Три Стрелы

СТРЕЛА I

Я пошел прямо к змею и тайно приступил к его двору, ибо, пока он дремал и спал, я смог бы взять у него Жемчужину

Гимн жемчужине

☽ Хорайос. Сокровище

☽ ХОРАЙОС

☽ СОКРОВИЩЕ

Свет Большого дома гас. Наступала ночь: время, когда птицы складывают крылья, рыбы уходят ко дну, и сам воздух пахнет солью и смертью. Если двери дома закроют, она на много часов окажется одна в темноте. Миштли выудила из песка гроздь черных мидий, повертела в пальцах, размышляя, как пристроить ее в уже полную корзину, ничего не придумала и бросила обратно в море. Пора было возвращаться, но она все медлила.

Что-то было не так.

Миштли опустила голову: под ногами, щекоча перепонки, копошились создания сумерек - улитки со стеклянными панцирями и мелкие крабы, выбирающие плоть из разбитых раковин; окинула взглядом море - его теплые волны, рожденные без ветров и течений; а потом подняла глаза и вскрикнула.

Туман шевелился.

***

Туман был далеко.

Однажды трое смельчаков нашли в горах упавшее дерево - столетний ауэуэтль, - вырезали из него лодку и отправились в путь. Они шли на веслах шесть дней и шесть ночей, и на седьмое утро достигли завесы из мглы шириной во все море и высотой до неба.

Двое мудрых решили, что дальше им плыть нельзя - но третий, глупец, сам прыгнул в воду. Говорят, когда он коснулся края мира, перепонки на его ладонях истлели, а руки почернели до плеч. Со временем они вовсе отсохли и уже не выросли обратно.

С тех пор никто не тревожил туман.

***

Когда Миштли прибежала к дому, белая, как соль, с дрожащими от ужаса жабрами, и закричала: “Туман движется! Туман!”, мало кто поверил ей; но скоро и другие заметили темные вихри над морем. Тогда атлаках[1] решили спать все вместе, прямо на полу - чтобы загородить телами путь во внутренний покой, если из тумана явится враг. Входы в Большой дом закрыли тяжелыми ставнями из панцирей черепах-айотль; у порогов насыпали золы с солью. Мало-помалу свет от места, где спало Дитя, иссяк; стало холоднее. Кровь атлаках остыла в жилах, глаза подернулись синевой закрытого века. Жители дома уснули - и тогда пришел ветер.

От первого удара атлаках подскочили на тощих подстилках; от второго - глубже вжались в тряпье. Ветер выл, как тысячи поющих раковин, и с грохотом тряс заслоны, пока не вышиб их все и не ворвался в дом. По полу понеслись злые вихри, швыряясь сором, кусая нежную кожу и жабры. Колокольчики из устриц-жемчужниц, подвешенные под потолком, метались в воздухе и стучали, будто сухие кости. Пытаясь согреться, атлаках крепко прижались друг к другу - и только безрукий Теуктли поднялся на ноги и побрел к двери, смотрящей на море.

Ветер дул так сильно, что хватал дыхание прямо изо рта. Но Теуктли был упрям. Сощурив слезящиеся глаза, он увидел: в тумане появилось черное пятно. Оно медленно, почти натужно, ширилось - как след от тлеющего огня, как клоака кладущей икру женщины, - пока через него не вывалилось что-то огромное, темное, липко блестящее, и не упало в океан.

После этого ветер сразу утих. Из глубины дома раздался плач - это проснулось Дитя.

***

На следующее утро море принесло мертвых рыб. Сначала их было немного - два или три десятка блестящих серебряных лент. Женщины по обыкновению собрали их и начали потрошить, но из разбухших внутренностей потекла вязкая черная жидкость, не похожая ни на воду, ни на жир, ни даже на загустевшую кровь. Тогда рыб швырнули в огонь, а запачканные ножи и доски выбросили из дома.

Назавтра уже сотни окуней, раковин-тапачтли[2] и каракатиц валялись на песке вперемешку с клубами водорослей; все вокруг них было запачкано липкой чернотой. Сначала атлаках пытались очистить берег: обмотав руки и ноги тряпьем, они собирали отравленный сор и отправляли в костры, но его влажность гасила пламя. Костры тлели, кашляя дымом, и гасли. На стенах Большого дома осела жирная сажа; воздух наполнился зловонием.

К шестому дню атлаках сдались. Тела самых разных тварей, чешуйчатых и голых, костлявых и бескостных, грудами лежали у кромки воды. Отверстые рты и голые жабры сочились черным. Всеядные крабы убегали прочь, не решаясь поживиться этой добычей, и гниль не касалась ее: рыбы, моллюски и трава не разлагались, а застыли и отвердели, превратившись в куски уродливого темного янтаря.

На седьмой день море принесло чудовище.

***

Его нашла Мецноа.

Она проснулась рано, еще до рассвета, от того, что Дитя беспокойно ворочалось в колыбели. Пальцы с тончайшими розовыми перепонками загребали воздух, будто Дитя плыло куда-то во сне. Мецноа вгляделась в лицо, - светлое, как забытая атлаках луна, - и с тревогой отметила, что колыбель стала ему мала. Локти задевали бока, колени согнулись. Не потому ли Дитя так плохо спало?

“Нет, не поэтому. Всему виной проклятый ветер”, - подумала Мецноа. Почуяв ее взгляд, Дитя открыло глаза и залепетало что-то на непонятном наречии. Расставленные по полу сосуды с пресной водой замерцали, вторя его словам. Пока не случилось беды, Мецноа перекинула через шею широкую полосу ткани, уложила в нее младенца и выскользнула наружу через потайную дверь. Она знала, что Дитя успокаивает близость моря - найти бы только место с чистым песком! Но сколько женщина ни шла, ноги скользили по чешуе, щиколотки оплетали водоросли, а под пятками хрустели пустые панцири. Мецноа стало страшно, что в темноте она оступится и выронит драгоценную ношу. Пытаясь разглядеть путь, она низко склонила голову… и чуть не ударилась об него.

Сначала Мецноа показалось, что перед нею дом - такой же просторный, как тот, где жили атлаках, но не известково-белый, а темный, как сама слепота. Женщина обошла его посолонь, ища двери и окна. Она так пристально вглядывалась в смолянистые потеки и неровности на выпуклых боках, что не заметила, как Дитя свесилось из тряпичной колыбели и потянулось вперед.

Маленькая ладонь коснулась “дома” - и тот вдруг лопнул, как нарыв. Черная вода ручьями устремилась в море, оставляя на песке то ли корягу, то ли обглоданный остов сипактли[3]: нечто искореженное, перекрученное и давно потерявшее облик… но все еще живое. Хрустнули, придя в движение, кости. Чудовище уперлось в землю изломанными конечностями, не похожими ни на лапы, ни на плавники. Длинная шея вытянулась, отделяя от горы тела маленькую голову. Покачиваясь, та приблизилась к Мецноа. Пахнущее горечью и солью дыхание коснулось ее щек. Два горящих глаза уставились вниз, на женщину… Нет, на Дитя, которое она прижала к груди.

- Гемени ту[4], - сказала голова и упала, разбросав по песку длинные, будто стрекала медузы, волосы. Дрожь отвращения пробежала по хребту Мецноа. Она отпихнула голову ногой. Надо было созвать женщин с ножами и мужчин с копьями, чтобы они добили тварь…

А потом случилось нечто страшнее тумана, ветра и черной воды вместе взятых. Дитя подняло глаза, - зеленые, как море, - и сказало:

- Ма-ма… спаси… его.

***

Чудовище не шевелилось - только волны играли с его волосами, как с нитями прибрежных водорослей. За ночь мертвые морские твари облепили его со всех сторон, будто клочья черной пены. Атлаках сняли с лодок толстые сети - те, которыми ловили на глубине черепах-айотль - накинули на неподвижное тело и потащили прочь. Чудовище оказалось куда тяжелее великанов-айотль: веревки в палец толщиной трещали и гудели на разные голоса. Мужчины волочили ношу, скрипя зубами от боли, а на песке за ними оставалась глубокая, влажная, пахнущая кровью полоса.

Так прошло много часов. Атлаках почти выбились из сил. На пятнистой коже плеч и рук вздулись кровавые мозоли, колени дрожали и подгибались. Утешало только одно: чем сильнее разгорался свет дома, тем легче становилось чудовище - будто моллюск, иссыхающий от жара. К полудню они уже поравнялись с домом, а когда стены внутреннего покоя из раскаленно-белых стали, как почерневшее серебро, добрались до подножия гор.

Чудовище осталось лежать, как бросили, - завалившись на бок, запрокинув длинную шею; когтистые птичьи лапы скрючились и напоминали туго завязанные узлы. За все время пути оно не издало ни звука; только выступающие ребра слабо волновались от дыхания. Мужчины наломали веток деревьев и забросали его с головой, чтобы защитить от ночного холода. Женщины принесли блюдо жареных рыб и чистой воды в бадье размером с маленькую лодку. Чем еще помочь, они не знали - у атлаках давно не было ни болезней, ни лекарей, - а потому, оставив еду и питье, вернулись в дом.

На рассвете Мецноа пришла проведать незваного гостя и безо всякой радости убедилась, что тот еще жив. Чудовище не коснулось еды, зато вылакало за ночь всю воду, а после его вырвало выпитым вперемешку с черной жижей. Камни вокруг тела были мокрыми и липкими от потеков смолянистого вещества. Стало ли гостю лучше, Мецноа не ведала, но заметила, что его дыхание усилилось. Бока качались быстро, как опахала, которыми раздувают огонь; из легких выходил свист. Глаз чудовище так и не открыло и появления Мецноа будто не заметило.

Вернувшись в дом, она велела принести еще воды.

