Три толстяка что было после. Цирк уехал.

Глава 1

Площадь Звезды, еще вчера звеневшая песнями ликующих бедняков, гудела теперь низким, утробным гулом. Вакханалия наступила не в переносном, а в самом прямом смысле: вино из подвалов Трех Толстяков лилось по сточным канавам, смешиваясь с грязью, толченым стеклом и кровью. Люди, которым объяснили, что свобода — это вседозволенность, ломали то, что не могли съесть, и ели то, что не могли унести. Город, похожий на огромный торт, стремительно черствел и крошился по углам.

В полутемной зале старой библиотеки, пахнущей мышами и пылью веков, собрались те, кого принято называть «сливками общества», но кто сейчас больше напоминал скисшее молоко. Это были умнейшие люди города, которые не успели сбежать. Доктор Гаспар Арнери сидел во главе длинного дубового стола, и его лицо, обычно имевшее цвет топленого молока, сейчас отливало серым чугуном.

— Тибул исчез, — произнес он, и голос его прозвучал сухо, как шелест страниц. — Просперо испарился. Вместе с ними испарилась и гвардия, способная держать строй, и казначейство, которое, как выяснилось, было пустым еще до штурма Дворца. Принц Тутти, мальчик с железным сердцем, говорят, бежал через подземный ход, и след его потерялся в лесах.

— Анархия, господа, — подхватил учитель танцев Раздватрис, нервно ломая длинные, белые, как мел, пальцы. — Ужас не в том, что чернь грабит пекарни. Ужас в том, что соседи перестали нас бояться. Мои голуби принесли вести: на восточных перевалах замечены передовые отряды корпуса генерала Шэра. Эти стервятники не спят. Они видят, что страна трещит по швам, что у нас нет ни армии, ни лидера, ни идеи. Если мы не придумаем, как сшить эти швы, через месяц нас просто разрежут, как именинный пирог, и раздадут гостям.

Начались споры. Кто-то предлагал срочно найти канатоходца Тибула, чтобы тот успокоил толпу песней. Но Гаспар резонно заметил, что песни хороши на баррикадах, а для управления государством нужен голос, который звучит весомее.

— Нам нужен символ, — тихо сказал Доктор Гаспар, глядя на пламя свечи. — Пустой, не рассуждающий, но прекрасный. Символ, перед которым эти дикие люди, привыкшие подчиняться только зрелищу, упадут на колени.

— У нас нет символа, — всхлипнул Раздватрис. — Дворец пуст, трон сломан.

— Вы ошибаетесь, — Гаспар встал и, подойдя к высокому, затянутому паутиной шкафу, открыл дверцу.

Там, в темноте, блеснули золотые волосы. Это была та самая кукла, которую мятежники проносили мимо гвардейцев во время штурма, кукла, срисованная когда-то с сестры Тутти, Суок. Но если Суок была живой, теплой и пахла корицей, то эта кукла была холодна, как лед, и прекрасна той совершенной, нечеловеческой красотой, которая пугает и завораживает одновременно.

— Бывшая кукла наследника, — выдохнул Раздватрис. — Но она же неживая!

— Именно это нам и нужно, — жестко произнес Гаспар. — Мы объявим толпе, что Невеста Принца, законная наследница Тутти, чудом спаслась. Что она вернулась, чтобы править кротко и мудро. Она будет сидеть на троне — молчаливая, неподвижная, с ясными стеклянными глазами. Народ будет молиться на нее. Они будут носить ей цветы и прошения.

Доктор обвел собравшихся тяжелым взглядом.

— А прошения эти, господа, будем читать мы. За закрытыми дверями. От ее имени мы издадим указы. От ее имени соберем новую армию. От ее имени скормим генералу Шэру пару наших бывших провинций, пообещав взамен головы тех, кто посмеет сунуться дальше. Она — кукла. Мы — кукловоды. Это единственный способ остановить распад, не запятнав наши руки в крови новой тирании. Формально...

В зале повисла тишина. Где-то за окном, в ночи, все еще горланила пьяная песню свободы толпа. Умнейшие люди города смотрели на восковое личико куклы, на ее нежные, сжатые в безмолвном поклоне пальчики. Им стало немного жутко от собственного цинизма, но еще страшнее было от звуков погрома, долетавших с улицы.

