Три тысячи миров

Глава 1. Никогда не разговаривайте с неизвестными

Даниил Богов проснулся от того, что кто-то очень ласково шептал ему:

— Доброе утро, мой милый ублюдок.

Голос будто смаковал, наслаждался каждым своим словом и обсасывал его до косточки перед тем, как произнести вслух.

— Мой прекрасный, талантливый малыш! Просыпа-а-а-айся… — тянул он долго и мерзко, словно есенинский чёрный человек. — Сегодня тот самый день… День, о котором ты мечтал всю свою жизнь… День, когда ты наконец станешь величайшим актёром всех времён и народов!

Даня попытался открыть глаза и сразу пожалел. Перед ним было лицо Михаила — слишком близко, почти неприлично близко. Тот улыбался спокойно и доброжелательно, как обычно улыбаются перед сообщением самых неприятных новостей.

— Нет, — пробормотал Даня и снова закрыл глаза. Михаил плеснул ему в лицо холодной водой. — Иди к чёрту! — заорал Даня, отплёвываясь.

— Ха-ха-ха! — Михаил расхохотался неприлично громко, почти хрюкая. — Это очень смешно! Вы, как всегда, гениальны.

Даня резко сел и несколько секунд пытался понять, почему проснулся не в кровати, а в каком-то дорогом автомобильном салоне. Точнее, внутри настоящего автомобиля: белый кабриолет стоял посреди огромной спальни, передняя часть машины упиралась в стену, а задняя почти нависала над бассейном. По обе стороны от Дани спали девушки в купальниках, причём одна обнимала его за руку, словно даже во сне подозревала, что он вот-вот сбежит. На руле висело чьё-то бельё, на приборной панели стоял бокал с остатками шампанского, а на заднем сиденье лежал торт, переживший ночь, судя по всему, хуже всех присутствующих.

Осматривая комнату, Даня обнаружил, что книги валялись повсюду. Одна раскрытая лежала под колесом кабриолета, другая плавала в бассейне страницами вниз. Несколько томов громоздились возле пустых бутылок, ещё один кто-то использовал как подставку под пепельницу. Книги были на полу, на креслах, под креслами, на подоконнике и даже на люстре — Даня понятия не имел, как последняя туда попала.

Впрочем, книги были далеко не самым удивительным из того, что находилось в комнате. В бассейне на надувном матрасе спал мужчина с бакенбардами, подозрительно похожий на Пушкина. Возле окна храпел человек, голова которого каким-то образом оказалась внутри репродукции картины Эдварда Мунка «Крик». В углу пожарный пытался потушить дымящийся мангал, а его напарник безуспешно ловил курицу.

— Что здесь произошло? — спросил Даня уже не так грубо, словно извиняясь самой интонацией. Михаил оглядел следы разрушений и тяжело вздохнул:

— Вы отмечали…

— Что?

— Сегодняшний день. Последний день Помпеи…

— А вот это уже ни капельки не смешно. — Даня даже перестал следить за курицей.

— Я не шучу, малыш.

У Дани неприятно кольнуло в груди. Пока Михаил шутил, всё происходящее хотя бы можно было считать очередной дурной выходкой. Проблема всегда начиналась в тот момент, когда он становился серьёзным. Даня выбрался из машины и только тогда заметил, что на нём остались плавки и один носок.

— Который час?

— Без двадцати семь.

— Вечера? — Даня посмотрел на окна: за стеклом садилось солнце.

Михаил кивнул с таким видом, будто лично отвечал за заход светила.

— Я проспал весь день?

— Почти.

— Почему меня никто не разбудил?

— Я буквально сейчас пытаюсь это сделать. — Михаил развёл руками.

Даня уже открыл рот, чтобы ответить, но заметил выражение его лица. Обычно Михаил появлялся внезапно, шутил, предлагал невозможные сделки и вёл себя так, словно весь мир был его личной сценой. Сегодня он выглядел человеком, пришедшим выполнить неприятную работу. Даня сразу всё понял.

— Нет.

— Даня, — тихо вздохнул Михаил.

— Нет.

— Мы это обсуждали.

— Не помню.

— Что именно? — Михаил приподнял бровь.

— Ничего. Вообще ничего. — Даня приложил ладонь ко лбу и поморщился. — Я пьян. Или у меня похмелье. Или амнезия. Возможно, всё сразу. Кто ты вообще такой?

— Михаил.

— Первый раз вижу.