С тех пор каждое утро Мецноа приходила к горам, чтобы наблюдать за спящей тварью, - и замечала, как меняется ее облик. Непомерное тело исхудало и съежилось; горбатый хребет с зазубренными позвонками опал; шея, раньше походившая на мурену, стала длиной всего в пол-локтя; ребра уже не напоминали остов лодки, а конечности - переломанные снасти.

Теперь гость выглядел не так пугающе, но Мецноа все равно чувствовала отвращение. Присев на корточки, она разглядывала его, кривясь и цокая языком. От чудовища даже после холодной ночи поднимался противоестественный жар, проступающий красными пятнами на щеках. Кожа, прежде черная и маслянистая от жижи, посветлела, но волосы так и остались темными, будто навсегда впитали в себя отраву; длинные пряди облепляли гостя до самых щиколоток. Хвоста и жабр у него не было вовсе, а вместо клоаки между ног болтался какой-то нелепый отросток.

Хуже всего были глаза. Сейчас их закрывали складки двойных век, так что можно было подумать, что тварь слепа. Но Мецноа помнила ту ночь, когда они смотрели на нее…

Стало тихо - это дыхание чудовища прервалось. Мецноа замерла, с надеждой вслушиваясь: что, если оно все же умерло? Но существо вдруг захрипело, перевернулось на живот и зашлось громким кашлем. Оно раскрывало рот так широко, будто пыталось вытолкнуть наружу собственные внутренности. Кашель сменился рвотой. Чудовище уперлось локтями в землю, с трудом выплевывая сгустки, похожие на куски разрубленной печени; потом из горла хлынула черная вода. Она текла так долго, будто в желудке гостя был бездонный колодец. Лужа на камнях ширилась, почти коснувшись ног Мецноа, и та с криком отскочила. Ей пришла ужасная мысль: вдруг чудовище зальет этой чернотой весь мир? И Большой дом, и море, и воздух до самого неба?

Но тошнота остановилась. Чудовище утерло рот ладонью, поднялось во весь рост, пошатываясь, и Мецноа снова встретила его взгляд. Желтые угли, горячие, как парящая кровь; как вина, жгущая ее сердце. Она была уверена: чудовище видит ее насквозь и знает все тайны.

- Не бойся, - прохрипело оно на языке атлаках. - Я пришел не судить вас.

- А зачем? - с трудом выдавила Мецноа. - За… ним?

Губы гостя, испачканные черными потеками слюны, растянулись в улыбке.

- Не бойся, - повторил он. - Считай, что меня здесь нет.

***

Чудовище не соврало - с этого дня атлаках больше не видели его. Скоро море очистилось от черной воды, а трупы отравленных рыб и моллюсков исчезли в песке. Снова на берегу мерцали белые полукружья жемчужниц, и крабы сновали в полосах пены, выискивая себе добычу. Но Мецноа не забывала - чудовище все еще здесь: свило гнездо где-то в горах и наблюдает оттуда зоркими птичьими глазами. Правда, скоро ей некогда стало думать о госте.

Дитя росло.

Раньше оно проводило дни в колыбели, глядя на потолок - туда, где плясали блики от открытых сосудов с водой, - и улыбаясь игре отраженного света. Но всего за месяц колыбель стала ему мала. Дитя стало ползать между пузатых кувшинов, а вскоре и вовсе поднялось на ноги и зашагало - пусть даже вытягивая руки и оступаясь. От его случайных прикосновений сосуды с водой вспыхивали, как зажженные лампы. И голос его окреп - оно больше не лепетало и не плакало, а напевало странные песни:

- Море тянется к луне,

И волна бежит к волне,

Поднимается вода,

Зелена и холодна,

Нету в очагах огня —

Жемчуга горят во мгле,

Море тянется к луне,

И на дне лежит земля...

- Мое сокровище, - спросила Мецноа, - что такое “луна”? Где ты видело ее?

Дитя засмеялось и покачало головой:

- Нигде, мама. Она мне просто приснилась - такая большая и круглая, вся из серебра! Если ударить по ней рукой, она зазвенит.

Тогда Мецноа поняла, что медлить больше нельзя - хотя срок не настал, нужно было провести обряд. Атлаках стали готовиться: из закромов достали соленую рыбу и копченые яйца черепах, и каждый в доме теперь ел за двоих. Ночами разводили огонь и спали вокруг, чтобы тела сохраняли тепло. Наконец, когда атлаках набрались сил, мужчины подпоясались белыми ремнями, а женщины - красными и отправились в горы. Одна Мецноа осталась в доме с младенцем. Никто не удивился этому: для обряда она была слишком стара.

В прежние годы, многие десятки раз она поднималась туда - к озеру, окруженному переплетенными стволами ауэуэтль, и погружалась в прозрачную до синевы воду. Мецноа помнила, как холод обжигал тело, заставляя его дергаться и извиваться; как конечности мужчин и женщин сплетались в древнем танце, сводя их все ближе и ближе, пока кровь приливала к набухшим клоакам…

Но это было давно. Больше ей не войти в озеро с остальными - и не потому, что она уже не может принести икры. Мецноа огляделась, будто ищущий поживы вор, убедилась, что вокруг ни души - даже Дитя заснуло, сунув палец в рот, - и только тогда задрала подол рубахи. На левой ноге темнел кусок кожи, похожий на присосавшуюся к бедру пиявку. Девять лет назад, во время предыдущего обряда, он был размером с отпечаток мизинца, а теперь разросся почти до ладони. Мецноа коснулась нароста - твердый, как раковина. Сколько она ни втирала мазей, сколько не пила отваров, он не исчезал. Она думала даже отрезать его, но что толку? На правой ноге уже появилось похожее пятно.

Вечером мужчины вернулись в Большой дом, усталые и опустошенные. Женщины останутся в горах еще на несколько дней - пока весь тростник в озере не будет оплетен бусинами икринок. Еще месяц зародыши проведут в воде: их прозрачные оболочки разбухнут, нальются голубым светом, внутри созреют трепещущие сердца - и тогда настанет время Мецноа…

- Мама, могу я пойти в горы с тобой? - раздался тихий голос. Вздрогнув, она поспешно опустила подол и ответила, стараясь не выдать страха:

- Нет, Дитя. Тебе нельзя в горы - там живут чудовища.

- Чудовища? Какие они? Как их зовут?

- Очень страшные - черные, с огромными зубастыми пастями. Они едят таких, как мы; а зовут их шолотли[5].

***

Сны отступили от него, как море во время отлив; теперь Дитя скучало. Во внутреннем покое не было ничего, кроме кувшинов с очищающейся водой да дыры в потолке. Там серело небо, всегда одинаковое - рассыпчатое и влажное, состоящее из слоистого тумана. По нему не плыли облака и не летали птицы; не видно было ни луны, ни солнца, ни движения звезд.

Мама испугалась, когда оно заговорило о луне. Почему?.. Луна была совсем не страшная, светлая и звонкая, как серебряный колокол. Дитя помнило ее песню и даже попыталось выбить ее из белых боков кувшинов; но те только глухо гудели, не производя нужного звука.

Мама старалась развлечь его: приносила пестрые раковины, панцири морских ежей и шипастые клешни крабов, показывала, как сплести из них бусы и браслеты, загадывала загадки и пела колыбельные. Но стоило ей уйти, как Дитя снова начинало тосковать. Поэтому утром, когда Мецноа пришла во внутренние покои с сумкой сушеной рыбы и большим коробом за плечами и сказала: “Я уйду в горы на три дня. Миштли будет навещать тебя”, ему захотелось расплакаться.

Мецноа отвернулась, наполняя водой бурдюк из рыбьего пузыря. И тогда Дитя впервые решилось ослушаться матери: приоткрыв крышку короба, оно забралось внутрь и затаилось. Женщина не заметила ноши: примостив короб за спиной, она открыла потайную дверь и вышла из Большого дома.

Миновав путь до гор, Мецноа стала ловко взбираться по тропе к озеру. Еще до темноты впереди показались зеленые макушки ауэуэтлей… но тут земля дрогнула под босыми ступнями. Мецноа тут же упала, распластавшись на животе и слушая всем телом: снизу доносилось глухое, низкое ворчание. Идти дальше в сумерках было опасно. “Лучше переждать”, - решила женщина, стянула с плеч мешающий короб и, оставив его у приметного раздвоенного камня, скрылась в роще.

Дитя не заметило этого: убаюканное покачиванием шагов, оно спало - а проснулось уже в тишине и темноте. Встав на цыпочки, попыталось выбить плетеную крышку, но роста не хватило. Пришлось привалиться к стенке короба, чтобы тот упал на бок и сам открылся.

- Мама? - позвало Дитя, выглядывая наружу. Вокруг не было ни души: ни Мецноа, ни других атлаках, ни даже вездесущих птиц. Только парили сладким духом голубые почошочитли[6], да покачивались стрелы дикого лука с бледно-лиловыми соцветиями. Дитя протянуло руку, коснулось одного пушистого шара - с него поднялось большое светящееся насекомое и, гудя, полетело прочь. Дитя удивленно моргнуло и пошло следом за огоньком. Трава резала пухлые икры, камни впивались в мягкие пятки, но оно не отступало. Наконец, насекомое зависло в воздухе, будто приглашая схватить себя. Дитя растопырило пальцы, подалось вперед… и полетело вниз.