— Вы уверены, что кукла не захочет говорить? — вдруг спросил самый молодой из советников, кутаясь в плащ.

— Абсолютно уверен, — отрезал доктор Гаспар, и никто в эту минуту не понял, шутит он или говорит правду.

— В этом и заключается трагедия идеальной власти, господа. Идеальный правитель не должен ничего хотеть. И ничего не говорить.

Свеча дернулась и погасла, оставив в лунном свете только силуэт куклы, сидящей в шкафу, как на троне. Решение было принято. Начиналась эпоха великой тишины. —С символом мы разобрались,—заговорил все это время прятавшийся в тени старый свой отставной генерал с седыми усами и бритой головой. —Теперь, как мы будем отрезвлять озверевший народ, который уже докатился до животного уровня и пьет вино из лужи словно собака. Нам нужны солдаты. Он был в старом, но выглаженном мундире с медалями прошедших войн, которые он прошел еще при деле бежавшего наследника. —Неужели вы, прославленный генерала, герой пяти войн, трех походов и двух экспедиций боитесь построить пьяных кадетов? —В Королевской военной академии сейчас полный разгул,—тяжело вздохнул Раздватрис.—Кадеты с благородными юными леди устроили праздник свободы. Пьют, танцуют, стреляют, дерутся за своих дам. —Я могу послать своих людей,- заговорил один сидящие, толстый мужчина с выглаженными волосами и усиками.—Мне как дону Мафии анархия не выгодна. Как и власть другого государства. Мои загородные плантации работают и склады полны. Заставил этих идиотов за паек работать. —Верно,—согласился доктор.—Надо немедленно начать действовать.

Старый генерал шагнул из тени, и половицы жалобно скрипнули под его тяжелыми, несмотря на годы, шагами. Бритая голова блестела в лунном свете, словно пушечное ядро, а седые усы топорщились, как у моржа, готового к бою. Звали его Феликс, и это имя — «Счастливый» — странно подходило человеку, прошедшему через такое количество смертей и оставшемуся в живых.

Дон мафии, которого все здесь знали под именем синьор Капулетти (хотя настоящая его фамилия была куда проще и грубее), лениво погладил набриолиненные усы и улыбнулся той особой улыбкой, какая бывает только у людей, привыкших решать деловые вопросы без помощи полиции.

— Мои люди готовы, — повторил он с мягким, почти кошачьим акцентом. — У меня, знаете ли, есть отличные ребята. Бывшие мясники, бывшие цирюльники, пара бывших аптекарей. Они умеют уговаривать. Даже очень пьяных. А на складах, генерал, у меня не только зерно и оливковое масло. Там есть и то, что стреляет.

— Контрабанда? — усмехнулся генерал Феликс, и в его голосе прозвучало скорее одобрение, чем упрек.

— Бизнес, — поправил его Капулетти, разводя пухлыми руками. — Во время бунта Толстяков мы неплохо снабжали обе стороны, но, поверьте, работать с одним хозяином куда спокойнее. Анархия — это перебои с поставками и ненадежные должники.

Доктор Гаспар слушал этот странный союз — генерала без армии и мафиози без государства — и чувствовал, как в его душе, похожей на старую, выгоревшую изнутри лампу, снова затепливается огонек. Циничный, тусклый, но все же огонек.

— Итак, — сказал он, хрустнув пальцами, — наш план состоит из двух актов. Акт первый: Водворение Куклы. Мы объявим о чудесном возвращении Невесты Принца сегодня на рассвете, пока толпа будет спать тяжелым хмельным сном. Раздватрис, вы отвечаете за декорации. Достаньте лучшие гобелены, завесьте ими пробоины в стенах дворца. Трон мы заменим на тот, что поменьше, из малой аудиенц-залы, — большой, боюсь, разобрали на дрова.

Акт второй, — он кивнул генералу и Капулетти, — водворение Порядка. Генерал, берите людей дона и отправляйтесь в Королевскую военную академию. Раздватрис прав: там сейчас цвет нации, пусть и изрядно захмелевший. Эти мальчики из хороших семей не хотят становиться быдлом, грабящим лужи. Им нужна идея, знамя и командир. Станьте для них этим командиром. Пообещайте им офицерские нашивки, восстановление чести мундира и право первыми присягнуть новой правительнице.