— О, мы знакомы уже целую вечность…

— Вот видишь, насколько всё серьёзно. Нужно срочно вызвать врача.

За спиной Михаила появились четыре женщины в одинаковых чёрных костюмах. Одна держала небольшой кожаный кейс. Даня посмотрел сначала на них, потом на Михаила, словно надеялся, что присутствие целой делегации объясняется чем-нибудь менее зловещим.

— Серьёзно?

— Я предпочитаю готовиться заранее.

— Ты привёл охрану?

— Тебя сложно уговорить.

— Я больной человек. Ты сам видишь. У меня провалы в памяти. Какой ещё договор? Какие условия? Какая душа? Ничего не знаю.

— Но про душу всё-таки помнишь? — Михаил протянул руку за кейсом. — Вот вам лекарство от амнезии, мой хороший.

Щёлкнули замки. Михаил вынул из кейса несколько листов — никаких пергаментов, крови, пентаграмм или печатей. Самая обычная бумага. Именно это всегда раздражало Даню больше всего: документ, по которому он когда-то отдал собственную душу, выглядел как договор на подключение домашнего интернета.

— Договор номер три тысячи, — торжественно объявил Михаил. — Стороны: исполнитель — Михаил…

— Фамилия?

— Не указана.

— Подозрительно.

— …и заказчик, Богов Даниил Александрович.

— Совпадение.

— Исполнитель обязуется предоставить заказчику возможность стать величайшим актёром своего времени и оказать необходимое содействие в достижении указанной цели… — Михаил невозмутимо продолжил чтение, даже не взглянув на Даню.

— Звучит мошеннически.

— Вы были очень довольны, — заметил Михаил и продолжил чтение договора монотонным, занудным голосом судьи гражданского суда. — Здесь и далее возможностью называется способность перемещаться в художественный мир литературного произведения посредством воспроизведения или частичного воспроизведения текста литературного произведения…

— Я был молодой.

— Вам было тридцать три.

— Тем более.

Михаил перевернул страницу, неторопливо разровнял её пальцами и продолжил:

— Заказчик принимает предоставленные исполнителем возможности добровольно, осознаёт возможные последствия их использования и обязуется по завершении исполнения договора… — На этом месте он сделал паузу.

— Ну? — спросил Даня.

— Передать исполнителю все права на собственную бессмертную душу.

— А расторжение?

— Пункт одиннадцать.

— Читай.

— Односторонний отказ заказчика от исполнения обязательств не допускается.

— А мелкий шрифт?

— Это и есть мелкий шрифт.

— Понятно. — Даня задумчиво кивнул.

— Вспомнил? — Михаил сложил листы.

— Да.

— Я рад.

— Спасибо, что напомнил. — Даня метнулся к переднему колесу. Прежде чем Михаил успел его остановить, он выдернул из-под колеса книгу и раскрыл примерно посередине.

— Даня…

— Было глупо думать, что я не подготовлюсь! — выпалил Даня и уткнулся в страницу. Прочитать он успел только первую строку: «На высоте трёх километров московские пробки становились особенно невыносимыми…» Буквы закружились вихрем, и комната исчезла.

Первым вернулся ветер: он ударил Даню в лицо так сильно, что тот едва не задохнулся. Потом пришли звуки — гул тысяч двигателей, сирен, рекламы и голосов. Лишь после этого обрёл очертания сам мир.

Даня стоял на крыше летящего автомобиля. Земля где-то далеко внизу, конечно, существовала, но между ней и Даней успели построить ещё один город.

Гигантские небоскрёбы уходили вверх и вниз одновременно, теряясь в облаках. Между ними в десятки рядов неслись автомобили без колёс, автобусы, грузовые платформы и что-то очень похожее на летающую маршрутку. На фасадах домов двигались рекламные изображения размером с целые кварталы. Огромная женщина из света улыбалась прямо с небоскрёба и предлагала купить новые лёгкие со скидкой двадцать процентов.

— Ну здравствуй, — пробормотал Даня, стараясь удержать равновесие. Машина под ногами резко ушла вправо. — Эй!

Он едва удержался и перепрыгнул на соседний автомобиль. Водитель — мужчина с металлической половиной лица — заметил почти голого человека в плавках и одном носке на капоте, открыл окно и что-то возмущённо закричал. Даня показал ему большой палец.