Плеснули волны, глотая его целиком. В рот полилась теплая жидкость с привкусом мела. Дитя закашлялось, отплевываясь, но удержалось на плаву и завертело головой в поисках выхода. Сверху нависал зубчатый свод, обвалившийся посередине: через эту дыру оно и упало в пещеру, похожую на колодец с прозрачной голубой водой. С одной стороны подземное озеро уходило в толщу гор - там было темно и глубоко; зато с другой светлело узорчатое дно, выложенное слоями известняка, и стены покрывали ступенчатые белые наросты, по которым можно было забраться наверх. По-лягушачьи загребая руками и ногами, Дитя поплыло к ним… Но вдруг вода задрожала от глухого, низкого рева. По поверхности озера пошла крупная рябь, плеща в лицо; пещеру наполнило эхо. Перевернувшись на спину, Дитя посмотрело назад.

Из дальней глубины выплывала огромная тень и потянулась к нему - точь-в-точь сложенная пригоршней ладонь с морщинистой черной кожей. Голый хвост покачивался, как рулевое весло; на широкой морде вспыхивали огоньками два круглых зрачка.

- Ты шолотль? - спросило Дитя, поймав взгляд твари. Имя будто бы разозлило ее: утробно загудев, она с бульканьем ушла под воду. Дитя закружилось на месте, глядя, как под ним течет бесконечно-долгая спина; как распахивается рот, усеянный мелкими острыми зубам. Оно зажмурилось от страха. Ступни лизнуло что-то теплое - наверное, язык чудовища…

- Эй, - раздался чей-то голос. - Выбирайся оттуда.

Дитя открыло глаза и вскрикнуло: вода была красной. Шолотли валялся на дне, голова отдельно от тела. Облака крови толчками выходили из его толстой, как столетний ауэуэтль, шеи. Взбивая розовую пену, Дитя доплыло до края озера и вылезло на белые камни. Там его поджидал незнакомец в странной одежде, какую атлаках не носили, - плотной и тяжелой, закрывающей тело от подбородка до пят.

- Я знаю тебя, - сказало Дитя, переводя дух. - Ты тот, кто вышел из моря!

Незнакомец - или знакомый? - медленно кивнул.

- Можешь звать меня Сипактли - так ведь меня обзывают лягушки, да?.. Вот, держи, - он вынул из-за пазухи отрез сухой и чистой ткани. Дитя стащило пропитанную кровью рубашку и тщательно обтерлось: запах соли и железа вызывал тошноту. - Что ты делаешь здесь посреди ночи? Разве мать не говорила тебе, что нельзя покидать дом?

- Откуда ты знаешь?

Сипактли сощурил желтые глаза. Кажется, он веселился - но его улыбка пугала, как раззявленная пасть шолотля.

- Мама пошла в горы, а я с ней. А потом она куда-то исчезла…

Тут Дитя наконец расплакалось, утирая щеки кулаком.

- Тише, тише. Никуда она не делась - просто прячется. Вон там, - Сипактли ткнул куда-то когтистым пальцем. Дитя подняло голову, но ничего не увидело. - Скоро вернется, как и обещала. И тебе тоже пора.

- Погоди! Что ты сделал с ним? - спросило Дитя, указывая на озеро, где переломленным деревом лежал шолотль. Тот не двигался; огоньки-зрачки потухли.

Сипактли только хмыкнул, отмахиваясь. Широкий рукав распластался в воздухе… И Дитя вдруг оказалось во внутреннем покое Большого дома. Небо над люлькой побелело, от сосудов с водой к потолку поднялись серебряные блики. Свет нового дня прогнал дурные сны.

Но если ему все приснилось, почему во рту стоял вкус крови?

***

Встав на крышку кувшина, Дитя дотянулось до дыры в стене, размером с панцирь морского блюдца[7]. Ее края затянул нарост из мутного, но тонкого перламутра - сквозь него можно было различить дальний край берега и тропу, ведущую в горы. Дитя наблюдало за ней уже два дня, и на третий наконец увидело Мецноа: та медленно шагала по горячему песку, увязая по щиколотки. Пятнистая голова от усталости моталась из стороны в сторону; плечи согнулись под тяжестью плотно закрытого короба.

Вернувшись в Большой дом, Мецноа оставила ношу где-то во внешних покоях и сразу пришла к нему, вытягивая руки для объятий. От нее пахло тиной и соком водных растений. В перистых жабрах запуталась ряска; рубаха испачкалась и порвалась на подоле. На секунду Дитя увидело темную отметину на бедре матери: черная и сморщенная кожа, будто вырезанная из спины шолотля… Заметив, куда оно смотрит, Мецноа испуганно одернула ткань.

- Я так скучала по тебе, - сказала она, но так и не обняла ребенка, вместо этого протянув ему двустворчатую раковину. - Вот, это с гор.

Дитя улыбнулось и приняло подарок. Ракушка раскрылась в его ладонях: в уже подсохших пленках внутренностей переливался неровный мелкий жемчуг. Его было так много, что несколько жемчужин упало на пол, стуча, как…

…Дождь, что ночь принесла: серебра без числа…

Голова закружилась. Дитя выронило раковину, и жемчуг брызнул во все стороны, покатился в тень за кувшины.

- Что с тобой? - вскрикнула Мецноа, бросаясь к нему. Но Дитя не могло объяснить и только расплакалось, еще больше напуганное страхом матери.

***

Скоро слезы высохли, но вот странная тревога никуда не делась. Она толкалась и гудела между ребер, как пойманный в кулак жук. Уже давно наступила ночь, а Дитя все не могло уснуть, да еще и со стороны моря доносился какой-то шум.

Встав на другой кувшин, Дитя снова прильнуло к дыре в стене - на этот раз, выходящей на берег. Из-за сизых потеков перламутра все было, как в тумане: в воздухе плыли размытые огоньки, а под ними шли атлаках в белых рубахах, перепоясанных пестрыми веревками. Среди них была женщина в венце из рогатых кораллов, с широким ремнем из похожих на чешуи пластин. Ее лицо расплывалось, но Дитя было уверено, что это Мецноа.

Атлаках двигались молча - только шуршали подолы, да потрескивали факела. В песок воткнули треножник с большой чашей наверху. Женщина в венце нависла прямо над ним; слева и справа встали двое помощников. Один вложил в правую руку Мецноа нож. Второй подал прозрачный шар в пол-локтя шириной; тот водянисто трясся в пригоршне. Ловким движением Мецноа вскрыла его, сунула внутрь пальцы и выдернула клубки потрохов: их она опустила в чашу, а остальное швырнула прочь. Помощник тут же подал следующий шар. Скоро у ног женщины лежали груды оболочек, похожих на вязкие тела медуз, а чаша до краев наполнилась блестящими, скользкими сгустками. Чем дольше Дитя смотрело на них, тем явственнее видело слабое подрагивание - они сокращались, как живые сердца. Его замутило, но перестать смотреть оно не могло.

Правый помощник забрал у Мецноа нож и подал ступку из горного камня. Женщина принялась толочь потроха так, будто готовила костяную муку, - на треножник и длинную рубаху брызнули темные капли. Наконец, содержимое чаши превратилось в густую жидкость. Тут же помощники засуетились, разводя под треногой огонь. Рыжие языки облизали и нагрели посудину: жижа внутри забулькала, запузырилась. Ее поверхность пошла дымом.

Атлаках молча ждали, склонив головы, сложив руки на выпуклых животах. Только когда огонь прогорел, и вся вода испарилась, Мецноа заговорила:

- Смотрите, - она подняла чашу, показывая толпе. Стенки изнутри покрывал толстый налет из красных кристаллов. - Вот наша жертва. Мы приносим ее, чтобы свет не сжег небо; чтобы тьма не затопила землю; чтобы мир не сдвинулся с места. Пусть каждый поест от нее.

Помощники соскоблили каждый по щепотке порошка и обошли всех атлаках, вкладывая вымазанные им пальцы каждому в рот.

- Я поем от нее, - Мецноа лизнула край чаши широким языком. - А теперь - пусть Дитя поест от нашего стола.

Сказав так, она сняла с пояса плоский скребок и стала вычищать кристаллы. Те падали на подставленную вернувшимися помощниками ткань, как крупная морская соль… если бы та была алой.

Дитя смотрело, не моргая, до рези в пересохших глазах. Оно помнило эту соль - ею Мецноа приправляла размоченный мякиш и вареную рыбу. Оно помнило вкус - горький, щиплющий язык; и как оно плакало и плевалось, отворачиваясь от еды, и как Мецноа уговаривала его проглотить хотя бы кусочек…

Что было в той чаше?

Чем мама кормила его?

***

Огни погасли. Атлаках побрели обратно - в темноте, ничем не освещенные, они походили на белый клок тумана, ползущий с моря в сторону Большого дома. Медлить было нельзя: как только Мецноа вернется, ему в рот сунут эту отвратительную красную соль.

Дитя спрыгнуло с кувшина, впопыхах опрокинув его. Глина с хрустом раскололась, по полу широкой лужей растеклась вода. В ней что-то шевелилось - черные загогулины, похожие на личинки комаров, - но остановиться и рассмотреть их не было времени.

Дитя помнило, как открыть потайную дверь - Мецноа часто пользовалась ей, чтобы покинуть дом незамеченной. Раньше у него не хватило бы сил, чтобы отодвинуть заслон, но сейчас это получилось легко. С той ночи, когда стены дома впервые зашатались от ветра, его тело изменилось: руки стали крепче, пальцы - проворнее, и теперь, когда оно бежало прочь от моря, к сизым теням гор, ноги легко несли его вперед. Влажный песок был твердым и не хватал ступни; прохладный воздух обдувал щеки и жабры… Дитя было бы счастливо, если бы не ворочающийся в животе ужас.

Вот уже и подножие гор, и тропа наверх. С обеих сторон ее обступили серые валуны с пористыми боками: из дыр росли пучки травы и ползучие, звездчатые белые цветы, высовывали головы ящерицы и мохнатые шмели. В воздухе уже повеяло сладким запахом почошочитлей, но небо неумолимо светлело - и со стороны дома донесся ужасный шум. Завыли поющие раковины, застучали по черепашьим панцирям колотушки: его пропажу обнаружили, а значит, скоро начнется погоня.