— А если не пойдут? — спросил генерал, машинально оглаживая эфес старой сабли. — Молодежь нынче своенравная. Наслушались речей Просперо о всеобщем братстве.

— Тогда, — мягко вставил Капулетти, и его улыбка стала на миллиметр шире, а глаза на миллиметр холоднее, — мои «цирюльники» сделают им очень короткую стрижку. В воспитательных целях.

Доктор поморщился, но промолчал.

Торг с дьяволом был уже заключен.

Генерал Феликс выпрямился, и вдруг стало видно, что под старым мундиром еще живут мускулы, помнящие тяжесть кирасы.

— Я построю их, — сказал он отрывисто. — Трубы горнистов, дробь барабанов и холодная вода из пожарных бочек быстро приводят в чувство. Мы сыграем отбой хаосу. К полудню у вас будет триста штыков, готовых наводить порядок на площадях. Но, господа, — он обвел всех тяжелым взглядом, — запомните. Мы ставим куклу. Но солдаты должны верить, что за этой куклой стоит живая воля. Если они поймут, что нами командует восковая фигура из шкафа, они расстреляют нас из наших же орудий.

— Солдаты верят в чудеса, генерал, — тихо ответил Гаспар. — А для тех, кто не верит, у нас есть синьор Капулетти и его складские запасы. Господа, время пошло. Рассвет через три часа.

Они вышли из библиотеки в сырую, пропахшую гарью и винным перегаром ночь. Генерал — твердым шагом в сторону академии, дон — скользкой тенью в сторону своих складов, а доктор Гаспар остался у окна, глядя на куклу. Ее стеклянные глаза безучастно смотрели в пустоту, и в них отражалась затянутая дымом луна.

Где-то далеко, на самой границе города, прокричал петух, возвещая утро новой эры. Эры, в которой кукла станет королевой, а наука, мафия и военная кость разделят власть над городом-тортом, который еще вчера казался таким сладким, а сегодня горчил, словно пригоревший сахар.

Символ был готов. Кукловоды заняли свои места. Занавес поднимался.

Глава 2

Военная академия.

Некогда величественное строение, основанное еще позапрошлым королем-воителем, чья бронзовая статуя теперь сиротливо темнела без шпаги — ее выломали в первые часы бунта, — стояло в запустении. Казалось, сам дух порядка покинул эти стены, оставив после себя лишь запах пороха, дешевого рома и разгрома.

Битые окна смотрели в ночь, словно выбитые зубы. Парадные двери, сорванные с петель, лежали тут же, на ступенях, служа мостом через лужу, в которой плавали осколки фамильного фарфора. Внутри царила вакханалия, перешедшая в свою последнюю, самую отвратительную стадию — стадию изнеможения.

Генерал Феликс остановился у входа, и его седые усы гневно дернулись. Он видел поля после битв, где мертвые лежали вперемешку с живыми, но то была война. Здесь же лежали те, кто должен был стать опорой государства, а вместо этого валялся вповалку, словно отряд, сраженный невидимым и позорным врагом — свободой без берегов.

Кадеты лежали везде, где только могло удержаться человеческое тело. На каменных плитах холла, подстелив под себя сорванные с окон бархатные портьеры. На обеденных столах, среди опрокинутых канделябров и застывшего воска. На лестнице, ведущей в бывшую оружейную палату, ступеньки которой превратились в импровизированные постели. Один, совсем еще юный, с едва пробивающимися усиками, свернулся калачиком в пустом пушечном лафете, прижимая к груди пустую бутылку, словно младенца. Другой, в расстегнутом до пупа мундире, лежал поперек разбитого клавесина, и струны жалобно звенели при каждом его храпе.

Благородные юные леди, сбежавшие из пансионатов искать приключений с храбрыми кадетами, спали тут же. Одна, раскинув золотые волосы по исцарапанному паркету, лежала щекой на раскрытом томе военного устава. Другая, в порванном бальном платье, сидела прислонившись к колонне и, казалось, спала с открытыми глазами, но ее мутный взгляд свидетельствовал скорее о глубоком опьянении, чем о бодрствовании.

Где-то в глубине здания еще теплился очаг хаоса. Слышались редкие выстрелы — это стреляли по портретам бывших ректоров, висевшим в галерее славы. Звон разбитого стекла, мужской смех и женский визг — не испуганный, а скорее азартный.