— Отличная машина! — успел крикнуть Даня водителю, но сзади раздался гудок. Он обернулся и увидел летящий прямо на него двухэтажный автобус. — Вот же…

Даня прыгнул. Несколько секунд под ногами не было ничего. Ветер завертел его, город провалился вниз, и Даня уже успел представить, насколько глупо будет погибнуть после всего пережитого, разбившись о летающее такси. И такси, как по волшебству, подвернулось как раз вовремя. Даня рухнул на крышу, прокатился по ней и вцепился пальцами в рекламную антенну.

— Нормально! — закричал он неизвестно кому. — Всё под контролем!

Он поднял голову и перестал улыбаться: на стеклянном фасаде небоскрёба метрах в трёхстах от него виднелась крошечная человеческая фигура.

Михаил.

Он просто стоял на вертикальной стене, засунув руки в карманы, будто ждал автобус. Даня показал ему средний палец. Даже с такого расстояния было видно, как Михаил вздохнул. Потом он поднял руку и щёлкнул пальцами…

Сначала исчезла реклама: огромная женщина на небоскрёбе дрогнула, рассыпалась на отдельные светящиеся буквы и полетела вниз. Следом начал распадаться сам небоскрёб — не рушиться и не взрываться, а рассыпаться на лексемы, морфемы, слоги, фонемы, пока не превратился в лексическую пыль. Сотни автомобилей превращались в слова вместе с пассажирами, мыслями и чувствами. Миллионы букв закружились вокруг Дани огромным чёрным вихрем.

Такси под Даней превратилось в предложение, предложение распалось на слова, слова — на буквы. Он провалился между ними и рухнул обратно в белый кабриолет. Одна из девушек рядом недовольно простонала во сне и повернулась на другой бок.

— Мы закончили? — поинтересовался Михаил, стоявший ровно там же, где несколько секунд назад.

— Даже не начинали. — Даня ещё пытался отдышаться, но уже переваливался через дверцу кабриолета и торопился к бассейну.

— Даня! — предостерёг Михаил.

— Пошёл ты!

Подозрительный Пушкин по-прежнему спал на матрасе. Рядом с ним, на маленьком столике возле бассейна, лежала толстая книга с потёртой обложкой. Даня схватил её, ожидая, что Михаил сейчас бросится наперерез.

Но Михаил даже не двинулся. Это было плохим знаком. Даня перевернул книгу и прочитал золотые буквы на обложке:

«РУССКИЕ БЫЛИНЫ».

— Прекрасно.

— Даня, не надо.

Он раскрыл книгу.

— «На заставе богатырской стояли три богатыря…»

Его снова затянуло в книгу. На этот раз Даня упал в высокую, мокрую и совершенно настоящую траву. Перед ним раскинулось огромное поле; солнце медленно садилось за лесом, неподалёку шумела река, а в воздухе пахло землёй, дымом и конским навозом.

Три огромных коня стояли у дороги. Рядом с ними — три богатыря. Они молча смотрели на Даню. Даня тоже посмотрел на себя: плавки, один носок.

— Долгая история.

Самый могучий из троих положил ладонь на рукоять меча. — Ты кто таков?

— Даниил, — ничуть не волнуясь, ответил он.

— Чей будешь?

— Свой я.

— А одет почему как бес?

— Умоляю вас, — раздался за спиной Дани спокойный голос, — где вы видели, чтобы бесы так безвкусно одевались?

Три богатыря одновременно повернулись. По дороге к ним неспешно шёл Михаил. Даня просиял:

— Мужики! Вот! Вот он!

— Кто? — Богатыри переглянулись.

— Дьявол!

— Даня… — Михаил остановился посреди дороги.

— Самый настоящий! Души забирает! Людей обманывает! Контракты подсовывает!

— Я никого не обманываю.

— Он ещё и врёт!

Самый высокий богатырь вынул меч. Двое остальных последовали его примеру. Впервые за последние десять минут Даня почувствовал себя значительно лучше.

— Простите, — произнёс Михаил, поправляя рукав пиджака. — Мы можем обсудить это цивилизованно?

— Не можем, — сказал богатырь и ударил.

Михаил лишь наклонил голову, и меч просвистел в сантиметре от его лица. Второй богатырь атаковал сбоку, но Михаил сделал шаг назад, позволив удару пройти мимо. Он двигался так, будто уже давным-давно выучил все их движения: как бы богатыри ни старались, им не удавалось даже прикоснуться к нему. Их битва была похожа на отрепетированный, хорошо поставленный танец.