Нужно было спрятаться как можно дальше в горах, но Дитя смогло пройти по тропе всего ничего. Подниматься было куда тяжелее, чем просто бежать по берегу; да еще и камни впивались в пятки, а жар наступающего дня сушил нежную кожу. Дитя, запыхавшись, остановилось.

- Спрячься здесь, - послышался вдруг голос Сипактли. Дитя завертело головой, но рядом никого не было. Зато оно заметило лаз под большим камнем, скрытый метелками мятлика. Прижимая локти к телу, оно заползло внутрь; земля крепко обняла его. - Теперь сиди тихо.

Дитя замерло, стараясь даже дышать пореже. Через некоторое время раздались встревоженные голоса, и на тропе показались семеро атлаках. Сквозь стебли травы видны были только их босые ноги: пятки, толстые от мозолей, и пестрые браслеты на щиколотках. Они были совсем рядом: вот-вот почуют его, выудят из норы, как рыбу из моря, и утащат обратно в дом… Но преследователи прошли мимо, не задержавшись. Дитя уже хотело вылезти наружу, как снова услышало голос:

- Подожди.

Минута тянулась за минутой, час за часом. Затекшие конечности жутко ныли, и кожа чесалась от торопливых прикосновений насекомых. Но стоило ему пошевелиться, как голос опять велел:

- Жди.

Дитя хотело расплакаться, но сдержалось. Закусив губу, оно стало покачиваться с боку на боку и бормотать колыбельную, выученную от Мецноа:

- Бел уаутли[8], да красен внутри,

Море у врат -

Спи, не смотри.

Море у врат, но не стучит,

Море тебя

Не разбуди́т.

И не войдет оно в ворота

В темной ночи

И никогда.

Если закрыты крепко глаза,

Морю попасть

В дом наш нельзя...

Дитя само не поняло, как заснуло. Его разбудили шаги: не найдя беглеца, атлаках в сумерках возвращались обратно. Они больше не говорили: глотки охрипли от криков. Когда преследователи скрылись за валунами, и вечерняя роса покрыла их следы, Дитя наконец вылезло наружу. Ему почему-то казалось, что Сипактли выйдет навстречу, но того нигде не было. Поозиравшись немного, Дитя пожало плечами и продолжило путь наверх.

Тропа долго вилась между укрытых зеленью валунов, выводя его то к журчащему ручью, то к прогнившему бреву, где устроили улей пчелы, пока одно место не показалось ему странно знакомым. Кажется, именно здесь Мецноа оставила короб? Дитя огляделось. Точно: вот и голубой ковер почошочитлей, и дикий лук с уже опавшими соцветиями! Где-то должна быть и дыра, ведущая в пещеру… Разводя руками траву, оно медленно двинулось вперед, пока земля не оборвалась.

Дитя встало, как вкопанное, и посмотрело вниз. На дне пещеры-колодца светлело озеро; в его воде, мутно-голубой от извести, лежало тело шолотля, разделенное на две неравные половины. Кто-то - может быть, вечно голодные рыбы? - уже успел объесть с него всю мякоть: и кожу, и мясо, и потроха. Из-за этого скелет, покрытый волнистыми наслоениями известняка, казался очень старым - и странно похожим на атлаках. Те же конечности, и бочковидное туловище, и хвост… Даже морда отличалась только огромным размером.

Страх пробежал по позвоночнику; Дитя отпрянуло от края. Что-то жуткое было в этих костях, хотя оно пока не могло понять, что. Но надо было идти дальше, и оно вернулось на тропу.

Шаг за шагом Дитя поднималось все выше, пока не оказалось в роще ауэуэтлей. Ветви старых деревьев нависали зеленым покрывалом, закрывая от неба еще одно озеро, с холодной и глубокой водой. Его берега были изрыты, будто тут плясало множеством ног. Дитя тоже подошло, чтобы напиться - жажда мучила нестерпимо. Но когда оно склонилось над поверхностью, чтобы набрать пригоршню воды, то увидело в корнях осоки прозрачный шар - такой же, как те, что потрошила Мецноа.

Зачерпнув шар вместе с илом, Дитя подняло его на ладони. Шар был легкий, скользкий на ощупь, весь заполненный студенистым веществом; в его сердцевине плавало что-то. Дитя присмотрелось: внутри свернулось кольцом маленькое существо с плоским хвостом и мордой, окруженной с перистыми жабрами. Оно походило на желток в яйце, но не золотой, а багряно-красный.

Зародыш зашевелился, перебирая лапами. Дитя выронило шар, - тот с плеском упал в воду. За спиной зашелестели крылья, будто с неба спустилась большая птица, и рядом сел Сипактли.

- Я не понимаю, - простонало Дитя, поднимая на него взгляд. - Эти… штуки, которые мама принесла с гор. Внутри спрятаны атлаках, только красные и маленькие. И шолотли - это ведь тоже атлаках, да? Только черные и большие!

Сипактли кивнул, поглядывая искоса желтым глазом.

- Зачем же тогда… Зачем они едят друг друга? - к горлу подступила тошнота. Дитя согнулось пополам, но из пустого желудка ничего не вышло; даже слезы отказались течь от жажды. - У мамы есть черное пятно на ноге, а еще она выше всех в доме. Она становится такой же, как шолотли, да?..

- Да. Это болезнь, - эхом отозвался Сипактли. Слово было скользким на языке, отдающим гнилыми водорослями; атлаках никогда не говорили его. И все равно Дитя поняло - и закричало, колотя по грязи:

- Все равно, все равно! Пусть даже мама станет шолотлем! Если атлаках и шолотли - одно и то же, пусть живет вместе с нами в Большом доме! - оно вдруг притихло, задумавшись. - Тот шолотль в пещере пытался съесть меня… Мама тоже попытается? И не вспомнит меня?

Сипактли покачал головой.

- Нет. Это старость.

Еще одно слово, которое Дитя не знало: расползающееся во рту и липкое, как перезрелый плод.

- Я не понимаю!

Наконец Сипактли повернул к нему лицо - худое и белое, как череп на дне озера, - и заговорил ровно и медленно:

- Здешний народ зовется “ашолотли”[9]; я встречал их раньше. Они - как оборотни с двумя обличьями. Когда ашолотли рождаются, в их теле много вещества, замедляющего рост, - это красная соль, которую выпаривала твоя мать. Благодаря ей ашолотли живут как дети - как атлаках. Но если они живут слишком долго, запасы соли иссякают. Тогда атлаках превращаются в шолотлей. Это меняет и тело, и разум. Поэтому твоя мать не вспомнит тебя… Зато она будет жить вечно.

- Вечно? - повторило Дитя. Речи Сипактли казались простыми, но оно никак не могло уразуметь их смысл. - Разве бывает иначе? Разве бывает…

Оно замолчало. Перед глазами встали кости в озере: обглоданный хребет, покрытый известью череп. Вот оно, потерянное слово, горькое и жгучее, - смерть.

Сипактли смотрел на Дитя, по-птичьи склонив голову. Губы раздвинулись - провал между ними чернел так, будто Сипактли был полым внутри. Казалось, вместо слов из его рта сейчас полезут покрытые анемонами крабы, но Дитя услышало только:

- Бывает.

- Тогда почему здесь не так?

- Из-за тебя, конечно, - Сипактли встал; складки одежды с шорохом опали, превращаясь в крылья. - Пойдем. Я все покажу.

***

Когтистые лапы крепко сжали плечи, но Дитя даже не подумало вырываться. Зашумел ветер, зашелестели перья - и в мгновение ока они оказались на самой вершине горы. Сипактли опустил его на землю и велел, вытягивая крыло - нет, уже пятипалую руку:

- Смотри!

Отсюда было видно далеко-далеко. Дитя разглядело и стену тумана, перетекающую в сизое небо, и море, похожее на пластину зеленой меди с бело-голубой патиной пены, и полумесяц берега, окруженный горами, и все покои Большого дома - круглые и узорчатые, как панцири морских ежей. Посредине возвышался самый большой - внутренний - покой. Его стены даже в полночь испускали слабое свечение.

- Я пришел из-за тумана, - наконец нарушил тишину Сипактли. - Ты знаешь, что там?

Дитя замотало головой. Оно и подумать не могло, что за туманом что-то есть!

- Там черная вода. Одна она на долгие годы пути, - сказал Сипактли. Его пальцы будто сами собой заскребли по запястью, и без того покрытому красными полосами. - Все потому, что черная вода тянется к свету - хотя сама сгорает в нем и выпаривается в туман. Туман - вот он, а свет… Это ты.

- Я?!

- Не думай об этом - тебе ни к чему. Просто знай: этот мир - жемчужина на темной глубине, и он есть только из-за тебя. Вода, которую пьют атлаках; тепло, которое согревает их; воздух, которым они дышат… Их слишком долгая жизнь - такая долгая, что они могут стать шолотлями, - все это даешь им ты. Поэтому больше всего они боятся, что ты их покинешь.

Дитя застыло, прижимая руки к груди. Внизу, на берегу, в окнах Большого дома горели огни: его обитатели не спали. Наверное, решали, где будут искать беглеца завтра. Мучившая его загадка вдруг разрешилась, но радости это не принесло.

- Они давали мне соль, которая мешает расти, потому что боялись, что я вырасту и смогу уйти? Но теперь… Что мне делать теперь?

- Это ты мне скажи, - Сипактли странно посмотрел на него и щелкнул длинными когтями. - Хочешь, оставайся; а хочешь, я могу забрать тебя туда, откуда пришел сам. Но учти: как только уйдешь, все здесь исчезнет. Каждый гад в море, каждая птица в небе и червяк в земле - и, конечно, все атлаках до единого - захлебнутся в черной воде. Зная это, что ты выберешь?