— Пожарные помпы, — тихо, почти ласково произнес генерал Феликс, обернувшись к стоявшим за спиной людям дона Капулетти. — Холодную воду. Много. И горнистов. Играйте построение.

Те, кого синьор называл «цирюльниками», оказались людьми расторопными. Четыре ручные помпы, доставленные с ближайшего склада, были приведены в действие. Ледяная вода ударила в распахнутые окна.

Вопль, поднявшийся в стенах академии, был достоин пера Данте.

Пьяные, мокрые, ошалевшие кадеты вскакивали, хватаясь за головы, сталкиваясь лбами, поскальзываясь на мокром паркете. Кто-то пытался выхватить саблю, но вытаскивал из ножен лишь трость или пустую бутылку. Горнисты, надрывая легкие, играли сигнал «Общий сбор», и этот звук, как холодная игла, входил в уши и добивал остатки хмеля.

— Смир-р-рно!!! — гаркнул генерал Феликс, и его голос, привыкший перекрывать грохот канонады, перекрыл и стоны, и проклятия, и женский плач.

Он медленно прошел сквозь строй мокрых, дрожащих фигур, брезгливо переступая через лужи и осколки. Поднял с пола книгу устава, стряхнул с нее прилипший розовый лепесток.

— Вы называете себя элитой? — спросил он звенящим шепотом, который был страшнее любого крика. — Вы — надежда нации?

Он указал на самого рослого кадета, который, еще шатаясь, пытался застегнуться.

— Ваше имя, курсант?

— Виконт де Лет, — пробормотал тот, икнув.

— Вы больше не виконт. Вы — грязь. Но у вас есть шанс снова стать человеком. Всем привести себя в порядок. Дамам — немедленно покинуть Академию. Через час я проведу смотр. Те, кто встанет в строй, получат оружие и офицерские нашивки. Те, кто не сможет — будут выброшены на улицу, к той самой черни, которую вы так весело изображали. А теперь, — он повысил голос до командного рева, — исполнить!!!

Рассвет занимался над городом. Сквозь пробитое пулей витражное окно в зал хлынули первые, робкие лучи солнца. Они осветили посеревшие лица юношей, которые медленно, превозмогая тошноту, начинали поднимать с пола стулья и строиться в неровные шеренги. Академия, сломленная и униженная, делала свой первый вдох к новой жизни. Армия, еще вчера бывшая лишь сбродом, начинала обретать форму.

В течение часа в Академии произошла перемена, какую не производили годы муштры. Ледяная вода, стыд и страх оказались куда лучшими педагогами, чем все бывшие наставники вместе взятые.

Директор, сухонький старичок с фамилией Клавир, был обнаружен людьми Капулетти в винном погребе, где он пережидал бунт, зарывшись в пустые мешки из-под картофеля. Теперь он стоял рядом с генералом Феликсом, нервно одергивая измятый гражданский сюртук — мундира у него отродясь не водилось, ибо директорствовал он по протекции, а не по заслугам. Глаза его бегали, как мыши, попавшие в мышеловку.

— Ваше превосходительство, — лепетал он, заглядывая в неподвижное, как топографическая карта, лицо генерала, — академия… академия не готова… средства разворованы, дисциплина упала еще при Толстяках…

— Молчать, — оборвал его генерал, не повышая голоса, но так, что Клавир поперхнулся воздухом. — Вы останетесь здесь. Будете подписывать бумаги, какие я скажу. И молитесь, чтобы я не вспомнил, что вы прятались в погребе, пока ваши воспитанники стреляли по портретам предков.

Кадеты тем временем стояли строем. Неровным, шатким, но строем. Мокрые волосы прилизаны, мундиры застегнуты на все пуговицы (недостающие заменены английскими булавками, найденными в кладовке у кастелянши). Виконт де Лет стоял в первой шеренге, и на его юном лице застыло выражение человека, который впервые в жизни понял: благородная кровь сама по себе не стоит ломаного гроша, если ты валялся в луже собственной блевотины.

«Цирюльники» дона Капулетти шустро прошлись по спальням и классам, собирая оружие — все эти парадные сабли, учебные ружья и даже несколько боевых мушкетов, украденных из цейхгауза. Теперь арсенал был выстроен в пирамиды тут же, в холле, под присмотром двух мрачных головорезов с каменными челюстями.

