поэтому извиняться я не стала, не заговорила первой. И до самого дома мы едва перебросились парой ничего не значащих фраз, но из машины, удивляя, он вышел всё-таки проводить меня сам. Смазал бы, пожалуй, восторг вечера, но от распирающей радости и лёгкости я не чувствовала смущения и неловкости момента, что так свойственен минутам прощания.

Я просто поцеловала Гордеева в колкую от за день выросшей щетины щеку и почти поскакала к подъезду, чтобы замереть с уже открытой дверью и, оглянувшись, широко улыбнуться.

– Спасибо за самый лучший вечер в моей жизни!

***

А дома меня ждал полумрак коридора, подозрительно радостный Сенечка, что выкатился из кухни, и звучавший оттуда же жизнерадостный голос:

– …дальше самка комара впрыскивает слюну с плазмодием в кровь очередного укушенного и тем самым заражает его малярией…

Я обреченно прислонилась к двери и, закрыв глаза, тихонько завыла в такт бодрому голосу.

Ненавижу паразитологию!

[1] Ломография – жанр фотографии, который ставит своей целью запечатлеть на снимках жизнь во всех её проявлениях такой, какая она есть. Ломография не берёт во внимание такие понятия качества как резкость, цветопередача, плотность. Девиз ломографов всех стран – LoMo — «love and motion» — любовь и движение.

[2] Герои используют первые две строчки стихотворения А.С. Пушкина «Я влюблен, я очарован, Я совсем оганчарован…»

7 июня

Сегодня было официально покончено с повторением паразитологии. Ура, товарищи, ура! Я вздохнула с облегчением, перекрестилась, будучи атеисткой, и на радостях решила приготовить мясо в горшочках.

Последние мы с Сенечкой случайно обнаружили во время генеральной уборки.

А генералили мы вчера.

Прибирались под великие страдания Дэна о том, что мы ему мешаем заниматься, и, вообще, у него всё лежит на своих местах. В момент последнего высокомерного заявления Сенека очень вовремя извлёк из обувной тумбы, где хвостатый паршивец под шумок решил оборудовать себе очередное жилище, железную кружку с засохшей булкой.

Я, иронично выгнув бровь, уставилась на Дэна.

– Гений господствует над хаосом, – не дрогнув, столь же высокомерно отрезал он и скрылся в своей комнате.

Доучивать паразитологию, дабы сегодня за завтраком гордо объявить, что мухи, вши и блохи успешно пройдены, закреплены в памяти и готовы для сдачи.

***

Я уже ставила глиняные горшочки в духовку, когда зазвонили в домофон. От неожиданности чуть не выпустила из рук один и чертыхнулась.

Не, пускай Дэн идёт.

У меня тут мясо и енот, который уже тянет лапы к крышечке и…

– Сенека, имей совесть! –я возмутилась, выдернула из-под самого чёрного носа последний горшочек и торопливо запихнула его к остальным в духовку. – Я пять минут назад тебе целую вареную курицу дала!

Енот, сидя на задних лапах и поджимая передние, скромно потупился.

– Что, всё съел?!

Я ахнула и перевела ошарашенный взгляд на его миску с водой.

Пустую.

– Ты пустишь меня по миру, троглодит хвостатый!

Сенечка презрительно фыркнул, а в кухню заглянул Дэн, поправил очки и непривычно растерянно проговорил:

– Варь, к тебе там пришли.

Будь на дворе тридцать седьмой год, то я решила бы, что чекисты, поскольку голос и вид моего соседа только их визиту и соответствовал. Однако год был не тот, поэтому я только вручила енота Дэну, как эстафету, и пошла узнавать, кто по мою душу явился.

Честное слово, лучше бы чекисты!

Но жизнь – увы и ах! – ко мне немилосердна…

В дверях светился от радости Вениамин собственной персоной.

При параде.

И с огромным букетом розовых роз.

И весь мой богатый словарный запас при взгляде на эту картину испарился как-то враз. Осталась только гулкая пустота в моей голове, а Веня...

…Веня ещё на второй неделе учёбы и знакомства решил окончательно и бесповоротно, что я – его судьба. Он решил и, как всякий уверенный в себе мужчина, действовать активно и решительно начал.

Девиз: «Вижу цель – не вижу препятствий» был его руководством к действию.

В прямом смысле слова.

Препятствий он не видел, никаких и никогда.

Контрольная по старославянскому, когда все активно переводят и выискивают глаголы? Пфф, фигня! Ради пятиминутного выступления двух музыкантов из ближайшего перехода – приглашение на свидание должно ведь быть эффектным? – все отвлекутся, проникнутся, умилятся, а главное Варечка согласится.

Варечка, правда, была согласна только зафитилить в него туфлей с пятнадцатисантиметровым стальным каблуком, поскольку в деканат вызвали нас обоих и сделанную, если не идеально, то почти, мою контрольную аннулировали тоже.

Или был ещё выдающийся случай.

Преддверие восьмого марта.

Нежные и хрупкие тюльпаны, открытки, страдальцы-мужчины и концерт внутри нашего любимого исторического факультета. Сооруженная сцена в одной из больших аудиторий и занавес-штора к ней. Все в приподнятом настроении ждут начала. Смеются, переговариваются, мужская часть нервно готовится. Первым, как и положено, с торжественной речью выступает декан. Шторы-занавесы медленно разъезжаются за его спиной, и мы видим растянутую на всю стену надпись: «Варенька, я тебя люблю!!!»

Большими алыми буквами.

С сердечками.

Можно не говорить, что декан, а заодно все остальные не очень были рады столь широкому жесту пылкого влюбленного?

Да и на меня, пытавшуюся слиться со стеной – и, вообще, не Варенька я! – тоже кидали взгляды, далёкие от радушных. Особенно декан, что от пошедшего не по плану мероприятия слегка так побагровел.

Прямо под цвет Вениной рубашки.

Которых у Вениамина Вассермана, к слову, было много.

Как и галстуков-бабочек, без коих из дома он, кажется, ещё ни разу в жизни не вышел. И меня не покидали смутные подозрения, что даже в яслях эта идиотская бабочка гордо украшала шею маленького Вассермана, а Соломония Яковлевна, повязывая её каждое утро, смахивала слезу умиления.

Такой ведь приличный и хороший мальчик.

Нарядный.

В меру упитанный.

Грустный Карлсон, как окрестили его на родном курсе. И не будем показывать пальцем, кто такой добрый и креативный подал идею к такому прозвищу. Эта страница истории навсегда останется покрытой мраком, и я ни за что на свете не признаюсь, что первой в порыве ярости Карлсоном его обозвала я.

Ну, а про грустного добавил кто-то из народа. Чётко, к слову, подметил, поскольку грустным Венечке ходить до скончания века или появления новой судьбы, поелику я этой самой судьбой становиться категорически отказываюсь.

Мы не совместимы.

Никак.

И дело даже не в росте, что у Вени метр с кепкой, отчего все разговоры у нас с ним получаются неравными, а его глаза не поднимаются выше моей груди, и не в том, что шевелюра у Вассермана рыжевато-морковного колера.

Просто... просто мне с ним неинтересно.

И душно.

Он душит своим вниманием, оглушает пафосными монологами, а от его нарядов у меня рябит в глазах. И главное, от его театральщины неизменно появляется желание провалиться под землю, попутно делая вид, что мы даже не знакомы.

Без театральщины же Веня не может.

И год назад, когда я только начала встречаться с Вадиком, Веня, упав на колени, отчаянно и драматично заявил, что он проявит выдержку и дождется того времени, когда я одумаюсь и вернусь к нему, потому что именно он, Вениамин Вассерман, а не презренный Вадик, любовь всей моей жизни.

Я тогда только глубоко вдохнула, шумно выдохнула и, обогнув Веню по дуге, молча прошла дальше, объяснять и спорить было бесполезно и себе дороже.

А теперь... вот сейчас на пороге квартиры, глядя на Веню, я это вспомнила и едва не расхохоталась.

Истерично.

Чёртов дневник!

Молодец, Варвара Алексеевна, захотела встретить любовь всей своей жизни?! Так получи и расписаться не забудь.

«Любовь всей твоей жизни» каким-то образом нашла тебя сама. Объявилась на пороге новой квартиры, и теперь мнётся в парадном оранжевом пиджаке, под которым кокетливо виднеется весёленькая рубашка в цветочек и, конечно, неизменная бабочка.

Фиолетовая.

И я, смотря на всё это, очень так хорошо поняла, почему даже вечно мрачный и невозмутимый Дэн проникся и изумился. Когда такое чудо объявляется на пороге твоего дома, остаться равнодушным нельзя.

Да.

– Вассерман, ты что здесь делаешь, а? – без особой радости, скорее мрачно, в духе Дэна, поинтересовалась я.

– Варя, я всё знаю! – патетично, будто только и ждал моего вопроса, воскликнул Веня и, простерев руки и букет в мою сторону, рухнул на колени.

Вздрогнули и я, и пол.

Пол от тяжести, а я…

Нет, ну ни за что не поверю, что только у меня есть пара косяков, кои мелькают сразу после этой прекрасной фразы. Все после слов: «Я всё знаю!» вздрагивают, вспоминают, что именно какая-то сволочь может знать и откуда, а потом быстренько прикидывают, где лучше прикопать труп этого всезнающего.

Так что повод вздрогнуть у меня был.

И ещё какой...

Но спрашивать – Что же ты, солнце рыжее, знаешь?! – я не стала. Сложив руки на груди, я ждала продолжения обличительной речи от артиста погорелого театра и тоскливо думала, что буду, кажется, не единственной зрительницей.

Угадала.

Из кухни на шум с бананом в руке выглянул Дэн, а на его штанине красочно висел Сенечка, что, имея на редкость целеустремленный вид, пытался вскарабкаться повыше, жадно тянул лапы к банану и тихо, но крайне возмущенно фыркал-сопел.

– Что, Канатчикова дача начала давать гастроли? – с интересом рассматривая павшего ниц Вассермана, хмыкнул Дэн.

Я закусила губу, дабы не рассмеяться.

Веня же поднял голову, с ужасом уставился на Дэна и, вопрошая, трагически провыл:

– Кто, Варечка? Кто это такой? – пошёл на понижение до страшного шёпота Вениамин, и... и его голос взметнулся обратно ввысь, до фальцета. –На кого ты меня опять променяла, о, Варвара?!

Дэн поперхнулся.

Сенечка, забыв на миг даже о банане, что уже был пару раз надкушен соперником, замер и покосился на Вассермана.

– Я знаю, как подло тебя бросил тот гадкий человек. Ты предпочла тогда его! Несмотря на все мои уговоры и предостережения, – продолжил трагедию в духе Шекспира Веня, по которому, судя по скрытым талантам, должны рыдать все театры мира, начиная с Большого. – Но теперь, обжегшись и зная, что я был прав, что я и, только я, сделаю для тебя всё в этом мире, ты снова выбираешь не меня? Ты ушла к вот этому?! Почему, Варя, почему?! Ведь я же люблю тебя! Боже, только ты знаешь, как сильно я люблю её!

Веня закатил глаза к потолку.

Зря.

Бога там точно нет.

И почему, если на то пошло, только боже?!

Весь исторический факультет, включая декана, тоже в курсе, Рома с Милой опять же знают, а теперь ещё и Дэн с Сенечкой в известность поставлены. На последних я и покосилась, помахала за спиной рукой, мол, валите отсюда.

Конечно, они меня сразу послушали и ушли.

Да-а-а, в моих мечтах.

В жизни эти двое меня нагло проигнорировали.

Продолжили с любопытством наблюдать за страдальческим монологом влюблённого, что обороты и риторические вопросы только набирал. Сенечка же набрал высоту, добрался-таки до банана, устроился с удобством на руках соседа, и... и с Дэном от этого самого банана они теперь откусывали попеременно.

И смотря на это всё, хотелось то ли заорать, то ли захохотать.

Кажется, на Канатчикову дачу первой уеду я.

– Варенька, я говорил с мамой, – Веня, не вставая с колен и выставив перед собой подобно щиту букет, пополз в мою сторону. – И знаю про твои проблемы с деньгами и жильем. Она согласна, чтобы ты переехала к нам. Она приняла мой выбор!

Ну как так-то, Соломония Яковлевна?!

Наша с вами, пускай, и единственная, но незабываемая встреча у дверей института успокоила меня, что вы будете стоять до последнего, умрёте, но золотце своё в мои алчные ручки не отдадите!

Я ведь поверила, а вы…

Вот и верь после этого людям!

– …мама поняла, как сильно я тебя люблю, когда я две недели отказывался кушать её бесподобный тейглах[1]! – Веня признался с гордостью.

Я не нашлась с ответом.

А Дэн скептически хмыкнул… почему-то над самым моим ухом хмыкнул, защекотал дыханием и едва слышно поинтересовался:

– Помочь или как?

– Или как, – также тихо пробормотала я. – Уйдите лучше.

Пожалуйста.

Но Дэн не ответил и не ушёл.

И пока он, кажется, о чём-то думая, стоял рядом дальше, Веня замер у моих ног и, вскинув вверх руку с букетом, закончил:

– …теперь я жду только твоего ответа, Варенька. Только от него зависит моя погибель или моё счастье, которое можешь даровать мне лишь ты. Ты переедешь к нам с мамой и будешь моей девушкой?

Вопрос повис во враз наступившей тишине.

Потонул в ней, а я неловко покачнулась назад, почти упала на руки Дэна. Он же удержал и за плечи обнял, а потом в сторону решительно отодвинул и, шагнув к Вене, присел около него.

– Слушай, кончай комедию играть, а, – как-то проникновенно и весьма угрожающе проговорил мой сосед, сообщил негромко, но твердо. – Варя никуда не переедет, и девушкой твоей она не будет.

– Почему это? – Веня, вскинув голову и сощурившись, губы обиженно выпятил. – Чем ты лучше меня?

– Ничем, – головой Дэн мотнул, пожал безразлично плечами, и договорил он холодно, но слишком уверенно. – Просто она уже моя девушка, и я тебе её не отдам.

***

Вениамин, откинув назад рыжий чуб, гордо удалился вместе с букетом и… моим хорошим настроением.

А к шести вечера вновь забарабанил по стёклам серый дождь, затянуло свинцовыми тяжёлыми тучами всё небо, что потемнело вдруг, надвинулось на землю, и, закрывая окно, я окончательно впала в тоску и меланхолию.

Не люблю дождь.

И Веню, после которого настроение стабильно в минус.

Ещё сосед удивил.

Можно сказать, защитил, ответил за меня, когда я не могла выдавить из себя и слова. И думается как-то неправильно, что Вадик вот так ни разу не поступил. Он презрительно кривился, издевательски смеялся, но никогда мне не помогал избавиться от Вени.

И надо сказать спасибо Дэну.

Только вот после дневного шоу он скрылся у себя, засел, кажется, дальше за свою биологию, и отвлекать его у меня чуть ли не впервые не хватало духу. Да и отыскать силы на пойти-постучать-поговорить у меня не получалось.

Поэтому спасибо я скажу завтра.

Да.

А сегодня... сегодня у меня была гора подушек, которые я накидала к открытому балкону, стащенный со стола ноутбук и мирно дремлющий Сенечка под боком, что в роли грелки ныне выступал.

Ещё телефон.

Я позвонила Миле, которая, однако, не ответила и из меланхолии меня не вывела, не согласилась с тем, что Веня – полный придурок, а я – не полная дрянь, игнорирующая порывы большой и светлой.

И устав слушать гудки, я отложила телефон.

Придвинула ноутбук.

Значит-с, Варвара Алексеевна, будем справляться сами и фильмами. Старыми, любимыми, проверенными не одной депрессией.

«Имитатор» с Уивер, «Игра» с Дугласом или «Сердцеедки» снова с Уивер?

Как в детстве, Эники-беники ели вареники...

Вышла «Игра».

***

Десять минут фильма, и в комнату со стуком заглянул Дэн.

– Да?

Сенечка, внаглую перебравшийся мне на живот, лениво открыл один глаз и чуть повернул голову.

Дэн же неожиданно спросил:

– С тобой можно?

Однако...

Я растерянно пожала плечами и спросила не менее растерянно:

– «Игру» с Дугласом смотрел?

– Нет.

Он подошел ближе, хмыкнул уже привычно, глядя на стоящий на импровизированном из подушек столе ноутбук, и рядом, скрестив по-турецки ноги, уселся.

– А как же биология? – я поддела, спросила, когда Николас ван Ортон прощался с женой, и покосилась на Дэна.

Улыбнулась.

Отвернулась, потому что моему соседу совсем не надо знать, что я рада тому, что он тут, пришёл, и тому, что я не одна. Это ведь очень важно, чтобы было с кем разделить тоскливый вечер и паршивое настроение.

– Достала. Там экология одна осталась, – даже в полумраке, при свете одного ноутбука было видно, как он болезненно поморщился, скривился. – Надо отдохнуть.

– Тогда отдыхай, – я согласилась и, потянувшись, перемотала на самое начало. – Смотри, я всё равно сто раз видела и ещё раз мне не надоест. Тут финал классный, ни за что не догадаешься! Но смотреть надо внимательно и с первой же минуты…

***

Оказалось, что с Дэном весело.

Интересно смотреть вдвоем.

Мы спорили о сюжете и героях, постоянно ставили на паузу, чтобы очередное предположение о том, что будет дальше, выдвинуть, заключали пари на щелбаны.

И смущения, что я всё это уже видела и знаю, не пришло.

Мы первый раз за всё наше недельное знакомство общались, смеялись, переругивались без настоящей ругани. Мы впервые говорили о чём-то большем, чем привычное и официальное привет-пока-ужин-обед-в-холодильнике-меня-сегодня-не-будет.

И… я не запомнила, когда заснула окончательно. Продолжал разговаривать голосом Дугласа ноутбук, а голова медленно опустилась на твёрдое, но теплое плечо.

Надежное.

[1] Тейглах (шарики в меду) – вид печенья, популярный в еврейской кухне. Представляет собой изделие из теста для хвороста, приготовленное в сахарном сиропе.

8 июня

– Варя?

– М-м-м?

– Варвара, вы меня слышите?

– Угу, – я, медленно разлепляя ресницы, подтвердила неохотно.

Зажмурилась тут же быстро, и свободной рукой глаза для надежности прикрыла. Солнечный свет, ослепивший враз и до слёз, скорости этому придал неплохо, разбудил куда лучше, чем звонок.

И птички.

Что за окном чирикали мерзопакостно, пели до противного жизнерадостно. Залетал, играя невесомым тюлем, в комнату ветер, приносил запах лета и раннего утра, прохладу. И около уха сопели тихо и умиротворённо, щекотали шею.

Что…

Я попыталась сесть.

Сообразить, что происходит, где я и кто это рядом пыхтит. Впрочем, с последним я разобралась быстрее всего. Признала по влажному носу и жаркому меху вконец обнаглевшего и потолстевшего – диета ждёт тебя, поганец! – Сенечку, что на мне удобно растянулся, вякнул недовольно, когда с себя я его спихнула. Попыталась распутаться в не пойми откуда взявшемся пледе, попутно соотнося знакомый голос с именем, которое тоже вроде знакомое, но… в памяти оно всплывать отказывалось.

И, чувствуя, как трещит голова от всего и сразу, я постаралась поддержать разговор бодро-задорным голосом, ибо как я могу спать в… в…

Да, а, собственно, который сейчас час?!

– Варя, простите, что звоню в столь раннее время…

Я, наконец-то выбравшись из огромного и теплого пледа, села на полу, провела рукой по лицу, пытаясь проснуться окончательно. Поежилась, сразу замёрзнув и потянувшись обратно к пледу, от холода, а в голове от этого же холода щёлкнуло, и знакомый голос таки соединился с именем, точнее сначала из памяти вынырнула фамилия.

Гордеев.

– …надеюсь, что я вас не разбудил…

Ноутбук, по которому было стукнуто почти на ощупь, включился своевременно, загудел тихо, показывая привычную заставку с прозрачными мыльными пузырями, за которыми белые цифры времени я всё одно разглядела.

Подавилась, резко просыпаясь, зевком.

Полшестого утра?!

Он надеется, что не разбудил меня в полшестого утра?!

– …хотя, скорее всего, вы ещё спали.

Какой догадливый!

Ответить и ласково, и убийственно: «Ну что вы, Ярослав, я давно встала. Алексей Михайлович – мой кумир!» тянуло сильно, но исторический сарказм вряд ли был бы оценен и понят, поэтому вслух сказала я другое, спросила обеспокоенно:

– Что-то случилось, Ярослав?

Честно, зубами я скрипела только мысленно.

Материлась тоже.

– Я улетаю в Берлин на две недели, – Гордеев проговорил негромко, странным тоном, в котором извинения мне почудились. – Перед вылетом захотелось услышать ваш голос…

Злобный и охрипший со сна?!

Правда, это было бы мило, не будь на часах пять тридцать утра!

Очень злая, но уже далеко не такая сонная, я молча переваривала признания явного романтика и слушала повисшую между нами тишину. Странную тишину, ибо в ней призрачным эхом шумел и гудел далёкий аэропорт.

У которого свой, особенный, голос.

– По работе летите? – я всё же спросила.

Произнесла, когда молчать и слушать этот гул стало больше невозможно, а от обоюдного молчания появилось чувство неловкости.

Собственной дурости.

– Да, – он подхватил, заговорил торопливо и бодро, – планируем подписать контракт с немцами. Полгода шли переговоры и вот…

Контракт.

Ясно и понятно.

Он, смазывая объяснения, заразительно зевнул.

– Извините, – Гордеев, кажется, смутился.

А у меня возникли подозрения, что принцип: «Не спишь сам – не давай другим» люблю и претворяю в жизнь не только я.

Есть у нас что-то общее, да.

– Так и быть, – я, зевая в ответ, согласилась охотно.

– Всё-таки я вас разбудил.

– Да.

– Простите.

– Прощу, – я, снова зевая, головой согласно мотнула, уточнила мстительно, – часам к двенадцати. И даже индульгенцию вышлю. Голубиной почтой. Ждите.

– Варвара, вы всё же очаровательны, – Гордеев рассмеялся.

А я… я улыбнулась.

Сердиться на него долго как-то не получалось. Хотя с очаровательностью я бы и поспорила, не видел он меня по утрам, особенно во время сессии.

– А я эгоистичный дурак, – продолжал он, пожалуй, шутливо. – Готов каяться и извиняться. Просите что угодно, привезу из Берлина то, чего душа желает.

– Мне?! – я уточнила.

И растерялась.

От щедрости невиданного масштаба.

– Да, Варя, вам.

В голосе Гордеева послышалась улыбка.

А у меня перед глазами показался длинненький такой, как в мультиках, свиток, что мысленно раскатился на всю комнату. Привиделись соборы и дворцы, аккуратные улочки и старинные фахверковые дома.

Музейный остров.

И зоопарк со слоновьими воротами.

– Фотокарточку рейхстага, – в итоге буркнула я.

И вакцину от зависти.

Гордеев помолчал, а после скорее утвердил, чем спросил:

– Сердитесь?

Он издевается, да?

Конечно, я сержусь!

Мало того, что разбудили, можно сказать, ночью, так ещё и сообщили, что кто-то сваливает в Берлин со всеми его достопримечательностями и красотами, а кто-то остается в нашем родном и любимом городе, где каждый музей и здание, имеющее хоть какое-то историческое значение, изучено вдоль и поперек.

– Нет, не сержусь, – я, прогоняя остатки зависти, выдохнула и ответила уже серьёзно. – Ярослав, мне ничего не надо.

– Хорошо, – он отозвался после паузы, и его голос обиженным сделался, превратился в лёд. – Я вас понял, Варвара. Объявили посадку…

– Я поняла, – улыбку, что, кажется, вышла грустной, я скривила открывшему глаза еноту и показала язык. – Удачного полёта и мягкой посадки.

– Спасибо... Варя?

Он позвал.

Когда я почти отключилась, скользнула по экрану пальцем, но в последний миг замерла, застыла, чтобы, подумав не больше пары секунд, спросить:

– Да?

– Не исчезай из моей жизни.

***

Уснуть в этот день я больше не смогла, поэтому по-утреннему хмурого и сонного Дэна на завтрак ждала овсянка и сырники. На кашу он брезгливо поморщился и отодвинул, а сырники, всю тарелку, придвинул к себе.

– Сначала каша, – я выдала улыбку великого тирана и назидательным тоном проговорила. – Будущий врач должен знать о пользе правильного питания и овсянки, которую подают на завтрак всех английских аристократов.

Тарелка сырников уехала обратно на середину стола, а каша была водружена ему под нос.

– Кушай и наслаждайся.

– Варвара, ты не Варвара, а жестокий варвар, – печально констатировал мой сосед.

– Знаю, – жестокий варвар в моём лице оскалился безмятежно.

И мило.

И что я могу сделать, если овсянку в отличие от многих любила всегда?

Вообще считаю, что в садике меня недолюбливали именно из-за этого, а не потому что, как утверждает мама, я отбирала куклы у девочек, постоянно дралась с мальчиками и не давала никому спать в тихий час.

Вот.

– Ты… – Дэн, беря ложку, протянул тоскливо.

Не договорил.

Ибо зазвонил неожиданно мой телефон, заставил вздрогнуть, а высветившийся знакомый номер, что когда-то давно и невзаправду был подписан именем Геродота, заставил побледнеть, перестать язвительно улыбаться.

И из-за стола я вышла поспешно, сбежала в свою комнату, не обращая внимания на удивленный взгляд соседа и его неразборчивое восклицание. И дверь я закрыла плотно, посмотрела на вибрирующий телефон, который побелевшими пальцами сжимала.

Геродот.

Отец истории, как известно.

Тот, кто столь настойчиво звонил, для меня тоже отцом истории являлся. А ещё он был профессором археологии и куратором моей группы, что носился с нами уже два года, решал всевозможные проблемы и переживал, как за своих детей.

И я долго медлила прежде, чем ответить, но… за свои поступки ответ держать надо.

– Илья Германович? – я произнесла первой, проговорила непривычно робко.

И внутри что-то ухнуло.

Оборвалось, будто я с разбегу и вышки прыгнула в ледяную воду реки, как было однажды в детстве. Мы тогда искренне считали, что двадцать седьмого мая после трёх дней жары под тридцать вода успела прогреться, можно купаться.

Спас меня в тот день Ромка, вытащил.

– Варвара, здравствуй.

– Здравствуйте.

– Через час у вас начнется экзамен. Средние века, кажется?

– Да.

Я, пусть он и не мог видеть, кивнула осторожно. Почувствовала, как в голове противно и трусливо зазвенело, похолодело всё внутри.

Первый экзамен из пяти.

И если я передумаю, то ещё есть и шанс, и возможность. Только сесть на трамвай и проехать три остановки, перейти дорогу и зайти в корпус, а там пятый этаж и знакомая до боли большая аудитория.

– Варя…

– Илья Германович, я уже всё решила, – я перебила его быстро, решительно, пока эта самая решительность меня не покинула.

– Варя.

– И заявление я уже написала, – вот это я проговорила совсем скороговоркой.

И зажмурившись.

Я боюсь того, что он может сказать?

Да, боюсь.

Потому что я точно знаю, что он может… уговорить. Геродот убедит в своей правоте, разложит по полочкам всю мою глупость, и я… останусь. Ещё на год, а там мудрый отец истории снова найдет правильные слова или их даже не потребуется, потому что я смирюсь, напомню сама себе, что до окончания всего курс.

Поздно рыпаться.

– Заявление не проблема, – он говорит спокойно и вдумчиво.

Как всегда, как на лекциях, которые он нам читал на первом курсе, а мы, завороженно слушая, никогда их не пропускали.

Он же умеет говорить интересно, убедительно.

И я, оттолкнувшись от двери, выхожу на балкон.

Мне нужен свежий воздух.

– Нет.

– Варя… – в его голосе слышится горечь.

И я до боли и онемевших пальцев сжимаю телефон, что кажется обжигающе горячим, невозможно тяжёлым. Отшвырнуть бы его, выкинуть, чтобы не говорить, не травить себе душу и в выборе своём не сомневаться.

– Илья Германович, я не могу.

– Не хочешь, – он возражает проницательно, усмехается.

Да.

Так… честней.

Мочь могу, но больше не хочу.

– Что ж… зайди хоть со стариком попрощаться, Варвара Алексеевна, – Геродот вздыхает тяжело и, кажется, смиряется.

– Зайду, – я, не обращая внимания на слёзы, моргаю и обещаю.

Честно.

Я ведь ещё не забрала академическую справку и аттестат.

***

Второй день Мила не отвечала на звонки, не заходила в сообщения, сети. Она не подавала признаков жизни, и на неё это было совсем не похоже. Молчал и телефон Юрки, до которого дозвониться я тоже пыталась.

И поэтому к обеду, расхаживая по дому и роняя всё подряд, я начала волноваться, а к пяти вечера уговорила Дэна остаться с Сенечкой и, в сотый раз безрезультатно набирая номер, поехала к пропавшей со всех радаров подруге.

Открыла она не сразу, а как раз в тот момент, когда я уже была готова звонить Ромке, МЧС и бог знает кому ещё.

– Привет. Чего долбишь? – безжизненным голосом спросила Мила, отступая вглубь прихожей и кутаясь в не по-летнему махровый халат.

А я опустила руку, прекратив давить на дверной замок, и уставилась на неё.

– Милка… – это было единственное, что я смогла выговорить, разглядывая мою лучшую подругу детства и юности.

То, что стояло напротив меня, совсем не было похоже на Милу.

Нет.

Мила не такая.

Она весёлая, жизнерадостная, целеустремленная, немного циничная. Господи, да она любая, но только не поникшая и равнодушная!