Несколько секунд Даня наблюдал за происходящим с искренним восхищением. Три человека, каждый размером со шкаф, пытались ударить Михаила одновременно, но тот двигался между ними с такой раздражающей лёгкостью, словно всю жизнь только и делал, что уклонялся от богатырских мечей.

— Так его! — крикнул Даня. — По голове!

— Очень по-дружески. — Михаил бросил на него укоризненный взгляд.

— Ты пришёл за моей душой!

— Это работа!

Даня решил не дожидаться результата и побежал к лесу. За спиной звенела сталь, кто-то ругался, кто-то просил помощи у Бога, а он всё бежал, с каждой секундой радуясь, что эти трое оказались такими принципиальными.

Через минуту стало подозрительно тихо. Даня пробежал ещё метров двадцать, остановился и медленно обернулся. Посреди поля, откуда ни возьмись, стоял стол: Михаил сидел с одной стороны, три богатыря — с другой.

Перед каждым лежало по контракту.

— …богатырская слава сохраняется навечно, — объяснял Михаил. — Пункт четыре дробь два. Отдельно предусмотрена защита имени от забвения.

Один из богатырей внимательно изучал страницу. — А конь?

— Страховка включена.

— А ежели подвигов захочу?

— Неограниченное количество.

— Выгодно, — заключил второй богатырь, задумчиво почесав бороду.

— Выгодно?! — заорал Даня.

Все четверо посмотрели на него.

— ДАНЯ! — Михаил впервые за вечер выглядел по-настоящему раздражённым.

Даня развернулся. Михаил уже стоял прямо перед ним.

— Да чтоб тебя!

Он бросился вперёд. Михаил не шевельнулся, хотя расстояние между ними быстро сокращалось: пять метров, четыре, три… И тогда Даня заорал первое, что пришло в голову:

— ЖИЛИ-БЫЛИ СТАРИК СО СТАРУХОЙ!

— Даже не думай, — предупредил Михаил, мгновенно изменившись в лице.

— ВОТ И ПРОСИТ СТАРИК…

Поле задрожало. Богатыри за спиной превратились в буквы.

— Даня!

— ИСПЕКИ МНЕ, СТАРУХА…

Оставался один метр.

— КОЛОБКА!

Мир рассыпался. Вместо того чтобы врезаться в Михаила, Даня провалился прямо сквозь него и через мгновение уже бежал по узкой лесной тропинке. По обе стороны стояли берёзы, нарисованные будто детской рукой, над головой светило совершенно круглое солнце, птицы пели подозрительно складно, а навстречу катился Колобок.

Настоящий. Жёлтый. Круглый. С глазами! Увидев несущегося на него полуголого мужчину, Колобок перестал петь.

— Ой.

— Прости, дружище, — бросил Даня, подхватывая Колобка на бегу.

— За что?

— Даниил, поставьте главного героя на место, — спокойно попросил Михаил, вышедший ему навстречу на лесной тропинке.

— Хорошо. Думаю, ему самое место у тебя на лице…

И Колобок полетел, как бейсбольный мяч. Как дико орущий бейсбольный мяч. Раздался мягкий шлепок, после которого все трое замолчали. Михаил медленно провёл ладонью по лицу и посмотрел на прилипшую к пальцу крошку. Даня на всякий случай попятился.

— Ты сейчас бросил в меня Колобком.

— Мне показалось, что ты проголодался.

— Когда кажется… Впрочем, спасибо.

Михаил поднял руку и щёлкнул пальцами. Лес, дорога, солнце и возмущённый Колобок вновь рассыпались на буквы, а Даня снова плюхнулся в белый кабриолет. На этот раз молча. Михаил стоял рядом; на пиджаке у него остались крошки.

— Ещё идеи?

Даня оглядел комнату. Книг вокруг по-прежнему было немыслимое количество. На секунду его взгляд задержался на «Войне и мире», и Михаил тут же проследил за ним.

— Даже не думай.

Даня посмотрел на «Преступление и наказание».

— Нет.

На «Моби Дика».

— Даня.

На потрёпанный томик Лавкрафта. Михаил впервые слегка напрягся.

— Особенно нет.

Даня тяжело опустился на сиденье. Только сейчас он заметил, что дрожат руки, и спрятал их между коленями. Некоторое время они оба молчали.

— Миш.

— Что?

— Мы же друзья.

Михаил не ответил.

— Ты знаешь меня почти всю жизнь.