Девочки были выдворены. Их, закутанных в драные портьеры и охающих от головной боли, рассадили по двум наемным экипажам, присланным всё тем же вездесущим Капулетти. Экипажи тронулись в сторону города, увозя прочь розовые надежды на веселый праздник свободы.

Окна, какие можно, забили досками, какие нельзя — просто вымели осколки. Разбитый клавесин вынесли, пушечный лафет водворили на место. Даже бронзовая статуя позапрошлого короля-воителя обрела временную шпагу — обыкновенную метлу, воткнутую в каменный кулак. Это было смешно, но никто не смеялся.

Генерал Феликс медленно прошел вдоль строя.

Он вглядывался в лица — бледные, с красными прожилками в глазах, но уже пытающиеся держать выражение твёрдости. Он видел стыд, страх, злость и где-то глубоко — первые, робкие искры гордости. Гордости за то, что их, таких жалких и опозоренных, все-таки сочли годными к строю.

— Час истек, — произнес он, остановившись. — Я вижу перед собой не войско. Я вижу его заготовку. Глину. Из глины можно вылепить горшок, а можно — пушечное ядро. Запомните этот день, господа кадеты. День вашего позора и вашего рождения. Через неделю те, кто выдержит, получат звания. Те, кто не выдержит — получат пулю, но уже не от меня, а от врага, который стоит у границы. —Какой враг?!—Задал вопрос взбудораженный кадет.—Мы же победили. Сильный, но глупый мальчишка. —Внешний,—ответил генерал не повышая голос.—Который с древних времен имеет претензии на наши богатые земли. Кадеты были поражены слушая это. —Но мы же победили,—зоговорил другой, тощий с кудрями на голове. —Никто не победил,—ответил директор.—Страна сейчас без власти. А это значит, что страна слаба у нее можно забрать все. —А как же принц Тутти —Он пропал. —А Просперо, а Тибул. Генерал тщательно продумывал правильный ответ, которые он давал и при более тяжелых обстоятельствах. —Они оказались предателями.

Повисла тяжелая, звенящая тишина. Слово «предатели» ударило по строю, как пощечина. Кадеты переглядывались, и на их лицах читалась буря чувств — неверие, смятение, гнев. Те самые люди, чьи имена они скандировали на площадях, чьи песни распевали, осушая бутылки, — предатели?

— Как... предатели? — выдавил тощий, кудрявый кадет, и его кадык дернулся, словно он проглотил что-то горькое. — Мы же шли за ними! Они обещали свободу, равенство, они кричали, что отныне всё будет общим и справедливым!

Генерал Феликс посмотрел на него долгим взглядом, каким смотрят на ребенка, рассказывающего сказку о добрых драконах.

— Ваше имя, кадет? — спросил он тихо.

— Лантье, — ответил тот, вытягиваясь, насколько позволял его щуплый стан.

— Так вот, кадет Лантье, — генерал медленно прошелся вдоль первой шеренги, и его шаги гулко отдавались в пустом холле. — Свободу они обещали. Равенство обещали. А где они теперь, когда свобода превратилась в грабеж, а равенство — в право любого подонка вылить бочку вина на мостовую? Их нет. Они испарились. Взяли казну — ту самую, которую обещали раздать беднякам, — и скрылись. Бросили вас. Бросили город. Бросили страну.

Он остановился и резко развернулся на каблуках.

— Вот что я вам скажу, и пусть это будет первым уроком взрослой жизни. Красивые слова — это оперение. А поступки — это клюв и когти. Где Тибул? Говорят, его видели на восточной дороге с обозом. Где Просперо? Говорят, его лодка ушла вниз по реке. А здесь остались вы, — он обвел строй рукой в старой перчатке, — с похмельем, разбитыми окнами и врагом, который уже нюхает воздух на границе.

Он сделал паузу и добавил почти отеческим тоном:

— Я служил пяти королям, но ни одного из них не выбирал по любви. Я служил стране. Страна — это не флаг. Страна — это земля под ногами, дома, в которых спят ваши матери, и поля, которые кормят ваших будущих детей. И если для защиты этого мне придется объявить предателями пару горлопанов — я сделаю это без колебаний. Потому что мертвому герою не нужно Отечество, а живому солдату — нужно.