- Я… - Дитя задумалось. Оно точно знало, чего не хотело - чтобы атлаках убивали своих детей ради красной соли; но оно не желало им утонуть в черноте. Ведь обитатели дома все равно заботились о нем - и мама, когда пела ему колыбельные, пела их с любовью. - Я оста…

Вдруг в ушах зазвенело - так сильно, что Дитя потеряло равновесие и упало на колени. Туман вспыхнул, как тонкая бумага, и в мгновение ока исчез в ослепительном пламени. Все небо превратилось в стену огня. Море стало как прозрачное зеленое стекло, у горизонта налившееся раскаленной белизной; каждая черепаха и рыба в нем теперь была видна, просвеченная насквозь, до самых костей.

- Поздно выбирать, - прошептал Сипактли, и на его лице, озаренном пляшущими всполохами, проступил ужас. - Бежим!

Огонь уже сожрал море, и теперь принялся за берег. Песок тек реками и ручьями раскаленного стекла: они омывали порог Большого дома, все прибывая, пока тот не стал медленно погружаться вниз. Атлаках никогда не боялись утонуть в воде, но теперь они тонули в вязкой и жадной земле.

Сипактли кричал что-то, но Дитя не могло разобрать слов. Оно задыхалось: из-за взвеси испаренной соли казалось, что вместо воздуха оно глотает густую кровь. В ушах раздался звон: тонкий, нарастающий, распирающий череп изнутри. Все заплясало перед глазами - и остов дома, насквозь просвеченный огнем, и стебли дикого лука, танцующие в горячем ветре, и приближающаяся стена пламени, чей рев был подобен тысяче раковин…

- Проснись, - сказало пламя.

Примечания:

[1] Вымышленное название народа из корней “атль” (науатль, вода) и “тлаках” (науатль, люди). Примерный перевод - водолюды.

[2] Тапачтли (науатль) - “морская раковина” в целом, или гребешок Nodipecten subnodosus. Иногда также означает коралл.

[3] Сипактли (науатль) - крокодилоподобное чудовище

[4] Gm.n.i tw(ег.) - [я] нашел тебя

[5] Шолотль (науатль) - может переводиться как “чудовище”. Псоголовое божество ацтекского пантеона, темный близнец Кецалькоатля, связанный грозой, огнем, миром мертвых, уродствами; а еще покровитель близнецов и игры в мяч

[6] Почошочитль - вымышленное название растения, из корней “почотль” (пух) и “шочитль” (цветок). Мне представляется чем-то вроде агератума мексиканского

[7] Морские блюдечки (patellidae) - водные улитки с плоской раковиной

[8] Уаутли (науатль) - зерно амаранта (Amaranthus), из которого делают съедобную муку

[9] Ашолотль (науатль) - больше известен нам как "аксолотль". Это неотенический вид, способный к размножению без перехода во “взрослую” стадию развития. При некоторых условиях аксолотль все же может превратиться в саламандру (мексиканскую амбистому), отличающуюся и внешним видом, и образом жизни.

NB Настоящие аксолотли работают не так, и эликсир вечной молодости из них не добудешь. Не повторяйте в домашних условиях!

СТРЕЛА II

...я оделся в их одежды, чтобы они не подозревали меня как пришедшего извне, чтобы взять жемчужину, и не подняли змея против меня

Гимн жемчужине

☿ Элайос

☿ ЭЛАЙОС

Темнота сомкнулась, как пасть шолотля, - с влажным хлюпаньем. Не стало видно ни зги, и уши заложило, но Дитя не испугалось. Ему подумалось: лучше попасть в тугое, булькающее едкими соками брюхо чудовища, чем соприкоснуться с тем страшным огнем. Лучше ослепнуть, чем видеть его свет; лучше оглохнуть, чем слышать выворачивающий наизнанку зов…

Темнота не пахла ничем и не имела вкуса. Из чувств осталось только осязание: шершавой чешуи, большой, как панцирь черепахи-айотль, и чего-то мягкого и щекотного, - наверное, птичьего пуха. Из-под нежных, липнущих к шее волокон шел почти невыносимый жар: спина горела, а вот живот и щеки покусывал холод. Дитя поглубже зарылось в тепло, выпростав только левую руку, чтобы ощупать темноту. Она вся состояла из перьев.

- Сипактли? - позвало Дитя. - Это ты?

Никто не ответил - только стучало, отдаваясь толчками между лопаток, огромное сердце. Кокон из крыльев покачивался, как лодка на волнах, и в конце концов Дитя уснуло.

***

Его разбудил кашель. Сипактли стоял на коленях, опираясь на руки - из предплечий еще торчали остовы слипшихся, будто вымоченных в смоле перьев, - и пытался вытолкнуть из глотки густую воду. Та выходила с трудом, так что он хрипел и отплевывался. Когти, забитые чернотой, до крови царапали горло.

- Что с тобой? - вскрикнуло Дитя. - Чем тебе помочь?

Сипактли повернул голову, - из-под волос сверкнули круглые желтые глаза, - и прохрипел:

- Дай мне… своей… крови.

- Бери! - выпалило Дитя, протягивая руку. Его спутник оскалил острые зубы, - сейчас как вопьется! Дитя зажмурилось, отворачиваясь, но вместо хруста костей услышало смех. Сипактли хохотал, кашлял и снова хохотал - и от этого сотрясения из его нутра наконец-то вылилась отрава. Он сел, утирая губы, и сказал почти весело:

- Не умеешь ты торговаться с колдунами. Смотри, как бы тебе это не вышло боком.

Дитя почесало затылок. Пальцы зарылись в мягкие кожистые отростки, которые взрослые атлаках заплетали в косицы, - те как будто стали на целую ладонь длиннее.

- Колдуны - это кто?

- Это такие, как я.

- А! Те, кто много всего знает? Ты ведь знал и про шолотлей, и про красную соль, и про… - начало перечислять Дитя; и тут память, прятавшаяся до поры до времени, разом вернулась. - Сипактли! Что случилось с атлаках? Раз мы ушли из Большого дома, они теперь исчезнут?..

- Они уже исчезли. Но не по твоей вине: их сожрало пламя.

- Да что это за пламя такое?! Откуда оно взялось?

- Оно пришло за тобой, - ответил Сипактли, уставившись на Дитя своими немигающими глазами.

- За мной? Зачем я ему? Погоди… Ты говорил, что я - свет… И оно тоже светилось. Оно как я? Или я как оно?

Сипактли поморщился, будто проглотил кусок рыбы с желчью, и постучал когтем по виску:

- Само подумай. Твой свет добрый - он давал жизнь атлаках и всем тварям на земле и в море. А тот свет злой - все, чего он касается, гибнет. Что у вас общего?.. Но нам нельзя оставаться здесь надолго. Идем.

Колдун встал, отряхивая подол промокшего платья. Под ноги ему упали капли черной воды, блестящие, как крупный бисер.

***

Пока Сипактли искал дорогу, Дитя рассматривало место, в котором они оказались. Пещера это была или чье-то жилище? Вроде бы волны черной воды, ленивые и липкие, накатывали прямо на щербатый пол… Но во впадины стен, как в глазницы, кто-то замуровал круглые стекляшки; внутри тускло тлели не то волнистые грибы, не то утопленные в масле бескостные существа.

- Нам туда, - наконец решил Сипактли, указывая на хлипкую лестницу. Ее верхние ступени терялись в темноте, а нижние разъели влага и плесень, но колдун без опаски зашагал вперед. Ступени не скрипели под его весом, зато отчаянно взвизгнули, стоило ребенку двинуться следом. Вздрогнув, Дитя бегом припустилось за спутником.

Спина колдуна покачивалась в тусклой зелени воздуха; полы одежды чуть развевались, будто он не шел, а плыл через мутную воду. На вершине лестницы Сипактли остановился, повел пятернею - и в камне открылась дверь, круглая, как луна. В лицо дохнуло гнилью и отсыревшими благовониями.

Кажется, они попали в оставленный хозяином дом. Внутри было холодно и темно. Дитя уже испугалось, что они переломают все кости, блуждая в сумерках, - но, куда бы Сипактли ни повернул голову, лампы на стенах выпускали длинные и трескучие языки огня. В их дрожащем свете колдун и ребенок шли коридорами, обитыми лакированным деревом, - те ветвились и множились, как отростки красных кораллов. Пол устилали ковры; когда-то пышные и узорчатые, они так пропитались влагой, что ступить противно: босые ступни будто вязли в клубах придонных водорослей. Пятна воды расползлись и по расписному потолку, где облака и летучие мыши превратились в разводы багрянца, зелени и синевы; и по вздувшимся доскам, на которых вперемешку росли грибы и нежная, полупрозрачная трава.

В доме не было ни души, но из-за вездесущей воды он наполнялся звуками: стуком капель; журчанием ручейков, бегущих под ногами; вздохами и скрипом проседающего дерева. Они будто попали в чрево тонущего корабля, где бока уже дали течь, а остов еще держался - но от его натужных стонов по коже бежали мурашки.

Иногда навстречу попадались двери, но Сипактли не сворачивал с дороги. Зато Дитя замедлило шаг и заглянуло в одну, приоткрытую. За ней был зал, такой огромный, что весь Большой дом уместился бы в нем целиком. Посредине стоял стол, накрытый для праздника: на поросшей мхом скатерти поблескивали блюда со сгнившими плодами и подносы истлевшего мяса. Сорвавшаяся с притолоки капля упала ребенку на затылок, пробежала по лбу и скользнула прямо в рот. Тот вскрикнул, отплевываясь от горечи. Сипактли велел, не оборачиваясь:

- Не отставай.