— Немного меньше.

— Для меня — почти всю.

Михаил подошёл к столу, взял белую рубашку и смокинг и, почти по-дружески улыбаясь, протянул их Дане. Это больше походило на сборы к свадьбе, чем на подготовку к смерти, а сам Михаил — на обычного шафера. — Поэтому я и пришёл лично.

— Какая честь.

— Не иронизируй. Я стараюсь быть тактичным.

— Ты пришёл забрать мою душу.

— Именно поэтому и стараюсь…

— Я не готов. — Даня так и не взял протянутую одежду.

— Никто не готов.

— У меня ещё есть дела.

— У всех есть.

— У меня премьера.

— Знаю.

— Интервью.

— Знаю.

— Контракты.

— Неудачный выбор слова. — Михаил выразительно посмотрел на кейс.

Даня невольно усмехнулся. Ещё вчера он бы непременно продолжил эту шутку, но сейчас улыбка почти сразу исчезла.

— Я могу отказаться.

— Нет.

— Расторгнуть договор.

— Ты только что попросил меня прочитать соответствующий пункт.

— Я надеялся, что за это время законодательство изменится.

— Адская конституция, в отличие от российской, не меняется.

— Тогда зачем вообще тащить меня в театр? — Даня посмотрел Михаилу прямо в глаза.

— Потому что ты слишком хорошо научился делать вид, что у тебя ещё есть время, — ответил Михаил, подойдя ближе. Эти слова ударили сильнее, чем Даня ожидал. Он ненавидел, когда Михаил говорил правду: почти всегда делал это без жалости и без всякого желания победить в споре.

В памяти всплыла первая встреча: скамейка, чёрная папка, дешёвая ручка, подпись. Тогда всё выглядело почти смешно. Теперь Даня наконец понимал, насколько дорого стоила та минута.

— Актёр должен уходить на пике, — сказал Михаил. — А лучше не на пиках, а прямо на сцене, под аплодисменты!

— Я не собираюсь уходить.

— Именно поэтому ты и подписал договор.

— Знаешь, что самое забавное? — Михаил достал из кармана зеркальные очки, дыхнул на линзу и протёр её рукавом.

— Что?

— Ты умирал уже тысячи раз. — Михаил надел очки Дане и поправил их на переносице. — Но по-прежнему боишься смерти.

Даня сдёрнул очки и бросил их на пол. — Я боюсь не смерти. Я боюсь того, что будет после неё.

Он отвернулся к открытому окну. Девятый этаж; внизу давно уже зажглись фонари. Михаил посмотрел сперва на него, потом на окно и сразу перестал улыбаться.

— Нет.

— Что — нет?

— Я тебя знаю.

— Я вообще ничего не делаю.

— Даня.

— Просто воздухом дышу.

— Даня.

Он рванул с места, перескочил через край кабриолета, сделал три быстрых шага и выпрыгнул в окно. На мгновение его обдало вечерним ветром. Мимо понеслись этажи.

Девятый этаж сменился восьмым, потом седьмым и шестым.

Даня успел подумать, что, возможно, на этот раз получилось, а потом рухнул задницей на сиденье всё того же белого кабриолета. Михаил стоял перед ним, скрестив руки на груди.

— И снова доброе утро…

Михаил улыбался так нежно, словно почти обнимал Даню словами. От безысходности величайший актёр едва не заплакал.

Через двадцать минут он сидел на заднем сиденье G-класса и смотрел на город за окном. Москва жила своей обычной жизнью: люди спешили домой, возле кафе курили двое мужчин, курьер ругался с водителем, на остановке женщина пыталась успокоить плачущего ребёнка. Никто не выглядел так, будто сегодня вечером должен умереть самый известный актёр страны.

Рядом сидела Лилит. За годы знакомства она почти не изменилась: длинные тёмные волосы, спокойное красивое лицо, идеально сидящий чёрный костюм. На другом человеке такая одежда выглядела бы деловой, на ней почему-то напоминала форму. Она заметила, что Даня уже в который раз смотрит на дверную ручку.

— Ты опять думаешь о побеге, — сказала она.

— Я всегда думаю о побеге.

— Бесполезно.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда рада помочь. Хоть это и не моя работа.

— А какая твоя? — Даня повернулся к ней.

— Следить, чтобы ты не сделал глупость.

— Поздно.

— Согласна. — Лилит едва заметно улыбнулась.