Виконт де Лет стоял бледный, сжав кулаки. На его лице боролись тысячи чувств. Ещё вчера он, пьяный и счастливый, стрелял в портрет ректора и кричал: «Да здравствует Просперо!» А теперь? Теперь он чувствовал, как земля уходит из-под ног, а на смену ей приходит что-то твердое, холодное, но единственно надежное.

— Значит, нас предали? — тихо спросил кто-то из задних рядов, почти жалобно.

— Предали, — кивнул генерал Феликс. — Но это не повод плакать. Это повод стать сильнее. Страна лишилась вожаков — у нее появятся новые. И на этот раз, — он усмехнулся в усы, и усмешка эта была горькой, как полынная настойка, — это будут не крикуны, а люди, умеющие держать строй. Люди, которые не убегут, когда начнется настоящая пальба.

Директор Клавир, стоявший рядом, часто-часто закивал, радуясь, что внимание переключилось на высокие материи, а не на его погребное убежище.

— А кто же теперь... — начал было Лантье, но генерал поднял руку, обрывая вопрос.

— Кто у власти? — переспросил он. — Узнаете сегодня в полдень. Скажу лишь: та, что имеет на престол больше прав, чем любой из сбежавших. Невеста Принца Тутти чудом спаслась и возвращается, чтобы навести порядок. Вы будете первыми, кто присягнет ей. Этой чести вы пока не заслужили, но у вас есть шанс.

Строй загудел, но уже не растерянно, а скорее взволнованно. Кукла, о которой они ничего не знали, кроме смутных слухов, вдруг обретала черты живой правительницы. Чудо. Спасение. Женщина на троне — всегда красивая легенда, а для юных сердец особенно.

— А теперь, — рявкнул генерал, и строй снова замер, — довольно вопросов! Сержант, приступайте к строевой. Шагом — арш!

Плац наполнился топотом неровных, но старательных шагов. Генерал Феликс смотрел им вслед, и в его старых глазах читалась странная смесь брезгливости и надежды.

— Красиво солгано, ваше превосходительство, — тихо прошелестел Клавир, наклоняясь к его уху. — Про предателей... это ведь не совсем правда?

Генерал медленно повернул голову и посмотрел на директора так, что тот сжался в комок.

— Правда, — сказал Феликс ледяным голосом, — это то, во что люди верят достаточно сильно, чтобы поднять оружие и идти умирать. Все остальное — философия. А философия, господин директор, не выиграла еще ни одной битвы.

Глава 3

Новый день начался с звона колокола.

Это был не тот мерный, убаюкивающий благовест, что сзывал прихожан к воскресной мессе, и не тревожный набат, поднимавший людей на пожар. Это был звон особый — сухой, требовательный, бьющий по нервам, словно кто-то невидимый стучал костяшками пальцев прямо в череп каждому горожанину. Он плыл над крышами, проникал в подвалы, забирался под рваные одеяла и картонные коробки, в которых спали те, у кого уже не осталось домов.

Для валявшихся на улице этот звон прозвучал как ведро ледяной воды, вылитое на голову. Люди, еще вчера горланившие песни свободы, а сегодня стонущие от похмелья, поднимались с мостовых, скамеек и просто голой земли. Они щурились на беспощадное утреннее солнце, терли опухшие лица и пытались понять: что случилось? Неужели Толстяки вернулись? Неужели снова штурм?

Но площадь Звезды, куда стекались ручейки испуганных и любопытных, была уже не той, что вчера. С нее исчезли обломки баррикад, исчезли перевернутые телеги и кучи мусора. Кто-то за ночь привел ее в относительный порядок — или, скорее, в состояние зловещей готовности.

И вот, едва стих последний удар колокола, площадь наполнилась новым звуком.

Бум-ба-ра-бум. Бум-ба-ра-бум.

Это шел марш кадетов.

Они выходили из боковой улицы стройными — насколько это было возможно после одной ночи муштры — рядами. Сапоги, наспех начищенные ваксой, найденной в цейхгаузе, впечатывались в брусчатку с той особой решимостью, какая бывает только у молодых людей, которым дали второй шанс. Мундиры, еще хранившие пятна вчерашнего разгула, были застегнуты наглухо. Сто семьдесят три штыка (ровно столько кадетов признали годными к строю) сверкали на утреннем солнце, и это было первое оружие, которое город увидел после бегства гвардии.