У вот этой бледной копии моей Милы даже ярко-рыжие волосы потускнели, перестали виться задорными кудряшками, за которые ещё в детстве её дергал Ромка. Выцвели пронзительно голубые глаза, покраснели красноречиво.

– Мил, что случилось?! – оглядев её и отогнав промелькнувшие за секунду ужасы, едва слышно прошептала я.

Закрыла, наконец, зайдя, за собой дверь.

– Юрка ушёл.

– Куда ушёл? – я моргнула непонимающе.

Подумала заторможено про хлеб и магазин через дорогу, в крайнем случае, за углом. Там ассортимент больше.

Это же Юрка.

Юрец, как называл его, пренебрежительно кривясь, Ромка. Он Милку обожает, сооружает алтарь в её честь и молится ежедневно, как фыркает тот же Ромочка!

Куда он мог уйти?!

Только за хлебом…

– Не знаю, он не сказал, – Мила пожала безразлично плечами, пошаркала тапками в сторону кухни, уточняя раздельно и обстоятельно. – Собрал вещи. В чемодан. Из кожи. И ушёл. Вчера. Утром.

– Как?

– Ногами.

– Мил, я серьёзно!

Я, пойдя следом, взгромоздилась напротив неё за барную стойку, огляделась по сторонам, и такая знакомая кухня мне первый раз почудилась незнакомой.

Заброшенной и неуютной.

– Я тоже, – она отозвалась угасающим эхом.

Опустила, замолкая окончательно, голову на сложенные замком руки.

Тупиковый разговор.

И вздохнула уже я, подумала и встала, чтоб кофе сварить, ибо, когда всё плохо, мы покупаем красное полусладкое и грузинское, но, когда всё хуже некуда и жизнь летит в тартарары, как сегодня, мы варим кофе.

Чтоб зёрна сильной обжарки.

Горький шоколад.

И апельсиновая цедра.

Панацея ото всех проблем и разбитых сердец у каждого своя.

– Он сказал, что я не соответствую его уровню, – Милка заговорила негромко, начала рассказ, когда я, уже обжарив зёрна, в кофемолку их высыпала. – У него впереди карьерный рост и светлое будущее, а у меня… я сижу без образования в захудалом магазине затюханой продавщицей. Это мой потолок. Я же дура тупая.

Язык, чтоб не высказаться, я прикусила.

С-с-су… сумчатый.

Идиот.

Мила умная.

Просто дико упрямая и принципиальная. Либо всё, либо ничего. Ещё в десятом классе она решила быть клиническим психологом, грезила идеей людям помогать. И было бы всё легко и просто, по плану и мечте, поскольку экзамены она сдала хорошо, просто отлично. Ту же биологию лучше неё только Ромка написал, но… имелась одна проблема.

Единственная загвоздка.

Дорогая.

На клинических психологов в нашей областной столице учили только в медицинском и только платно. И цифра там значилась даже за один год такая, какой у Милы и ба никогда не было и быть не могло. И уезжать в другой город, ещё дальше от ба, Милка отказалась сразу и категорично, как и рассматривать другие варианты и институты.

Гордо задрав нос, она пошла зарабатывать на мечту. Мыла полы, сидела с детьми, раздавала листовки, работала в магазине.

И врезать Юрке за «затюханую продавщицу» я хочу сильно и лично.

– Ещё он в Турцию хотел, в июле, – Мила шмыгнула носом, – билеты уже заказал, а я… я не могу. У меня же ба, я ей обещала приехать. Помочь. Там грядки и картошка. Ба хорохорится, конечно, но ты же знаешь… Я ему сказала. И что он может поехать со мной. Решила позвать в деревню. Дура. У нас с этого всё и началось…

Ну да, в принципе, логично.

Где Турция, а где огород в деревне у ба.

У Анны Николаевны, что Милу и вырастила. Забрала в небольшой районный город из столицы, когда Милкина мать после первого сентября уехала за лучшей, а главное свободной жизнью. Она повязала с утра дочери банты, а после обеда, когда Милка с приехавшей по случаю торжества ба вернулись из школы, её уже не было.

Ни в квартире, ни в городе.

Осталась на память только записка.

И Анне Николаевне пришлось забирать внучку с собой, устраивать в школу, мою и Ромки. Так, в нашем классе во вторую неделю сентября, в общем-то, и появилась рыжая, веснушчатая и улыбчивая Мила Залесская.

Её посадили перед нами.

И за кудрявую прядь в первую же минуту Ромочка её дёрнул. Получил в ответ пеналом по вихрастой голове.

И вендетта была начата именно тогда, да.

Когда же мы закончили школу и уехали покорять столицу малую, то Анна Николаевна как раз вышла на пенсию, решила переселиться в деревню, благо там имелся чуть ли не двухсотлетний дом.

Так сказать, родовое гнездо.

– Просто, Варька, он же полгода ухаживал, – она, заторможенно подняв голову, уставилась на меня беспомощно и растерянно, – а теперь оказалось, что это я за ним бегала.

Чего?!

От изумления я чуть не проворонила кофе, успела с тихим, но прочувственным чертыханьем снять турку в последний момент.

И к столу я привалилась.

Обалдеть.

Я… я никогда не забуду этих в лучших традициях всех романтиков ухаживаний. Надписи на асфальте, милые и огромные пылесборники, признания с рупором во дворе дома, красивые стихи, охапки роз.

Поездка в Питер, когда Юрец, встав у одного из разведенных мостов на колено, кольцо жестом фокусника вынул, позвал чуть дрожащим от волнения голосом замуж.

Милка, расплываясь в счастливой и потому идиотской улыбке, рассказывала подробно.

– Вот же…

Это, пожалуй, было всё, что я не менее растерянно смогла протянуть в ответ.

Она же в который раз вздохнула.

И слёзы по щекам покатились бесшумно, брызнули.

– Ми-и-и-л, – я протянула жалобно, подошла, чтобы к себе её притянуть и по голове, как маленького ребёнка, погладить, предложить. – Хочешь, я Ромке позвоню, а? Он этому козлу мозги прочистит и на место вставит.

– Не хочу, – Милка, всхлипывая и утирая нос, улыбнулась сквозь слёзы. – Этот дурак в прямом смысле слова Ю-Юре мозги прочистит. И кости заодно переломает.

– Подумаешь, – я фыркнула безжалостно, махнула рукой и отошла, чтобы кофе по вытащенным кружкам разлить, поставить их на стойку. – Юрца не жалко.

– Варька, – Мила, шмыгая и моргая слипшимися ресницами, прошептала тихо, – как хорошо, что ты приехала…

– Пей давай, – я, садясь на своё место, вздохнула.

Подумала, что Ромочке всё же пожалуюсь.

Втихую.

И про сломанный нос Милка никогда не узнает. Не первый, в конце концов, нос её поклонника, который окажется сломанным.

– А я решила документы в этом году подать, – она, послушно обхватив кружку обеими руками и посмотрев поверх неё на меня, призналась одним губами. – У меня на год хватит.

– Значит, не всё так плохо в нашей жизни? – я, подмигнув, улыбнулась широко и про собственный институт мысли задавила.

Не сегодня.

Сегодня очередь перетирать кости Юрочке.

11 июня

Телефонный звонок раздался в два часа ночи.

Я ещё не спала, сидела и читала «Ярмарку тщеславия», до которой у меня, наконец, дошли и глаза, и руки. Попутно я изредка отрывала взор от страниц и косилась на Сенечку, что на свободной половине кровати сражался с огромным плюшевым медведем.

Медведя, как и букет алых роз, днём принес курьер.

От Гордеева.

Я с улыбкой приняла и расписалась, Сенечка с заинтересованным фырканьем обнюхал презент, а после обнял его, как родного. Признал, видимо, в нём родственную душу, с которой можно и обниматься, и сражаться.

Пытаться распотрошить.

И кому сделан подарок, наблюдая, как енот целеустремленно пытается дотащить медведя до своей части оккупированной кровати, я поняла. Увидела сразу, как и первый уже вылезший синтепон.

Так вот: я читала, Сенечка терроризировал медведя, а Ромка мне позвонил.

В два ночи.

Первый раз в жизни.

Поэтому я перепугалась и с кровати, удивляя енота, подскочила.

– Ром, что случилось?!

– Варь, ты не спишь? – приглушенным и страшным голосом поинтересовался мой лучший друг, пугая ещё больше.

– Нет. Ро-о-ом…

– А Дэн спит? – игнорируя и перебивая, спросил он тем же шёпотом.

Я выглянула в коридор, дабы полоску света из-под двери соседа узреть и Роме, невольно переходя тоже на шёпот, ответить:

– Кажется, нет.

– Опа, отлично! – резко изменяя голос на бодро-радостный воскликнул Ромочка и деловито принялся командовать. – Так, Варвар, шуруй быстро к нему и спрашивай, что такое эпигенетика.

– Чего?!

Как стояла, так и села.

От удивления, переходящего в возмущение, которое в свою очередь преобразовалось в бешенство, нервно дергающийся глаз и желание убивать.

Значит, я тут волнуюсь, пугаюсь, не знаю, что и думать, а он… он…

– Варвар, не тупи! – недовольно проворчал он и повторил по слогам. – Э-пи-ге-не-ти-ка! Что сложного?! Нет, оно, конечно, само по себе сложно, но не понятие же! В общем, сходи и спроси у своего ботаника, что это такое, а то я разобраться не могу. Полная дичь, – пожаловался этот… этот друг и тут же взволнованно предупредил. – Только проси, чтоб объяснил тебе, как чайнику. Максимальному чайнику. Поняла?

– Ром, ты там свою биологию переучил? – сдерживая клокочущую ярость, нежно спросила я.

– Нет, скорее недоучил, – протянул он тоскливо.

– Ну так иди и учи, придурок.

***

Спустя полчаса я уже легла, засыпала и не заснула.

Ромочка позвонил снова.

– Варвар, ну будь человеком. Это любимая тема завкафедры и дополнительный вопрос, если дело – труба. Прояви сочувствие и понимание к ближним!

– Ром, иди к чёрту! – я, отказываясь проявлять сочувствие и понимание, зевнула, послала душевно и предложила, сжалившись, разумно. – Спрашивай сам!

– Не могу, – он от столь хорошей идеи взвыл раненым зверем, вопросил отчаянно. – Ты что, не понимаешь?!

– Нет.

Ромка засопел обиженно, подумал, попыхтев в динамик, и недовольно проворчал:

– Что такого, если ты заинтересуешься такой крутой и современной наукой и захочешь расширить кругозор?

– В полтретьего ночи?!

– Да. Иди и спрашивай. Как говорил Паганель, любое время хорошо для пополнения знаний! – невозмутимо и крайне поучительно объявил Ромочка.

И отключился.

– Иди в баню со своим Паганелем и Жюль Верном, – прошипела в погасший телефон я.

Перевернулась на другой бок и уснула.

***

– Варвар, я понял! Короче, слушай. Эпигенетика – это наука о механизме… тьфу, короче, это когда мы меняемся, а ДНК нет! – счастливо проорали мне в трубку в четыре утра.

– Ром? – не открывая даже глаз, ласково позвала я.

– Да?

– Я тебя ненавижу!!!

***

– Слушай, но я всё равно не понял, – заканючил он в пятнадцать минут шестого и озабоченно продолжил рассуждать сам с собой, – а почему так происходит. Получается, эпигенетика тесно связана с модификационной изменчивостью, что ли?

Телефон я отключила молча.

При встрече убью.

12 июня

Нет, Дэн всё же, определенно и бесспорно, псих.

Ну, правда, чего так разоряться на весь дом?!

Подумаешь, его идеально белый халат случайно – да, я настаиваю, что случайно!!! – постирался вместе с моим бордовым постельным бельем!

И вообще, сам виноват.

Не разбрасывал бы свои вещи, не ходил бы сейчас в белом с розовым отливом.

Вот!

– Нет, ты посмотри!

Бледно-розовой тряпкой потрясли у меня перед носом.

– И? Шикарный образец цвета бедра испуганной нимфы, – отложив пилочку и придирчиво оглядев халат, я вынесла вердикт. – Нет, если ты настаиваешь, то прокрутим ещё раз, и получатся либо дети Эдуарда, либо весёлая вдова.

– Ты издеваешься?!

Ну… не то, чтобы издеваюсь, но за эпигенетику с семи утра – взмыленный Ромочка примчался именно во столько – да, немного мщу.

Этот же псих психанул окончательно и, громко хлопнув дверью, удалился к себе.

– Давай в хлорке замочим, – подумав и сжалившись, я крикнула рациональное предложение.

Прислушалась, ожидая ответа, который, однако, не получила. Вместо него за стенкой что-то звучно свалилось, заругался витиевато Дэн, а я, философски пожав плечами, вернулась к маникюру.

Говорю же, псих…

***

Знаете, то чувство, когда вдруг ясно и так чётко осознаешь, что всё, пипец, а заодно писец, который полный и полярный, и вообще, вот это, кажется, последние минуты твоей такой короткой жизни?

Это чувство, например, испытываешь в детстве, когда разбил мамину любимую вазу династии Мин или фужер из бабушкиного обожаемого богемского сервиза, коему сто лет в обед. Или же процарапал бок у только купленной папиной машины, когда не успел вовремя затормозить на велосипеде.

Это чувство, напоминая лучшие и самые красочные моменты ранних лет, пришло ко мне и сегодня, когда я заметила в тазике Сенечки небольшую такую раскрытую книжечку.

Синенькую.

И на одной из сторон её красовались золотые буковки, что гордо и важно значили «Зачетная книжка».

И мозг мой, к вящему сожалению, сработал оперативно, выстроил логическую цепочку и мысль, что свою зачётку я уже сдала, а значит, вот эта может быть только…

Я додумала, а из коридора раздался своевременный вопль:

– Варь, ты мою зачётку не видела?

Видела-видела.

А вот ты, к своему счастью и моему здоровью, пока нет.

– Сенека, ты – труп, – я, шипя едва слышно, покосилась на енотистого гада.

Что на кровати развалился безмятежно, привалился к поверженному медведю и фундук за обе щеки уплетал с завидным аппетитом.

Сволочь хвостатая.

Я, надеясь, развидеть увиденное, перевела взгляд обратно на таз с водой и, прощаясь с надеждой, закончила обреченно:

– И я тоже.

Ибо убьют нас обоих, утопят подобно главному документу студента. Вот же ж… так, думай, Варвара Алексеевна, думай!

– Ничего я не видела! – первым делом я завопила громко и возмущенно.

Кажется, чуть нервно, но, будем считать, что только кажется.

Выловить зачётку, а после аккуратно положить её на стол – это второй шаг спасательной операции.

Третий шаг – высушить и вернуть нормальный вид. И вот тут уже пошли загвоздки, поскольку во всезнающем гугле нет статей на тему: «Как незаметно высушить важный документ и выжить». Те же советы, что нашлись, имели в конце скромную и сожалеющую приписку о том, что первозданный вид потерян уже окончательно.

Не вернуть.

Сволочь ты, Сенечка, всё же, нашёл, что тырить и стирать! Полоскун несчастный… Лучше бы ты паспорт взял, что ли.

Его восстановить проще.

И… и вот есть у меня большие подозрения, что в «случайно» второй раз за два часа одного дня мой сосед не поверит.

Жаль.

Я же, правда, случайно.

А зачётку так вообще Сенечка решил помыть.

Случайно.

– Как думаешь, за чистосердечное тебе смягчат приговор и способ убийства? – я, переставая разглядывать слипшиеся страницы и потекшие печати и чернила ручек, мрачно посмотрела на енота.

Он же под моим взглядом неожиданно замер, не донес очередной орех до пасти, прислушался к чему-то и неожиданно нырнул за медведя.

Остался торчать один только полосатый хвост.

Не поняла.

Он что, впервые решил проникнуться и усовеститься?

– Варя… – голос Дэна послышался от двери.

И голос этот, прозвучавший весьма угрожающе и проникновенно тихо, мне не понравился, как и взгляд, что был устремлен на стол и зачётку.

– Только не говори, что это…

Хорошо-хорошо, я послушно промолчу.

Сосед перевёл взгляд на меня. И абсолютное недоверие в его глазах сменилось на абсолютную ярость, под которой молчать дальше мне стало страшно.

Опасно для жизни даже.

Пора, кажется, спасать себя и тикать, поэтому пока он в пару мгновений добирался до стола и меня, я с визжащими оправданиями рванула от стола к кровати и на кровать:

– Это Сенечка!!!

– Я прибью тебя! – взвыл не хуже раненого зверя мой добрый сосед и, отшвырнув зачётку, метнулся за мной.

Ну, правильно.

«Мокрая зачётка – вещь уже бесполезная, можно не беречь», – мелькнуло в голове прежде, чем на инстинктах я швырнула в него подушку – сказался опыт подушечных боев с Милой и Ромой – и кинулась прочь.

***

– Давай поговорим как взрослые и умные люди с высшим образованием!

– Открой дверь!

– Пообщаемся в тихой спокойной обстановке. Выкурим так называемую трубку мира…

– Дверь открой!

– Обсудим сложившуюся ситуацию…

– Я её сейчас выломаю!

– …и придем к выводу, что единственный виноватый у нас – это ты! Ой…

Рот рукой я зажала запоздало, а за дверью воцарилась тишина.

Плохая такая тишина.

Гнетущая прям.

Однако, язык мой – враг мой. Я же хотела сказать, что виноват у нас исключительно Сенечка, но… но что-то, как всегда, пошло не так. С другой стороны, я поняла, почему мама с папой были единодушно против моего поступления на международное дело.

Надо признать: дипломатия – это не моё.

– Выйди по-хорошему, обойдемся малыми потерями, – сквозь зубы процедил Дэн.

А я невольно сглотнула.

Малые потери – это он ведь про дверь?

Правда, вслух я уточнила другое:

– На фарш только Сенечку пустишь?

Прости, енотистый засранец, но себя я люблю, тебя – только терплю, а поэтому чья шкура дороже, надеюсь, понятно.

В конце концов, зачётку угробил ты.

Итак за неё прибить пытались почему-то меня, а не хвостатого гада, что спокойно забрался на шкаф в коридоре и, крутя башкой, с интересом взирал на наш забег.

С препятствиями.

И метанием тяжёлых предметов.

– Варя, открывай!

Попавшее в Дэна яблоко вспомнилось некстати, а я поняла, что не-а, не открою. Жить хочется. Если зачётка – это Сеня, то яблоко-то – это я.

Хотя, что такое яблоко по сравнению с зачёткой?!

– Дэн, давай всё-таки поговорим как цивилизованные люди, а?

Хорошее предложение.

Главное, что своевременное, после разнесенной в пух и осколки квартиры. Целым у нас остался только Вася, ибо вопль: «Не трожь Васю!!!» был, кажется, мой, а вот ночь, клей и череп промелькнули у обоих.

– Испорченная зачётка – это же ещё не конец света! – оптимистично и бодро проговорила я.

– Издеваешься?

Скорее, пытаюсь выжить.

– Нет, что ты, – почему-то прозвучало… да, издевательством.

Блин.

– Ты моё проклятие, – тоскливо пробубнили из-за двери, – вместе со своим енотом.

Нет, про енота я очень даже согласна. Он не только твоё, он ещё и моё проклятие.

А вот я – проклятие?!

Да мне даже химичка говорила, что я – ангел! Сквозь слёзы, мысленный мат и скрежетание зубов, правда, но говорила ведь. И не будем уточнять, что вторым словом после ангела было «Преисподней».

Кому важны такие мелочи?!

– Если что, то мне стыдно, –я проинформировала в пустоту и на пол, закрывая глаза, устало опустилась.

– Я две недели учил, а меня из-за тебя даже на экзамен не пустят, – за дверью проговорили глухо и, пожалуй, тоже устало.

Почему сразу из-за меня-то, а? Почему ни одного упрёка в адрес хвостатого поганца – истинного виновника произошедшего?!

Я тяжело вздохнула, мысленно сетуя на несправедливость жизни, и посмотрела на часы.

Пол-одиннадцатого.

И да, енот всё же временно мой, поэтому… я, потянувшись, дверь открыла и с опаской посмотрела на сидящего сбоку, у стены, Дэна, что голову ко мне медленно повернул, посмотрел нечитаемым взглядом.

– С меня – фен, с тебя – обещание не убивать. По рукам?

***

К двум часам ночи мы решили, что зачётка с натяжкой, но тянет на официальный документ и молча разошлись по комнатам.

13 июня

В восемь утра позвонил Ромка и заговорщическим шёпотом спросил:

– Варвар, а что мне пожелать надо?

– Мозгов? – я спросила с обреченной надеждой.

– Не-а, думай, Варвар, думай!

– Пойти к чёрту, – медленно, но неумолимо засыпая, пробормотала я, – пожелать тебе надо.

– Варвар!!! – он рявкнул.

Громко.

Так, что от его вопля меня подбросило, заставило проснуться моментально. И, садясь в кровати, рявкнула уже я:

– Рома, ты… ты кретин!

– Два часа назад твой сосед сказал мне тоже самое, – странно довольным тоном протянул мой лучший на свете друг.

Ещё бы!

До двух часов ночи мы не спали вместе.

– Ладно, злобный Варвар, не злись, – подхалимским тоном пропел Ромочка и, переставая вдруг издеваться, заговорил уже серьёзно. – У меня к тебе шикарное предложение. Пошли сегодня с нами в «Тиволи».

– Куда?!

На кровати меня подбросило второй раз, а спать расхотелось окончательно.

– Варвар, не тупи. Ты слышала!

Слышать-то слышала, но поверить как-то не очень получилось.

«Тиволи» – это ж…

– Миллионер ты мой, – я, старательно подбирая слова, проговорила ласково, предложила душевно так, – колись, кого ограбил. Или по совету Милки всё ж в альфонсы подался? Откуда у тебя деньги на «Тиволи», мажор?

Итальянский, блин.

Нет, Ромку, конечно, родители финансово спонсировали. И сам он подрабатывал, получал опять же за соревнования, но не так, чтобы идти тусоваться в самый известный и дорогой клуб нашего города.

Шутка, что даже стоять около «Тиволи» можно только платно, не такая уж и шутка.

– Расслабься, Варвар, мы по блату, – он гоготнул довольно. – У нашей Дахи брат имеется, который в свою очередь в друзьях имеет владельца этого самого клубного рая, так что… прыгай… нам скидка на алкоголь и бесплатный вход.

Кто такая Даха, я не особо поняла, кто чей друг-брат тоже, но… я поняла главное: мне только что предложили халявный отрыв в лучшем клубе.

Та-да-да-дам!

Ромочке в мгновение ока было даровано всепрощение за звонки по ночам и ранним утрам, а заодно отпущены все косяки на полгода вперёд.

Благодетель мой!

– Так ты идёшь, Варвар?

– Конечно! – настроение вместе со мной радостно скакануло вверх, а я, опережая себя же, быстро затараторила. – Где, во сколько?

– В десять, у старой башни, и… – Ромка, удивляя, запнулся, помолчал, а после вздохнул и неохотно проворчал, –и подругу свою умалишенную зови. Иначе она там окончательно по фазе двинет, а я ещё не психиатр. В общем, звони ей. Хватит выть из-за этого… ныне болезного.

Уточнять, что ж ныне приключилось с Юрцом, я мудро не стала. Меньше знаешь – меньше, как говорится, шансов пойти свидетелем в суде.

Да и болезный – это ещё не покойный.

Можно не волноваться.

– Сам не хочешь ей позвонить?

– Если я позову, то точно не пойдет, – Ромочка отозвался меланхолично.

Флегматично.

И на миг показалось, что он уже звонил, предлагал и отказ получил, но глупая мысль – Ромка это скрывать не стал бы – только промелькнула и исчезла, а я, пусть он меня и не видел, активно закивала:

– Позвоню, позову.

Не одной же мне в такую рань просыпаться.

Ближних тоже надо радовать.

И, когда мой первый ближний уже собрался отключаться, я его окликнула:

– Ром?

– Ну?

– Ни пуха, ни пера.

– Иди к чёрту, Варвар!

***

Моё прекрасное настроение продержалось до одиннадцати утра. Ни кислая рожа Дэна, что мрачной тенью собирался на экзамен, шатаясь по квартире, ни наглая морда Сенечки, что стащил стирать мою очередную футболку, не смогли его испортить.

А вот загромыхавший в пустой квартире звонок и елейный голос моей однокурсницы Ксении Глебовны, которая подрабатывала в родном деканате и которую в рабочее время следовало именовать исключительно по имени-отчеству, настроение подпортили.

До гримасы.

И ответного приторно-милого голоса.

– Варечка, – пропела сладко-гадко она, – твои документы готовы, можешь приходить и забирать.

Отчаливать.

Просилось третьим жгущим глаголом, но вслух, вежливо, оно сказано не было. Женская нелюбовь – она такая, вежливая.

И с реверансами.

– Скоро буду, Ксения Глебовна, – я, корча злобно-страшную рожу окну и своему размытому отражению, пропела ещё более сладко-гадко в ответ. – Спасибо, золотце, за оперативность.

И расторопность.

Мои документы, думается, она готовила и уносила на подпись с большим рвением и удовольствием. Дышаться в стенах родного вуза ей теперь, определенно, станет легче. Не будет ведь меня там больше.

– С-стерва! – я, заканчивая светскую беседу о природе, погоде и последней моде, швырнула телефон на кровать.

А Сенечка, отвлекаясь от постирушек и задирая ко мне морду, фыркнул согласно.

В кои-то веки очень в тему.

***

По дороге в почти уже не родной университет я купила вишнёвый пай и, подумав, банку настоящей сгущенки, любовь к которой ещё на первом курсе и первой практике привил нам Геродот.

Доказал, улыбаясь и посмеиваясь, что на раскопах, в походных условиях с кострами и палатками, без сгущенки совсем грустно и печально.

И, пожалуй, расставаться с ним мне тяжелее всего.

Он же любимый учитель.

Он очаровал археологией, шутками и историями из жизни. Он восхитил и влюбил в себя с первой встречи и лекции, и разочаровывать его мне не хотелось.

Только вот и не разочаровывать не вышло.

Не будет из Варвары Лгуновой светила исторических наук, не стану я больше забегать к Геродоту на чай, и бесед, попутно проверяя мои познания, мы больше с ним вести не будем.

Сегодня я в последний раз прошлась по пустым и гулким коридорам корпуса. Взбежала, махнув студенческим, на четвертый этаж, где расположился наш деканат, до которого я никем не замеченной и не опознанной добралась.

К счастью.

Для общения и прощания со знакомыми и однокурсниками – бывшими – мне за глаза хватило Ксении Глебовны, которая с торжественным видом и плохо скрываемой злорадно улыбкой справку мне вручила.

Вышла следом за мной в коридор.

Проводить.

– Ох, Варенька, не понимаю я тебя. Чего ты вдруг решила уходить, а? И куда ты теперь? Первая студентка группы… – Ксюша с наигранной печалью покачала головой, посмотрела на прилепленный стенд с фотографиями и надписью «Гордость факультета».

Подпись «Варвара Лгунова» значилась под первой фотографией в верхнем ряду. Красивая фотка вышла. Мелькнула мысль отодрать её и забрать.

Что?

Всё, я больше не гордость факультета!

– Скучно стало, – я улыбнулась насмешливо, безмятежно и легко, проговорила, помахивая справкой, с театральной печалью. – Никаких развлечений.

И такого ответа Ксюша, пожалуй, не ожидала, потому что нарощенными коровьими ресницами она хлопнула удивленно. Изобразила широкими бровями, что уползли вверх, изумление, и на меня Ксения Глебовна посмотрела… выразительно.

Ну да.

Кто бросает университеты из-за скуки?!

Вот Ксении Глебовне, что в храм науки однажды попала, даже в голову не пришла бы подобная крамольная мысль.

Умные люди такое не вытворяют.

– Ладно, удачи вам тут. Как говорится, historia est magistra vita, – я, с намертво приклеенной улыбкой, помахала на прощание, проговорила банальный девиз факультета и, задрав высоко и гордо нос, пошла прочь.

На третий этаж, а там через коридоры-переходы-лестницы до кабинета по работе со студентами, постучалась, задержав дыхание и отсчитав до трёх, и…

…и пять минут, и я свободный человек.

Человек с неоконченным историческим образованием, школьным аттестатом и академической справкой в руках.

***

Геродота я отыскала в одном из кабинетов библиотеки, где он, в перчатках и с лупой, изучал старинный фолиант.

–Илья Германович, можно?

Я, сунув голову в дверь, постучала вежливо.

–Варя, – бывший мой профессор, поднимая убелённую сединой макушку и ставя на стол руку с лупой, второй знаменитые очки в золотой оправе обратно надвинул, нацепил на нос.

Улыбнулся тепло.

– Я тут… попрощаться зашла, – я несмело улыбнулась в ответ, приподняла для наглядности картонную коробку с вишнёвым паем.

А Геродот окинул меня долгим и внимательным взглядом, выпрямился, чтоб толстенную и громоздкую книгу неспешно закрыть, убрать её осторожно на полку, а после, стоя ко мне в пол-оборота, перчатки по пальцу педантично стянуть.

Приказать, поглядев на меня косо:

– Ну-ка пойдем, Варвара Алексеевна, прогуляемся мы с тобой.

– А чай? – я вякнула жалобно.

Но меня, отобрав и отставив несчастный пирог в сторону, из библиотеки настойчиво вывели, подхватили – явно подозревая, что могу удрать, – под руку. И к липовому скверу, который располагался через дорогу, мы пошли.

Зашагали молча по тенистой аллее, по которой с Вадиком я сто тысяч раз гуляла.

Или с группой.

Ни разу ещё с Геродотом, но вот… довелось. И на скамейке в тени раскидистой старой липы мы расположились чинно.

Странно, поскольку чудно было быть в парке с Ильей Германовичем.

– Давай, Варька, начистоту, – он, нарушая молчание и снимая очки, дабы их протереть, велел строго.