Дитя послушалось и в покои дома больше не совалось, но все же засмотрелось на шкафы и сундуки, выстроившиеся вдоль стен. Пускай их днища просели, медь на разбитых замках потекла голубой патиной, а утопленные в лаке жуки и птицы потеряли перламутровые крылья: из-за бесчисленных дверец и крышек, как языки из пастей собак, вываливались несметные сокровища. Тянулись слюной нити жемчуга; белели зубами подвески из мутного нефрита… Больше всего ему приглянулась непонятная штука на длинной узорчатой ручке. Та торчала наружу, как бы приглашая взять себя, - и Дитя не устояло.

Вещица выскочила из сундука легче, чем мурена из рук. Это оказалось круглое стекло в узорчатой оправе. Его изнанку покрывала ртутная пленка; она потемнела от старости и пошла пятнами, как кожа атлаках, но в мутной глубине еще можно было различить свое отражение.

Дитя прежде видело его только в воде - всегда пляшущее, разбитое солнечной рябью, - но сейчас его черты проступали ясно. Выпуклые глаза, длинный безгубый рот, перистые жабры… Один-в-один взрослые атлаках. И все же что-то казалось неправильным. Дитя покрутилось и так, и этак, разглядывая себя со всех сторон, - и вдруг отражение мигнуло. Вскрикнув, Дитя запустило вещицу прочь. Раздался звон; из темноты брызнули осколки.

- Эй! - окликнул его Сипактли. - Ничего здесь не трогай.

- Ладно! - крикнуло Дитя и уже собиралось идти, но ноги что-то держало. Наклонившись, Дитя увидело между пятками и ковром тонкие золотистые нити, - будто оно наступило в лужу тягучего меда. Когда ступни кое-как удалось оторвать, нити остались стоять, покачиваясь наподобие тонких стебельков.

Внезапно его накрыла тень; Дитя обернулось в ужасе - но это просто Сипактли беззвучно приблизился и разглядывал золотую “траву”. Всполохи теплого света играли на лице колдуна, и на мгновение оно показалось молодым и даже красивым; но Сипактли тут же нахмурился, поднял ногу и затоптал нежную поросль. Из-под подошвы вылетело несколько хвостатых искр, и свет исчез.

- Надень это, - велел Сипактли, доставая из широкого рукава платья что-то вроде сандалий.

- Зачем? - спросило Дитя. Оно никогда прежде не носило обуви.

- Скроет следы. Помочь?

Дитя замотало головой, сунуло ступни в сандалии, и ремни сами обвили щиколотки, да так туго, что пальцы похолодели от застоявшейся крови. Теперь конечности казались непомерно тяжелыми; меньше, чем через сотню шагов на пятках вздулись мозоли, но, стиснув зубы, Дитя шаркало следом за Сипактли. Тот пошел медленнее. Дернув его за подол, Дитя спросило:

- Сипактли, а где мы? Что это за место?

Вместо ответа колдун отодвинул ширму из пестрой бумаги; за ней оказалось окно с узорчатой рамой и толстым зеленым стеклом. Сквозь него Дитя увидело… черноту. Движущуюся, жидкую черноту. За пределами дома была только вода.

- Это место - как и то, где ты жил раньше, - вроде пузырька в океане. Хозяин дома был колдуном: его воля еще держит эти стены. Но рано или поздно пузырек лопнет, и все здесь затопит… Не пугайся, это случится нескоро. Пока мы можем передохнуть.

- А откуда взялась эта вода?

- Из-за пределов мира.

- А где у мира пределы?

Сипактли вздохнул и взял с полки изящную игрушку - резные шарики из желтоватой кости, вложенные друг в друга.

- Здесь же ничего трогать нельзя, - буркнуло Дитя, насупившись.

- Мне можно, - ответил колдун и потряс вещицу так, что шарики внутри тихонько застучали. - Мир - как эта штука. В середине живут ашолотли, люди и другие существа из крови и плоти. Вокруг - владения духов и колдунов; они разделены на восемь небес. А сверху, как скорлупа, девятое небо, самое большое и прочное. Что за ним, никто раньше не знал; но потом один колдун превратился в птицу и пробил клювом все девять небес, - Сипактли тряхнул игрушку так, что отверстия на поверхности шариков совпали, обнажая костяное ядрышко внутри. - В дырку пролилась черная вода и потекла через девять небес, сметая все на своем пути… Так и появилось это место - река темноты и плавающие в ней обломки.

- Зачем же колдун так поступил? - удивилось Дитя.

- Да потому что мудак, - пробормотал Сипактли едва слышно и вдруг остановился - а Дитя, задумавшись, влетело в обитые позеленевшей медью ворота. Те громко зазвенели и разошлись.

***

Перед ними открылся внутренний двор дома, спрятанный под необъятной крышей. Подпертая тысячами резных балок, она напоминала заросший пестрой яшмой свод пещеры; в высоте на бронзовых кольцах покачивались тусклые, зеленоватые лампы.

Колдун и Дитя оказались на опоясывающей двор галерее; несколько широких лестниц вело отсюда вниз, к одичавшему саду. Растения в нем приспособились к вечному полумраку: деревья с узловатыми стволами лишились листьев, но по-прежнему давали плоды - сочные, с пушистой синеватой кожицей; по влажной коре бежали волны грибов. Над снопами травы, побледневшей без солнца, поднимались выгнутые спины мостов: когда-то их перекинули через ручьи, чьи русла давно пересохли. Дойдя до середине сада, Дитя и колдун увидели опустевший пруд, окруженный тремя нисходящими каменными ступенями. На каждой стояли изящные фигурки рыб, черепах и существ, похожих на бесхвостых шолотлей; во рту они держали крупные жемчужины.

- Сипактли! - воскликнуло Дитя, радостно дергая колдуна за платье. - Смотри, это атлаках!

- Это лягушки, - хмыкнул тот. - И ничего здесь не тро…

Но Дитя протянуло руку прежде, чем он успел закончить.

Лягушка была холодная, вся черная от патины; круглые глаза бессмысленно пялились в разные стороны. Жемчужина легко выпала из улыбающейся пасти - а следом за ней потекла вода… Нет, не вода - жидкий, блестящий, скользкий металл. Дитя выронило драгоценность; та подпрыгнула на ступенях раз, другой и укатилась прочь. Будто ждавшие знака, все остальные гады - и рыбы, и трясущие головами черепахи, - выплюнули из губ и клювов струйки ртути. Скоро весь пруд наполнился до краев.

- Ой, - сказало Дитя.

Сипактли вздохнул и потер лоб, будто у него вдруг ужасно разболелась голова.

- Ладно, - выдавил он наконец. - Остановимся здесь. Тебе нужно отдохнуть и поесть.

Стоило ему сказать это, как Дитя поняло, что живот сводит от голода, а колени дрожат от усталости. Сипактли щелкнул пальцами, и под деревом, обсыпанным перламутровыми цветами, загорелся летучий огонек. Сняв с плеч длинную накидку, колдун расстелил ее на земле.

- Садись.

Дитя опустилось на шуршащую ткань; та оказалась мягкой, как пух. Сипактли протянул ему две плошки: одну горячую, дышащую паром, одну холодную. Дитя уже не удивлялось берущимся из ниоткуда предметам, но содержимое посуды изучило с подозрением. В первой плошке была каша из белых, разваренных зерен; во второй - чистая вода.

- А ты не будешь есть? Сипактли покачал головой. Подперев подбородок рукой, он наблюдал, как Дитя хлебает кашу - так внимательно, что тому стало не по себе. Но сама еда была вкусной и непривычно сладкой; от нее по телу разлилось сонное тепло. Зевнув, Дитя свернулось на подстилке и прикрыло глаза полупрозрачными веками. То ли минуту, то ли час оно плыло в полудреме, слушая, как колдун что-то напевает под нос и подбрасывает пощелкивающий костяной шарик. Лепестки дерева опадали и кружились в воздухе, как какие-то большие, белые мотыльки…

“Они летят на свет, - плыла в голове мутная, сонная мысль. - А если я свет, то они летят ко мне…”

Вдруг ему послышалось, будто рядом зашелестели птичьи крылья. Шум прогнал дрему; Дитя село, потирая глаза, и огляделось. Сипактли нигде не было.

“Наверное, ушел разведать дорогу”, - успокоило Дитя само себя; но просторный двор вдруг показался ему маленьким, сжимающимся пузырьком. Скрип балок и влажный блеск лака напоминали о том, что дом со всех сторон обступила вода. Что, если она раздавит потолок, сорвет лампы с петель и потечет вниз длинными черными потоками, захлестывая сад, лестницы, галереи и коридоры?..

Дитя потерло грудь, пытаясь избавиться от ворочающейся внутри тревоги, и встало с подстилки. Странно, но подаренные колдуном сандалии теперь сидели, как влитые - будто успели прирасти к ногам. Дитя вприпрыжку спустилось к пруду и склонилось над гладкой поверхностью, разглядывая свое отражение. Что же в нем было не так?

- Сипактли скоро вернется, - сказало Дитя глядящей из пруда морде с зелеными глазами. - Спрошу у него.

- Если вам скучно, молодой господин, то до его возвращения я могу составить вам компанию, - ответила та. - Ведь я тоже, признаться, страдаю от одиночества.

- А ты кто? - спросило Дитя, попятившись назад. Поверхность пруда вспучилась, будто из глубины всплывала огромная рыба, но вместо хребта и плавников из нее поднялось нечто, размером и видом напоминающее ребенка - только вместо плоти, костей и кожи оно состояло из текучей ртути. На месте лица блестело гладкое зеркало, в котором Дитя видело самого себя.