Машина остановилась возле театра «Маска», и за окнами сразу вспыхнули камеры. Даня увидел красную дорожку, десятки журналистов, фанатов, телефоны, поднятые над головами, и своё имя на огромной светящейся афише.

ДАНТЕ.

Когда-то он ненавидел этот псевдоним, потом привык, а ещё позже понял, что Даниил Богов остался где-то далеко — там, где он ходил на провальные кастинги, подрабатывал кем придётся и всё ещё верил, что одна хорошая роль способна изменить жизнь. Теперь весь мир знал Данте, а Даниила помнили в основном старые знакомые и люди, которым требовалось его настоящее имя для документов.

— Выходи, — сказала Лилит.

Даня открыл дверь и почти мгновенно снова стал актёром. Спина выпрямилась, на лице появилась спокойная улыбка, шаг стал медленнее. Он умел это лучше всего: изображать человека, которым хотел казаться.

Толпа встретила его криками. От ограждений неслось вперемешку: «Данте!», «Мы вас любим!», «Бездарность!», «Вы лучший!», «Сдохни, тварь!»

Даня шёл вперёд, не меняя выражения лица. За годы славы он понял одну простую вещь: любовь и ненависть на расстоянии двадцати метров звучат почти одинаково.

Одна журналистка каким-то чудом прорвалась ближе остальных и едва не ткнула ему в лицо микрофоном, словно копьём. Даня даже не моргнул: на красной дорожке он умел выглядеть так, будто совершенно не замечает окружающей суеты.

— Данте, почему вы опоздали?

— Не верю в свою победу, — ответил Даня равнодушно, не поворачивая головы. — Поэтому не вижу смысла присутствовать на церемонии с самого начала.

— Тогда почему всё-таки приехали?

— Поддержать друзей. С кем-то разделить радость, с кем-то разочарование. Иногда полезно помнить, что кроме тебя в мире существуют другие люди, — ответил Даня, не сбавляя шага.

— Для вас это важно?

— С каждым годом всё важнее. — Теперь Даня всё-таки посмотрел журналистке в глаза.

Охрана оттеснила журналистку, и он продолжил идти к дверям театра. Перед самым входом Даня ненадолго обернулся. Сотни лиц, море вспышек, кто-то плакал, кто-то выкрикивал оскорбления, девушка у ограждения прижимала к груди его фотографию. Он поднял руку, и толпа ответила новым гулом. Двери закрылись.

В фойе стало почти тихо, но насладиться этим он не успел.

— Слава богу, вы пришли! — К нему торопился пожилой администратор Пётр Семёнович с таким лицом, будто последние полчаса лично удерживал театр от разрушения.

— За это лучше благодарить кого-нибудь другого, — сказал Даня.

— Скорее! Сергей Никитич вас убьёт.

— Тогда ему нужно встать в очередь.

— Ваш выход через несколько минут! — Пётр Семёнович схватил его за локоть и почти потащил по коридору.

— Какой выход?

— Вы издеваетесь? — Пётр Семёнович остановился и уставился на него.

— Пока не решил.

— «Последний король». Отрывок перед номинацией.

— Я думал, сначала церемония. — Даня прикрыл глаза.

— Порядок поменяли.

— Конечно.

Сергей Никитич Михайлов встретил его за кулисами. Режиссёру было семьдесят два; последние двадцать лет он выглядел примерно одинаково и, судя по всему, собирался продолжать в том же духе ещё минимум столько же.

— Ты где был?

— Добрый вечер.

— Не добрый, — то ли сказал, то ли проскрипел Сергей Никитич, приспустив очки на нос и зашевелив усами, будто тараканище Чуковского.

— Согласен, — не замечая агрессии режиссёра, ответил Даня.

— Через три минуты выход, — напомнил режиссёр. Зубы его скрипнули так, что Даня на мгновение испугался за их сохранность.

— Знаю.

— Что с тобой? — Сергей Никитич посмотрел на него внимательнее.

Даня хотел отшутиться, но привычная острота не пришла: всё внимание уходило на то, чтобы не думать о ближайших минутах.

— Ничего.

— Не ври мне.

За занавесом раздались аплодисменты. Помощник режиссёра показал два пальца: две минуты. Сергей Никитич подошёл ближе.

— Ты можешь не выходить.

— На собственном триумфе? — Даня попытался усмехнуться.

— Мне плевать на триумф.

— Я выйду. — Даня посмотрел на занавес.