А я тяжело вздохнула.

Попыталась объяснить, рассказать… начистоту. И… и Ксюше я, в общем-то, не соврала, ответила честно, что скучно мне стало.

Неинтересно.

Как-то незаметно и непонятно в какой именно момент, но стало. Монотонно, однообразно, по миллионному кругу, когда ты наизусть знаешь этот круг. Понимаешь чётко, что нового в нём ничего уже быть не может.

Не появится.

Не изменится время обнаружения Розеттского камня или год Полтавской битвы. Не совершится открытие чего-то нового и глобального, потому что гробницы Тутанхамона или терракотовые армии открывают раз в столетия, единицы, а… откапывать, стирая до кровавых мозолей руки, черепки кухонной утвари под палящим солнцем я не смогла.

Не моё.

Я… я ошиблась.

Я знаю историю, я люблю её, но нет во мне энтузиазма и увлеченности настоящего историка или археолога. Меня раздражают пыльные архивы, в которых, разбирая и ища, можно самой на долгие века закопаться под кипами бумаг. Мне прискучивают размеренные беседы умных мужей, где сплошные сноски на великие труды, сухие даты и голые факты.

История... она же живая.

Она – это люди, их судьбы, победы, трагедии, вот только о них, людях, говорилось короткими фактами или не говорилось совсем, упоминались лишь имена. Училось, вводя в тоску, совсем другое.

История изучалась умно и научно, не так, как представлялось и ожидалось мне. Не было в ней никакой романтики, приключений, захватывающих легенд и… жизни. Мои розовые очки разбились больно и внутрь, окончательно. Но как объяснить это Геродоту я понятия не имела, поэтому вышло сумбурно и малопонятно.

Бестолково.

Слишком… неприглядно.

– Варя, Варя… – он, когда я замолчала, лишь покачал головой, посмотрел укоризненно, шумно вздыхая, на меня сквозь сползшие на кончик носа очки. – Возвышенная душа и мечтатель… Вот вроде умная девушка, а такие глупости в голове!

Возможно, но…

Если бы все совершали только умности, то жили бы мы все ещё в Эдеме и яблок никто бы не жрал.

***

Восемь вечера.

И я, начав собираться, придирчиво крутилась перед зеркалом, а Сенека, делая самую невинную морду на свете, гордо восседал на кровати и, косясь на меня, украдкой тянулся к вытащенным для клуба босоножкам.

– Сенечка… – я прошипела угрожающе.

Но с улыбкой.

Так, что когтистая лапа была поспешно отдернута, а наглая морда стала ещё более невинной и наглой.

Оскорбленной.

– Мне их надевать!

Я предупредила.

А енотистый засранец, конечно, впечатлился. Проникнулся до глубины души своей, и морда его стала крайне проникновенной, выразительной. Просто читалось на ней, что он тут вообще ни при чём.

И близко у этого паршивца не было мыслей стащить и притопить мою обувь.

– Ага, конечно, – я поверила.

И босоножки, провожаемые разочарованным носом, на шкаф убрала просто так. Скользнула взглядом по часам, стрелки которых незаметно приблизились к девяти, а я кроме обуви и нижнего белья ещё ничего не выбрала и голову не помыла.

Чёрт.

В ванную, ставя новые рекорды и скользя по полу, я подорвалась. Уложилась в десять минут, чтоб, отжимая и закручивая в полотенце качающиеся перед глазами волосы, дверь распахнуть, врезаться в твёрдую и обнаженную грудь.

Дэна.

Чтоб его и… и ой.

Резко выпрямляясь и убирая с лица замотанные в полотенце волосы, я уставилась на соседа, потеряла внезапно дар речи, и ресницами – не лучше, чем днём Ксюша – растерянно хлопнула. Взгляд же против воли пробежался по всем-всем вырисованным мышцам и неожиданно приличному размаху плеч, вернулся к почти безволосой груди и, пересчитывая положенные кубики, спустился ниже.

К ремню и джинсам.

Над головой выразительно кашлянули.

Упс.

Я моргнула, посмотрела честно и незамутнённо в чёрные сердитые глаза и спросила чинно:

– Как биология?

– Сдал.

На меня поглядели хмуро.

И нервно-язвительный вопрос «Натурой?» рвался сильно, но я молодец, я сдержалась и, пробормотав поздравления, проскользнула мимо него к себе. Драпанула прочь, чтобы уже в комнате привалиться к двери и прижать ледяные руки к горящим щекам.

Варвара Алексеевна, ты – дура!

Редкостная.

Шумно выдохнув и открыв глаза, я наткнулась на внимательный взгляд енота и, словно оправдываясь, сердито проворчала:

– Что?! Не смотри на меня так! Я… я просто удивилась. Не ожидала, знаешь ли, что наш ботан субтильный окажется таким поджарым и рельефным. Можно подумать, он тут две недели активно качался, а не биологию свою учил! – закончила я сварливо и окончательно сердито.

А Сенечка в ответ только глубокомысленно фыркнул.

Гад.

Оба гада.

***

Без пяти десять я пританцовывала у старой башни.

Ждала.

И Милу, которую пришлось долго уговаривать и убеждать, что танцы – это как раз то, что ей сейчас жизненно необходимо. И Ромочку со всей его честной компанией, которые решили, что встретиться у башни будет удобнее всего.

От неё же квартал планировалось пройти пешком, прогуляться.

– Варя?!

А вот соседа своего я точно не ждала.

Не думала тут увидеть, хотя стоило догадаться, что в Ромкину категорию: «Не ссы, только наши будут» Дэн тоже входит.

– Привет… – нацепив самую дружелюбную улыбку и напомнив себе, что смущение – не мой конек, я обернулась медленно.

И… и он сегодня задался целью: поразить меня своим внешним видом, попутно доводя до сердечного приступа и нервного тика?! Где, где, я спрашиваю, привычно торчащие дыбом волосы, растянутые джинсы и безразмерные жуткие майки?! Ку-да делся мой непримечательный субтильный сосед-псих-ботаник?!

Хотя ладно, признаю.

Джинсы у него остались такими же драными.

Правда, в отличие от домашних они даже на вид казались не дешевыми и не затасканными временем и жизнью. Облепляла его фигуру футболка, вырисовывая до неприличия и женской слюны мышцы, которые сегодня днем я рассмотреть уже успела. Теперь же их рассматривали остальные.

Бросали восхищенные взгляды проходящие мимо девушки.

Спасибо, что шеи не сворачивали.

На этого… этого… которого… который перекинутую через плечо кожанку залихватски и небрежно придерживал одним пальцем. И, добивая образ тощей неприметной заучки, авиаторы вместо обычных, ботанских, очков он сегодня напялил, сдвинул на волосы.

Что подстриженные.

Полубоксом.

– …давно не виделись, – фразу, подбирая челюсть, я таки закончила едко.

Осознала, почему Ромочка на мою характеристику соседа громко и загадочно ржал. Хохотал до слёз, а после придушенно объявил, что Дэн у них, вообще-то, сердцеед.

Угу, вижу и осознаю, кто, чего и почему.

Казанова чёртова.

– Не знал, что ты тоже пойдешь, – разглядывая меня столь же внимательно, не менее едко отозвался Казанова чёртова.

А вот физиономия, обращенная ко мне, у него осталась привычно мрачной.

Хоть что-то не меняется.

Слава богу.

– Ромочка позвал, – вежливый разговор я охотно и любезно поддержала.

Не отвела взгляда… и игра во взаимно недобрые и непонятные гляделки продолжилась. Как-то затянулась, отрезая от окружающего мира, в котором, обдавая жарким ветром, проезжали уже редкие машины.

Шли мимо смазанные люди.

– Ты…

– Ты…

Мы начали вместе, не закончили, потому что незнакомый парень, сунув два пальца в рот, оглушительно и залихватски, привлекая внимание, свистнул, подошёл вразвалочку к нам. И Элем, пожав Дэну руку, он представился.

Мне.

– Поздравляю отличников! Заговорить зава – это мощь, Диня. А ты, так понимаю, тот самый варвар, который Варя? – он рассмеялся хрипло.

Чарующе.

– Знал бы ты какой она варвар, не веселился бы, – Дэн, страдальчески кривясь, выдал голосом святого мученика.

И клатчем, воплощая мечту, я ему по плечу врезала.

Прошипела нежно:

– На себя посмотри, дитя цивилизации.

– Всем здравствуйте, – Мила, отменяя канонизацию некоторых, из подъехавшего такси вышла вовремя.

Улыбнулась.

Чуть натянуто и растерянно, но уже что-то, лучше, чем слёзы. И прав был Ромка, что ей развеяться надо обязательно, не зря вытащили в люди.

Которые слегка нелюди.

Правда, мнение сие о некоторых сумасшедших Мила со мной не разделила. Шепнула после наконец личного знакомства с моим соседом, что никакой Дэн не псих, а очень и очень даже красивый.

Интересный.

Ну-ну, как же… не псих он.

Ты с ним просто Васю до утра не клеила и забег по квартире не свершала.

Я на подобное вероломство и предательство сердито сверкнула глазами, решила, что оскорбиться в лучших традициях Сенечки следует.

До глубины души.

И выразительного фырканья.

И я бы оскорбилась, обиделась бы, но тут с визгом и грохочущей музыкой около нас затормозило две машины. Вывалилась на тротуар шумная и гогочущая компания человек… человек… много человек, короче. Гаишников на них явно не было, ибо по всем правилам дорожного движения столько пассажиров в одну машину нельзя.

Как они вообще там поместились?!

Найти ответ на столь животрепещущий вопрос я не успела. Компания бросилась к нам с воплями, гиканьем, смехом.

Окружила.

И показалось, что посреди цыганского табора я оказалась. Он же, табор, одновременно зазывал спеть, станцевать и судьбу погадать. Напоминал феерично красочную и пеструю сцену из Алёши Поповича.

Впору было пугаться.

Выбираться из этого безумия, но я опять не успела. Знакомые сильные руки знакомо меня сграбастали, оторвали от земли, заставив завизжать, и, прокружив пару раз, Ромка проорал у самого уха:

– Варвар, я сдал! Я сдал на пять!!! Люблю медицину!

Молодец.

А если вернешь меня на землю и прекратишь душить в своих объятиях, то будешь ещё большим молодцом.

И даже без судимости за непреднамеренное.

– Ром, а я рёбра свои люблю, – в порыве захлестнувших чувств, я ответное признание ему сделала.

Шёпотом, но очень искренне.

– С нами Танька увязалась. Подыграй, – тоже шёпотом отозвался он и, поставив наконец на землю, но не выпустив из своих цепких объятий, торжественно и громко объявил. – А это и есть мой любимый Варвар, товарищи.

Ах, ты сволочь моя товарищеская!

Впрочем, лимит эмоций на сегодня был уже исчерпан, поэтому я даже не вздрогнула, а только широко и радостно улыбнулась.

Помахала всем приветственно ручкой.

– А это Муся – наша подруга детства, – обнимая второй рукой и притягивая к себе Милу, продолжил торжественно и радостно Ромочка.

Не запнулся даже под убийственно дружеским взглядом «Муси». И вот если придерживаться исторической честности, то Милка – это враг детства.

Номер один.

После же «Муси» враг, кажется, кровный.

И не только детства.

И зря, пожалуй, Ромочка опасается Таньки, о которой я давно была наслышана. Не успеет она, признаваясь в любви и верности, сегодня добраться до него. У Милы, что улыбается вежливо и знакомится со всеми, но на Рому косится крайне кровожадно, шансов больше.

Однозначно.

***

«Всех наших» оказалось двадцать три человека, и в целую VIP-комнату, которую было не жалко для Даньки с друзьями, мы завалились шумно и радостно. И я ни на секунду не пожалела, что Ромочка позвал нас с собой. Не оправдались мои страхи, что мы с Милой окажемся лишними и говорить нам будет не о чем.

Не-а.

Нашлись темы.

И байки будущих врачей, от которых вся комната взрывалась хохотом, жаркими возражениями и оглушительными перекриками. Уверениями меня и Милы, что «вот вам крест, это чистая правда!».

Хватило всего полчаса и одного бокала, дабы появилось стойкое ощущение, что мы уже давно знакомы, почти родные, да и вообще они свои в доску классные ребята. Спустя час я была готова сдавать снова экзамены и поступать к ним.

Нет, ну, правда, там так интересно!

Весело.

И ещё через сорок минут та самая Данька-Даха в компании Эля и бугая Вано утянули меня на танцпол, зажгли до безумия, которое в ярких всполохах света и дыма голову закружило. Дало забыть обо всём и всех.

Вспомнились лишь пять лет гимнастики, когда с Вано подобие танго мы исполнили и назад, почти делая мостик, я прогнулась. Подмела распущенными волосами, кажется, пол, и подол платья развевался прикольно.

Почти неприлично.

Но мы танцевали, и в воздух второй раз за вечер меня поднимали.

Крутили.

И отпустили меня только после поцелуя в колючую щеку. Взяли, перекрикивая музыку, клятвенное обещание вернуться обратно, поскольку на этот вечер Вано у Ромочки меня отбил точно и бесповоротно.

Я, соглашаясь быть отбитой, возвратиться пообещала.

Начала, тяжело дыша и оглядываясь на Вано, пробираться сквозь танцующую толпу ко второму этажу, нашим столам и воде, за которую душу продать была согласна. Или коктейль, на него в данный момент я тоже была согласна.

Вот только… даже до лестницы я не дошла.

Оказалась нос к носу с Веней.

Однако…

Я не поверила, моргнула и головой, пытаясь избавиться от алкогольной галлюцинации, мотнула, но он не развеялся, а я вот покачнулась. Пришла к печальному пониманию, что перепила и допила.

Последний коктейль с очаровательным названием «Досвидос» был, однозначно, лишним.

Или пророческим.

Общение с Вениамином Вассерманом – это досвидос и хорошему настроению, и прекрасному вечеру.

И мозги он мне вынесет, так что и им – досвидос.

Хотя… это моя точка зрения и позиция, взгляд, так сказать, на ситуацию. Вот Веня придерживается иного мнения. Называет наши, достойные Шекспира и Ибсена, диалоги или, что случается чаще, монологи признанием в настоящей любви, а также возвращением на путь истинный заблудшей овцы в моём лице.

Открывает он мне глаза на то, какие все козлы, а он хороший.

Соломония же Яковлевна, внося свою лепту и взгляд, правда, в этой характеристике обычно плюется на часть про любовь и пропускает слово «заблудшая», именуя по-простому и семейному овцой.

Коварной.

И с сетями, в которые её неразумного сыночка я затянуть-загнать пытаюсь. Порчу хорошего мальчика, развращаю размалеванным видом и мозги ему пудрю. Кручу-верчу ради квартиры, денег и самого Вени, который мужчина хоть куда.

– Вассерман… – я, когда от моргания он не исчез, выдохнула тоскливо.

Признала, что не глюк.

А жаль.

Алкоголизм – он того, лечится, а Веня – нет.

И вообще, как это Вениамин Вассерман – а заодно, на какие шиши? – оказался вдруг в «Тиволи»? Как он решился пойти в обитель порока и разврата, страшнее которого – Соломония Яковлевна врать не будет! – только бордель?

– Я… я нашёл тебя!

Вижу.

Пусть на всякий случай ещё раз и моргнула, ущипнула себя незаметно за руку, надеясь на качественные глюки и белочку, но… воодушевленный и разодетый Веня никуда не делся.

Остался стоять передо мной.

Печально.

Я невольно оглянулась, покрутила головой в поисках знакомых лиц, Вано. И отыскать среди людей «моего парня» я попыталась. Ну же. Мне любой сгодится. И сегодняшний, который Ромочка, и прошлый, который Дэн.

Ау, мужчины моей жизни, дама вашего сердца нуждается в помощи!

Срочной.

Но мужчины моей жизни на горизонте не объявились, не выручили, и от позора, что надвигался неумолимо и ощутимо, меня никто не спас. Разбираться, как всегда, пришлось самой, спрашивать раздраженно:

– Зачем?

– Тебе не место здесь, о, Варвара! – он, подвывая драматично, отозвался громогласно и руки к потолку простер. – Злачное тут место. Оно не для тебя. Ты выше разврата. Уйди же отсюда со мной. Или… или ты здесь с ним?

– Веня…

– Тот угрюмый тип. Заурядная личность. Разве ты счастлива с ним, Варвара?

– Вассерман, уйди по-хорошему, а, – я процедила сквозь зубы.

Приняла независимый вид.

Ибо оглядываться на нас уже стали, смеяться.

– А он… он знает про тебя? – Веня, не слушая, вопросил жарко.

Придвинулся, проворно хватая меня за запястье и жадно смотря в глаза. И хватка несмотря на весь его вид у Вассермана оказалась сильной.

Не вышло сразу вырваться.

– Варенька, я всё знаю!

– Прекрати позориться. И меня позорить!

Нас и так уже снимают.

Окружают, делая центром толпы.

Чтоб тебя, Вассерман…

– Ты ушла из университета! – обличительную речь он продолжил, взвизгнул истерично и трагично. – Ты бросила его!!!

Ага.

А алкоголь и лёгкость вечера – меня.

И протрезвела я окончательно, резко. До жгущей боли и непрошенных слёз, которые от всего и сразу подступили.

– Веня…

Я, всё же выкручивая руку и отступая, прищурилась угрожающе. И убить его захотелось уже только за испорченный вечер.

Хорошо ведь было, радостно, и с Вано мы так отжигали.

Беззаботно.

– Ты поставила крест на лучшей профессии из-за того ужасного человека, что предал тебя, да? Я знаю! – Вассерман заявил уверенно.

Гневно.

Затеребил узел веселенького зелёного галстука, что в розовый горошек был. Кричал расцветкой и во всевозможно ярком и мигающем освещении.

– Я… я вызову его на дуэль! Как Пушкин Дантеса, Варя!!!

– Перчатку бросить не забудь, Пушкин, – посоветовали холодно.

И знакомо.

И Веня, кажется, не слыша, вновь за руку ухватить попытался, а я увернулась. Отступила назад, почувствовала, врезаясь, горячие ладони на голых плечах, что согрели. Не исчезли, когда я развернулась, вгляделась, поднимая голову в пронзительно чёрные глаза моего соседа.

Вот и помощь запоздалая.

Давно он здесь?

Что слышал?

– Дэн…

– Я убью его, только вернись в университет, Варенька! – Веня, ничего не замечая, надрываться продолжал самозабвенно.

Плюхнулся на колени.

И за подол моего платья ухватился.

– Я не смогу без тебя! Весь мир теряет смысл! Не видеть моё личное солнце каждый день… О, горе мне! Как мне учиться, Ва-ря…

Ткань платья затрещала угрожающе, натянулась опасно. И… стриптиз я, допустим, умею, но не в общественном же месте.

Мне тут, в конце концов, за это не платят!

Поэтому на Дэна, задвигая подальше едкость наших отношений в последнее время, я посмотрела с мольбой, попросила одними губами помощи. Постаралась отцепить Вассермана самостоятельно.

Тщетно.

– Меня тоже тогда поцелуешь? – Дэн, бросая вопрос, хмыкнул.

Присел текуче и стремительно, пока я, хватая ртом воздух, соображала и достойный ответ искала, около Вени. И что было сказано, я не услышала, не поняла. Только вот Вениамин Вассерман вдруг весь поник, и пальцы его разжались.

Ударилась об пол рука.

Мой же сосед, нечитаемо посмотрев на меня, помог ему подняться на ноги. Придержал, когда ко мне Веня вяло дёрнулся, и к выходу Дэн его аккуратно, но непреклонно повел. Задержался лишь на мгновение около меня, приказал безапелляционно:

– Иди к нашим. Я провожу твоего… друга.

Не друга.

Но возражать под его взглядом я не стала, кивнула. Продолжила стоять, глядя, как в потерявшей к нам интерес толпе они растворяются, и возвращаться за стол мне больше не хотелось.

Пропало желание веселиться.

Лучше домой, под одеяло и чтобы от души пореветь, повыть в подушку. Я шмыгнула носом и телефон, раздумывая, достала.

Заказать такси.

Написать, что я уехала.

А Мила… за ней присмотрит Ромка, проводит лично до дома и квартиры. Он же джентльмен, почти последний из них.

Он не бросит её, никогда не бросал ни меня, ни её.

Поэтому можно уезжать.

Но ноги вместо выхода привели меня к барной стойке. И, взгромоздившись на стул в самом углу, последний на вечер алкоголь я заказать решила. Посмотрела на малочисленных неудачников вроде меня, что напивались за барной стойкой в гордом одиночестве.

– Чего желает Рапунцель? – бармен, сверкая голливудской улыбкой, подрулил и из меланхоличных мыслей вырвал.

Взбодрил.

– Ром, – я ответила быстро.

Окинула его заинтересованным взглядом, чувствуя себя сорокой, поскольку взгляд в первую очередь скользнул по сверкающей серьге в ухе и многочисленным браслетам на руках.

Обычным часам.

И замысловатой татушке, что, видимо, начиналась от шеи и по всей правой руке до запястья тянулась. Виднелась она над остро-отутюженным воротником чёрной рубашки, рукава которой были по локоть закатаны.

– Чистый? – он, кажется, удивился.

– А с чем посоветуешь? – я поинтересовалась рассеяно, не отводя глаз от его левой руки, точнее браслета.

Одного.

Бармен же задумался, потом расплылся в очередной улыбке и пальцами звучно щёлкнул.

– Доверяешь моему выбору, Рапунцель?

– Доверяю, – я невольно улыбнулась в ответ.

Рассмеялась.

– One moment, Рапунцель!

Он, подмигнув, отошёл, а я задумчиво побарабанила пальцами по столешнице.

Да ну, бред.

Откуда у него может быть настоящий скифский браслет века этак четвертого?!

***

Время, искажая эту ночь, бежало странным образом. И ускорялось, и замедлялось. Оно меняло пространство, раскрашивая его размытыми цветными огнями, било по глазам вращающимися прожекторами, световыми импульсами и лучами.

Грохотало в ушах.

Шумели в висках алкоголь и кровь. Они стучали в мозгах, заглушили все мысли, чтоб вновь без горечи и боли дышать получилось. Пропали ненужные сожаления, необъяснимое чувство вины и разрывающие сомнения. Не стало чего-то ещё, такого, когда от самой себя делалось тошно до безобразия.

Я не хотела и не вынесла бы этого всего.

Не сегодня.

Лучше болотного цвета пойло, которое выставил мне бармен, имя которого на аглицкий манер-с было Ник. Он протянул мне после второй стопки обе руки и прокричал, пытаясь быть громче грохота музыки:

– Давай ко мне!

– Уверен?

– Да.

– Тогда лови.

Я рассмеялась.

И на высоченный барный стул, скидывая босоножки и балансируя клатчем, взобралась с ногами. Покачнулась, чтобы в следующий миг в который раз за сутки в воздух взмыть и, вскрикнув, засмеяться.

Опуститься уже по другую сторону бара.

Оглядеться.

Не убрать руки с плеч Ника, в которые, удерживая равновесие, я вцепилась крепко. Схватилась за него, чтобы не шататься как в самый сильный шторм на палубе.

Бывала я на ней в шторм.

– Ты мой якорь, – я, повисая у него на шее, известила важно, призналась по большому секрету. – Меня так ещё никогда не поднимали. Ты Геракл, Ник. Обманчивая внешность… Как у моего соседа. Он тоже…

Я, махнув рукой, осеклась.

Отвлеклась на красивую синюю бутылку, а Ник, встряхивая шейкером, кивнул на ряд разноцветных бутылок.

– «Парадис» заказали. Хочешь помочь?

– А можно, да? Хочу! – я закивала активно.

И радостно.

И от кивков меня вновь повело в сторону, и я вновь со смехом ухватилась за Ника. Он ведь не возражал…

***

– Там должен быть ром! – я, настаивая, возразила запальчиво.

Потребовала, когда варганить «Улыбку Лисы» мы начали. Смешивали дорогие напитки, получая оригинальный коктейль оригинального бармена, который почему-то, забив на работу, позволил себе забить на посетителей и удариться со мной в экс-пе-ри-мен-ты.

Шедевральные.

– Лучше будет виски, Варь!

– Я хочу ром!

– По твоей просьбе мы и так добавили в предыдущий корицу!

– И? – я, жестикулируя перед его лицом, сердито фыркнула. – Согласись, было вкусно!

– Первые два глотка!

Ну… ну да, признаю.

Поэтому корицу мы больше и не добавляем. И да, это был не первый наш оригинальный коктейль. До «Улыбки Лисы» числилось ещё пять. Или шесть, и на двоих мы их благополучно продегустировали.

Прошу заметить, продегустировали, а не выжрали!

Мы не алкаши, как сказала Алёна!

Мы – дегустаторы!

Вот.

А Алёна – это новый бармен, на замену, потому что Ник вдруг оказался в состоянии смешивать напитки только для себя.

Ну и меня, конечно.

***

– А что это за штучка такая интересная?

– Стрейнер.

– Тренер? Сразу с пружинками?!

– Стрейнер!

– А…

– Для отделения льда.

– А-а-а…

***

– Ой, там Дэн! Видишь, мрачный-мрачный? Всегда такой, прикинь? И ещё сердитый. Хмурый. И кашу он не любит. Овсяную.

– Твой парень?

– Не-а, мой сосед. Я говорила. Он меня сегодня от Вени спас. Рыцарь. Без доспехов. И, знаешь… он такой красивый, а я такая дура…

– Кто? Веня?

– Какой Веня? Дэн! А Веня… Веня – это мой половник… полковник… чёрт!.. ухажер… во-о-от!.. он та-кой противный!

– Хочешь, я ему морду набью?

– А ты можешь?

– Могу!

– А давай мочь!

Да.

Вот оно – последнее относительно чёткое воспоминание этой ночи: мы с Ником, который на аглицкий манер-с, прячемся под барной стойкой от Дэна и шёпотом составляем план великой мсти для Вассермана.

Ой, мамочки…

14 июня

Положа руку на сердце, я должна признать, что это было… самое необычное пробуждение в моей жизни. Правда, чью именно руку прикладывать к сердцу я не знала. То ли свою, то ли ту, что и так неплохо разместилась на гру… в области сердца.

Скосив глаза на мужскую конечность, я задумалась.

Факт, что я до сих пор в платье, несомненно, слегка успокаивал. Даже радовал, но вопросы – Где, с кем и было или нет? – всё же не отменял.

Неожиданно и сзади на талию прилетела ещё одна рука, мужская. Широкая ладонь уверенно накрыла мой живот, скользнула под меня, и к левому краю кровати меня настойчиво потянули, прижали, крепко удерживая, спиной к горячему телу.

Второму.

Та-а-ак.

Кажется, пора добавлять ещё один вопрос.

Сколько?!

Нет, Мила, конечно, советовала оторваться и зажечь на полную катушку, дабы некоторые козлы осознали, что они потеряли, и локти от зависти обкусали, но всё же она подразумевала несколько другое.

Наверное.

– Даже интересно, до какого разврата ты сейчас додумалась, – непривычно насмешливый голос со знакомой хрипотцой опалил затылок и шею.

Заставил вздрогнуть.

Выдохнуть.

И ещё не додумалась, но да, близка, к групповому.

– Сразу топиться или можно в монастырь? – я, пытаясь узнать степень своего падения, поинтересовалась осторожно.

Зажмурилась на всякий случай.

Как-то воспринимать действительность, не видя её, проще и безопасней… для психики.

– Можно на кухню, за минералочкой, – с правой стороны кровати отозвались недовольно и незнакомо, посоветовали хрипло.

И рука на… в области сердца была как раз справа.

Та-а-ак.

За спиной ­­­­­– это Дэн.

Его по голосу и массивным непривычным часам, которые он никогда не снимал и которые были даже с компасом, я, допустим, узнала и признала.

А вот второй – это кто?

– И дайте поспать, а, жаворонки недобитые, – закончил между тем этот кто-то и, повернувшись ко мне широкой спиной, попытался натянуть на себя одеяло, на котором мы все, в общем-то, и лежали.

– Дэн, а…а это кто? – я спросила жалобно.

И шёпотом.

И голову чуть повернула, увидела обтянутое футболкой плечо.

– Ник, – он ответил, выразительно хмыкнув, поинтересовался с тем сочувствием и заботой, в которых одно ехидство и издевательство. –Что, ничего не помнишь?

Ну… помню.

Быть может не всё и не так отчётливо, как того хотелось бы, но... Ник. Ник вчера был, на аглицкий манер-с. Ещё прикольные татуировки и множество браслетов, среди которых скифский мне пригрезился.

Века этак четвертого.

Помню.

И… браслет я рассматривала долго и недоверчиво, передумала вызывать такси, решив познакомиться поближе и спросить, а после… после он позвал к себе. Мы с ним делали шедевральные коктейли, взаимно жаловались на жизнь, обретя наконец родственную душу, и пили.

Особенно пили.

А потом решили ехать к Вене, морду бить.

Твою…

– Скажи, что мы не доехали до Вассермана, – я прошелестела с ужасом и под одеяло тоже попыталась спрятаться.

Всё, я, кажется, труп.

Чёрт с ним, с моральным обликом и развратом.

Главное, чтоб без Вени и мордобоя, иначе Соломония Яковлевна меня саму из-под земли достанет и морду набьет, а затем убьёт.

Жестоко.

– Ну-у-у, вы хотели, прямо рвались к нему… – неспешно и ещё более издевательски протянул Дэн, рассказал с удовольствием в подробностях, – даже такси каким-то образом умудрились вызвать. Нет, сначала вы сами хотели на байке уехать, но без ключей у вас получилось только до первого светофора и твоего падения.

– А как?

– Толкали. Он толкал, ты сидела и командовала.

– Да?

– Ага.

– А-а-а… а такси?