- Всего лишь несчастная душа, молодой господин, - отвечал двойник, печально понурив голову. - Душа, которая томится от скуки и тоски. Вы с товарищем - первые гости этого дома за много лет, а уже спешите уйти… Какая жалость! Но пока он не вернулся, почему бы нам не скоротать время за беседой или игрой?

Голос призрака дрогнул - кажется, ему и правда было одиноко в этом огромном и пустом доме. Поддавшись жалости, Дитя протянуло:

- Ну, хорошо, наверное… А во что будем играть? - Я бы мог предложить майдзян или вэйци, но - увы! - для них нужны доски и кости… А, впрочем, есть игра, для которой хватит одних лишь слов. Сыграем в загадки, молодой господин?

Дитя кивнуло.

- Хорошо, хорошо, - прошелестел призрак, и хотя у него не было губ, в голосе слышалась ухмылка. - Тогда перечислю правила: каждый из нас загадывает по любой части своего тела, будь то большой палец, селезенка или даже слюна. Если противник отгадает - то забирает ее себе; если не отгадает - отдает свою. Нельзя нарушать очередность ходов и нельзя загадывать все тело целиком. Я начну.

Дитя и моргнуть не успело, как двойник прочитал нараспев:

- Два брата похожи, как капли воды,

И различны, как солнце с луной,

Один не знает забот и беды,

Не знает покоя второй,

Один стрела, второй - тетива.

- Я так не играю! - крикнуло Дитя. - Что за глупые правила!

- Э, нет, молодой господин. Так не пойдет: глупые или не глупые, правила надо соблюдать. Или угадывайте, или я сожру вас целиком, - отозвался призрак, и к его тихому голосу примешалось голодное урчание. Ртутные волны выплеснулись из границ пруда и поползли к ребенку.

- Ладно, ладно! Это… - тут Дитя поняло, что от страха напрочь забыло загадку, а потому выпалило наугад. - Глаза?

- Нет, ладони! Вот эти самые, - захихикала тень и всплеснула в воздухе перепончатыми конечностями; живая плоть на запястьях плавно перетекала в металл. Дитя подняло пятерни к глазам - на их месте светлели ровные, зеркальные срезы. Никакой боли оно не чувствовало, но от этого было еще страшнее: так можно целиком исчезнуть и не заметить. - Ваша очередь загадывать, господин.

- Я… Эээ… - все слова вылетели из головы. Дитя не могло вспомнить ни одной загадки, да что там - даже куска тела!

“Что же сказать? Говорить… язык… рот… Ага, вот его и загадаю!” - подумало оно и, запинаясь, пробормотало:

- Без ночи темно,

Без воды влажно,

Как огонь, все сметет,

Как ветер, поет.

- Хах! Да вы не мастер загадок. Это рот, - ответил двойник, и на его лице тут же разошлась тонкая трещина улыбки. Дитя потянулось к лицу, но пальцев уже не было; хотело заговорить, но губы будто приклеились друг к другу. - Моя очередь.

Раздвоенная ива пляшет,

Два ростка от одной души

Танцуют под ветром, и даже

В безветрии и тиши

Все плещут зеленой одеждой.

Дитя жалобно замычало, пытаясь ответить - точнее, объяснить, что ответить не может. Но тень только расхохоталась:

- Неверно! Это руки, - теперь все конечности двойника от пальцев до плечей стали живыми; Дитя скосило глаза на свои обрубки и тихонько заскулило. - Ваша очередь, молодой господин. Но вы поторопились, проиграв рот… Как же вы будете загадывать загадку? Ай-ай-ай… Придется съесть вас просто так.

- Погоди-ка, - возразил кто-то. Дитя подняло глаза: на верхней ступени, ведущей к пруду, сидел Сипактли. Полы одежды свешивалась вдоль тела, как темные крылья. - Раз мой спутник не может говорить, это сделаю я.

- Нет! - взвизгнул призрак, да так отчаянно, что ртуть плеснула на камни. - Это не по правилам!

- Да ладно? - притворно удивился колдун. - Я ведь знаю эту игру. У нее всего три правила: не загадывать тело целиком, ходить по очереди - а сейчас как раз твоя очередь отгадывать. Ну и, разумеется, ты получишь то, что я загадал, или отдашь мне свое. Так что все в порядке. А теперь слушай мою загадку:

Спал я долго, да во сне

Смерть моя явилась мне,

Заползла в открытый рот

И змеей внутри живет.

Ядом жжет, петлей душит,

Камнем на сердце лежит,

Точит кости, как ножи,

Что загадано, скажи.

Пруд пошел мелкой рябью, будто затрясся от страха. Призрак замотал головой, прикрываясь руками - словно колдун содрал с него одежду; из ворованных губ вырвался сдавленный стон.

- Ну же, - подбодрил Сипактли. - По глазам вижу, ты знаешь ответ. Давай, скажи.

- Не надо! Не хочу!

- Ну-у, - протянул колдун, подбрасывая в воздух костяной шарик. - Это ведь не по правилам. Если не ответишь, я заберу то, что принадлежит тебе.

- Нет, нет, нееет… - с зеркальной кожи призрака потом катилась ртуть. - Ладно, я скажу! Это сюаньшуй, темные воды.

- Верно, - улыбнулся Сипактли, сжимая игрушку в кулаке так, что та треснула. - А теперь возьми свою награду.

Вдруг ручейки, все еще текшие изо ртов лягушек, рыб и черепах, разом иссякли. В бронзовых глотках забулькало, засипело - и наружу вырвались потоки черной воды, толщиной в руку. Вода полилась в пруд с оглушительным шумом, перемешиваясь с зеркальным металлом. Призрак закричал горько и отчаянно; но кричал он недолго - скоро вопль перешел в хрип, на украденных губах выступила пена, а потом из-за стиснутых зубов полились струи черноты. Призрак истекал ею, становясь все меньше и меньше, пока совсем не исчез в загустевшем, как смола, пруду.

Стоило ему исчезнуть, как Дитя почувствовало прикосновение воздуха к небу и языку: его рот и руки вернулись к нему. “Значит, двойник мертв”, - догадалось оно.

- Ну как, познакомился с хозяином? - полюбопытствовал Сипактли, подпирая щеку ладонью и разглядывая Дитя сквозь прищуренные веки. - Я же говорил ничего тут не трогать.

- Я и не трогаю. А не смотреть в пруд ты не говорил!

Сипактли вздохнул так, будто вся тяжесть мира легла ему на плечи.

- Ладно, вот тебе правила: ничего не трогать, никуда в одиночку не ходить, с незнакомцами не разговаривать. Особенно с колдунами. Колдуны - хитрый и злой народ; они всегда готовы обмануть.

- Хорошо, - понуро согласилось Дитя. - Но я не понимаю: если этот колдун был такой хитрый, почему просто не отказался отвечать?

- Наш гостеприимный хозяин тоже был отравлен черной водой - как и я, как и все здесь, - Сипактли развел руками, указывая на сумрачный дом. - Это особый яд. Если он поселился внутри, его уже не получится вытравить: он истончает душу так, что без него она проседает и рушится под собственной тяжестью. Если бы дух не ответил мне, я вытянул бы из него черную воду, и он умер. Но и от переизбытка он умер тоже.

- Получается, ты оказался еще хитрее?

- Еще бы, - ухмыльнулся Сипактли. - Ведь из всех колдунов я хуже всех.

- А ты тоже можешь вот так умереть?

- Не могу… к сожалению.

Послышался жуткий стон; но это не призрак ожил - это скрипели и трескались балки, стряхивая вниз мохнатую пыль. Лампы под потолком закачались на бронзовых кольцах; по саду побежали длинные тени. Пол вспучился, опрокидывая вековые деревья и руша лунные мосты.

- Что это? - Дитя раскинуло руки, пытаясь удержать равновесие. - Дом рушится?..

- Да, - кивнул Сипактли. - Раз хозяин умер, некому больше держать его. Что ж, все равно нам пришлось бы уйти отсюда - сделаем это сейчас.

Он встал, без слов зовя идти за собой. Дитя оглянулось на черный пруд, размазало носком сандалии оставшуюся от двойника жижу - и вдруг заметило, как в ней блеснуло что-то. Совсем забыв, что минуту назад обещало Сипактли ничего не трогать, Дитя потянулось к искре…

***

Во времена Сянь-Ди, в первую весну правления под девизом Синпин, в Срединном царстве случилась засуха - и длилась от четвертого до седьмого месяца. В эти страшные дни за один ху зерна давали пятьсот тысяч монет, а за один ху бобов и пшеницы – двести тысяч. Люди ели друг друга, и обглоданные кости лежали кучами на ступенях храмов, в которых денно и нощно молили о дожде. Но тот все не приходил: солнце пылало жарко, не боясь стрел Хоу И. Медь на воротах дворцов раскалилась так, что обжигала спины стражей, и земля была тверда, как панцирь тысячелетней черепахи.

Иные говорили: все несчастья от того, что на юге свила гнездо птица-юй, сова с человечьим лицом; другие винили змея-фэйвея на западе. Но жители уезда Босянь, раньше звавшегося Бояном, знали: засуху принесла демоница-ханьба. Поэтому в день Сячжи они пришли к пещере на горе Тай испросить у живущего там дракона защиты. Явился и глава уезда, верхом на рыжем жеребце, лоснящемся, как масло. И вот чудо! Стоило многоголосью молитв затихнуть, как теплые капли упали на землю.

- Прекрасно! - расхохотался глава, потирая руки. - Раз есть дождь, значит, будет и зерно. А раз будет зерно, значит, вы заплатите подати, как полагается.