Во главе колонны, на старом вороном коне, взятом из академической конюшни, ехал генерал Феликс. Его бритая голова блестела, седые усы топорщились грозно и торжественно, а на груди позвякивали медали — настоящие, полученные не за парады, а за те битвы, где кровь лилась рекой. Он сидел в седле прямо, как вкопанный, и смотрел поверх голов собиравшейся толпы — туда, где высился почерневший остов Дворца Трех Толстяков.

За ним, чуть приотстав, семенил директор Клавир — верхом на смирной белой лошадке, больше похожей на пони. Он нервно комкал в пальцах какую-то бумагу и то и дело поправлял съезжающие на нос очки.

Толпа расступалась перед марширующими кадетами, прижималась к стенам домов. Слышались шепотки:

— Гляди-ка... кадеты! Живые! — А говорили, всех перепились...

— Кто это с ними? Никак сам генерал Феликс? Я думал, он помер еще при старом короле... — А вон, гляди, директор ихний. Тоже, значит, выжил...

Кадеты, слыша эти перешептывания, расправляли плечи. Еще вчера они были посмешищем, пьяной грязью под заборами, а сегодня — они армия. Пусть маленькая, пусть неопытная, но единственная армия в городе, где царил хаос.

Колонна остановилась у подножия дворцовой лестницы. Генерал спешился, передал поводья адъютанту и медленно, тяжело поднялся на три ступени, развернувшись лицом к толпе.

Бум-ба-ра-бум стихло. Барабаны умолкли. Тишина, повисшая над площадью, была такой густой, что, казалось, ее можно резать ножом.

Генерал обвел собравшихся долгим, оценивающим взглядом. Он видел перед собой не народ, а перепуганное стадо. Грязные лица, рваная одежда, синяки под глазами. Многие еще нетвердо держались на ногах. Другие прижимали к груди то, что успели награбить, и смотрели на штыки с плохо скрываемым ужасом.

— Жители славного города! — начал он, и его голос, усиленный акустикой площади, разнесся далеко за пределы толпы. — Тяжелые времена настали для нашего Отечества. Враг стоит у границ. Внутри — смута. Лидеры восстания, которым вы доверили свои судьбы, покинули вас. Бежали. Скрылись, прихватив казну.

Толпа загудела. Кто-то крикнул: «Не может быть!» Кто-то всхлипнул. Но большинство молчало — слишком усталое, слишком измученное, чтобы спорить.

— Но! — генерал поднял руку, и гул стих. — Провидение не оставило нас. В час величайшей нужды, когда, казалось, все потеряно, случилось чудо. Та, кого вы все знаете и любите, та, что должна была стать невестой законного наследника престола, — она жива! Она спаслась от рук бунтовщиков и теперь готова взять власть, чтобы защитить свой народ!

Площадь замерла.

Генерал сделал знак, и двери Дворца — те самые, чудом уцелевшие резные двери, — медленно распахнулись.

На пороге, в облаке белого шелка и золотого шитья, стояла Кукла.

Солнце ударило в ее золотые волосы, и они вспыхнули, словно корона из живого огня. Лицо, безупречно прекрасное, было спокойно и безмятежно. Стеклянные глаза смотрели поверх толпы, в какую-то бесконечную даль. Она не шла — ее несли на небольшом, но богато украшенном паланкине четверо слуг в белых ливреях. Со стороны казалось, что она парит над землей, не касаясь бренной брусчатки.

Толпа ахнула.

— Невеста Принца! — выдохнула какая-то старуха и, бросив клюку, рухнула на колени.

— Жива! Святые угодники, жива! — подхватил кто-то еще.

И вот уже площадь, еще вчера оскверненная драками и грабежом, покрывалась коленопреклоненными фигурами. Плакали женщины. Мужчины, еще недавно крушившие все подряд, стояли с непокрытыми головами, и по их обветренным щекам текли слезы. Даже самые отпетые пьяницы, еще час назад валявшиеся в сточных канавах, стояли на коленях и тянули руки к прекрасному видению, словно к последней надежде.

А Кукла не шевелилась. Она сидела на паланкине, прямая и неподвижная, и солнце играло в ее золотых локонах. Ни одна ресница не дрогнула. Ни один мускул не шевельнулся на фарфоровом лице.