Я замерла и даже по руке, которая с моего живота так и не была снята, стукать не стала. Не перевела тему на то, что узоры длинными пальцами он вырисовывать начал, поглаживал почти невесомо и щекотно.

Пускай, неважно.

Сначала – Веня, он актуальней.

– А в такси вы пели песни… М-м-м… воодушевляющие такие. На подвиги толкающие.

Нет, нет и нет.

Вот у вас какой мультик был любимым в детстве?

У меня «Три богатыря» и особенно конь, что в честь великого римского полководца и императора, как известно, назван.

Да, его песню в «Алёше Поповиче» я обожала.

– Только не говори, что…

– Да, – с мстительным злорадством подтвердил мой гадкий сосед. – «Там тиги дам тиги дари дам дам» ты исполнила, сказала, ловить ритм. И с Ником разучила, чтоб дуэтом…

Всё, это конец.

Убейте меня сразу.

– А дальше… – мой голос дрогнул.

Но ещё мама в детстве говорила: «Будь смелой, Варя… один укольчик и всё», так что дослушать про подвиги надо.

Может там тоже: один подвиг остался и всё, а?

– Дальше ты увидела у вокзала памятник и чуть не вывалилась из окна с воплями: «Ой, под варежкой! Щас, я вам такое расскажу…».

Я так понимаю, у памятника нас и высадили.

Отправили рассказывать.

– Угу, – Дэн подтвердил до противного довольно. – Ты минут сорок рассказывала, какой это восхитительный памятник. Ждавшая автобус китайская делегация тебя тоже с интересом послушала. Их, правда, немного смущало, что экскурсия в четыре утра, а ты шатаешься и повторяешься, но потом ничего, втянулись. Даже уезжать не хотели.

«Как стать интернациональной звездой, или Слава бывает разной. Путь через градусы. Советы от Варвары Лгуновой».

Обращайтесь.

– Скажи, пожалуйста, что это всё…

Я, чувствуя полыхающие щеки, повернулась лицом к Дэну.

Вгляделась в его лицо.

И глаза, что смеялись.

– Ну почти… – он, тоже разглядывая меня, протянул лениво и, вскинув брови, с усмешкой спросил. – Про встречу с твоим Веней, что сам ждал нас у дома, говорить?

– Нет.

– Раз вы до него не доехали, так он к вам. Как говорится, Магомед и гора, гора и Магомед.

– Нет.

– Да-а-а.

– О, нет.

– О, да, Варенька.

– И…

– И фингал под левым глазом ему очень пошёл, – неожиданно переставая веселиться за мой счёт, закончил сосед.

И гадкая улыбочка с его лица слетела.

Он же нахмурился.

А мне под его взглядом стало как-то не по себе, но поинтересоваться – я поинтересовалась:

– А… это кто ему?

– Я.

– А-а-а… за что?

– За хорошее и искреннее.

– Этот клоун цветной тебя профурсеткой, мягко говоря, обозвал, – раздалось за спиной вместе с заразительным зевком. – Слушайте, человеки, сгоняйте за минералкой и дайте поспать, а? Бубнят тут, бубнят…

– А как мы оказались… тут… – я, пропуская печальные воззвания вчерашнего собутыльника, неопределенным жестом обвела рукой кровать, уточнила едва слышно. – Втроем…

В моей, кстати, кровати.

Чем Сенечку, которого отправили спать на кресло, мы, кажется, сильно оскорбили, заняли его законное место.

– Ник – твой кореш на века, – Дэн, разглядывая меня, проговорил негромко, убрал волосы с моего лица. – Это ты объявила сразу, и домой в таком состоянии ты его не отпустила. Ну, а лишних спальных мест у нас в доме нет, поэтому я решил, что твоему корешу будет лучше остаться у своей в доску подруги.

– А ты… как с нами оказался?

– А ты не помнишь? – он спросил вкрадчиво.

Ухмыльнулся так, что сомнения – а оно надо, помнить? – невольно закрались. Напрягли заплясавшие в черноте его глаз бесята.

И смотреть вот так на меня не надо.

– Дэ-э-эн… – я прошипела угрожающе.

Сощурилась.

Он издевается, да?!

Нет, стала бы я спрашивать, если бы помнила?!

– Извини, этого сказать я тебе не могу, – Дэн, скорчив показательно-наигранную и сожалеющую физиономию, выдал печально.

Рассмеялся тихо, когда к нему, примериваясь, как лучше придушить, я потянулась, и на ногах одним текучим движением он оказался раньше.

Подмигнул.

– Эй…

Я, резко садясь в кровати, негодующе смотрела, как к двери, подхватывая моего енота и умилительно обещая ему завтрак, Дэн спокойно идёт.

– Удачи, мой Варвар.

Чего?

– Захочешь – сама вспомнишь, – улыбнувшись широко и ослепительно-пакостно, этот… сосед резво распахнул дверь.

Удрал.

И дверь он закрыл вовремя, кинутая подушка в неё аккурат и врезалась. Шмякнулась звучно на пол.

– Вот сволочь… – я пробормотала потерянно.

И на безмятежно уснувшего Ника беспомощно оглянулась.

***

– И че, в натуре реликтовая реликвия? – недоверчиво щурясь и попивая сваренный им же кофе, не верил спустя пару часов Ник, проговаривал весьма растерянно. – Я её на барахолке сто лет назад в Астрахани купил. Моя красота нордическая у какой-то бабки увидела, уговорила. Мы и купили-то тысячи за три всего, да и то она меньше просила.

Мы расположились на кухне.

Все имеющиеся в квартире мужчины, вспомнив о главной своей потребности в жизни, жрали. Уплетали за обе щеки сваренный вчера рассольник, на который Дэн брезгливо сморщился, а сегодня вот ничего.

Ест.

Пока, вооружившись найденной в чемодане лупой и стянув у щедрого соседа настольную лампу, браслет я рассматривала. Искала в интернете и учебниках нужную мне информацию, сравнивала, пытаясь определить.

Но… сложно.

И специалист тут нужен получше.

Я, тяжело вздохнув, лупу наконец отложила, вернула браслет с диковинными зверями, в коих угадывались олени, Нику.

– Пожалуй. Или очень хорошая подделка. Или работа точно не позже девятнадцатого века, – я, встав со своего места, к нему подошла, указала на внутреннюю сторону браслета, постучала ногтем. – Смотри, вот тут. Выпуклость, видишь? Это, клеймо-тройник, его использовали плюс-минус с тридцать второго и до девяносто шестого года. Но, думаю, сам браслет ещё старше. Он выполнен в скифо-сибирском зверином стиле. Я подобные украшения видела только в Сибирской коллекции Петра Первого. Утверждать, что скифское, не могу, но то, что раритет – это точно. Причем, хорошо сохранившийся раритет.

– Обалдеть, – Ник свистнул удивленно.

Потер, переглядываясь с подошедшим к нам Дэном, подбородок.

А я, сомневаясь в правильности, всё же предложила:

– Если хочешь, то могу познакомить с антикваром. Он оценит и скажет куда больше и точнее.

Ник захотел.

И пойти к Савелию Евстафьевичу мы договорились послезавтра.

***

Уже вечером, поговорив с мамой, а затем со злющей Милкой, которая и голосом убивала медленно и садизмом, поскольку домой её Ромочка проводил и наобщаться они успели, я дочитывала Теккерея. Сцепляла зубы от раздражающей Эмилии, когда в комнату, постучав, Дэн заглянул.

Зашёл полностью, чтобы к двери прислониться, уставиться.

И разговор первым начинать он не спешил.

– Чего? – я проскрипела свирепо.

За его глумливое: «Захочешь – сама вспомнишь» я была ещё зла и обижена, ибо я хотела, но не вспомнила.

Он же, помедлив, произнес совсем неожиданное:

– Ты хорошо разбираешься в истории. Зря ушла.

Ответить мне было нечего, поэтому подушку второй раз за день я швырнула молча, попала на этот раз, точнее… мой сосед её ловко перехватил.

Хмыкнул отчётливо, а я отвернулась к окну.

15 июня

Днём позвонила Светка.

И с коряво наигранной грустью моя замечательная подруга объявила, что задерживается ещё где-то на неделю, ибо на горизонте её жизни появился Антуан.

– Он мужчина всей моей жизни, Варька!!! – срываясь на радостный визг, закончила она.

С положенной долей интереса и сарказма я уточнила:

– Надеюсь, фамилия его не Сент-Экзюпери?

Что?

Я, быть может, волнуюсь.

Вот возьмет и тоже исчезнет, пропадет со всех радаров. И если с настоящим Экзюпери было всё трагично, то с этим выйдет прозаично.

Но…

Оказалось, что с литературой Светик-Семицветик знакома лучше, чем с философией, поэтому обиделась она взаправду. Высказала, что я не верящий в настоящую любовь циник, однако фотографию ненаглядного Сенечки прислать всё же попросила.

***

Вечером, по сформировавшейся привычке, я села писать дневник.

Прошло две недели.

И… даже не верится.

Квартира, енот, а любовь… я невольно покосилась на плюшевого медведя с разноцветной заплатой на ухе.

Пришлось вспоминать уроки труда, а заодно кройки-шитья.

Штопать.

И Сенечка, пока я, вооружившись иголкой и ниткой и вталкивая назад синтепон, реанимировала медведя, круги вокруг обеспокоенно нарезал, ставил лапы мне на колени, чтоб, морща нос, пофыркать. Кажется, енотистый засранец считал его своим кровным врагом и лучшим другом одновременно, поелику днём он его нещадно драл и топил, а по ночам упорно затаскивал к нам на кровать.

Спать.

Как сегодня.

Игрушечный медведь и енот, что уже свернулся в изголовье, уложил голову на плюшевое брюхо, обнял её лапами, а хвост разместил на моей подушке.

Паршивец.

Я… улыбнулась.

И я не хочу признаваться даже себе, что… рада. Тому, что этот хвостатый паразит останется у меня ещё на какое-то время. А ещё тому, что Гордеев, будучи до сих пор в Берлине, прислал мне в третий раз цветы и банального, но всё одно забавного медведя, которого получить было очень приятно. И… и меня саму пугает мысль, что почему-то время от времени я задерживаю взгляд на телефоне и хочу ему написать.

Позвонить, чтобы услышать деловой, уверенно-спокойный голос.

Как же глупо…

16 июня

Ник объявился на пороге ровно в три, как и договаривались.

Пришёл с букетом ромашек.

– Я для тебя цветок сорвал на дикой круче, нависшей над волной соленой и кипучей. Он мирно расцветал в расщелине скалы, куда находят путь лишь горные орлы… – пожав руку Дэну, с чувством продекламировал он и протянул белоснежный букет с лепестками бахромой и жёлтыми сердцевинами мне.

Неожиданно, но приятно и…

– Красиво, – я выдохнула зачарованно и цветы, чтобы уткнуться в них носом, взяла. – Никогда не слышала, сам сочинил?

– Это Гюго, необразованность литературная, – Дэн, показательно закатывая глаза, проворчал недовольно.

Хлопнул, скрываясь у себя, дверью.

– Чего это с ним? – Ник, проводив его удивленным взглядом и посмотрев снова на меня, поинтересовался недоуменно.

– А, проходи и не обращай внимания, – я махнула рукой, пошла в комнату за вазой, откуда, поясняя, громко прокричала. – У него Сенечка утром кеды искупал, так он теперь весь день ходит и негодует обиженно.

Сам, между прочим, виноват.

Я ему говорила, что у енота слабость к обуви.

Он ни при чём, это инстинкты.

Дэн – нечуткий гад и садист – на это объявил, что у него тоже инстинкты. К вивисекции и опытам над животными.

В общем, Сенечку я решила взять с нами.

На всякий случай.

***

– Ты только ничему не удивляйся, ладно? – уже поднимаясь на третий этаж дома моего любимого антиквара, тоскливо попросила я.

– Да я понял, что твой Савелий Евстафьевич не из простых, – Ник, запрокидывая голову к вычурным виднеющимся пролётам, хмыкнул красноречиво, окинул взглядом широкую лестницу и ремонт «Модно, под старину» любопытным взглядом.

Ну… да.

Позволить себе жить в номенклатурной сталинке, которых в нашем городе можно было по пальцем пересчитать, мог не каждый. Фетровые шляпы-трильби и твидовые костюмы из самой Англии – «Трильби, Варвар Алексеевна, можно носить только и только, с твидом! Всё остальное, поверь старику, дурновкусие и моветон!» – мог купить тоже не каждый. Ну, а ругать всех на чистом немецком и искренне считать, что никто и ничего не понимает, мог только Савелий Евстафьевич.

Ещё он курит кубинские сигары, что привозятся непременно из самой Кубы, обожает охоту на крокодилов и уверяет, что лучшая достопримечательность Амстердама – это Де Валлен, один из старейших кварталов красных фонарей.

Да, Савелий Евстафьевич – человек интересный.

И своеобразный.

Очень.

Поэтому же вместо обыкновенного звонка на двери, у этого интересного и своеобразного человека почти год красуется дверной молоток в виде цилиня.

– Что за уродство? – Ник, рассматривая сие произведение искусства, которое было наверняка из самого Китая, спросил со смесью брезгливости и любопытства.

Не стал, осторожно коснувшись носа уродливой твари, стучать.

И реакция, к слову, у него оказалась ещё нормальная.

Живущая этажом выше Амалия Карловна, заслуженный деятель искусства, первые две недели крестилась и плевалась. Взывала к совести Савелия Евстафьевича и настойчиво требовала снять подобное непотребство.

Наивная.

Нельзя взывать к тому, чего не было и нет в помине.

– Не уродство, а китайская и азиатская мифология, – я, перехватывая начавшего сползать к полу и свободе енота, фыркнула, пояснила с умным видом. – Цилинь. Считай, химера китайская. Савелий Евстафьевич последнее время увлёкся синологией.

– Китай, что ли, изучает?

– Ага.

Я, согласно кивая, наконец постучала.

Не стала признаваться, что любовь к Поднебесной у некоторых зиждется исключительно на любви к деньгам, а не истории.

Кто ж знал, что, открыв однажды новости, эти некоторые «прозреют», что ориентир на Азию в последние годы ориентирует на перспективы и деньги в отличие от работ по античным государствам Северного Причерноморья, которые из моды давно вышли. Так в общем-то, и стал на шестом десятке лет известный любитель скифов не менее известным синологом.

И да, по моему скромному мнению, Савелий Евстафьевич является ещё и известно прагматичным и ушлым человеком, который влёгкую может переплюнуть великого комбинатора Остапа Бендера, но… об этом Нику я тоже не сказала.

У каждого, как говорили в известном фильме, свои недостатки.

В конце концов, антиквар-то и знаток ценностей Савелий Евстафьевич, в самом деле, первоклассный. Просто лучший из лучших, и несмотря на синологию про Причерноморье он знает и помнит всё.

Дверь между тем перед нами распахнули.

Открыли широко.

Так, что о стену она звучно грохнула.

Вздрогнул Ник, мявкнул Сенечка, а Савелий Евстафьевич, выряженный в шёлковый малиновый халат с золотыми райскими птицами, хищно провозгласил:

– Варвара Алексеевна собственной персоной, – он, поднося зажатый в правой руке лорнет к глазам и зажимая в левой дымящуюся сигару, вопросил едко и сварливо. – Вспомнила о совести, дитя моё? И что за уродца ты ко мне притащила?!

– Енота. Мне на время дали, – я, выставив перед собой Сенеку, аки щит, пробормотала почти оправдываясь.

– Я вижу, что это енот, дитя моё, да будет тебе известно, у меня ещё не слабоумие, – Савелий Евстафьевич сообщил с холодным высокомерием, поморщился и на Ника сигарой величаво указал. – Я спрашивал про типа за твоей спиной.

Стоило догадаться…

Я шумно выдохнула, а Ник возмущенно закашлялся.

Ну… я же говорила, что удивляться не надо. Нормальная реакция… моего крёстного, которому вот не надо после таких показательных выступлений спрашивать и не понимать, чего это я прихожу не чаще одного раза в полгода.

И то.

После звонка деда и напоминаний, что друг его изволит пребывать в печали и тоске от моего эгоизма и склероза.

– Дядь Сава, – я, тяжело вздыхая, протянула тоскливо, представила, – это Ник, мой друг. Я же вчера тебе звонила.

Слушала два часа про свою совесть и чёрствость.

Первая у меня отсутствовала, вторая – превалировала, ибо иначе я звонила бы не только, когда мне что-то было надо.

– Это очередной козёл в твоей жизни, – Савелий Евстафьевич фыркнул презрительно и, отвернувшись, поплыл вглубь квартиры.

Поинтересовался, не оборачиваясь, хорошо поставленным голосом, под которым врать у меня никогда-то не получалось.

– И куда ты дела козла предыдущего, Варвар Алексеевна?

– Расстались, – я буркнула честно.

Но коротко.

С Вадиком, на свою беду, мне их познакомить пришлось. Кто же знал, что в многомиллионном городе, живя в противоположных частях, можно столкнуться между рядами колбасы и молока в супермаркете?!

Выслушать после лекцию о козлах, меня недостойных…

– Савелий Евстафьевич, это мой друг, – я, закрывая дверь, повторила громко и упрямо, но, зная дядь Саву, безрезультатно.

Потащила за собой Ника.

За ручку.

Чтоб не заблудился, поскольку если он вместо ореховой гостиной забредет в кабинет, куда доступ был только по приглашению чуть ли не в письменной форме, то Савелий Евстафьевич его проклянет.

Посмертно.

– Варвар Алексеевна, как лицо, консультирующее по моментам историческим, меня плоскость ваших отношений не интересует, – он, усаживаясь в кресло и попыхивая сигарой, сообщил меланхолично, взглянул на меня сквозь стекло лорнета. – Однако как твой крёстный я обязан проявить заботу и волнение о беспутной дочери, которая никогда не умела выбирать себе ка…

– Дядь Сава!

– …кавалеров, – дядя Сава закончил невозмутимо и, указав на ещё два кресла около ломберного столика времен Екатерины Второй, обеспокоенно уточнил. – Я в достаточной мере проявил заботу и волнение из-за твоего очередного козла?

– Савелий Евстафьевич! – бросив тревожный взгляд на Ника, что застыл со слишком отрешенным и равнодушным видом и садиться не торопился, я возмутилась громко.

Состроила страшную рожу.

– Хорошо, – он, соглашаясь, осведомился покладисто, – если я буду называть его Hammel, ты перестанешь вопить?

– Не…

– Савелий Евстафьевич, знаете, вы не оригинальны, – Ник, перебивая меня, вклинился неожиданно, проговорил с насмешкой. – Баран – это примитивно. Хотите, подскажу более интересные ругательства?

Ой.

Что сейчас будет…

Я зажмурилась и Сенечку к себе крепче прижала.

Ник, ты действительно Hammel!

Вот только… Савелий Евстафьевич вместо гневных криков и изгнания нас прочь вдруг расхохотался.

Раскатисто, запрокинув выбеленную сединой голову и до слёз.

– Варвар Алексеевна, мне положительно нравится твой очередной козёл, – отсмеявшись, проговорил он. – Ты делаешь успехи, дитя моё, в выборе своих безмозглых кавалеров.

– Дядь Сава, он друг!

– А я разве не так сказал?! – он изумился показательно.

Предложил, поражая несвойственным гостеприимством, чай и кофе, которые заварить-сварить следовало мне, отыскать попутно на кухне что-то из еды, но сначала, тормозя меня у дверей, он спросил.

Посмотрел строго.

– Так что вас привело ко мне, скромному историку, друзья мои?

– Браслет, – я, опуская руку, ответила тоскливо.

Чертыхнулась мысленно.

Поскольку любой экзамен – это ничто по сравнению с допросом в лучших традициях гестапо и святой инквизиции от милого дяди Савы.

Допрос же будет.

И аргументированные ответы – С чего это Варвара Алексеевна решила потревожить скромного историка и причислить какую-то безделушку к великолепному наследию скифов? – тоже должны быть.

Обязаны быть.

***

Десятый час вечера.

Мы, спустив ноги в тёплую воду, сидели на нагретом солнцем гранитном и широком бортике фонтана. Я, щурясь от последних сегодня лучей солнца, рассматривала радугу и искристые брызги воды, Ник – свой браслет.

– Слушай, а такие реликвии реликвистые вообще носить можно? – наконец задумчиво и вопросительно пробормотал он.

И в голосе его слышалось сплошное удивление.

Ещё неверие.

От которого я невольно улыбнулась, повернула, приставляя ладонь козырьком, голову в его сторону.

– Можно. Тебе Савелий Евстафьевич официально разрешил. Благословил даже.

– Он всегда такой… такой?

Ник запнулся, замешкался, но нужного определения ожидаемо подобрать так и не смог. Сложно это, охарактеризовать моего крёстного, как и понять.

Его можно только принимать.

Желательно с успокоительным.

– Ага.

– Ты его вообще откуда знаешь?

– Друг моего деда, – я, признаваясь, вздохнула тяжело. – И мой крёстный

– А я думал, мне с родственниками не повезло, – Ник протянул задумчиво.

Взглянул так, понимающе.

Я же фыркнула.

И сомневаюсь, поскольку переплюнуть Савелия Евстафьевича по выходкам и сложности характера практически невозможно.

На моей памяти так вообще никому не удавалось.

Хотя легенды и семейная хроника гордо шептали о его бабке, что производила фурор и эпатировала публику чуть ли не на балах Романовых, а после ставила на уши всю Европу. Веры этому, правда, было мало, но на ночь вместо сказки от дяди Савы шло неплохо. Было интересно, пока в детскую мама или бабушка не заглядывали. Не начинали, хватаясь за голову, шуметь, что ребёнку такое знать не то, что рано, а в принципе нельзя.

– Ты давно на чёртовом колесе каталась? – Ник, вырывая из милых моей душе воспоминаний детства, спросил внезапно, кивнул на возвышающееся над парком и верхушками деревьев колесо.

– На этом ни разу.

– Пятьдесят метров, – он расплылся в по-хулигански широкой улыбке и раскрытую ладонь протянул. – Пойдем?

***

Я никогда не могла понять, как в «Один дома» умудрились забыть дома целого ребёнка. Вот правда, смотрела и недоумевала. Иногда, в лучших традициях Станиславского, объявляла экрану, что не верю.

Не бывает такого, ага.

Пока не очутилась на высоте пятидесяти метров от земли и сама вдруг не поняла, что чего-то не хватает.

Очень сильно так не достает.

Чего-то мелкого, вредного и хвостатого.

Когда же я поняла, то не побледнела, а – по словам Ника позже – посерела, причём враз, и из стеклянной кабинки я попыталась выйти.

– Куда? – удивился Ник и за футболку схватил.

Усадил обратно на диванчик, который был напротив, и заботливо спросил:

– Ты чего, высоты боишься?

– Н-нет.

– Укачало?

Подняв голову и посмотрев на него расширенными от ужаса глазами, я слабо прошептала:

– Ник, мы Сенечку у дяди Савы забыли.

***

Если бы я так бегала на физкультуре, то физрук бы мог мной гордиться и на меня молиться, протирая тряпочкой все кубки и золотые медальки, что я ему выиграла. Но способность и любовь к спорту у меня просыпается только в экстремальных ситуациях, а посему титул чемпиона мне не светит.

Не дожидаясь, когда кольцо окончательно остановится и служащий разрешит выйти, мы перемахнули через все ограждения и понеслись к выходу.

– Если эта скотина что-то разбила, то я труп, – задыхаясь и уже зеленая от ужаса, на ходу выдохнула я.

Господи, Сенечка, мать твою енотистую, ну хоть раз не подставляй меня! Ты ж ценники не видел в этой квартире! Да там за любую кружку мы с тобой до конца жизни не расплатимся, а про вазы китайские я вообще молчу!

– Да, может быть, ещё обойдется, – выдёргивая меня из-под колёс мчащейся на нас машины, пропыхтел Ник.

Вслед нам засигналили матерно.

Заорали.

Знаем, знаем, через оживленную автомагистраль на красный бегают только самоубийцы и обнаглевшие уроды, коим на всех…

– Давай через дворы! – теперь уже я дёрнула Ника в сторону.

И мы помчались через детскую площадку.

Мимо встревоженных и тем самым возмущенных мамаш, чьи отпрыски в песочнице копошились, скатывались с горок и под ногами мешались.

– Детское время давно вышло! – зло рявкнула я.

И обогнула очередную нерадивую родительницу с коляской, что особо громко завопила в адрес совсем обалдевшей молодежи.

Прокляли, пожалуй, в этот тёплый июньский вечер нас раз пятьсот и икаться нам должно, наверное, минимум до утра, но до дома Савелия Евстафьевича мы добрались за рекордные пятнадцать минут.

На последнем издыхании, если конкретно я, но добрались.

И не считается, что на третий этаж я заползала исключительно на одном упрямстве и вредности.

– Стучи, – простонала я и сползла на мраморный пол по стеночке.

Открыли нам не сразу.

И за эти минуты ожидания в моей голове пронеслись все мысли, что начинались с ломбарда и моих украшений и заканчивались продажей моих же органов. Ибо тишина в квартире с енотом – это страшно, а в квартире антиквара ещё и очень-очень дорого.

Может, как любимую и единственную крестницу, Савелий Евстафьевич поймет и простит, а?

Дверь наконец открыли.

– Ник? – голос дяди Савы был удивленным и растерянным.

А растерянность – это не его, от слова совсем, поэтому слабая надежда на хороший исход издохла окончательно.

– Варя?!

Удивление по десятибалльной шкале достигло одиннадцати, а я вдруг услышала уже знакомый звук, похожий на мурлыканье кошки, и недоверчиво открыла один глаз.

Потом второй.

Моргнула.

И ещё раз моргнула, а затем глаза протерла.

Савелий Евстафьевич, что последние лет десять вёл войну с Амалией Карловной о котах и кошках, коим в приличном доме не место и на которых у него аллергия жуткая, стоял с енотистым гадом на руках и имел на редкость умиротворённый и довольный вид.

Енотистый же гад, вальяжно развалившись, взирал прицельно на меня. Презрительно-насмешливо так взирал и – честное слово! – ухмылялся.

Не-на-ви-жу!!!

– Мы за енотом, – выговорил кратко Ник и, помогая подняться, протянул мне руку.

Поднял со второй попытки.

Поскольку ноги мои дрожали, и завтра после этого марш-броска я с кровати не встану. Точно. Буду лежать и ныть про хвостатых скотин, что превратили мою жизнь в ад, а также проклинать Светку с её драгоценным Антуаном.

– Дядь Сава, ты почему мне не позвонил и на звонки не ответил?!

– Телефон не нашёл, – невозмутимо ответил любимый крёстный и с блаженной улыбкой погладил енота по голове.

Сенечка довольно улыбнулся и мурлыкнул. Я подозрительно прищурилась, ибо врет. Точно говорю, врет.

Причем, внаглую!

Вздохнув, ведь не докажешь, я рискнула спросить-попросить:

– Скажи, что он несильно разнес твою квартиру, пожалуйста…

– Кто, Луций Анней Сенека?!

Возмутились оба.

И дядя Сава, и Луций Анней Сенека, что сощурился и издевательски фыркнул.

– Да он наимилейший мальчик, дитя моё! – продолжил дядя Сава защитную речь в адрес хвостатого гада. – Ты в годы своего младенчества вела себя гораздо и гораздо хуже! Помнишь, того прекрасного бисквитного ангела из севрского фарфора, которого ты разбила в два года?! А порванную в годик третью страницу пятого тома…

Ну всё.

Началось.

Я страдальчески переглянулась с Ником и глаза закатила…

***

Енота нам с явной неохотой и после препирательств отдали спустя полчаса, а до дома я добралась уже в первом часу ночи. Старалась тихо, дабы не разбудить некоторых, но эти некоторые из комнаты вышли сами и, привалившись к углу стены, хмуро спросили:

– Что антиквар сказал?

– Что, я дура, а браслет действительно скифский, – я буркнула не менее хмуро и, поравнявшись с соседом, всучила ему Сенечку. – На, сегодня этот предатель ночует у тебя.

И дверь комнаты я закрыла прежде, чем кто-то из этих двоих успел опомниться и начать возмущаться.

19 июня

Я слушала завывания Ромочки о несправедливости этого мира, о жестокости и превратности судьбы, о терзаниях и муках невинных, о…

…о многом ещё, высоком и патетичном.

Ибо страдал Ромка качественно и масштабно. Из-за практики, что началась сегодня и что халявно была в приёмной комиссии, он страдал. Я же как лучший друг искренне его поддерживала, поддакивала и время от времени согласно мычала.

Думала, как рассказать про свой брошенный институт.

Не то, чтобы Рома сильно удивится.

Ладно, удивится.

И скажет, что я редкая балда.

А если расскажу, что и на будущее у меня весьма туманные планы и перспективы, то он ещё и у виска задушевно покрутит. По крайней мере, я этого очень сильно боялась, поскольку на его месте так бы и поступила.

Наверное…

– Не, ну ты представляешь, костюмы, я должен носить костюмы! Деловые. Офисные. Бр-р-р! И никаких джинсов, Варвар!!!

– Угу.

– Да я даже на выпускной так не одевался!

– Ага.

– Да они изверги, Варвар!!!

– М-м-м...

Я нечленораздельно согласилась.

Покосилась рассеянно на развалившегося на кровати Сенечку, почти умилилась, ибо этот гад сидел, не пакостил и тихо читал добытую где-то книжку.

С красочными картинками, прям как детск…

Стоп.

Я споткнулась и медленно-медленно обернулась, а Сенечка в этот момент, высунув от усердия розовый язык, как раз перестал увлеченно крутиться около книги и окончательно примерился к странице, которую выдрать, видимо, собирался.

Очередную.

С картиночками.

– Не-е-ет!