— Уверен?

— Конечно. — Он чертовски не был уверен, но сказать этого не мог.

— Тогда не играй. — Сергей Никитич ещё несколько секунд изучал его лицо, потом хлопнул по плечу.

— Что? — Даня повернулся к нему.

— Ты меня услышал.

Режиссёр ушёл, оставив его одного перед выходом. «Не играй». Когда-то другой режиссёр сказал ему почти то же самое и после этого посоветовал вообще бросить профессию. Даня почему-то не мог вспомнить ни имени того человека, ни его лица. Странно: за эти годы он запомнил тысячи людей, прожил столько чужих жизней, а некоторые собственные воспоминания будто постепенно истончались.

— Даниил Александрович, — окликнула ассистентка. — Ваш выход.

Он шагнул на сцену.

Стоило выйти в свет, и зал исчез. Тысяча с лишним человек сидели всего в нескольких метрах, работали камеры, где-то шла телевизионная трансляция, но для Дани всё это перестало существовать. Остались лишь партнёры, декорации и человек, которым нужно было стать. Сегодня он играл короля, которому сообщили, что на рассвете его казнят собственные подданные. Очень своевременно.

На нём был длинный чёрный плащ. Напротив стояла Наталья Гончарова — одна из лучших актрис, с которыми ему доводилось работать.

— Государь, стены дворца окружены. До рассвета осталось меньше часа.

— Значит, у нас ещё пятьдесят девять минут, — ответил Даня, встретив взгляд Натальи.

По залу прошёл лёгкий смех. Наталья на долю секунды задержала взгляд: этой реплики в пьесе не было, но она сразу подхватила.

— И что вы собираетесь делать?

— То же, что делал всю жизнь.

— Лгать?

— Надеяться, — ответил Даня с улыбкой.

В первом ряду кто-то перестал шелестеть программкой. Даня почувствовал знакомое спокойствие. За это он всё ещё любил сцену: можно прожить тысячу жизней, увидеть войну, смерть, любовь и предательство, а потом выйти под свет и попытаться отдать хоть часть этого человеку, который просто купил билет после работы.

— Они требуют вашей головы. — Наталья сделала шаг к нему.

— Простите, я к ней слишком привык.

За декорацией открылась дверь. Даня ждал другого актёра. Но на сцену вышел Михаил.

Сначала Даня подумал, что ошибся. Михаил был одет в костюм спектакля — серый камзол, высокие сапоги, длинный плащ. Даже волосы были уложены иначе. Он настолько естественно вписывался в постановку, что именно это и пугало больше всего. Наталья едва заметно нахмурилась: она его не знала. Михаил вышел на середину сцены и поклонился.

— Государь.

— Вы опоздали, — произнёс Даня, понимая, что стоит ему сейчас замолчать — и спектакль рухнет.

— Простите. Дорога из ада сегодня ужасная.

Зрители засмеялись. Наталья на секунду растерялась, но отошла к столу, словно всё было запланировано. Даня не сводил глаз с Михаила.

— Кто вы?

— Кредитор.

Смех стал тише.

— Не припоминаю долгов.

— Все должники говорят одинаково.

— Ваше Величество, срок договора истёк, — произнёс Михаил, подойдя ближе.

В зале стало совсем тихо. Даня чувствовал, как холод поднимается от живота к груди, но лицо оставалось спокойным.

— Я ничего не подписывал.

— Мы сегодня уже пытались разыграть эту сцену, — напомнил Михаил с едва заметной улыбкой.

Даня слышал, как кто-то в зале засмеялся: зрители и эту реплику приняли за часть спектакля.

— И что же я вам должен?

Михаил остановился в двух шагах.

— Себя.

Вот теперь никто не смеялся. Даня хотел ответить шуткой, но не смог. Михаил чуть наклонил голову.

— Хорошая публика.

— Не трогай их.

— Я пришёл не за ними.

— Тогда уходи.

— Не могу.

— Ты многое можешь.

— Но не сегодня.

За сценой кто-то уже шептал в рацию. Наталья стояла возле стола и больше не пыталась вмешиваться: по её лицу Даня видел, что она окончательно поняла — происходящее давно вышло за пределы спектакля.

— Мы можем поговорить после, — сказал Даня.

— Нет.

— После церемонии.

— Нет.

— Завтра.

— Вот завтра точно не получится. — Михаил улыбнулся.