Паланкин опустился на брусчатку мягко, словно лепесток розы. Четверо слуг в белых ливреях застыли по углам, как изваяния. Кадеты, повинуясь отрывистой команде генерала, разомкнули ряды и взяли площадь в стальное кольцо. Сто семьдесят три штыка — тонкая, но грозная граница между Куклой и толпой. А за спиной фарфоровой правительницы уже выстроились верные министры: доктор Гаспар, сложивший руки на груди; директор Клавир, нервно теребящий бумагу; и несколько бывших дворцовых чиновников, выползших из щелей при первых признаках порядка.

Вперед вышел Раздватрис.

Он был великолепен в этот миг. Длинные пальцы, еще вчера ломаемые нервной дрожью, теперь взлетали в отточенных, почти балетных жестах. Учитель танцев, всю жизнь учивший людей красиво двигаться, теперь учил их красиво верить. Его голос, поставленный годами упражнений у станка, звенел, как натянутая струна.

— Граждане!!!

Слово ударило в толпу, и толпа качнулась, как море под ветром.

— Над страной нависла беда! — продолжал он, и его рука драматически указала на восток, где за горами и перевалами спали, но уже просыпались армии генерала Шэра. — Наши соседи, те самые, что веками завидовали нашему богатству, нашим плодородным землям, нашим садам, похожим на райские кущи, — они идут! Они уже в пути! Их разведчики рыщут у наших границ, их пушки нацелены на наши дома!

Толпа зароптала. Ужас пробежал по лицам, как рябь по воде. Женщины прижали к себе детей. Мужчины, еще вчера бывшие героями баррикад, побледнели и сжали кулаки.

— Но это еще не все! — голос Раздватриса взвился, как скрипка в руках виртуоза. — Самое страшное предательство свершилось здесь, внутри, среди нас!

Он сделал драматическую паузу, и площадь замерла, не дыша.

— Просперо! — выкрикнул он имя, и оно прозвучало как проклятие. — Тибул! — второе имя упало в толпу, как камень в пруд. — Кому вы верили? За кем вы шли? Кого вы славили на этих самых площадях?

Он обвел толпу горящим взглядом, и люди невольно отшатнулись.

— Они — предатели! Агенты наших врагов! Подосланные лазутчики, чьей задачей было ослабить наше государство изнутри! И они это сделали!

Вопль ужаса и гнева пронесся над площадью. Кто-то закричал: «Смерть предателям!» Другой, бывший сторонник Просперо, схватился за голову и рухнул на колени, рыдая. Третий, еще вчера распевавший песни Тибула, плевался и топтал ногами обрывок листовки с портретом канатоходца.

Раздватрис поднял руку, призывая к тишине.

— Они обещали вам свободу, а принесли хаос! Они обещали равенство, а отняли последнее! Они обещали братство, а сами бросили вас умирать! Где они теперь? — он снова указал на восток. — Они уже там, в стане врага, и смеются над вашей доверчивостью!

Толпа ревела. Гнев, стыд, страх — все смешалось в едином, почти животном гуле. Люди, которых обманули, которым указали на виновных, готовы были рвать этих виновных голыми руками.

— Но! — Раздватрис воздел руки к небу, и солнце вспыхнуло на его белых манжетах. — Но Провидение мудрее людских козней! В тот самый час, когда изменники бежали, а враги точили мечи, — она, — он обернулся к Кукле и склонился в глубоком, почтительном поклоне, — она, Невеста Законного Наследника, была спасена верными людьми из лап заговорщиков! Она вернулась! Она здесь! Она готова вести нас!

И Кукла, повинуясь невидимому механизму, скрытому в паланкине, медленно подняла руку. Всего на несколько дюймов. Едва заметно. Но этого хватило.

Площадь взорвалась криками восторга. Люди падали ниц, протягивали руки, плакали, смеялись. Старуха, что бросила клюку, теперь ползла на коленях к паланкину, и кадеты едва сдерживали напор обезумевшей от надежды толпы.

— Да здравствует королева! — крикнул кто-то.

— Да здравствует! — подхватили сотни голосов.

Раздватрис отступил на шаг, вытер платком вспотевший лоб и переглянулся с доктором Гаспаром. Тот едва заметно кивнул. Представление удалось. Ложь, повторенная трижды под звон колоколов и бой барабанов, становилась истиной. А истина, как известно, — лучший фундамент для трона. Даже если трон этот занимает восковая фигура с глазами из стекла.