Мой вопль потонул в треске и шорохе вырываемой бумаги.

– О, да! В том-то и проблема, что да, Варвар. Только официальный стиль одежды! – продолжал страдать Ромка, но уже на заднем плане.

Моё внимание целиком и полностью было отдано хвостатому засранцу, который...

– С-скотина!

– Конечно, скотины, Варька. Ты прикинь, я и в пиджаке! Га-а-адком… Он же, как рубаха смирительная, сковывает.

– Ромочка, я… я ненавижу животных, особенно я ненавижу енотов, – с тихой, но лютой ненавистью оповестила я лучшего друга и, подойдя к кровати, выдернула из лап Сенечки книжечку.

Где-то добытую, конечно.

Детскую, конечно.

– Ром, сколько стоит первый том Синельниковых?

Мой друг помолчал, а после каким-то странным тоном уточнил:

– Атлас?

– Атлас, – глядя на красные буковки на чёрном фоне, подтвердила я.

И повисшее тягостное молчание мне не понравилось.

Вот совсем.

– Ром?

– А?

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

– Мне будет тебя не хватать, – сказал.

Молвил с патетикой и надрывом.

Чтоб снова надолго замолчать, хмыкнуть, а после наконец оповестить:

– Не, новый атлас обойдется дешевле, чем твои похороны. Я прикинул. Помирать нынче дорого, Варвар. Живи.

– Спасибо, – я оскорбилась.

– Всегда пожалуйста, – Ромка фыркнул и закончил деловито. – Короче, сейчас адрес скину, скажешь, что от меня. Продадут дешевле, чем в магазине.

***

– Пять тысяч, Сенека, пять тысяч! – держа в охапке этого растолстевшего гада, сердито выговаривала я, убивалась. – Я ещё никогда так бездарно не тратила деньги! Ты обходишься мне слишком дорого. Учти, я сдеру со Светки эти деньги и за моральную компенсацию тоже.

Енот на мою обвинительную речь только сопел. С раскаяньем сопел. По крайней мере, хотелось в это верить.

– Не-е-ет, за мой моральный ущерб она со мной до конца жизни не расплатится. Нанесенная тобой психологическая травма слишком велика, – мстительно и предвкушающе продолжила я, заходя в родной уже подъезд и облегченно вздыхая.

Господи, прохлада!

А на улице плюс тридцать семь и самый солнцепек, а мы за атласом, который даже в сумку с трудом впихнулся, из-за некоторых ездили.

Нет, ну пять тысяч!

За картинки и мелкий текст, половина которого и та на латыни.

Честно, я готова была зарыдать, когда отсчитывала денежки. Можно сказать, отрывала их от сердца.

– После всего, что я пережила по твоей милости, гад… – отпуская гада на пол лифта и нажимая на наш этаж, я всё ещё не могла успокоиться. – Нет, ну правда, Луций Анней Сенека, ты подешевле книжечку выбрать не мог?!

Сенека лишь вздохнул и посмотрел на меня.

Печально.

И, подавившись очередной частью тирады, я замолчала.

А двери лифта распахнулись на нашем этаже, и… и захотелось её закрыть обратно, сделать вид, что никого я не видела.

И вообще, можно исчезнуть в лучших традициях Копперфильда, а?

– Варечка!!!

Венечка, чтоб тебя!

Охапка нежно-розовых роз была сунута мне под нос, уколола, а Вассерман, повинно опуская голову, бухнулся на колени.

– Варя, Варечка, Варюша… Подари мне прощения! Прости меня! Я… я так виноват! Я не знаю, что на меня нашло! Помутнение рассудка, безумие, когда ты с ними, обнимала этого… Но я не смел говорить тебе подобное!

Неожиданно он вскочил и, оборачиваясь, простер руки к стене:

– Вот! Чтоб все знали. И твои нынешние тоже!

Я посмотрела, куда мне указывали, и у меня нервно задёргался глаз. Правый. И левый. А ручки зачесались огреть Веню букетом по голове.

Идиот.

Недавно законченный ремонт в подъезде и свежеотделанные белые стены, с ещё не выветрившимся до конца запахом краски, тонко намекали, что мне конец. А ярко-красная надпись на всю эту свежеотделанную белую стену – «Варенька, прости меня! Я люблю тебя!!!» – что конец мне полный и окончательный.

Соседи меня если и поймут, то только посмертно.

– Ве-е-ень, ты… ты дурак, да? – прислонившись к закрывшимся дверям лифта, жалобно простонала я.

– Я… я люблю тебя, – Веня пробормотал жалко, нахмурился, а нижняя губа у него подозрительно задрожала. – Я же всё для тебя! А ты…

Он поник, а я почувствовала себя…

Хм, ла-а-адно.

– Мама сказала, что если я так сильно тебя люблю, то я должен бороться за тебя и наше счастье, – вскинув голову, вдруг решительно изрек Вассерман. – И я буду бороться, Варя! Я докажу всем и в первую очередь тебе, что я лучше тех двоих! Лучше всех…

Последнее он договорил горько и тихо, закончил, гордо задрав подбородок и подойдя почти вплотную ко мне. Мы с Сенечкой отодвинулись, а Веня с независимым видом вызвал лифт, который так и не уехал, а потому открылся быстро.

– Ты скоро поймешь, что счастливой можешь быть только со мной, ибо никто, кроме меня, тебя больше так никогда не любил и не любит, Варвара! – с видом трагического героя мрачно провозгласил Веня прежде, чем лифт закрылся и унёс его вниз.

Занавес.

***

Забравшись с ногами на подоконник кухни, я рисовала.

Хотя… рисуют дети на уроках ИЗО, а вот картины художники пишут. Говорить надо правильно, но мой набросок двора, дороги и куполов церкви на соседней улице вряд ли можно назвать картиной, а меня художником, поэтому я рисовала.

Баловалась.

Развлекалась в меру сил, способностей и семи лет художки, как фыркал Ромка, а Мила вздыхала, что всё же я пишу, причём красиво, завораживающе.

И поступать мне надо было в академию художеств.

Или хотя бы в наш архитектурный.

Телефон, отвлекая от всех сразу мыслей, зазвонил неожиданно, заставил отложить блокнот с карандашом, поскольку звонила… мама.

– Варя, я требую объяснений! – это были её первые слова.

Вместо приветствия.

И я внутренне содрогнулась.

Неужели из деканата звонили? Или Вадик, который «любимый Вадюша», растрезвонил? Чёрт. Я ведь хотела дождаться их возращения, рассказать обо всем лично, а не вот так, по телефону, объясняться.

– Ма-а-а, ты только не переживай. Сильно…

– Не переживай?! Почему я узнаю, что ты рассталась с Вадиком от совершенно чужих людей? И кто такой Ник, с которым ты приходила к Савелию Евстафьевичу? Он сказал, что это прекрасный молодой человек и, Варя, меня это пугает.

Представляю.

Обычно прекрасные молодые люди в понимании Савелия Евстафьевича, это те, с кем интеллигентные и воспитанные родители запрещают дружить своим неразумным, но тоже вполне себе интеллигентным и воспитанным чадам.

– Мам, Ник – это друг.

А Вадик – козёл, но маме так не скажешь. Он ей нравится, и с матерью его она дружит ещё со времён своего института. И свадьбу нашу они давно спланировали, придумали имена детям и места совместного отдыха выбрали, поэтому «Почему мы расстались с Вадюшей» я должна объяснить красиво.

Культурно.

Хотя бы…

– И звонила Розалия Карловна, – не слушая меня, продолжила родительница в своей обычной манере вываливать всё и сразу. – Она сказала, что ты больше у неё квартиру не снимаешь. Варя, где ты живешь?

Закон подлости – это такой закон подлости.

Просто стопроцентно действующий закон, ибо именно в этот момент вернулся Дэн и из коридора, в который Сенечка посеменил его встречать, громко крикнул:

– Варь, ты на улицу сегодня выходила?

И да, мама его услышала.

И воцарившаяся тишина мне не понравилась.

– Варя… – прозвучало угрожающе от мамы.

– Ты видела у лифта… – прозвучало от Дэна, что зашёл на кухню и, увидев мою отчаянную жестикуляцию, осекся.

– Варя, а это кто? – мамин голос, предвещая мне семь казней египетских одновременно и многократно, зазвенел.

– Это… – я затравленно посмотрела на Дэна, – это сосед, мама… За солью… зашёл.

Сосед удивленно вскинул брови, а мама поперхнулась.

– Знаешь, Варя, нам, кажется, стоит увидеться и поговорить.

– Мам…

– Я позвоню позже, – оборвала меня мама. – Надеюсь, твой… сосед к тому времен уйдет. До встречи, Варя.

Прозвучало угрозой, и я с тоской поглядела на замолчавший и медленно погасший телефон.

Кажется, я попала.

***

– Дэн, я нашла краску.

– Я тоже.

– Но у меня банка красивей. Яркая. Давай её возьмем?

– У тебя алкидная, а нам нужна эмульсионная.

– Эта?

– Нет, это вододисперсная, нам надо водоэмульсионку.

– Чего?

– Просто постой спокойно вот здесь и убери подальше от меня своего енота, – уже скрипя зубами и со зверской рожей, выговорил Дэн, переставил меня от полок с банками, отцепил Сенечку от своих джинсов и вручил его мне.

А после ещё чуть-чуть нас отодвинул, чтоб не мешались.

Да.

Мы оскорбились.

И вообще, почему как всякий бред писать, так Веня, а как убирать его, так я?! И что с того, что он мой поклонник?! Я его стены расписывать не просила!

Единственное утешение: урезанная версия ремонта меня ожидает в компании соседа, поскольку на его мимоходом брошенный вопрос: «И как ты планируешь это убирать?»

Я ответила: «Краской замазать».

«Какой?» – тормозя в дверном проеме и поворачиваясь, провокационно и ехидно поинтересовался Дэн.

Поднял вопросительно брови.

Я же посмотрела на него, как на дурака, и ласково ответила: «Белой». После этого на меня посмотрели, как на дуру, и не менее ласково объявили, что я ни черта не понимаю в ремонте и самостоятельно только накосячу.

Так, что выселят нас обоих.

И… и, в общем-то, спорить я не стала.

Промолчала мудро, поскольку мои представления о ремонте ограничивались одним выпуском «Квартирного вопроса». К тому же Антонина Степановна – соседка и та самая бабка, что обозвала нас с Ромочкой при первой встрече наркоманами, – угрожала, злобно сверкая глазами, лично проконтролировать и проверить. Ещё и настаивала, чтобы мы закрасили это убожество-художество сегодня же.

Поелику смотреть на это ей противно.

Учитывая, что время близилось к восьми вечера, а спать Антонина Степановна ложилась в девять, вопрос, когда она собралась смотреть на творчество Вени, был весьма животрепещущим. Однако мы оставили его открытым и решили, что молча свалить за краской сегодня проще, чем слушать пространные разглагольствования на тему современной распущенной молодежи.

В конце концов, завтра под её чутким руководством нам ещё предстоит закрашивать, возвращая первозданный вид, стену.

И, как говорится, слабонервных просим удалиться.

20 июня

Телефон булькнул сообщением как раз в тот момент, когда я медленно прощалась с остатками сна и решительно не допускала ни единой мысли о планах на сегодняшний день. Нельзя себе портить утро, особенно то, что начинается в начале первого дня. Перевернувшись и отпихнув Сенечку, который окончательно и бесповоротно отвоевал себе место на второй подушке, я с улыбкой потянулась за телефоном.

Сообщение было от Гордеева.

И гласило оно: «Доброе утро, Варвара».

Прочитала, подумала, вычла три часа, ибо разницу «наш город-Берлин» посмотрела ещё в день отлёта Гордеева, и ответить я не успела.

Появилось второе: «Точнее дня».

Да ладно, мог и не исправлять, поелику лично у меня как раз ещё утро. Впрочем, шокировать подобными фактами я его не стала, отбила вместо этого бодро: «И Вам доброе утро, Ярослав. В Берлине ведь ещё оно?».

«Да. Варя, мне кажется, нам уже давно пора перейти на «ты»».

Допустим, не так и давно, но, пожалуй, что да, пора.

Можно, поскольку на «ты» Гордеев всё равно с завидной периодичностью сбивается, путается, и меня заодно тоже путает.

Заставляет чувствовать себя глупо.

«Идёт. Как твои переговоры?».

«Небольшие трудности, но в целом весьма успешно. Завтра можно будет меня официально поздравить с новым заказчиком».

«Выставляю напоминалку. Поздравления будут, Ярослав Викторович».

«Прости, что не писал раньше. У меня сегодня первый свободный день за всё безумное время».

Я хмыкнула и, пусть он не видел, пожала плечами.

В общем-то, Гордеев и не обязан был мне писать, но в глубине души – можно сознаться – да, я ждала. Хотя бы заезженное: «Привет. Как дела?», поэтому извинения засчитаны. Ярослав Викторович помилован и прощен.

«Какие планы на первый свободный день?».

«Осмотр рейхстага? Берлинская стена? Или есть более оригинальные варианты?».

Я задумалась и даже покосилась на ноутбук. Мои знания Берлина ограничивались книгами, фильмами, интернетом и программой «Орёл и решка», поэтому предложить что-то более оригинальное было проблематично.

Но удивить Гордеева хотелось.

И мозги я напрягла, отстучала, сверяясь по поводу последнего слова с гуглом, следующее: «Дегустация сосисок, музей Боде и Фридрихсхайн».

Да, это было самым оригинальным и заодно умным, что я умудрилась придумать и вспомнить за минуту. И, может своими познаниями я Гордеева и не впечатлила, но всё же и не Бранденбургские ворота предложила.

Уже молодец.

«Фридрих… чего?».

«Парк. Там есть фонтан сказок. Путеводитель говорит, что красиво».

«Предлагаешь, бросить монетку?».

«И сделать фотоотчет. Берлин твоими глазами. Составь конкуренцию Максу».

Подумав, пару стикеров я добавила, улыбнулась, ожидая ответа, когда отметка о прочтении появилась, вот только продолжать беседу Гордеев не спешил.

Замолчал.

И выждав пять минут, я уже собралась откладывать телефон, чтобы из кровати наконец выползти и в порядок себя привести, когда новое сообщение, тормозя обиду, пришло: «Я приготовил для тебя подарок».

Однако…

Мы же обсуждали, и о том, что ничего не надо, я сказала громко. Доходчиво, как думалось. Но… но губы в улыбке расплылись сами, и по экрану пальцы пролетели стремительно: «Это намек, что мы должны встретиться?»

«Это заявление, что мы встретимся, как только я прилечу».

«Звучит угрозой, Ярослав. Мне стоит бояться?».

«Скорее стоит начать ждать. И скучать».

Да буду я ждать.

Интрига ведь есть, что мне там приготовили, а Варвара, как известно, любопытная. Только вот про скучать… слишком быстро.

И слишком мало, по кому я, в самом деле, скучаю.

И он в этот короткий список всё же не входит.

«Это вряд ли, я не Хатико».

«Ты – язва, Варвара».

Пф, открыл Америку.

Ответить, фыркая и закатывая глаза к потолку, я не успела, не сочинила ничего язвительного, поскольку увлекательный диалог прервал настойчивый грохот в дверь и возмущенный вопль Дэна. Вопил мой сосед о совести, которая у меня отсутствует, и подъездной стене, которая как раз очень даже присутствовала и нас ждала.

Скорчив закрытой двери страшную рожу, быстро написала Гордееву, что мне пора, присовокупила грустный смайлик. И, подпевая «Ти ж мене підманула, ти ж мене підвела…», проскользнула мимо изумлённого Дэна в ванную.

Что?!

У меня в отличие от вечно хмурого и занудного ботаника настроение хорошее!

***

На волне этого же хорошего настроения я вытащила из шкафа милую моему сердцу красную футболку с Микки Маусом, что ещё пару лет назад была застирана почти до дыр, и джинсовый комбинезон, что в своё время до шорт я безжалостно обрезала. Перевела и их, и футболку в категорию: «Только для дома, только для уборки».

Заплела, напевая себе под нос «В Париж он больше не вернется», две косички с ленточками, и… и образ «Варенька, десять годиков» был завершен, о чём, кинув последний взгляд в зеркало, я и сообщила.

Вышла к Дэну, который, уткнувшись в телефон, в коридоре меня ждал.

– Я готова! – я оповестила гордо.

А он, оторвавшись от экрана и, кажется, беседы с кем-то, смерил меня придирчивым и выразительным взглядом с ног до головы, приподнял ещё более выразительно бровь и спросил едко:

– На конкурс «Мечта педофила»?

– Ну не всем же «Мистер зануда» посещать, – поднимая с пола краску, я уточнила невинно, поинтересовалась с милой улыбкой. – Первое место – как, уже получено?

– Увы, – Дэн, отбирая у меня банку, скорчил печальную рожу, открыл предупредительно дверь, пропустил, – пока только второе.

– Какая жалость! – я, крутясь к нему и идя спиной вперед, всплеснула руками. – Ты только не отчаивайся, шансы на золото у тебя большие. При следующем голосовании лишь свистни. Мой голос – уже твой. Клянусь!

Руку в клятвенном жесте к груди я приложила.

Показала язык, когда тяжёлым взглядом меня смерили, объявили скорбно, что сочувствуют Вене, ибо выбрать объектом своего обожания меня – это надо постараться, умудриться даже, попутно оглохнув, ослепнув и сойдя с ума.

В общем, Дэн сам был виноват, что мой валик случайно грохнулся в кювету для краски именно в тот момент, когда он над ней наклонился.

Упс.

Но, следует признать, белые капли на чёрной футболке смотрелись довольно органично и свежо, а скользящая по щеке не менее белая капля – мило.

Честно, я ожидала воплей, обиды, злости.

Ругательств.

Хоть чего.

Но не того, что, зловеще ухмыльнувшись и поправив очки, мой сосед молниеносно макнет кисточку в банку с остатками краски и одним мазком нарисует мне раскрас индейца. И пока я хватала ртом воздух от шока и возмущения, он быстренько дорисовал мне ещё брови и, отойдя на пару шагов назад, с задумчивым видом и позой твАрца вынес вердикт:

– А тебе идёт.

И расхохотался.

Зря.

Ибо, куда кисточке до валика?!

А валик-то у меня!

– Ва-а-арь, давай сохранять благоразумие! – выдавил сквозь смех этот гад, проследив за моим взглядом.

И, подняв руки, по стеночке отходить к дверям он начал.

Поздняк.

Бровист-самоучка, вендетта тебе уже объявлена и приговор вынесен. Я тебе сама такой мейкап организую – мама родная не узнает. Наверное, Дэн что-то подобное прочитал на моём лице, поскольку к дверям он рванул резво.

– Стоять!

Я рявкнула.

Мазнул валик лишь по футболке, и я, покачнувшись, столь же резво кинулась следом. В коридор с квартирами, а оттуда к очередной двери, что вела на балкон и к лестнице, по которой Дэн бодро поскакал вниз.

Быстро поскакал.

Гад.

И на уровне второго этажа я поняла, что, если не догнать, до хотя бы докинуть я обязана, а поэтому длинный коридор первого этажа был встречен мной как подарок небес и благословение свыше на законную месть.

Получи фашист гранату!

Получил фашист гранату, а я врезалась в спину резко затормозившегося соседа, потому что…

Не получил, а получила.

Не гранату, а валик.

Не фашист, а Антонина Степановна.

***

– Ровнее, ровнее красим! Вот тут что пропустили?! Кто закрашивать должен? Я? А ты куда столько краски взяла, милочка?! Меньше, меньше и кисточку об край банки вытирай. Что за молодежь пошла, совсем ничего не умеют... Ну куда, куда ты лезешь, у тебя тут ещё кусок недокрашенный!

И всё же она фашист, а мы с Дэном невинные жертвы, что поставлены к стене и приговорены к расстрелу.

В самом деле.

Мы стояли у стены, а расстреливали нас взглядом, который уже прожег дыру в спине. Добивали же нас командным голосом, от которого мы вздрагивали и послушно меняли траекторию кисточек.

Переделывали.

Ибо после того, как валик врезался в блузку Антонины Степановны и, оставляя след, изящно шлепнулся на пол, мы вообще были послушны, милы и приветливы. Вызвались оплатить химчистку, согласились, что молодежь окончательно потеряла стыд и совесть, и заверили, что без чуткого руководства Антонины Степановны ничего сделать бездари, вроде нас, не смогут.

Она поверила и к стене отконвоировала.

Красить.

И… осталось замазать только «люблю тебя», когда Антонина Степановна внезапно капитулировала. В смысле, объявила, что ей пора готовить борщ, а затем, пригрозив напоследок проверить, она фрегатом уплыла в свою квартиру.

Мы проводили её кроткими улыбками, мысленно помахали ручками и шумно выдохнули, когда дверь за ней закрылась.

– Наконец-то, – раздраженно процедил Дэн и одним движением, не экономя краску, провёл по всей оставшейся надписи.

А после пихнул меня в бок и протянул перемазанную в краске руку:

– Мир?

– Мир.

Я, утерев нос, подала свою не менее испачканную руку.

***

Через двадцать минут стена была как новенькая, а я сидела на шее Дэна и рисовала белым на белом рожицы под потолком и смеялась.

Просто так.

Потому что весело, а весело, потому что незаконно и, если вдруг выйдет Антонина Степановна, то мы снова получим.

Вот только вышла не она.

А рыжеволосая красавица и Ник из лифта. И заметили мы их только в тот момент, когда красавица удивленно протянула:

– Дэ-э-эн?

Мой сосед, вздрогнув, обернулся и спросил не менее удивленно:

– Альбина?

Я взирала на эту Альбину сверху вниз, пока обо мне не вспомнили и на пол не ссадили, дальше же пришлось смотреть снизу вверх. Мои метр шестьдесят пять – это так, по сравнению с метром восьмьюдесятью и каблуками.

– А вы чего тут? И… представишь? – длинноногая красавица, разглядывая нас, пробормотала недоуменно, попросила.

Или потребовала.

Разобрать я не смогла.

– Это Варя, Варя – это Альбина, – Дэн, выдавив слишком кривую и натянутую улыбку, представил с привычной мрачностью.

Впрочем, нет.

Мрачность у него была сверх обычной, а я вдруг поняла, почему мне эта Альбина кажется знакомой.

Видела я её уже.

На рабочем столе Дэна, когда полезла искать с его ноутбука информацию на Гордеева.

– А я Ник, прекрасная Альбина, – Ник чуть оттеснил нас и, протиснувшись ближе к ней, галантно поцеловал руку, провозгласил торжественно. – Я ж говорил, что мы с вами ещё обязательно познакомимся.

Альбина, чуть заметно поморщившись, руку поспешно вытащила. Даже не взглянула на Ника, продолжила смотреть исключительно на моего соседа.

– Простите. Дэн, мы можем поговорить? Наедине.

Прозвучало повелением.

И на этот раз поморщился Дэн, покосился на меня и… пригласил, мотнув головой и открыв дверь, Альбину в квартиру.

В нашу, на минуточку, общую квартиру!

В которую Альбина удалилась с гордым видом царицы Савской, скользнула по мне пренебрежительным взглядом, которым ползущую мимо мошку обычно награждают. Забывают тут же о её существовании.

Ибо кто она такая…

– И кто она такая? – я, скрестив руки на груди, перевела взгляд на оставшегося стоять рядом Ника, спросила хмуро.

Нет, обычно я не составляю мнение о людях вот так, слету. И я не ненавижу кого-то с первого взгляда и слова, но вот эта рыжая мымра с манерами утонченной лани и осанкой королевы мне не понравилась, совсем.

Даже имя у неё противное.

Аль-би-на.

Фу.

– Девушка твоего соседа? – Ник откликнулся охотно.

Легко.

А я… мне это предположение почему-то тоже не понравилось. Хотя, в общем-то, какое мне дело до его пассий?!

Правильно, никакого!

Но тему разговора я поспешно сменила. Согласилась с непонятным облегчением, словно цепляясь за соломинку, прогуляться.

***

Ник, оставшийся ждать на кухне, крикнул вдогонку одеваться удобно и потеплее, посоветовал, поскольку «похищать» он меня собрался до глубокой ночи. И, прислушавшись к голосу разума, я к футболке с джинсами добавила кожанку, а из обуви выбрала обожаемые ботинки на рельефной подошве с кучей заклепок.

Влажные после душа волосы я оставила распущенными, накрасилась. Убедилась, что выгляжу прекрасно, и лишь после этого, помедлив и постояв с занесенным кулаком, всё же постучала в дверь соседа, за которой он больше часа уже заседал со своей Альбиной.

Открыл он мне на удивление сразу. Одетым. И кровать, по которой я случайно скользнула взглядом, была заправлена.

И, наверное, поэтому я попросила с почти нормальной и обычной улыбкой, состроила отрепетированную годами жалостливую моську, в духе Флинна Райдера:

– Присмотришь за Сенечкой, а? Пожалуйста…

– А ты куда? – он, окинув меня привычным взглядом, нахмурился.

– На свидание.

Моя улыбка от подобного вранья стала ещё более широкой, искренней и радостной, а вот Дэн ещё больше чего-то нахмурился.

Впрочем, в следующий момент улыбаться расхотелось уже мне, поскольку две тонкие руки с идеальным зелёным маникюром на пальцах скользнули по груди соседа, а рыжая голова устроилась на его плече.

И… хорошо они смотрятся.

Вместе.

До гримасы отвращения, которую я кое-как задавила, хорошо. Нет, ну не нравится она мне и всё! Не подходит ботанику-соседу…

Хищница она, сразу видно, мегера.

– Так посидишь?

Голос – молодец, Варя! – у меня не дрогнул, а взгляд пусть и с трудом, но от рук на груди Дэна оторвался, и улыбнулась я безмятежно.

– Посижу.

– Спасибо.

Дожидаться, когда передо мной закроют дверь, я не стала. Отвернулась первой и, держа осанку, гордо направилась на кухню.

За Ником.

Нам пора.

И, надеюсь, хвостатому засранцу, пока мы гуляем, понравятся умопомрачительные туфли этой рыжей мымры и он их сполна оценит.

***

– Куда мы едем? – принимая из рук Ника увесистый шлем, я спросила в который раз.

Дёрнула его за рукав кожанки.

Почти забыла про Дэна и его рыжую.

– Сюрприз, – в который раз с хулиганской улыбкой ответил мне он.

И, посверлив этого «Мистера загадочность» подозрительным взглядом, я всё же застегнула шлем и позади него на байке устроилась.

– А держаться? – успела крикнуть прежде, чем взревел мотор.

– А я на что? – опуская защитное стекло, крикнул в ответ Ник.

Сорвался с места.

А мне осталось только вжаться в его спину, обнять очень-очень крепко и зажмуриться, потому что правила дорожного движения писали, видимо, не для всех. Некоторые их явно не знали, имели в запасе девять жизней.

В отличие от меня.

Я… я вот испугалась.

Скорости, что в полёт отправила, слила в единую серую полосу асфальт, который временами приближался, пролетал слишком быстро.

Как и дома.

И ветер, забиваясь под куртку, бил сильно, почти больно. Ревел грозно в ушах, вторил мотору, а дорога всё раскручивалась, ложилась под колёса, и на трассу из города мы вылетели. Помчались, набирая до невозможного и немыслимого скорость ещё.

Чтоб между трёх полос и машин лавировать.

Чтоб не дышать от ужаса и восторга одновременно. Замирало сердце, ухало куда-то вниз, грохотало бешено и впервые ощутимо.

Чтоб сам мир… смазался, упростился, оставляя за гранью видимого все мысли, проблемы и тревоги. Мир исказился до ломанных цветных линий и акварельных длинных мазков, как на мольберте художника.

Тёмно-зелёный – это лес, сосновый бор.

Голубая полоса – небо.

Жёлтые просторы – колосящееся поле ржи. Или бескрайнее, до горизонта, пшеницы. Овес, что в скирды и стога уберется.

Чернота, как бездна, под нами – дорога.

И ветер, который без цвета, но осязаем. Безграничное чувство свободы, которое невозможно объяснить.

Только испытать.

***

– Ты бывала когда-нибудь на тест-драйвах? – Ник спросил, вставил пару слов.

Спустя десять минут после того, как мы, заложив вираж, затормозили и он смог отцепить меня от своей шеи, на которой я, только стянув шлем, повисла от избытка чувств, шкалящих эмоций и благодарности.

– Нет, – я помотала головой.

Огляделась наконец.

Мы стояли на асфальтовой площадке, перед огромным одноэтажным строением, с одной стороны от которого неприступной стеной высился лес, а с другой – высокий забор. За последним слышался непонятный шум, похожий на машинный гул, что свойственен, если верить фильмам, гоночным трассам.

– Мы где? – эйфория начала медленно отступать, а я думать.

И тоже отступать.

Пятиться.

– На автодроме, – Ник, разглядывая меня, рассмеялся. – Варька, не смотри на меня, как на маньяка.

– И зачем мы тут?

Пятиться я перестала, приняла невозмутимый вид.

Чего?

Мамины предупреждения про маньяков, лес и сомнительных знакомых всё-таки не проходят бесследно!

– Хочу тебе предложить тест-драйв, – Ник протянул мне руку, повел, рассказывая, к зданию. – Фил, мой друг, владелец автосалона и всего этого богатства. Предоставляет возможность покупателям оценить качество выбираемой тачки. Ну и так, у нас тут тестируют по мелочи и вообще…

– У нас?

Ник цокнул языком с досадой, вздохнул и приобнял меня за плечи, чтобы сообщить весело, огорошить:

– Я, Варвара, его компаньон.

От подобных новостей я споткнулась.

Распахнулись широко глаза, и в Ника я вгляделась, поинтересовалась растерянно:

– Подожди, а бармен?

– Ну…

– Ник?

– Бармен – это так, хобби, в своём… клубе, – нехотя признался он.