Кто-то в зале нервно рассмеялся. Даня оглянулся на зрителей. Тысяча с лишним свидетелей, которые никак не могли ему помочь.

— Ты не посмеешь.

— Даня. — Впервые за всю сцену Михаил назвал его настоящим именем, тихо, почти ласково. — Ты прекрасно знаешь, что посмею.

Даня побежал. Зал взорвался аплодисментами. Все решили, что так и задумано. Он сбросил плащ, перескочил через край сцены и приземлился между первым рядом и оркестровой ямой. Кто-то вскрикнул, кто-то засмеялся, камеры повернулись вслед.

— Данте! — крикнула Наталья.

Он уже пробирался между креслами. А Михаил на сцене не торопился. Просто смотрел ему вслед, и это пугало сильнее любой погони.

— Простите! — Даня перелез через ноги женщины и едва не упал на мужчину с телефоном.

— Это часть спектакля? — восторженно спросил тот.

— Нет!

Мужчина заулыбался ещё шире, окончательно убедившись, что именно поэтому — да. Даня добрался до прохода.

— Данте! — справа поднялась молодая девушка и протянула ему книгу. — Автограф! Пожалуйста!

— Не сейчас.

Но книга уже оказалась перед ним, и Даня машинально взял её, просто чтобы освободить дорогу. Сделал ещё несколько шагов и только потом взглянул на обложку. Там было его лицо — молодое, лет тридцати. А под фотографией крупно:

ДАНИИЛ БОГОВ

ТРИ ТЫСЯЧИ МИРОВ

Даня остановился. Весь сегодняшний вечер книги помогали ему сбежать. Но эту книгу он видел впервые.

— Где вы это взяли?

— Купила, — ответила девушка, перестав улыбаться.

— Где?

— В книжном.

— Когда?

— Вчера…

Даня снова посмотрел на обложку. Автобиографию ему предлагали написать десятки раз, но он всегда отказывался: слишком рано, успеется. Теперь оказалось — слишком поздно.

— Даня.

Голос Михаила прозвучал совсем рядом. Он стоял в конце ряда, и впервые за весь вечер выглядел испуганным: не обеспокоенным, не серьёзным. Испуганным. Даня поднял книгу.

— Что это?

Михаил не ответил.

— Ты подложил?

— Нет.

— Тогда кто?

— Дай сюда, — потребовал Михаил, шагнув к нему.

Даня отступил, крепче прижимая книгу к себе. За всё время знакомства он почти никогда не видел Михаила растерянным. Даже три богатыря с мечами и летящий в лицо Колобок не смогли вывести его из равновесия. А эта книга смогла. Именно поэтому Даня теперь не собирался её отдавать.

— Что внутри?

— Даня.

— Что?

— Не открывай.

Этого было достаточно. По спине прошёл холод. Даня посмотрел на книгу, потом на Михаила — и открыл её. Михаил бросился вперёд, но опоздал. На первой странице была всего одна строка. Даня прочитал её вслух:

— «В тридцать три года Даниил Богов всё ещё верил, что одна хорошая роль способна спасти человеку жизнь».

Михаил остановился, а потом исчез весь мир. Не рассыпался буквами, не разрушился. Просто исчез. Шум зала оборвался мгновенно. Вместе с ним пропали аплодисменты, голоса, свет, зрители. Когда Даня снова открыл глаза, первым он почувствовал запах кофе, мокрой одежды и дешёвого освежителя воздуха. Перед ним тянулся знакомый коридор: дешёвые пластмассовые стулья, кофейный автомат, серые стены. На двери висел распечатанный лист:

КАСТИНГ

«ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ КРЕПОСТИ»

МУЖЧИНЫ 25–35 ЛЕТ

Даня не сразу понял, почему перестал дышать. Потом увидел человека на стуле у стены: тридцать три года, уставшее лицо, потрёпанная книжка у груди, затёртая кожаная куртка, которую Даня когда-то носил каждый день.

Молодой Даниил Богов сидел в пятнадцати метрах от него и ждал самого важного кастинга в своей жизни. Он ещё ничего не знал о Михаиле, контракте и трёх тысячах ролей, которые ему предстоит прожить. А ещё он был уверен, что худшее, что может сегодня случиться, — режиссёр скажет ему «нет». Даня смотрел на человека, которым когда-то был, и с неприятным удивлением понял, что почти забыл его.

За тысячи ролей он научился становиться кем угодно. Теперь ему предстояло вспомнить, каково это — быть собой.