И прежде чем я успела что-то ответить, Ник – подпольный владелец заводов, газет, пароходов – втащил меня в здание и познакомил с СанСанычем, который всем здесь заправлял, пока двое лоботрясов в лице Ника и Фила где-то шлялись.

О чём зычным голосом мне и заявили.

Предложили, посмеиваясь, любую тачку из имеющихся выбрать.

Методом великого тыка и «вот эта красивенькая» я выбрала красненькую. Chevrolet Corvette Z06, как сказал Ник и довольно похвалил, что выбор хороший. Я, посмотрев на его предвкушающе загоревшиеся глаза, засомневалась.

Но…

В комбинезон меня обрядили и шлем снова выдали. Вывели через здание на сам автодром, по которому со скоростью света нарезали круги несколько машин. Ой, мамочка… которая про лес и сомнительных знакомых предупреждала…

Мы что, также будем?

А может, я на трибуне подожду? Посмотрю там, постою, поболею, кричалки могу опять же покричать.

Я умею, честно.

Нет, скорей всего, на байке мы гнали примерно с такой же скоростью. Вот только оказывается, со стороны подобные заезды выглядят страшно до трясущихся поджилок и тошноты, а не «Вау, жесть, давай ещё!».

Мы же разобьемся…

– Не бойся. Всё будет окей, – Ник мне подмигнул.

Усадил галантно в машину.

А я поверила.

И знала бы мама, как я провожу своё время, то убила бы она меня сама, но… как говорит дядя Сава: «Черт побери, мне это понравилось и того стоило!».

***

День догорал багряным на самом горизонте. Расползались фиолетовые разводы ближе к нам, смешивались с темно-синими, почти чёрными, и розовыми мазками, и светлое голубое небо фоном среди этих разводов проступало.

Дарило последние лучи солнце, оставляя длинные тени.

А запах бензина и машинного масла, которые я вдыхала с восторгом токсикомана, смешивался с ароматом хвойного леса и скошенной травы.

Самого летнего вечера.

В который все тест-драйвы давно закончились, и на огромный автодром опустилась умиротворенная тишина, которой я, сидя на капоте Шевроле со стаканом кофе в руках, наслаждалась.

Смотрела на закат.

И жизнь была прекрасна.

– Не усни, – насмешливый голос Ника раздался некстати.

Вмешался.

Прислонился к боку машины, спросил неожиданное. То, что Дэну говорилось обманом.

– Как тебе свидание?

– А у нас было свидание? – я уточнила.

И глаза, чтобы взглянуть, пришлось открыть, повернуться немного к нему, и голову по привычке я чуть склонила.

– А разве нет? Дэну ты так сказала, – Ник поддел, улыбнулся заразительно, взглянул так, что выражение про бесят в глазах мне стало понятно.

Они у него были.

Я, показательно задумавшись на пару секунд, волосами встряхнула, чтобы после в щеку его поцеловать, подтвердить:

– Тогда это было самое необыкновенное свидание в моей жизни. Спасибо.

24 июня

Насыщенный день – это день, который начинается в пять утра в приёмном покое больницы и заканчивается в одиннадцать вечера в обезьяннике полиции.

Впрочем, обо всём по порядку.

Вениамин Вассерман, как оказалось позже, где-то вычитал, что автовышка, громадный плюшевый медведь и не менее громадная охапка роз с утра пораньше по ту сторону окна седьмого этажа – это высотно романтично.

Допускаю.

Точно высотно.

И вполне романтично, но не в пять утра и не под заигравшую в исполнении Макарского «Вечную любовь», под которую проснулся весь дом и в окно выглянул, дабы узреть, как Веня стал подниматься, точнее забираться в люльку.

Если ещё точнее, то он попытался в неё забраться.

Я на балкон выскочила как раз в тот момент, когда Вассерман зацепился ногой за перекладину, впечатался лицом в живот медведя и, размахивая руками, грохнулся на землю. Алые розы, взмывая в воздух и рассыпаясь, приземлились следом.

На голову.

– А всё-таки он идиот, – появляясь за моей спиной, тоном учёного-этолога глубокомысленно протянул Дэн.

– Ты даже не представляешь какой, – тоскливо отозвалась я, наблюдая, что Веня вставать не спешит, сидит, трёт лодыжку и мотает головой.

Блин.

Вернувшись в комнату, я торопливо натянула на шорты с майкой джинсы с футболкой и поспешила на выход. Ну почти поспешила, рявканье Дэна: «Стоять, я с тобой!» на пару минут задержало. И когда мы выскочили из подъезда, то Веня уже во всю держался за правую конечность, имел весьма бледненький вид и ныл на одной ноте про ногу, которой больно-больно.

Дэн выругался и, приказав вызывать скорую, опустился перед ним на колени. Вассерман же при этом попытался отползти с громким возмущением и маханием рук, что «этому презренному человеку» он ничего показывать не станет.

И трогать его не надо.

– Ты совсем кретин? – сосед поинтересовался ласково.

Люто.

Кажется, психанул, и, не слушая воплей оскорбленного Вассермана, он разрезал штанину сверкнувшим в руках ножом до колена. Веня от возникшего, словно из воздуха, складного ножа завопил ещё громче, снова дёрнулся, попытался отползти и неожиданно заткнулся.

Осёкся, когда Дэн поднял голову и взглянул на него.

– Скорей всего, перелом. Надо зафиксировать, – это было сказано уже мне и спустя ещё пару минут. –Варь, скорую вызвала?

– Да.

– Тогда дуй в квартиру за бинтами и ватой.

– А где?

– Нижний ящик, на кухне.

– Ага.

Я кивнула.

И за сказанным сбегала, а вот где Дэн достал фанерный лист, я понятия не имела. Только к моему возвращению он его достал и до приезда скорой шину Вене наложил, а после расплатился с водителем автовышки.

Под нытье Вени.

Его причитания, что принимать помощь от этого гадкого человека весьма унизительно. Остается только топиться после такого позора, который «Варенька» к тому же видела.

О ужас.

– Как жить? Как быть?

– Не быть, – Дэн посоветовал безжалостно.

А Веня запнулся.

Покосился на меня, а затем на наконец подъехавшую скорую. И в меня, когда мы сдали им страдальца и уже собирались вернуться домой, Вассерман вцепился мертвой хваткой, заголосил, что без меня никуда-то он не поедет.

В общем, да.

Пять утра, скорая, приёмный покой.

***

Титул «Рыцарь дня» Дэну можно было выдавать уже к половине седьмого, когда он самоотверженно встал между мной и примчавшейся Соломонией Яковлевной, что виновника случившегося определила быстро.

– Ах, ты ж дрянь блудливая! Мерзавка!

Это, если что, было про меня.

Я же, забравшись с ногами и прислонившись к плечу Дэна, досыпала на жесткой кушетке в больничном коридоре, где результатов осмотра Вени мы дожидаться остались. Как-то… некрасиво было бросать его совсем одного в больнице, пусть он придурок, но… когда в смотровую его увели, мы, переглянувшись, вздохнули и к кушетке пошли. И куда делась моя, пусть твердая, но удобная подушка, я сначала даже не поняла.

А после оглохла.

Вздрогнула от подобного грянувшего на всё здание вопля, открыла глаза, пытаясь проморгаться, и несущуюся на нас Соломонию Яковлевну я увидела. Чёрные кудри, выбившиеся из-под алого платка, забавно подскакивали в такт шагам, ассиметричные полы кислотно-зеленого балахона грозно реяли.

И во взгляде Соломонии Яковлевны читалась жажда крови.

Моей.

– Мой Венечка из-за тебя, стервы такой…

Громоздкая сумка просвистела около моей головы, и пока я, растерянно моргая, просыпалась окончательно, Дэн перехватил её руку и сумку, загородил меня, приказал неожиданно строго и сухо.

Властно, как пишут в романах.

– Успокойтесь.

– Чего?! А ты кто тут такой?! – Соломония Яковлевна побагровела, подобралась, склонив голову, как петух перед боем.

И страшно стало мне.

И за руку соседа я схватилась.

– Дэн…

– Жених, – не обращая внимания на меня, равнодушно обронил он, выговорил непривычно холодным, чужим и взрослым голосом. – И это мне следует спросить, какого… чёрта ваш Веня всё время лезет к моей невесте.

От подобного заявления Соломония Яковлевна опешила. Правда, ненадолго. Губы в презрительную улыбочку у неё сложились быстро, и протянула она с непередаваемой интонацией:

– Невесте?

Дэн отвечать не стал.

Впрочем, Соломонии Яковлевне этого и не надо было, она продолжила самостоятельно:

– Да твоя невеста та ещё ша…

– Рот закройте, – он оборвал резко и так, что рот Соломония Яковлевна действительно закрыла, уставилась на него, – и за Веней своим следите лучше. Варя, идём отсюда.

Мне тоже скорее приказали, чем предложили, и в сторону выхода, крепко беря за руку, почти потащили. Осталось только перебирать ногами и на онемевшую Соломонию Яковлевну оглядываться.

Наверное, это был первый раз, когда кому-то удалось её осадить.

***

Домой мы добрались к девяти.

А в девять тридцать, нацепив брючный костюм и заколов ракушкой волосы, я уже перестукивала каблуками по лестнице архитектурной академии. На плече раскачивалась папка с моими творениями.

Сегодня был экзамен по живописи.

Первый из двух.

Второй – рисунок – должен быть через два дня. И за чуть больше, чем полгода подготовки я не доросла до уровня людей, которые к подобным вузам готовились с детского сада и занимались по семь часов в день, но… дуракам, говорят, везет.

Пусть дураки эти даже и на подготовительные курсы не ходили.

Не успела я записаться на них, поскольку о том, что с этого года в нашей академии будет введена пробная специальность «Реставрация произведений изобразительного и декоративно-прикладного искусства» я узнала лишь в конце ноября.

Случайно узнала.

На лекции по основам информационно-аналитической деятельности, которая текла безумно медленно и нескончаемо, я узнала, когда сидела в телефоне, поглядывая с ненавистью на часы и мечтая о забытых дома наушниках. Листала от скуки ленту новостей, где объявление и увидела, задержался взгляд на узнаваемой эмблеме архитектурного.

И полное сообщение я открыла.

Задумалась, прочитав и покосившись на проекционный экран, повешенный поверх доски, и кафедру где-то там внизу, всерьёз. Настолько серьёзно, что аттестат я взяла и заявление на сдачу литературы, что требовалась, написала.

Мне же… мне всегда была интересна реставрация, и рисовать я всё же умела, не была совсем чтоб безнадежна. Вот только у нас такой специальности не было, а в Питер или Москву, бросив всё, уезжать я не решилась. Пошла на исторический, чтобы дом и друзья не за тысячи километров были, да и любила я историю.

Знала.

Кто же тогда мог сказать, что с научным и правильным подходом к ней у меня окажутся такие сложности…

Поэтому да, архитектурный.

Правда, полгода – это не одиннадцать с плюсом лет, поэтому, трезво оценивая свои шансы, я признавала, что они, как бесконечно малая, стремятся нулю. И в отличие от математической последовательности этого нуля мои шансы достигнут.

В обозримом будущем.

Дура ты, Варька.

И фундаментальное образование не получила, бросила, и здесь ты пролетишь. Поедешь в деревню к тёте Гале коровам хвосты крутить, большим идиотизмом было бы только в театральный подаваться и…

…и я остановилась.

Вдохнула-выдохнула, посмотрела на часы, показывающие, что ещё пятнадцать минут у меня в запасе есть, и Ромке я набрала, потому что… потому что Ромка – это Ромка, моё личное успокоительное. Мне всегда достаточно услышать его издевательский голос или взглянуть в зелёные глаза, чтобы нервы в кулак собрать. Понять, что все-все мои проблемы обнулились или хоты бы сделались решаемыми, не такими пугающими.

– Варвар?

Рома, ответив почти сразу, был удивлен, поскольку в столь раннюю рань для меня я предпочитаю обычно спать.

– Привет, скажи, что у меня всё получится, и ни о чём не спрашивай, – я, отворачиваясь к окну на лестничной площадке между этажами, выпалила на одном дыхании.

Зажмурилась.

Мой же лучший друг весомо помолчал, а после медленно проговорил:

– У тебя всё получится… хотя бы потому, что дуракам везет.

– Ром!

– А?

– Я тебя люблю.

– Знаю, Варвар, – он ухмыльнулся самодовольно, поинтересовался ехидно. – Вопрос один всё ж можно?

– Ну.

– Алиби с лопатой готовить?

– Нет, – я улыбнулась.

– Тогда я спокоен, – с пафосом выговорил мой лучший на свете друг и не прощаясь отключился.

***

Экзамен длился шесть часов с часовым перерывом на обед.

Вот только еда в меня не лезла, поэтому глотать я предпочла успокоительное, поэтому к половине седьмого вечера выползла на улицу уставшей, жутко голодной, но спокойной, как удав. И на громкое и информационное: «Абитуриенты, результаты завтра на сайте» я, пробираясь одной из первых к выходу, лишь согласно покивала головой.

Улыбнулась безмятежно кому-то из экзаменаторов.

Нет, правда, смысла волноваться я уже не видела. Где могла, там благополучно и масштабно накосячила, а потому о чём ещё можно переживать и делать нервы?

Правильно.

Ни о чём.

Нервы… того, беречь надо. Их, в отличие от дипломов, ни при каких обстоятельствах повторно не выдают. И до аллеи, которая пролегала через весь центральный проспект, я добралась именно с такими мыслями. Опустилась, грациозно процокав, на ближайшую свободную скамейку и, вспоминая Гордеева, телефон достала.

Он должен был прилететь ещё вчера вечером, но о себе напоминать Ярослав Викторович пока не спешил.

А нет, напоминал.

Пять пропущенных от него были тому в подтверждение, и набрала я сразу, а он ответил.

Тоже сразу.

– Привет, – я, запрокинув голову на спинку скамейки, зажмурилась от вечернего солнца, что сквозь крону деревьев пробивалось.

– Привет. Абонент стал доступен?

– Абонент сдал экзамен.

– И как?

– Результаты будут завтра.

– Выставлю напоминалку, – мои слова, заставляя улыбнуться, он повторил, и в его голосе она, улыбка, послышалась. – Спрошу завтра. Где ты сейчас, Варь?

Оглядевшись, координаты я передала.

Посмотрела на идущую мимо парочку.

И на скейте, отстукивая по широким ступенькам, пацан проехал.

– Я заканчиваю через час, раньше, увы, никак не могу. Может, подойдешь? Посмотришь, где я работаю, а потом поедем куда-нибудь поужинаем, – Гордеев предложил вдруг, и закончил, имея горький опыт ресторанов, он неуверенно, уточнил поспешно. – Если ты, конечно, не против.

– Не против, – я согласилась с энтузиазмом.

Ибо есть хотелось.

Сосало под ложечкой, тонко намекая, что со вчера мы, я и живот, ещё не ели, а вода и таблетки за еду не засчитались. Да и в самом высоком здании города, а заодно самом престижном бизнес-центре я ещё не бывала.

И вряд ли другая возможность у меня появится.

– Адрес скинь, – я попросила невинно.

Вспомнила, уже вскочив, в последний момент, что он-то мне ещё не говорил, где его компания находится.

***

Шикарный холл с кадками культурной зелени, кованые скамьи под ними, зеркальный ресепшен, отполированный до зеркальности пол, недостижимый потолок, миллиард невидимых лампочек, внушительная охрана и стальные лифты.

Я разочарована, ничего выдающегося.

Нет, может бескрайний холл чуть шикарней, чем в других деловых центрах. Охрана более суровая и грозная, а девушки за стойкой более улыбчивые и модельные, но нет здесь изюминки, нету.

И уникальность, о которой трубили в газетах, тоже не обнаружилась.

А разговоров-то было…

– Варь, – Гордеев, спустившийся лично, позвал негромко.

Поднял руку, кому-то кивнув, чтобы пропустили.

И когда через турникеты и рамки я пробралась, то к себе меня прижали, поцеловали, едва уловимо помешкав, в щеку, а после от себя отстранили и с ног до головы с очаровательной улыбкой оглядели.

– Ты прекрасно выглядишь. Пускай, и непривычно официальна.

– Привет. Спасибо.

Я, фыркнув, кивнула.

Окинула его ответным выразительным взглядом, вынесла свой модный вердикт:

– Ты тоже ничего. Пускай и привычно официален. Слушай, Ярослав, а у тебя джинсы вообще в гардеробе имеются? Шорты? Или нет, стой-стой, я знаю… Признавайся, гавайская рубаха. У тебя просто обязана быть гавайская рубаха в шкафу!

– Почему?

Он рассмеялся до морщин в уголках глаз.

Повел, кладя руку мне на талию, к лифтам, и на кнопку пятидесятого этажа Гордеев, весело поглядывая на меня, нажал.

– Ну, – я пожала плечами, – контраст. И страшная тайна. Ты в курсе, что у каждого миллионера должна быть страшная тайна в шкафу?

– Гавайская рубаха?

– Поверь, когда там оказывается скелет, то это гораздо хуже, – руку к сердцу я прижала, произнесла, вспоминая Васю, проникновенно.

А Гордеев удивленную физиономию изобразил.

Не успел ничего спросить, ибо мы доехали.

Зашли в холл, где вместо стен были панорамные окна, из которых вид на город открывался потрясающий и поражающий. Не каждый день с высоты птичьего полета, когда видны даже горы, на него посмотреть можно.

– Катерина, знакомься, это Варя, – Гордеев, отвлекая от красот и заводя в, кажется, свою приемную, позвал.

– Здравствуйте, – Катерина, поднимая голову, произнесла вежливо.

Поднялась из-за стола.

И улыбнулась она столь любезно, что за спину Гордеева мне спрятаться захотелось. Потянуло закрыться от взора карих глаз.

Вот же…

– Варь, Катерина – моя незаменимая помощница, прошу любить и жаловать. Катерина, дай мне документы по «Валенте», и что там с Аркадием Петровичем?

– Он согласился на встречу, – она, протягивая папку, ответила быстро.

Проводила нас взглядом, от которого между лопатками у меня зачесалось. Появилось понимание, что с Катериной мы не подружимся и общаться не будем. Попытаемся даже не здороваться, ибо её отношение к Гордееву слишком прозрачное.

Ощутимое.

И удивительно, что сам Гордеев этого не замечает.

– Варь, располагайся, где хочешь, – Ярослав Викторович, сев за стол, рукой перед собой указал, пробормотал рассеянно.

Забыл тут же про меня.

И, пользуясь щедрым предложением, я выбрала белоснежный диван напротив окна, скинула, покосившись на Гордеева, туфли и вид из окна сфотографировала. Отправила Милке, которой обо всём и ни о чем рассказалось.

Поговорилось, и на Гордеева, обнимая руками подтянутые к животу колени, я уставилась. Не смогла отвести взгляда, не видела я его прежде за работой, не знала, что сосредоточенность ему… идет, и хмурился он увлекательно.

Так, что мне… нравилось.

И я была права, что, о чём-то думая, он крутит между пальцами Parker, поворачивается во время телефонных разговор к окну и город разглядывает.

– Ты чего? – он, отвлекаясь от документов, спросил недоуменно.

– Ничего, –я пожала плечами.

Улыбнулась.

А дверь распахнулась, и…

– Ял, Ял!

– Есения!

– Ярослав Викторович, простите, они сами!

…и в кабинет, говоря громко, хором и одновременно, влетели трое.

Катерина.

Женщина, из тех, что на обложках глянцевых журналов про богатую и красивую жизнь. Элегантная и изящная, как принцесса Монако или Англии. Лодочки на тонком каблуке, платье в мелкий горошек, когда и просто, и стильно.

И девочка лет четырех, на темных волосах которой два банта покачивались. Раскачивались два длинных хвоста, когда в кабинет она забежала вприпрыжку. Размахивала руками, в одной из которых шоколадка была зажата.

Гордеев, поворачиваясь к вновь прибывшим и быстро прощаясь, телефон отложил, а я, приподняв удивленно брови и держа приклеенную улыбку, наблюдала за сей делегацией с интересом и задавленной внутренней растерянностью.

Если, как в очень плохом фильме, это окажется его тайная жена и ещё более тайный ребёнок, то… то это будет конец.

Фееричный.

– Тата? – Гордеев из-за стола вышел торопливо и кинувшегося к нему ребёнка на руки явно привычно подхватил, чмокнул в тоже привычно подставленную щеку, как недавно меня, а девочка его руками за шею обхватила.

– Славка, не ворчи, мы на секунды, – женщина улыбнулась извиняюще и обезоруживающе, покосилась с любопытством на меня. – Мимо проезжали, Еська уговорила заглянуть. Прости, что помешали.

– Не помешали, – Гордеев хмыкнул, подошел ко мне и, предлагая встать, руку протянул. – Не думал, что в такой обстановке это случится, но так, пожалуй, даже лучше. Наташа, позволь тебе представить, моя Варя. Варь, это – моя сестра Наташа, а это у нас – Еська, моя племянница.

– Есения, – обиженно выпятив нижнюю губу и с блестящим в глазах интересом поглядывая на меня, гордо поправила Еська. – Ты класивая.

– Спасибо, – я, с трудом сдерживая улыбку, кивнула.

Взяла её машинально, когда руки ко мне племянница Гордеева протянула, заелозила на его руках, чтобы ко мне перебраться.

– А мы слышали про тебя, Варя, – Наташа объявила радостно. – Мама мечтает с тобой познакомиться.

Мама?!

От неожиданности я икнула, посмотрела на Еську, что на меня тоже смотрела, и прям почувствовала, как побледнела. И ноги у меня задрожали от страха так, как на экзамене сегодня не дрожали.

В общем, плохо мне.

Мама…

В смысле, свекровь.

Для меня несостоявшаяся, но вероятная, теоретическая, эвентуальная – как любил говорить один очень умный препод – свекровь. Нет, нет и ещё раз нет. Я и так сразу Соломонию Яковлевну представила. Вы чего?! Мне одной эвентуальной свекрови за глаза хватает. Куда вторую-то? Не хочу знакомиться!

И вообще, какая мама, а?!

Мы с Гордеевым-то общаемся… месяц, с перерывами. Рано меня ещё знакомить с родственниками!

Я не готова и, в принципе, не уверена, что оно надо.

Между тем, пока я мысленно паниковала, Наташа бодро продолжала говорить, и последняя её фраза, уловленная мной, лично мне не понравилась.

Очень-очень не понравилась.

– …поэтому в воскресенье ждём вас на даче. Обоих ждём, Варя.

Да, именно эта фраза мне не понравилась.

Мой взгляд, полный отчаянья, на Гордеева впечатления не произвел. Кажется, даже был не замечен, ибо он стоял, лыбился и согласно кивал.

Эй!

– Мы приедем, Тат, – это сказал он.

И это была подстава.

Такая редкостная, грандиозная и немыслимая подстава.

Впрочем, я ответила тем же. Отомстила, так сказать, по полной, когда Есения – прелестное дитя! – уходить от «Яла» наотрез отказалась и обиженно напомнила, что ей обещали лошадок и «калусели». Любимый дядя при этом страдальчески закатил глаза и явно придумывал отмазку «мы-туда-не-пойдем-потому-что…»

Не успел.

Я, нарисовав самую восторженную улыбку, слащаво пропела раньше:

– Конечно, сходим. Сейчас Яр закончит, и мы сразу поедем в парк.

Гордеева перекосило.

***

– И на лошадках покатаемся?

– Да.

– А вон на той калусельке?

– И на ней.

– И половозик?

– И половозик.

– Валя, а почему Ял такой недовольный?

– Он… просто устал, Есь.

Две пары глаз посмотрели на меня одинаково скептически, а я с невозмутимым видом потащила их к «половозикам».

И да, билета купила три.

Гордеев просто так не отделается. Постоит он тут, подождет и поснимает нас со стороны. Ага, как же!

Наивный…

***

Нет, откуда я знала, что его укачает в бочке?! На аттракционе, у которого возрастное ограничение нолю плюс, и в бочке, где даже трехлетки не боятся?!

– Валь, а почему Ял зелененький, как кикимола?

Потому что… потому что, ну а кто из бочек кроме кикимор вылезти может?!

Точнее выползти.

В общем, Гордеев больше на «калусельки» не ходил. Стоял, снимал и к бутылке с водичкой прикладывался. Правда, поймав случайно его довольную улыбочку, я заподозрила Ярослава Викторовича в подлой симуляции, которую хоть и не докажешь…

Но припомнишь.

***

В десять вечера укатанного во всех смыслах и спящего ребёнка мы доставили родителям. С меня ещё раз стребовали явку в субботу на расстрел под названием «семейный обед» и лишь после этого отпустили с миром развлекаться.

Вот только развлекаться сегодня больше не хотелось, не было сил. Слишком насыщенный и длинный выдался день, после которого мечталось только добраться до кровати и, даже не раздеваясь, отрубиться.

– Куда теперь? – нарушая тишину и поворачивая ключ зажигания, тихо спросил Гордеев.

Сегодня он почему-то был без водителя.

И сидеть с ним впереди было непривычно, но прикольней. Удобней и свободней спрашивать даже о ерунде, перебрасываться редкими фразами или просто молчать.

– Домой и спать.

Кажется, он расстроился, но кивнул, не стал уговаривать и около моего дома через полчаса осторожно затормозил.

– Варь, прости, что вечер такой…

Гордеев, повернувшись ко мне, не договорил.

Ибо я, заставляя замолчать, положила палец ему на губы, отрезала категорично:

– Прекрасный вечер и твоя племянница – чудо. Мне всё понравилось, поэтому не смей извиняться.

– Хорошо, – Гордеев мою руку не отпустил, подался к мне и…

…и меня почти поцеловали, но… стук в окно за моей спиной раздался внезапно.

Стучала с перекошенным лицом Соломония Яковлевна.

***

Полдвенадцатого ночи, обезьянник.

Я, Гордеев, Ник, Дэн и… Соломония Яковлевна.

Сидим.

– Товарищи, вот вроде все приличные люди, уважаемые… – взгляд на Гордеева, – взрослые, – на Соломонию Яковлевну, – а устроили не пойми что!..

И слушаем.

– …в центре города, у стадиона, и при уважаемых гостях нашей столицы…

Наклонившись чуть вперед, ибо рядом сидевшие товарищи обзор закрывали, я посмотрела и улыбнулась уважаемым гостям нашей столицы, то бишь группе китайцев, что сидели в соседней камере. Они радостно замахали и загалдели мне в ответ.

Хорошие ребята… знакомые.

Те самые, что в пять утра от меня лекцию о памятниках слушали. У них сегодня последний день турне и самолет в шесть утра на Родину.

Был.

Пока в драку не вмешались.

Кто ж знал, что они меня узнают и на помощь кинутся?!

– А вы? – полицейский по ту сторону решетки остановился напротив меня. – Не стыдно, гражданочка?

– Да ей вообще никогда не стыдно, – Соломония Яковлевна не могла не вставить свои пять копеек.

– … устроили скандал, потасовку, можно сказать, международного масштаба.

– Скандал устроила она! – кивая на Соломонию Яковлевну и сдувая с лица прядь всклоченных волос, не стерпела уже я подобной несправедливости.

А я так, жертва обстоятельств, если что. Да если бы не Гордеев и Дэн с заехавшим в гости Ником, что выбежали на шум, меня бы убили!

Размазали по асфальту.

– Что?! Да это у тебя совсем ни стыда, ни… – да, снова Соломония Яковлевна.

– А вы, гражданка Вассерман, вообще лучше бы помолчали!.. Приличная женщина, в возрасте…кхм…

– Чего?!

Соломония Яковлевна начала вставать, полицейский пятиться, а мы заинтересованно и синхронно подались вперёд.

Что сейчас будет…

– Да я тебе…

– А вот это уже статья! – пальцем он ей пригрозил, протер платочком вспотевшую лысину.

И лекцию занудно-воспитательную продолжил.

***

Вытащил нас Ромочка и его Даха со своим парнем, который мажором был и связи, как заявил важно мой Ромео, имел. И звонила я ему, а не кто-то ещё кому-то ещё, потому что телефон Гордеева разбился, номер адвоката он не помнил, Ник свой телефон забыл в нашей квартире, а Соломония Яковлевна принципиально отказалась шевелить даже пальцем.

Пришлось, в общем, вызывать Рому.

Нет, они нас, конечно, вытащили.

Но как лучший друг, Роман Кириллович сначала долго ржал, фотографировал «для потомков», снова ржал и только после вытащил. И я никогда не стану рассказывать «потомкам», почему Ромочка с этого дня именует меня la femme fatale[1].

И истерично ржет.

Гад.

[1] La femme fatale (от фр.) — "Роковая женщина»

28 июня

Никогда, слышите, никогда не вызывайтесь делать перевязку человеку с медицинским образованием, даже если образование это неоконченное!

– Нет, ты вообще бинт в руках держала когда-нибудь, страус?!

Страус – это я.

Официально, окончательно и бесповоротно с сегодняшнего утра, когда опубликовали результаты по рисунку, и с лёгкой руки, а заодно языка Дэна. Чёрт меня дёрнул пообещать ему, признаться всем про исторический и архитектурный, если вступительные экзамены сдам.

Я ж не особо надеялась, что сдам их, но вот… сдала.

Чудом.

А ещё с божьей помощью и грехом пополам.

Живопись – пятьдесят четыре, рисунок – пятьдесят семь. При пороге в пятьдесят баллов из ста результаты, конечно, весьма посредственные, но результаты. И теперь, выполняя обещание, придется как-то сознаваться и каяться, потому что, если ещё раз Дэн назовет меня страусом, то я ему бинт не на руку, а на шею намотаю и потуже затяну.

Если улыбнется и ласково протянет: «А кто тут у нас тру-у-усит?», то тоже укокошу, составляю конкуренцию маньяку-душителю.

Да, я боюсь и решиться не могу, не знаю, как лучше сказать, но это ведь не повод обзывать меня полдня страусом и издеваться.

Расскажу я, расскажу!

Завтра там или послезавтра. Или после-после...

– Сегодня, – категорично отрезал нечуткий и противный сосед десять минут назад, когда он мыл посуду, а я, составляя компанию, сидела на подоконнике и про покорение Эвереста ему рассказывала.

И к стенке подобной ультимативностью он меня припер.

Обиженно замолчав, я сунула половину яблока в загребущие лапы Сенечки, что крутился рядом, и второй половиной захрустела, скорчила спине Дэна рожу. Тоже мне диктатор, Аугусто Пиночет недорощенный.

– Так что там с Хиллари и Норгеем, страус?

Дэн обернулся.

А стеклянный стакан в его руках треснул, загнал один из осколков под кожу.

– Первыми покорили Эверест… – я, глядя как вся его ладонь быстро окрашивается кровью, пробормотала машинально.

Сползла на пол.

Хотелось в обморок, но получилось к шкафу и аптечке.

– Ещё гемостатическую губку достань, – сквозь зубы напутствовал Дэн.

Достала.

Неловко и не сразу, ибо руки противно дрожали, но… под команды соседа осколок я вытащила, обработала хлоргексидином и губку, криво разрезав, наложила. Почувствовала себя сестрой милосердия.

Очень тупой сестрой.

Потому что когда очередь дошла до бинта, то оказалось, что я на редкость и «просто поразительно» криворукая.

И уроки ОБЖ я прогуливала.

– Нас не учили там бинтовать, – уже сама сквозь зубы шипела я, разматывая в пятый раз чёртов бинт.

– Оно и видно, что не учили, – шипел в ответ Дэн. – Сначала два циркулярных тура делаешь, а потом уже мотаешь. И бинт ты по мне катаешь, а не в воздухе.

Хотелось плюнуть и уйти.

Однако я почему-то не уходила, а только огрызалась и, мысленно ругаясь, послушно переделывала.

Тоже мне гуру десмургии нашелся!

Повязку я всё-таки наложила, и, критически осмотрев свою конечность, Дэн даже снисходительно сказал, что сойдет.

Для первого раза.

Вместо ответа я показала язык и, громко хлопнув дверью, ушла к себе обижаться.

***

Расстрельный час был назначен на семь вечера.

Ромка явился на десять минут раньше, поинтересовался, стягивая кроссовки, у Дэна про руку, и рассеяно бросил, что повязку – рыцарскую перчатку по-простому намотал? – мой сосед наложил круто, как Палыч.

Я при этих словах застыла и к Дэну медленно-медленно обернулась. Не будь этот убогий уже сегодня убогим и покалеченным, то я бы в него чем-нибудь тяжёлым запустила бы, а так… я только скрипнула зубами и посмотрела выразительно.

Испепеляюще.

– Это Варька делала, – ничуть не смутившись и глядя на меня, отозвался этот убогий и показательно ухмыльнулся. – Забинтовала лучше, чем мы тогда на хируходе. Наш Палыч оценил бы.

Что?!

ЧТО?!

А как же его печальное «Да тебя на километр к людям с бинтами подпускать нельзя», «В случае войны ты в радистки, а не медсанбат идешь», а также ехидное «Ты скорее мумию сотворишь, чем повязку»?

Да…

От всё же смерти и удушения этими самими бинтами Дэна спасла Мила, которая в домофон позвонила вовремя. Поднялась, и Роме она недовольно кивнула, улыбнулась убогому и на меня посмотрела вопросительно.

Не так уж и часто вдвоём с Ромочкой я их собираю, в целом собираемся. Только дни рождения и Новый год, если вспомнить.

А сегодня точно не они.

– Пошли в комнату, – я, шумно вздохнув, поплелась первой.

Возглавила процессию.

Рома с Милой, столкнувшиеся в дверном проеме и отскочившие друг от друга, как ужаленные, неприязненно переглянулись и на диван уселись с максимальной дистанцией. Дэн с енотом-предателем, который радостно взобрался к нему на руки, привалились к косяку, а я оглядела их всех и, закрыв глаза, быстро протараторила:

– Я ушла с исторического и подала документы в архитектурный.

Ну вот, я сказала и на Дэна победно посмотрела.

Я не страус!

– Давно пора было, – помолчав, сообщила Мила.

– Мой дом – твой бункер, когда скажешь предкам, смертник, –жалостливо протянул Ромка.

Получил затрещину, на которую ойкнул, от Милки.

А я спросила недоверчиво:

– То есть вы не осуждаете?

– Нет.

Ответили они хором, переглянулись недовольно.

– А должны? – вскинув брови, насмешливо добавил Рома.

– Ну… – я растерянно пожала плечами, пробормотала то, что всё это время думалось. – Два потраченных года, бюджет, доска почета. Всё идеально, а я в неизвестность…

– Слишком идеально, – поморщилась Мила. – Тебе было скучно, Варька, и это было заметно. У тебя последние месяцы от упоминания института физиономия дико несчастной делалась.

– Ага, – Ромка поддержал, мотнул согласно головой. – Я, если честно, думал, ты раньше оттуда свалишь. Умное занудство – это не твоё, Варвар. Тебе нужна движуха. И мозгами шевелить, а не только заучивать.

– Исторический не для твоего склада ума, – подытожила Милка.

А Сенечка фыркнул.

Подтвердил.

***

Совсем поздно, когда я уже собиралась спать, позвонила Светик- семицветик и счастливо проверещала, что выходит замуж за своего Антуана, поэтому ей придется задержаться ещё на неделю.

Надо познакомиться со всеми родственниками.

Но через неделю она зуб дает, что точно приедет и Сенечку – Варюша, как там мой мальчик золотой?! – заберет.

– Я надеюсь, мой милый мальчик не доставил тебе никаких хлопот? – озабоченно спросила Светка под конец разговора. – Ведь не доставил, правда?

– Правда, – с кислым выражением лица согласилась я.

Потому что то, что вытворяет её милый мальчик, неприятностями не назовешь. Его выходки – это по меньшей мере катастрофа.

Разорительная, кошмарная и с нотками безумства.

Моего.

И да, на свадьбу, которая в начале августа будет и которую решили праздновать здесь, я, несомненно, приглашена.

Вместе со своим новым парнем, о котором Светке написала Маринка. Той сообщила Катя, которая всё узнала от Дины, последней же, в свою очередь, рассказала видевшая нас Вика. Некоторые вещи, однако, не меняются. И… с кем и когда меня видели, я не поняла, но явиться на торжество пообещала с парнем.

Я не дура идти на свадьбу «любимой» подруги одной и слушать весь вечер сочувствия, попутно отбиваясь от найденных Светкой «достойных» кандидатов и букета, который, зная хозяйку Сенечки, будет сердобольно и прицельно кинут в меня.

Да ну на фиг.

29  июня

Я – сова.

В последней инстанции, высшей степени и первом разряде, а поэтому перечислить дни, когда я добровольно и самостоятельно просыпалась рано утром, можно по пальчикам.

Одной руки.

И сегодня был, видимо, как раз один из таких пальчиков, поскольку к половине седьмого утра я окончательно осознала, что выспалась и спать больше не хочу. Ещё полчаса я добросовестно провалялась, пытаясь всё же заснуть и уговаривая себя, что раньше двенадцати дня утро не начинается.

Не уговорила.

Вместо этого вспомнила Гордеева с ранними звонками-побудками, а следом его маму и то, что завтра воскресенье, дача и знакомство. Вспомнила, как говорится, на свою голову, потому что не то, что спать, я лежать после этого больше не могла. Пошла готовить завтрак, гулять с Сенекой и будить Дэна, ибо золотое правило «Не спишь сам – не давай другим» в нашем доме действовало стопроцентно и без исключений.

К девяти же часам утра я стояла над вываленными из шкафа вещами и мрачно созерцала эту гору одежды на кровати.

Извечное «Мне нечего надеть» тревожно и звонко повисло в воздухе, нагнетая обстановку, желание психануть и послать-таки Гордеева с его мамой подальше.

Вот почему столько анекдотов про тёщ, а?

Свекровь звучит куда страшнее!

Даже эвентуальная.

Почесав нос, я тоскливо вздохнула, вспомнила своё финансовое положение а-ля «на хлебе и воде люди тоже живут» и поняла, что выбирать надо из имеющегося и на поход по магазинам не рассчитывать.

В общем, пошёл второй круг уже не такого критического отбора.

А потом третий.

И четвёртый.

На пятом, когда мой отчаявшийся взгляд метался между чёрным брючным комбинезоном и бирюзовым платьем с открытой спиной и заодно вырезами по бокам, спасительно зазвонил телефон.

Поговорить со мной хотел Ник.

– Привет дебоширам и арестантам, – слишком радостно для десяти утра субботы поприветствовал он.

Я же, присев на край кровати, фыркнула в ответ:

– И тебе утро доброе, сокамерник.

Мы с той незабываемой ночи в полиции ещё не виделись и не общались, и подозрения, что общаться больше не станем, у меня были серьёзные. Вряд ли у Ника имелось много знакомых девушек, из-за которых он оказывался в обезьяннике, а если и были таковые, то вряд ли он после продолжал с ними общаться.

Никто бы не продолжил.

И сожаление от столь быстро и нелепо закончившегося знакомства я всю неделю старательно гнала прочь, давила.

Ничего.

Переживу.

Пусть с Ником и легко.

Интересно, весело, безбашенно.

Прикольно, как… как с Ромкой, которого Ник мне и напоминал, они были похожи. Вот только для владельца «Тиволи» оказалось слишком влипать из-за меня вот так, а поэтому нового звонка можно было не ждать.

Я понимала.

Почти не вздыхала, убеждая себя, что так лучше. Исчезала щекотливая тема: «Какие у нас с тобой отношения, Ник?». Пусть на автодроме слова про свидание и были шуткой, но в каждой шутке, как известно, доля истины есть.

Мне же в качестве поклонников и Гордеева с Вассерманом за глаза хватало.

Ещё один – это перебор.

Точно перебор, но… звонку сегодня я всё равно обрадовалась и улыбнулась.

И на предложение:

– Рапунцель, как смотришь, на безудержный и насыщенный выходной кипиш?

Я согласилась.

***

Одеться, как всегда, следовало удобно и спортивно, поэтому… безобразно драные светлые джинсы, безразмерная футболка с тремя британскими котами и бейсболка со стразами, под которую волосы были художественно уложены.

Ещё кеды.

Завязывая которые, я жизнерадостно припевала:

– …а мы с тобой, конечно, просто дружим, так проще: нет свиданий – нет разлук! И нам с тобою голову не кружит, случайное касанье наших рук…[1]

Настроение достигло верхней отметки радости и счастья, а мандраж от завтрашнего дня улетучился, как дым.

Та-да-дам!

От избытка эмоций я попрыгала, изобразила подобие пируэта и дополнила свою неотразимость солнцезащитными очками.

Всё, готова.

– Очередное свидание? – проползая из комнаты в кухню, замедлился Дэн и широко зевнул.

Разбудить его мне, кстати, не удалось, поэтому встал он только сейчас.

Скучный человек.

Я уже столько всего сделать успела!

Даже новый зарядник взамен сгрызенному и помытому Сенечкой ему купила, подменила незаметно.

– Енот с тобой. Вернусь вечером, – оповестила я, подхватывая поспешно рюкзак.

– Ты в курсе, что Клеопатра закончила плохо? – окинув меня взглядом, ухмыльнулся он.

– Иди на фиг, поборник морали.

– Мессалина тоже! – это он прокричал уже вслед.

И отвечать я посчитала ниже своего достоинства.

***

Ник ждал, привалившись к боку уже знакомой «Chevrolet Corvette», поигрывал, бряцая, ключами, и что-то незатейливо-знакомое он насвистывал.

Выдал при моём появлении голливудскую улыбку.

– Чуть свет уж на ногах! и я у ваших ног, – патетично провозгласил любитель Грибоедова и авиаторы на кончик носа спустил.

Поглядел поверх них на меня.

– Ах! Чацкий, я вам очень рада! – в притворном смущении и восторге не менее патетично воскликнула я.

И глазами кокетливо похлопала, приложила руки к груди.

Два занятия в театральном кружке – это вам не хухры-мухры! Проходящий мимо мужик, кажется, что такое тоже понял и потому отшатнулся, пробормотал про идиотов. Идиоты же в нашем лице переглянулись и расхохотались.

– Куда, друг мой, сегодня мы устремим наш взор? – подходя к нему, я поинтересовалась уже серьёзно.

Посмотрела вопросительно.

А Ник натянул мне бейсболку почти на самые глаза и заговорщически подмигнул:

– Это, как обычно, тайна, мой верный чиж.

– Сегодня день поэзии? – брови я приподняла удивленно.

Выразительно.

– Сегодня день приключений, – Ник оттолкнулся от машины, сразу став на голову выше меня, и протянул мне руку. – Ты готова?

– Будь готов! Всегда готов! – козырнув и вытянувшись по струнке, подтвердила я.

***

Ни фига.

Мама, роди меня обратно! Я пожалела об этом…

Так, стоп, Варя, стоп!

Вдох-выдох и мы опять… чё-ё-ёрт…

Господи, почему так трясет?!

Нет, не меня.

Точнее меня тоже, но в эти, явно последние, минуты жизни вопрос был про вертушку. И, к сожалению, из всех возможных значений данного слова я имела в виду вертолёт.

Обычный такой самый вертолёт.

Даже не очень большой.

Но оглушительный на высоте «Мно-о-о-ого метров от родненькой земли» вертолёт, в который я – ду-у-ура! – дала себя усадить, а перед этим послушно переоделась, а ещё до этого я, кивая китайским болванчиком, выслушала инструктаж.

Ну а в самом начале, я просто офигела.

Хотя нет.

Офигеть – это слишком слабо и невыразительно, это тоже самое, что томным голосом протянуть: «Я была слегка обескуражена». О, нет! Я потеряла дар речи, впала в прострацию, а также шок и, часто-часто моргая, не поверила в происходящее. Мне, определенно, пригрезилось всё, когда стеклянные двери стеклянного здания перед нами разъехались и Ник, держа меня за плечи, счастливо объявил:

– Сегодня мы будем прыгать с парашютом.

Да.

Именно на этих словах я и утратила связь с реальностью, потому что парашют – это мечта нереальная, подспудная, а главное, неосуществимая, поелику я, как человек реалистичный и здравомыслящий, прекрасно понимала, что в случае прыжка инфаркт достигнет меня раньше, чем я – земли.

В общем, подумать, как было бы классно прыгнуть, я могла.

Прыгнуть – нет.

Я же человек адекватный, разумный, homo sapiens sapiens, как известно.

Была.

И в прыжок как личность разумная и адекватная я не верила до последнего… дура…

Которая не верила, пока мерили давление и осматривали. Которая скептически усмехалась, когда отправили переодеваться, ибо всё должно быть закрыто, и помогли с экипировкой. Которая сомневалась, когда Ник галантно подсаживал в вертушку.

Когда он же мне всунул шлем и очки я тоже ещё не верила.

Ну как я и с парашютом?!

Да быть такого не может, не со мной!

– Две тысячи, готовьтесь, Ник, – перекрикивая рокот лопастей и поворачивая голову, заорал пилот.

Ник кивнул, а я ему улыбнулась.

Понятно.

Прыгать будет он, а я так, посмотрю, ручкой там помашу, удачи пожелаю… После же я спокойно долечу с пилотом, и мы встретимся на земле.

В общем, чего Ник двинулся ко мне, я не поняла.

– Эй, эй… – было единственным, что выдала я, когда он развернул меня к себе спиной, придвинул вплотную и начал деловито пристегивать. – Ты чего?!

– Щас прыгать уже будем, – перекрикивая шум, заорал он мне в ответ на ухо. – Наша высота две четыреста. Свободное падение всего тридцать секунд. Не боись, это прикольно.

Это посмертно.

Гарантирую.

– Ник, я…

– Не трусь, мимо земли ещё никто не пролетал! – бодренько и радостно обнадежил меня этот… оптимист и открыл люк.

– Не…

– Давайте, – крикнул в этот момент пилот.

Наверное, он имел в виду что-то другое, но я дала ногой Нику по коленке и рванула к скамейке, чтобы мертвой хваткой и даже зубами в неё вцепиться.

Мысленно.

Потому что в настоящем и реальном я ещё панически хватала ртом воздух, пытаясь сказать хоть что-то, а Ник уже шагнул в пустоту.

Вместе со мной.

***

Раньше, в случаях экстренных и кошмарных, когда принято говорить, что душа ушла в пятки и обухом по голове долбанули, я всегда вспоминала детство и тот незабываемый прыжок в реку, когда показалось будто вместо воды в камни я врезалась, выбился враз весь воздух из легких и дышать больше тогда не получалось.

Теперь тоже.

Дыхание оборвалось.

И вспоминать отныне, если выживу, я стану вот этот прыжок в никуда, в бездну, в воздух, в тишину, в… сам мир. Целых тридцать секунду свободного падения, которые неслись стремительно и безобразно медленно одновременно.

Без мыслей.

И слов.

Без визга, который горло намертво забил.

Мы, кувыркнувшись, летели вниз.

Падали.

Бесконечно долго, но… уже в следующий удар сердца ощутимо дёрнуло вверх, и от неожиданности глаза я открыла, увидела застывшую нашу планету, нарисованную картинку, миниатюру из лесов, полей, озёр и гор.

Дома.

И многоэтажки далёкого города где-то там, на грани видимости и догадки, как и расползшиеся вширь заводы с гигантскими трубами и изрезавшие зелёное полотно земли линии рек и сотен дорог.

Они все уменьшились.

Приблизились, наоборот, облака и сама синь неба.

Солнце.

Оно брызнуло.

Восторгом и ужасом. Смехом и слезами. Оглушительным грохотом и замиранием сердца. Роем мыслей, слов, междометий и полной пустотой в голове.

Меня захлестнуло всем и сразу.

И, пожалуй, только сейчас я действительно поняла, что такое эйфория.

***

– Я хочу ещё.

Это было первым, что я сказала Нику, когда перестала, раскинув руки, лежать на земле, глядеть во вновь далёкую и недостижимую синь неба и недоверчиво поглаживать траву, нервно думая, что вот, мы всё-таки свиделись.

Родненькая моя.

Близкая, близкая трава.

– Прямо сейчас? – фыркнул он.

– А можно?

Ник вместо ответа, запрокинув голову, громко рассмеялся, а я, смахивая и без того съехавший вбок шлем и окончательно выпутываясь из лямок и ремней, заскакала вокруг него. Полезла обнимать и благодарить.

Бить и орать, что я чуть ли не сдохла.

– Чуть не считается.

– Ненавижу! Слышишь, я тебя ненавижу, Ник! Это было лучшее в моей жизни развлечение! Какой же ты придурок!

Я прыгала.

Шумела.

И в себя окончательно пришла только у супермаркета, к парковке которого мы свернули внезапно.

Вышел из машины Ник.

– Зачем мы здесь?

Первый осмысленный вопрос за последние часы я таки задала, отстегнула, чуть замешкавшись, ремень и на раскаленный от солнца асфальт следом выбралась.

Огляделась.

Пусто.

И безлюдно, всего три машины. Немного как-то желающих заехать в магазин, что на трассе, практически за чертой города.

– Пошли, – Ник, улыбаясь, руку протянул, пояснил. – Будем затариваться провиантом, у нас в программе дня ещё шашлыки и кормление комаров.

– Где кормить будем?

– На Рудном Камне.

– Шутишь?

– Нет. Испугалась? – он, состроив ехидную физиономию, подмигнул.

Отпустил мою руку, чтобы на пару шагов опередить и, повернувшись ко мне, пойти спиной вперед к входу.

Рассказать, бурно жестикулируя.

– Говорят, что белая женщина до сих пор из воды выходит. Топит в бывшем карьере самых любопытных.

– И стережет несметные сокровища последнего владельца завода, которые на дне озера он спрятал, – я, округлив глаза, страшным шёпотом его поддержала.

И захохотали мы вместе.

Выбрали тележку, в которой самым первым, ценным и важным товаром оказалась я. Прокатиться, покосившись на охранника, хулигански предложил Ник, а я согласилась. Забралась под неодобрительные взгляды пары покупателей и продавцов, но… эйфория сегодняшнего дня ещё не отпустила до конца, поэтому стыдно мне не было.

Было только смешно.

Легко.

Когда, если не здесь и сейчас, вести себя подобным возмутительным образом и творить глупости?!

Жизнь одна, не повторяется.

– Командуй, штурман! – снимая мою бейсболку и водружая взамен подхваченную с полки матросскую бескозырку с лентами, скомандовал Ник.

– Есть, мой шкипер. Курс нашего движения?

– Уголь, мясо и винно-водочный отдел.

– Вижу цель, – я, заметив нижнюю полку с пакетами угля и указав на них пальцем, оповестила зычно, запрокинула голову к Нику. – Крутой вираж налево и прямо десять ладоней меньше узла в час.

– Выполняем, штурман.

– Движущий объект справа по борту. Предположительно вражеский корабль, шкипер.

– Забираем влево?

– Да, – я кивнула с важным видом, – на абордаж столь мелкий улов мы не берем.

Семейная пара, на дне тележки которых лежал только журнал, на нас покосилась недоуменно, посторонилась.

А Ник им шутливо козырнул.

И в очередном ряду мы скрылись.

***

Через два часа, взяв на абордаж и уголь, и мясо, и горячительное, мы подъехали к Рудному Камню, который карьером когда-то был. Забросили после, и водой он со временем заполнился, превратился в озеро.

Популярное.

И живописное.

В окружении скал, по крутым и острым склонам которых берёзы и сосны высились, спускались к озерной чаше, что с высоты птичьего полета форму сердца напоминала. Менялся цвет всегда холодной воды от изумрудного до чёрного в ненастные дни. И сегодня, когда мы с Ником, оставив машину на парковке, добрались через лес до берега и единственной поляны с северной стороны, вода казалась чёрной.

Непроглядной.

Как омут.

Верилось, глядя на рябь своего отражения, и в белую женщину, и в клад, что между поваленных деревьев, на глубоком дне покоился.

Но…

Головой я мотнула и от края берега отступила, пошла к горящему ярко костру, возле которого все расположились.

Говорили.

И с друзьями, что встретили нас радостными криками и воплями, Ник меня познакомил, представил Диме, Андрею, тому самому Филу, который компаньон. И Ромкину Дашу, которую здесь почему-то звали Данькой, среди всех я узнала, обрадовалась знакомому лицу.

Дала ей утащить меня на волейбол.

Чтобы уже на пару с ней доказывать Андрею, что аут был, а если он один этого не видел, то на мыло такого судью. И пусть лучше тогда судит Катя, с которой Дима приехал и на которую Даша смотрела как-то неодобрительно.

Впрочем, то было не моё дело.

На меня вон Фил весь вечер смотрел как-то неодобрительно…

– Народ, мясо готово, – это крикнул Дим.

Завершил нашу игр.

И к костру под споры Даши с Андреем о том, кто победил, мы вернулись, расположились вокруг костра так, что напротив Ника я, утянутая Дашкой, оказалась. А вечер тихо и незаметно опустился на озеро и темный лес.

Принес ночную прохладу и пение цикад.

Опаляющий лицо жар костра.

Тишину, в которой горящие ветки сухо потрескивали.

Вспомнил кто-то про гитару и Ника. Он, оказывается, и играл, и пел, поэтому гитару, за которой сходил Андрей, ему торжественно вручили.

Попросили.

– Он отлично поёт, чтобы сейчас не говорил. Паяц, – садясь рядом со мной, тихо произнес Фил, улыбнулся и усмехнулся, тоже наблюдая, как Ник, ворча про свои нулевые способности, струны, однако, перебирает.

– Ты с ним давно знаком?

– Очень, – он отозвался и, кажется, улыбнулся, слышалась она, улыбка, в его голосе. – Мы с ним ещё в один детский сад ходили.

– Ник… безбашенный, – я брякнула.

Созналась неожиданно даже для себя.

А Фил, тихо засмеявшись, согласно кивнул, подкинул ветку в костер.

– Всегда таким был. Мы первые четыре класса в одной школе учились, так он в классе третьем, наверное, на спор со старшеклассниками зашёл в кабинет через окно. Четвёртый этаж, а он по водосточной трубе. Ларису Ивановну чуть удар не хватил.

– Он… он…

Я рассмеялась.

Осеклась, не договорив, потому что первые такие знакомые аккорды раздались, прозвучали слова, которые и прежде сто раз слышались.

Только вот не так.

Не в исполнении Ника, голос которого я в первое мгновение не признала.

– И то, что было набело, откроется потом…

Он смотрел сквозь огонь на меня. И, наверное, я первый раз в жизни могла понять, почему у музыкантов так много фанаток. Нельзя не влюбиться в такой шикарный голос и глаза, что пристальным взглядом прожигают.

– Ты ему нравишься, – Фил заявил вдруг, проговорил обвинением, раздражением. – Но если для тебя это только развлечение, то остановись, пожалуйста, сейчас. Пока всё не зашло слишком далеко, Варя.

Друг Ника попросил проникновенно.

Серьёзно.

И эта серьёзность к земле придавила, вернула. Расхотелось улыбаться Нику и подпевать вместе со всеми строчкам одной из песен «КиШ», поэтому рот я закрыла. Кивнула, не глядя на Фила и показывая, что его я услышала.

– Ник – мой друг, Варя. Я переживаю за него, – он сказал, словно оправдываясь.

А я вновь согласно мотнула головой.

Я… понимала.

И на его месте, наверное, тоже бы волновалась.

– …мы друг друга на этой спирали обретали и снова теряли…

Ник всё пел, поглядывал с улыбкой, что в глазах, вот только вместо «Слот» я слышала заевшей пластинкой слова Фила, они звучали в голове повтором, который я не выдержала. Встала и ушла к де к деревянному пирсу.

Сбежала.

Села, упираясь руками, на самый край, чтобы ноги в воду опустить, поболтать, обжигаясь озерной стужей, а после к себе коленки я подтянула, уставилась в темноту и противоположный берег. Прислушалась к приглушенному бренчанию гитары, голосам, что шли то на понижение, становясь неразборчивыми, то крепли, делаясь отчетливыми.

Хороший вечер.

Если бы не Фил, я сама.

И комары, которые неслышимые и невидимые у костра, здесь активизировались, зажужжали надоедливо громко и радостно, чувствуя законную добычу в моём лице.

– Вон та яркая звезда на самом деле не звезда, а целый Юпитер, – голос Ника раздался неожиданно, заставил вздрогнуть.

Подвинуться, чтобы место ему дать.

И откуда-то взявшуюся куртку мне на плечи опустили.

– Спасибо. Эта? – я, придерживая одной рукой куртку, второй указала на самую яркую и большую звездную точку в чернильном небе.

Она притягивала взгляд.

Манила своим ровным светом, таинственным.

– Эта, – Ник подтвердил, спросил, помолчав. – Что тебе сказал Фил?

– Что я тебе нравлюсь, – я ответила не сразу, но… всё же ответила, и голову к нему повернула, взглянула. – Он попросил, чтобы я не морочила тебе голову.

Я ведь, кажется, правда её ему морочу.

Ни туда, ни сюда.

Вот только Ник поморщился, проворчал сердито:

– Фил, как обычно, заботливая мамочка.

– Он прав.

– Он всегда у нас прав. И что?

Наверное, ничего.

И, пожалуй, можно было промолчать, но я призналась:

– У меня завтра знакомство с родителями парня.

Или не парня, но…

Гордеев с парнем у меня ассоциируется больше, чем Ник. Влюбиться в последнего же как-то противоестественно, как… как в Ромку.

Невозможно.

– Ты его любишь? – Ник поинтересовался не сразу.

После паузы.

И молчать настала моя очередь, потому что… потому что…

– Не знаю.

– Значит, не любишь, – он хмыкнул меланхолично, тоскливо. – Когда любят, не сомневаются, Варька.

– Философствуешь?

– Делюсь жизненным опытом, – Ник фыркнул и, глядя на меня, неожиданно широко улыбнулся, качнул головой. – Давай так… Фил прав, ты мне нравишься. Ты весёлая, умная и не зануда. Ты согласна на любой кипиш, это клево. Ты мне напоминаешь мою нордическую красоту, но я её за сестрёнку младшую всю жизнь считаю. И…

– И меня тоже, да?

– Да, – он согласился, развел руками. – Прости, если…

– Не-е-ет, не смей извиняться.

Я, ударяя его в плечо, отчаянно замотала головой.

Рассмеялась облегченно, потому что…

...потому что ещё одного друга и компаньона для идиотских и безумных выходок я только что получила.

И, поверьте, это куда круче, чем поклонник.

[1] Юлия Олефир «А мы с тобой, конечно, просто дружим…»

30 июня

– Ты им понравилась, – не глядя на меня и придерживая у разбитой головы лёд, проговорил Гордеев.

С сомнением проговорил.

– Они мне тоже, – ответила с тем же сомнением я.

И свисающую на нос прядь волос сдула.

Мы переглянулись.

– Что с Гошей делать будем? – спросил сидящий между нами Рома.

На пол и лежащий там труп мы посмотрели дружно и столь же дружно вздохнули...

***

А день начинался прекрасно.

И, как говорят в романах, ничего не предвещало беды.

Я только проспала, застряла в лифте, сломала каблук на подходе к Гордееву, попутно выплеснув на его рубашку кофе, неудачно пошутила с гаишниками и обеспечила нас штрафом с тремя нулями вместо двух. Впрочем, всё это было цветочки и ерунда по сравнению с поджогом охотничьего домика и попыткой утопить самого Гордеева, когда я влепила ему веслом, а он упал в воду.

Случайно стукнула.

И подожгла случайно.

И… и вообще это не начало прекрасного дня, а его середина была, даже вечер. И ладно, если уж я огласила почти весь список своих подвигов, то закончу самым главным, который был напоследок, вишенка на торте, так сказать, а именно – я убила Гошу.

Тоже случайно, честное слово!

Просто… просто стечение обстоятельств. Венера в Юпитере, Сатурн в Марсе, а успокоительное в вине.

Ох, не надо было их мешать, не надо.

И Ромке скидывать адрес, где меня искать, если в девять вечера не выйду на связь, тоже не нужно было.

Н-да…

***

Искать же меня следовало в загородном поселке с охранной и пропускной системой. За высокими заборами, на ухоженных газонах и в шикарных домах.

– Красиво жить не запретишь, – пробормотала я себе под нос, когда Гордеев, багровея от натуги, вручную открывал ворота, механизм которых заело.

«Как всегда», – буркнул он, выбираясь из машины.

А я философски и сочувствующе покивала вслед. Нет совершенства даже для богатых в этом бренном мире!

– Переживаешь? – въезжая, наконец, на участок покосился на меня Гордеев.

После полфлакона валерьянки, сорока капель корвалола и полблистера глицина, запитого вином?!

Пф-ф-ф… нет!

– Немного, – кротко улыбнулась я.

– Не переживай, маме ты понравишься, – уверенно пообещал он, накрывая своей рукой мою.

Не ошибся.

Ибо пока я с грацией бегемота выходила из машины и нервно одёргивала подол платья, которое в итоге выбралось по принципу: «Первым под руку», к нам уже бежали с довольными криками:

– Славочка приехал! Варюша! Витя, дети приехали!

В радушных объятиях, покачнувшись на пятнадцатисантиметровых шпильках (Не стоит спрашивать, чем думала, ибо я сама поняла, что ничем), я оказалась раньше, чем опомнилась и разглядела белоснежный наряд с соломенной шляпой.

И цветами.

– Варя, мы так давно хотели с тобой познакомиться! – расцеловывая меня в обе щеки, умильно объявила мама Гордеева.

Вирсавия Евгеньевна, как чинно представил Гордеев.

Попал следом в родительские руки.

В то время как я раздумывала, где такое оригинальное имя откопали. А сокращенный вариант как будет: Вира или Сава?

Савушка?

– Варя, а это мой отец – Виктор Петрович.

– Здравствуйте, – я, выходя из первого шока и подбора производных, растянула губы в максимально приветливой улыбке.

Протянула руку сухопарому старику, рукопожатие которого вышло на удивление крепким. И серые, гордеевские, глаза взглянули на меня строго и пронзительно, словно прочитали от корки до корки.

– Добро пожаловать к нам, Варвара. Проходите, – он улыбнулся скупо.

Но на дом широким жестом указал.

Где кофе на террасе в ожидании Таты с семьей мы пить уселись, расположились вокруг круглого стола в плетеных креслах. Были принесены и расставлены изящные чашки с блюдцами севрского сервиза.

Начался допрос.

Который разговор.

И я, держа идеально-балетную осанку, улыбалась самой вежливой улыбкой самой воспитанной девочки и нестерпимо сильно ждала приезда Таты.

Нет, сначала всё было вполне даже неплохо, и родители Гордеева мне понравились. Вирсавия Евгеньевна, показывая фотографии, весьма интересно рассказывала о героическом детстве «Славки», который в этот момент сидел рядом, краснел, как школьник, и, смущенно улыбаясь, изредка страдальчески тянул: «Ма-а-ам…»

Мама его не слушала.

Рассказывала.

И всё шло прекрасно, пока, словно невзначай и вскользь, не прозвучал самый кошмарный вопрос, какой только можно представить:

– Свадьбу-то когда планируете играть?

Поинтересовалась Вирсавия Евгеньевна, Виктор Петрович оторвался от читаемой газеты, Гордеев поперхнулся кофе, а я продолжила безмятежно улыбаться, потому что глицин, помноженный на бокал красненького полусладкого – это мощь!

– Мы ещё не думали об этом, – безмятежно ответила я, поскольку «жених» мой всё не мог откашляться.

Пришлось его по спине похлопать.

От души.

Так, что в стол он чуть ли и не врезался.

– Зря, – не одобрила Вирсавия Евгеньевна и головой для наглядности покачала. – Славочка уже не мальчик, пора и о семье задуматься, о детках…

«Славочка» закашлялся вновь.

А я поняла, что о-о-очень жду Тату.

***

Тата объявилась через час, и больше всех их приезду радовалась я, почти прыгала от счастья, поскольку Гордеев – идиот! – умудрился на вопрос мамы:

– А где ты, Варь, живешь?

Ответить:

– Варя с другом квартиру снимает.

А на вопросе:

– Слава говорил, ты на историческом учишься? Какой курс?

Отличилась уже я:

– Да я с исторического в этом году ушла, сейчас в архитектурный поступаю, на реставратора.

В общем, после столь шедевральных ответов на меня смотрели уже не так дружелюбно и одобрительно.

***

После семейного обеда Вирсавия Евгеньевна чуть оттаяла, предложила мне, пока «мальчики помогают Вите с машиной» прогулку по саду, который плавно переходил в березовую рощу, та же вела к озеру.

Я согласилась.

И в общем-то, отношения снова были налажены и контакт установлен, поскольку мать Гордеева оказалась любителем истории. Мы с ней, неспешно прогуливаясь по усыпанным гравием дорожкам, успели обсудить Либерию Ивана Грозного и вспомнить Брюса, а после она рассказала о том, как в школе по истории была круглой отличницей.

– Честное слова, Варя, за все годы только две четверки в журнале, – она рассмеялась негромко, бархатно.

А я, подняв удивленно брови, поинтересовалась:

– А почему вы тогда не пошли на исторический?

– Отец был против. Всё говорил, что за профессия, вот и поступила в итоге по его стопам на биолога, – Вирсавия Евгеньевна вздохнула, а на последних словах посмотрела на меня с лукавой улыбкой, спросила. – Ты сама-то почему ушла?

Врать не хотелось, поэтому я рассказала честно.

Повторила тоже, что и Геродоту.

Вот только она, в отличие от него, про глупости в голове говорить не стала, только кивнула:

– Значит, правда, не твоё оно, – Вирсавия Евгеньевна заявила убежденно, подмигнула неожиданно и как-то лихо. – Правильно тогда, что ушла. Не жалей.

– Спасибо, – я выдохнула негромко, но искренне.

Рассмеялась, тряхнув волосами.

И почему-то стало легче, притупилось едкое беспокойство перед разговором с собственными родителями.

Отступило от сердца.

– Что это? – я спросила, замедляя шаг.

Остановилась на пригорке, с которого вид на поляну около кромки хвойного леса и бревенчатый небольшой дом открывался. Вела к крыльцу каменная дорожка, и темная поленница у стены виднелась.

Казалось, что дом этот из сказки или с картины художника.

Аккуратный.

Уютный даже на вид.

– Охотничий домик, в лучших традициях старой доброй Англии, – Вирсавия Евгеньевна отозвалась с горделивой улыбкой, пояснила. – Витя с Андреем иногда любят представлять себя великими охотниками.

– А Г… Слава? – исправилась я в последний момент.

Прикусила языка.

– Нет, он такие развлечения не любит, – головой она покачала, вздохнула печально. – Всё больше программы свои пишет.

– А туда можно зайти? – я попросила.

Из любопытства.

В охотничьих домиках мне бывать ещё не приходилось.

Особенно вот в таких, сказочных.

– Можно.

Она разрешила благодушно.

И кто ж знал, что через полчаса Виктор Петрович пойдет туда разжигать камин, поскольку завтра с утра было решено пойти мужским составом «до кротов» – даже Гордеева уговорили! – и он не заметит, что газеты, которые показала Вирсавия Евгеньевна и которые я после машинально положила на каминную полку, свалятся и загорятся?

Мы вот не знали.

Ушли довольные друг другом и беседой к озеру, около которого наткнулись на Тату, что, расположившись в шезлонге, загорала. Кажется, дремала, пока Есения, утопая в горячем белом песке и оставляя следы, с визгом, смехом и водяным пистолетом носилась от матери к отцу, Андрею, и Гордееву.

Что около беседки с мангалом самозабвенно возились.

Спорили, как лучше мясо мариновать.

– Мам, мы вас почти потеряли, – жизнерадостно закричала, приподнимая солнцезащитные очки, Тата и рукой нам помахала. – Присоединяйтесь. Мы решили жарить шашлыки на пленэре.

Последнее она весело проговорила с французским прононсом.

Перехватила хохочущий ураган по имени Еська.

И… и чью-то лодку вдали Тата заметила, вспомнила, наморщив лоб, о лодочном сарае – тут недалеко, – и соревнования, переглянувшись с Андреем, она с азартом в голосе предложила.

Они против нас с Гордеевым.

От края до края озера.

«Трындец», – подумала я и приставила ладошку козырьком, дабы противоположный берег разглядеть.

Не разглядела.

Только выругалась мысленно и душевно, но вслух под ожидающими взглядами всех я, нарисовав на лице неимоверный энтузиазм, восторженно пропела:

– Какая прекрасная идея!

Мой ещё более восторженный зубовный скрежет под конец фразы был заглушен прыганьем и воплями Еське, которая на лодке кататься тоже хотела. Стребовала обещание на завтрашний день, а сегодня она быть главным жюри согласилась.

И отчаянный искрометный взгляд Гордеева я тогда не поняла, а перед этим не заметила его не менее отчаянную пантомиму на тему: «Даже не думай соглашаться!».

К сожалению…

***

Девушка с веслом.

Шадр отдыхает.

– Это что? – мрачно глядя на Гордеева и протянутое весло, спросила я.

– Моя семья, – не менее мрачно ответил он.

Мы переглянулись и без слов друг друга поняли.

Семья – это… это такое, понятное.

– Да ладно, может ещё не всё так плохо, – попыталась утешить я.

– Наташка с пятнадцати лет сплавляется, – кисло оповестил Гордеев. – И Андрей у нас мастер спорта по гребле.

Н-да.

Я вот весло первый раз не то, что в руках держу, вживую вижу, а Гордеев сплавлялся один раз, в далёком детстве, и колоться о подробностях того подвига он не хотел. Только, подогревая интригу, кривился болезненно и затылок тёр.

В общем, да, всё плохо.

– Ну… зато мы… оптимисты, – совсем неоптимистично протянула я.

– Чего тебя дёрнуло согласиться, а?

– А я знала? Ты не предупредил!

– Да мне в голову не пришло, что Наташка предложит подобное!

– А ей взяло и пришло, – я пробормотала едко, – какая досада…

– И я тебе так-то показывал, что соглашаться нельзя!

– А я видела?!

– А я знал, куда ты смотрела в этот момент?!

Под подобную перепалку мы стащили лодку на воду и места заняли.

***

Всё шло хорошо, просто прекрасно и отлично.

Наташа с Андреем доплыли до противоположного берега и гребли обратно, когда встретили нас. Мы помахали им, улыбнулись кисло и на чистом упрямстве черепахами погребли дальше, вернее поползли.

Ничего, проигрывать тоже надо уметь!

– Смена сторон, – в который раз скомандовал Гордеев.

Он сидел на носу.

А я была, как мне сказали, загребным.

Правда, пропуская пару букв в этом прекрасном слове, характеристика бы получилась более верная и точная, но да ладно.

– Всё, я больше не могу! – сгибаясь пополам и дыша, как марафонец, жалобно простонала я. – Где берег?!

– Впереди, – очень умно отозвался Гордеев.

Я скрипнула зубами и зареклась ещё раз не то, что к веслам притронуться, в лодку сесть. К чёрту такой активный отдых, гребля – это не моё.

Совсем.

Тоскливо вздохнув, я обернулась назад, дабы на спины победителей поглядеть, проклясть их для самоуспокоения и позавидовать чёрной завистью, ибо нам ещё обратно плыть. И… я застыла, потому что над рощей поднимался сероватый дымок. Мысль про костер промелькнула слишком быстро и исчезла.

Оставила другую.

– Яр, там пожар! – вскакивая на ноги, закричала я.

Вскакивала я, не выпуская из рук весло.

– Где? – Гордеев взволнованно и резко обернулся.

Лодку наклонило, меня тоже.

С веслом.

И да, веслом по башке получил Гордеев.

И в воду он свалился.

Короче, Венера в Юпитере, сегодня не мой день.

***

– Сотрясения мозга нет, – деловито оповестил врач, закрывая свой чемоданчик. – Шишка, конечно, будет, но до свадьбы заживет. Лечение я расписал. В принципе, всё очень даже не плохо. Воды наглотаться молодой человек не успел. Девушка у вас молодец, вовремя она его успела вытащить.

– Да какая молодец?! – возмутилась Вирсавия Евгеньевна. – Она сама его туда и отправила!

– Так, минуточку, по этому, хотя бы, делу заявление писать будете? – а это у нас доблестная полиция.

– По какому делу, молодой человек? – строго спросил Виктор Петрович.

– Ну как же, на лицо поджог и, как теперь оказывается, попытка убийства. Ваша поджигательница, получается, ещё его и на корм рыбам отправить хотела!

– На колм лыбам?!

– Есь, помолчи!

– Вы, кажется, неправильно поняли, Варя…

– Ма-а-ам, а лазве лыбки Яла съедят?!

– Есения!!!

– Да пустите меня! Варька! Варвар, ты где?!

– Ромка?!

– А это ещё кто?!

– Не дом, а дурдом какой-то!

– Мама!

***

Одиннадцать вечера.

Гостевая спальня.

И паук.

Обычный такой, чёрный, я его тапком – тюк и… всё.

– Стой! – заорал страшным шёпотом вошедший в этот момент Гордеев.

Жутко заорал.

Даже Ромка за его спиной остановился, а я – нет. Инерция, она такая, и тапок на пауке – как итог физического свойства тела.

– Ты чего? – изумилась я, наблюдая, как Гордеев падает на колени и торопливо поднимает мой тапок.

– Гоша!

– А ты его походу всё-таки сильно приложила, – закрывая дверь и подходя к нам, тоном специалиста протянул Ромочка.

– Ты убила Гошу, – между тем сообщил Гордеев и на меня обвиняюще посмотрел.

– Я прихлопнула паука, – без малейшей вины фыркнула я.

– Гошу! Мама – арахнолог по специальности, а это её любимчик, – указал он на приплюснутое чёрное пятно на досках и пожаловался с оттенком гордости. – Он всё время сбегает, не любит в террариуме сидеть. Точнее, не любил.

Гордеев, трагически исправляясь в конце, помрачнел, а Ромка незаметно покрутил пальцем у виска и первым плюхнулся на мою двуспальную кровать.

Подумав, я села рядом.

Ну, а там и Гордеев составил нам компанию.

***

– Давайте его просто в унитаз спустим, а? – предложила я спустя пару минут траурного молчания и скорби. – Сделаем вид, что его вообще не видели…

На меня посмотрели, как на маньяка с многолетним стажем и сотней трупов за спиной.

Не, ну а что?!

Это всего лишь паук!

– Мы должны его похоронить! – объявил вдруг Гордеев.

Да-а-а, сильно я его приложила веслом.

Не зря, Вирсавия Евгеньевна на меня волком смотрела. Хотя… может это она просто чувствовала, что голова сына – не последняя случайная катастрофа от меня за сегодня и я ещё стану убийцей её любимчика?

– Твоя мать нас неправильно поймет, если застукает ночью в саду с лопатой! – проворчала я, надеясь его вразумить.

– Она не увидит! – пылко возразил Гордеев. – Уже все спать легли.

Ну… это да, признаю.

Как только пожарная, скорая и полиция уехали, так все и разбрелись по своим комнатам. Даже мне с моим примчавшимся «братиком» гостевые спальни выделили и разбор полетов до утра отложили.

– Да ладно, Варька, прогуляемся, – бодро проговорил Рома и вбок меня пихнул. – Воздухом подышим.

Два против одного – нечестно.

Нечестно по отношению к этим двоим, которых я вместе с торжественно врученным Гошей из комнаты вытолкала и спать, не слушая тихие призывы к моей совести и угрозы, спокойно завалилась.

Нашли дуру трупы пауков ночью под кустами с фонариком прикапывать!

3 июля

Зима – это прекрасно, как и Антарктида, и Северный Ледовитый океан, и Гренландия. Это замечательно, как и в целом любое место в этом мире, где ртутный столбик по Цельсию не поднимается выше плюс десяти.

Я в обнимку с вентилятором сидела возле одного косяка двери ванной. Дэн, привалившись к стене, сидел тут же, но около второго косяка.

Дверь, между тем, была закрытой, а мы – злыми.

И слушали мы, как весело и задорно по ту сторону двери льётся вода, плещется радостно. Раздаётся довольное пофыркивание, больше смахивающее на хрюканье, одной мелкой хвостато-полосато-енотистой заразы.

А с сегодняшнего дня ещё и главного узурпатора дома.

Ибо, когда отметка уличного термометра достигла плюс тридцати в тени и под сорок на солнышке, мы достигли рейдерского захвата самой важной части любой квартиры.

– Нет, он издевается над нами! – не выдержал Дэн и в который раз безрезультатно саданул по двери.

Нам её, конечно, не открыли.

И я бы не сказала, что Сенечка над нами издевается. Этот гад просто наслаждается жизнью и про нас даже не вспоминает.

– А может всё-таки её выломаем? – это не выдержала уже я.

А Дэн недоверчиво на меня покосился.

Ах да, идею вышибить на фиг эту дверь предложил именно он ещё часа два назад, когда мы только обнаружили, что ванная занята уже час, и не бессовестной мной, и не офигевшим в край Дэном.

В общем, он сразу предложил, а я сразу категорично отказалась, поскольку весьма быстро и красочно представила, как моюсь без двери.

Нет, нет и ещё раз нет.

В конце концов, рано или поздно Луций Анней Сенека захочет жрать, а зная его, это будет скорее рано, чем поздно. Он захочет и выйдет за пропитанием.

Надо только подождать.

В общем-то, мы даже дождались.

Когда Дэн примеривался к двери, а я с умным видом давала неумные советы, Наше Хвостатое Величество удосужилось выползти на свет божий и под нашими возмущенными взглядами, оставляя за собой мокрые следы, бодренько просеменить на кухню.

– Мой чистый пол! – это взвыла я.

– Мой Синельников! – куда громче и печальней, заходя в ванную, взвыл Дэн.

Предчувствуя худшее, я поспешно заглянула следом за ним и…

– Сенечка!!! – закончили мы хором.

Чем ж тебе, скотина ты моя любознательная, так приглянулся первый том Синельникова, что ты опять его стянул?!

И искупал.

И порвал.

Почти синхронно мы с Дэном проводили взглядами плывущий по воде скомканный лист, на котором с трудом угадывался цветной рисунок черепа.

– Я его убью, – сквозь скрежет зубов выдохнул мой сосед. – Ты хоть представляешь, сколько стоит этот чёртов атлас?!

Представляю.

Очень хорошо так себе представляю даже.

Пять тысяч со скидкой и по знакомству он стоит.

Прикусить язык и не брякнуть подобную глупость я успела в последний момент. Только подобных откровенней сейчас и не хватало, Дэн итак тогда два дня ходил чего-то в обнимку с этим золотым учебником и подозрительно косился на нас с Сенечкой.

Явно о чём-то догадывался, ботаник проницательный.

Впрочем, не о том речь.

Пока мы оплакивали первый том, вернулся довольно облизывающийся Сенечка. Он широко зевнул, покрутился у нас между ног и, обдав нас снопом холодных брызг, бултыхнулся обратно в ванну.

– Ты совсем суицидник, Сенека?! – вытирая с лица воду, ласково и угрожающе спросил Дэн.

И кажется, угрозу эту Сенечка почувствовал.

Уловил.

Оценил, так сказать, в полной мере, и за лежащим на дне шлангом душа он нырнул весьма резво, а после вынырнул и…

– Только посмей, скотина! – это было единственное, что я успела завопить прежде, чем оказалась облита с головы до ног ледяной водой.

– Я убью эту тварь! – рявкнул Дэн, скользя на мокром полу и пытаясь не упасть.

Схватился он за первое попавшееся, то есть меня. Зря схватился, в общем-то, я сама в этот момент пыталась не свалиться.

И… и дальше версии произошедшего расходились.

Разнились так сильно.

Если верить Дэну, то его уронила я, потому что активно махала руками, попутно заехав по носу, и хваталась за него. Если верить мне, а верить надо мне, то упали мы из-за него, потому что, если бы он не вцепился в меня, то я бы удержала равновесие и на полу валялся бы только он.

А так свалились мы вместе.

На мой взгляд, вполне удачно даже свалились, без синяков. Дэн – снизу, я, впечатавшись в его слишком стальную грудь, сверху.

– Слезь с меня, стокилограммовое чудовище, – поднимая и тут же роняя обратно голову, простонал Дэн с надрывом и попытался меня спихнуть.

Но… но лежали мы аккурат в дверном проеме, а поэтому сползать и подниматься следовало либо вверх, либо вниз.

В сторону, в смысле вбок, вообще никак.

– Не… не лапай меня! – почувствовав чужие руки куда выше талии и упираясь руками по обе стороны от его головы, возмутилась в свою очередь я. – Рыжую свою лапай и… и ты совсем ошизел?! Какие сто? Я пятьдесят один вешу!

Воспоминания об Альбине придали и сил, и желания отодвинуться от этого… Казановы как можно дальше, поэтому я начала сползать вниз, в сторону ванной, по Дэну. Правда, недальновидность своего поступка я поняла, когда край шорт оказался на уровне моих глаз.

Однако…

Лучше вверх.

Снова перебирая руками, я по-пластунски поползла обратно.

– Какая… причём тут Альбина?! – странно приглушенно возмутился он, а после одним рывком вернул меня на исходную позицию, которая «глаза в глаза» и «лица на одном уровне», и с угрозой прошипел. – Ещё раз пошевелишься и…

– Я поняла, – оборвала, отводя взгляд, я поспешно.

И даже почувствовала.

Не удержавшись, снова поерзала.

– Ты в курсе, что у нормальных людей ещё жировая прослойка имеется?! – опережая его, недовольно поинтересовалась я.

Лучшая защита, как известно, нападение!

Тем более тут нападение обоснованное: на одних костях и мышцах лежать крайне неудобно и твёрдо.

Во всех смыслах.

– Варя… – моё имя он протянул как-то матерно.

Тихо.

Почернели и без того чёрные глаза окончательно, а невысказанная вслух угроза перестала быть угрозой, её воплотили в жизнь.

И меня поцеловали.

Обожгли и сожгли, и кожа, ставшая невероятно чувствительной, под горячими губами словно оплавилась.

Заклеймилась.

От пальцев, что заскользили издевательски медленно, неспешно. Они нарисовали что-то и край футболки, собирая, задрали.

Мешала одежда.

И я сама уже потянулась к его шортам, когда над нашими головами выразительно кашлянули, спросили с издевкой высоким хорошо поставленным голосом:

– Вам удобно, дети?

Этого голоса хватает, чтобы я замерла, подняла голову и, моргнув, растерянно пролепетала:

– Мама?!

***

– Варь, ты объяснить ничего не хочешь?

– А ты?

– Кто это?

– Кто вам ключи от квартиры дал?

– Откуда у тебя енот?

– Откуда вы узнали адрес?

– И почему у вас на кухне стоит скелет?!

– И почему вы не предупредили, что приедете?

– Прекрати отвечать вопросом на вопрос! – мама не выдержала первой.

А я вздохнула и отвечать начала по порядку:

– Дэн, мой сосед, мы с ним вместе живем.

– Это я видела!

– Мама! – щеки покраснели сами, но посмотрела я на неё сердито и взглядом про своё совершеннолетие и «что хочу, то ворочу» напомнила. – Енота дала Светка, на время. А Вася не любит, когда его называют скелетом. Он – Вася!

– Дурдом какой-то! – простонала моя мама.

И на диван, взглянув на меня, как на безнадежную, без сил она опустилась, потерла знакомым жестом виски.

– Зато весело, – с улыбкой из дурдома, то бишь безумной, подбодрила её я.

Судя по выражению лица, статус «Безнадежная» за мной закреплен официально.

***

Руководствуясь любимым принципом и в целом инструкцией ко всей моей жизни, а именно «Сгорел сарай – гори и хата», я в лучших традициях Ромки и камикадзе села рядом с мамой и, привалившись к её руке, рассказала… всё.

Про университет и архитектурный любящая мама отвесила подзатыльник, возвела очи горе, подумала и скорбным тоном объявила, что отцу, который был отправлен чаевничать и налаживать «дипломатические отношения» с Дэном, я признаваться буду сама.

«Дочь – историк» два года из его уст звучало гордо и уже привычно.

– Ладно, чёрт с тобой, – добавила, ещё подумав и помолчав, мама. – Раз за два года не передумала, то дерзай. В крайнем случае, поедешь к тёте Гале в Казахстан, будешь коровам хвосты крутить и овец пасти.

Я нервно сглотнула и кивнула.

Мама знает, что такое правильная мотивация!

Нет, я не имею ничего против Казахстана, овец-коров и тёти Гали, но в ста пятидесяти километрах от единственной трассы, без интернета и со связью – «Во-о-он тама, на пригорке в прошлый раз ловило!» – я жить отказываюсь.

Лучше сразу прибейте меня из жалости!

– Мам… – я протянула жалобно.

Но оборвали меня безжалостно и остальное рассказывать велели.

Под остальным же у неё подразумевались Вадик и Дэн, и рассказывать о них мне не хотелось. Не то, чтобы мама выпытывала подробности, но даже в общих чертах объяснить, что Вадик – урод и по телефону меня кинул, а Дэн – это… это Дэн, с которым у меня теперь непонятно какие отношения, сложно.

Очень сложно.

Но мама, когда не включает режим общения с приставкой «гипер», на удивление и всеобщее изумление, человек чуткий и понимающий многое без слов, поэтому она только вздохнула и, взлохматив мои волосы, махнула рукой:

– Ай, замолчи лучше, а то чувствую себя оберфюрером на допросе несчастного партизана. Когда определишься, то в гости, надеюсь, приедете и нам скажешь? – она спросила уже с улыбкой.

А я радостно и согласно закивала.

– Ой, Варька… Дэн-то твой хоть учится или тоже, в поисках себя?

– Учится, – я улыбнулась широко. – Первый курс меда закончил.

– Медик в семье – это всегда хорошо, – задумчиво протянула мама.

А я поняла, что она успокоилась окончательно.

***

Понятия не имею как, Дэн умудрился очаровать моих родителей за два часа, но, когда мы перед выходом оказались в коридоре, мама сочувствовала ему, а не мне. Просила звонить моего соседа «в случае чего», а папа зазывал на рыбалку, что в его понимании высшая категория одобрения, даже Вадику такой чести оказано не было.

– Звоните, дети, и не пропадайте.

Попросила мама.

И в гости нас двоих они позвали ещё раз, но не раньше августа. Ведь сегодня мои родители приехали, а точнее заскочили, из аэропорта и обратно туда они направились. Из Гаваны, где сдавался проект отца, в Мельбрун, где состоится конференция мамы. Правда, конференция по цифровым технологиям продлится всего неделю, остальные три они планируют отдыхать.

Дэн, кажется, подобному насыщенному графику жизни, о котором нам рассказали в лифте, удивился, а я лишь усмехнулась. Не припомню ни одного года, чтобы мои родители просидели дома больше двух месяцев.

– Они, правда, твои родители? – с лёгкой заторможенностью спросил Дэн, когда мы усадили их в такси и вслед помахали.

– Меня растили наши старики, бабушка с дедом, – фыркнула я.

– А-а-а, тогда это многое объясняет.

Я с удивлением посмотрела на его задумчивую рожу и решила всё-таки уточнить:

– Ба была примой нашего драмтеатра, а дед у меня писатель.

– А у вас… творческая семья.

Ещё бы!

Я с трёх лет знаю, что в театре служат, а не работают, и что Жорж Санд – это тётя, а не дядя.

***

В квартиру мы вернулись молча, а там повисла напряженная тишина.

Мы остановились, замерли у закрывшейся двери в коридоре. Не заговорили, лишь смотрели друг на друга, как идиоты.

И ситуация вышла тоже идиотской, поэтому, сделав глубокий вдох, я проговорила на выдохе, сказала первой:

– Спасибо, что не стал разуверять моих на счёт нас с тобой. Они бы не поняли и… и вообще… в общем, спасибо. Тебе. Сегодня.

Я сбивалась.

Пропало куда-то всё красноречие под хмурым взглядом, и говорить было тяжело, почти невыносимо, но… всё же возможно. Получилось протараторить на одном выдохе, замолчать, а после отвести взгляд и к себе, обхватив себя руками, пойти.

Вздрогнуть, когда он окликнул уже на повороте:

– Варя?

– Да? – я не обернулась.

Только остановилась.

Потому что иначе какие-нибудь глупости обязательно сотворю. Посмотрю в чёрные глаза и на шею брошусь, поцелую.

Например.

– Значит… значит, забудем?

Дэн подошёл неслышно, остановился за моей спиной.

На расстоянии, но… у меня всё равно начало покалывать кожу от его близости, тепла и запаха. Захотелось обернуться.

Потянуться.

И коснуться, но…

– Да. Ничего ведь и не было…

Я сама не знала, что это было: вопрос или утверждение.

И мой сосед ответил, решил за нас двоих:

– Да, ты права. Обычная физиология. Бывает.

– Конечно.

И я поверю.

Обязательно поверю в это, вот только завтра. Не сегодня, когда я прореву весь вечер, услышав, что входная дверь хлопает и Дэн уходит.

Не возвращается ночевать.