- Господин! - крикнул Ли Шоу, юноша из обедневшей семьи. - Обождите, молю! Этот дождь послан больным драконом - от него ничего не вырастет.

И правда: в воздухе разило гнилью. Вода, пролившаяся из облаков, была мутной и соленой, как сукровица. Но глава не желал слушать. Дернув узду так, что конь встал на дыбы, он проревел:

- Вы заплатите: или зерном, или своей никчемной жизнью!

Свистнул хлыст, заставляя испуганный народ расступиться, и рыжий конь исчез.

- Мы и так подыхаем с голода, а тут еще подати! - заохал силач Чжао Ши. Его лицо, темное от работы в поле, посерело; широкие плечи согнулись от горя… Но вдруг в глазах полыхнул нехороший огонь. - Если только попробовать добыть денег иначе?

- О чем ты? - прошептал Ли Шоу. - Неужто о разбое? Не надо, друг! Это злое дело.

Чжао Ши хмыкнул:

- Разбой? Да вокруг все нищие! Что с них взять-то? Не-е-ет, я про другое.

- Про что? - еще тише спросил Ли Шоу. Грудь сдавило тяжким предчувствием беды.

- Друг, - сказал Чжао Ши. - Пойдем охотиться на гору Тай.

***

- Плохая это идея, - бормотал Ли Шоу, упираясь руками в колени и пытаясь перевести дух. - Это святое место, тут нельзя убивать.

- Да мы так и так скоро помрем, - буркнул Чжао Ши. - Чего терять-то? Было б еще, кого убить…

Выступили они еще на закате, чтобы темнота скрыла преступление, и шли уже долго, но не встретили ни птицы, ни зверя. К третьему часу пути друзья от отчаяния решили свернуть с проторенной дороги, помнящей еще Цинь Шихуанди, и тогда подъем стал вовсе невыносим. Стебли иссохших растений путались в ногах и громко щелкали, ломаясь, - как тут подкрасться к добыче? Да еще и холодный туман пополз вниз по склонам, и скоро юноши плыли в нем, как клецки в супе-гедатан. Одежда намокла и отяжелела. Изнутри гортань и легкие Ли Шоу горели от одышки; снаружи его пробирал озноб.

- Надо отдохнуть, - простонал он. Но здоровяк Чжао Ши не терял надежды:

- Хорошо бы поймать пса-сибяня! Из его шкуры шьют подушки, на которых никогда не снится кошмаров. Представь, сколько денег за такую можно выручить: я бы не то, что с главой расплатился… Младшего брата отправил бы учиться в столицу, во! Стал бы Чжао Тянь большим человеком, чиновником, прославил бы семью. И сестричкам хватило бы на приданое. Да я и сам бы посватался к А-хуа…

- Сибяни тут не водятся.

- Тебе почем знать? Самый умный, что ли? - Чжао Ши захохотал и хлопнул друга по спине так, что слезы на глаза навернулись. Отерев их рукавом, Ли Шоу вдруг заметил кое-что странное:

- Эй! Видишь, там что-то блестит?

Чжао Ши проследил за его указательным пальцем и расплылся в улыбке, скаля по-лошадиному большие зубы.

- Вижу, друг!

Забыв об усталости, юноши поспешили к мерцающему в тумане огоньку. Вдруг Чжао Ши вскрикнул и замахал руками, будто покидающий гнездо слеток. Ли Шоу схватил товарища за пояс и еле успел оттащить от пропасти, открывшейся под ногами.

- Подожди, - пробормотал Чжао Ши, оправившись от испуга. - Это что, Мост Бессмертных?

И точно: в воздухе висели три огромных валуна, пригнанных друг к другу неведомой силой. Казалось, ничем не скрепленные, они должны вот-вот зашататься и рухнуть вниз. Но Мост Бессмертных стоял здесь уже много лет; и этой ночью на его дальнем конце что-то сверкало.

- Пойдем? - спросил Чжао Ши. Раньше, чем Ли Шоу успел ответить, здоровяк уже забрался на первую “ступень” Моста, а с нее по-обезьяньи легко перескочил на вторую. Казалось, конец пути близко… Но за третьим валуном вдруг вырос еще один. - Погоди, друг! - воскликнул Ли Шоу. - В Мосте всего три камня: тут явно какое-то колдовство!

Чжао Ши повернулся к нему, уперев руки в бока.

- Еще бы не колдовство! Разве бессмертные так просто расстанутся со своими сокровищами?

Отрыгнув густую слюну, Чжао Ши от души сплюнул под ноги. Ли Шоу поежился, но полез на четвертый камень - а за ним и на пятый, и на шестой… Оскальзывая и чертыхаясь, юноши то прыгали, то карабкались по все множащимся валунам, как по хребту исполинского змея - Баше. И начало, и конец их пути давно потерялись из виду; внизу и вверху волновалось молочное море. Туман не только слепил глаза: он забивал ноздри, мешая дышать, и наполнял уши глухотой.

- Может, вернемся? - крикнул Ли Шоу со всей силы.

- Мы уже слишком далеко! - донесся будто из-за тысячи ли голос Чжао Ши.

Сколько они шли по Мосту? Часы или годы? Ли Шоу не мог сказать: он так устал, что не чувствовал даже самой усталости, так боялся, что почти не испытывал страха - так в горечи лекарственных отваров-танъяо теряется вкус яда. Когда Чжао Ши наконец остановился, Ли Шоу продолжил шагать - и налетел на друга с размаху.

- Тише ты! - шикнул Чжао Ши. - Мы пришли.

Он помахал перед собой растопыренной пятернею, и туман расступился. Наконец Ли Шоу увидел источник сияния: это была большая, с голубиное яйцо, жемчужина - круглая, как полная луна. Зеленые, голубые, розовые всполохи пробегали по ее поверхности, будто рябь по пруду с зеркальными карпами. Среди десяти тысяч вещей не было вещи прекрасней.

- Крепко засела! - пропыхтел Чжао Ши, поднатужился и выдернул жемчужину из трещины в камне. Зажатая в грязном кулаке драгоценность горела, как дюжина масляных ламп, озаряЯ все вокруг. - Эй, смотри! Тут будто ход куда-то?

- Давай вернемся! Мы и так нашли сокровище, - взмолился Ли Шоу. Но ноздри Чжао Ши уже побагровели и раздувались, как у почуявшего добычу пса.

- А вдруг там есть еще?

С этими словами он нырнул в глубокую трещину на теле горы Тай. Ли Шоу обернулся - сзади был только туман; теперь, ничем не освещенный, он стал еще непрогляднее. Тоскливо вздохнув, Ли Шоу последовал за другом.

***

Жемчужина горела ярко, но и темнота в расселине была необычайно густой и черной - будто каменный лак, выступающий из-под земли в горах запада. Дорогу можно было различить только на пару чи вперед. Даже неунывающий Чжао Ши присмирел; Ли Шоу слышал, как он сопит и бормочет под нос, подбадривая себя. Несколько раз здоровяк пытался окликнуть друга и завести разговор, но тот отвечал односложно - не хотелось открывать рот, чтобы не наглотаться липкого мрака.

Слава предкам, путь был недолгим: меньше чем через тысячу шагов юноши выбрались из каменного лаза в пещеру… Пещеру ли? Ее своды уходили вверх на добрую сотню локтей; под потолком клубились светящиеся облака, а на полу росли деревья с белыми плодами. Между травы и корней тек холодный ручей; в его глубине покачивалось нечто, похожее на пузырчатые бледно-розовые человеческие легкие, с двумя парами выпученных глаз на макушке и шестью костяными плавниками.

- Как думаешь, это чудище можно есть? А то я уже проголодался, - хохотнул Чжао Ши, без труда выхватывая медленную рыбину из воды. Та раздулась от страха, пуча глаза и хлопая ртом. Здоровяк сжал несчастное создание покрепче, и вдруг тонкая, почти лишенная чешуи кожа лопнула. Из брюха посыпались лиловые потроха… и жемчуг! Чжао Ши тут же упал на колени и принялся шарить руками по дну ручья. Скоро он набрал целую пригоршню драгоценностей.

- Мелковат, кривоват, - процедил Чжао Ши сквозь зубы, вытаскивая из добычи куски рыбьих кишок. - Но если набрать побольше, сойде…

Слова так и застряли у него в горле. Выпучив глаза, Чжао Ши уставился вперед. На другом берегу ручья из-за деревьев вышел диковинный зверь. Видом он был вроде дикой свиньи, с белой щетиной и губами красными, как киноварь. Правый бок рассекала глубокая рана - и вместо крови на ней сверкающей пеной вскипали крупные жемчужины.

- Это же ходячий бурдюк с сокровищами! - просипел Чжао Ши.

Мохнатые уши затрепетали. Свин заметил людей, но не убежал - наоборот, на морде, покрытой складками розовой кожи, Ли Шоу почудилась радость. Внутри толстой шеи забулькал воздух. Зверь будто силился что-то сказать, но выкрикнул только:

- Тун-тун!

Все волоски на теле Ли Шоу поднялись: голос чудища был полон тоски. Сердце юноши сжалось, члены оцепенели… А вот Чжао Ши не растерялся. В два прыжка он пересек ручей, обхватил зверя могучими руками и прижал к земле.

- Тун-тун! Тун-тун! - надрывался белый свин, но Чжао Ши вопил еще громче:

- Друг! Что ты встал столбом? Помоги стреножить его! Заберем с собой, озолотимся!

Пошатываясь, как пьяный, Ли Шоу перебрался через помутившуюся воду и стал разматывать веревку - ею он собирался вязать фазанов или жирных зайцев, а вышло вот что… Но только юноша наклонился к свину, как тут же отпрянул в ужасе:

- Друг, гляди! У него человечьи руки!

И правда: вместо копыт лапы зверя заканчивались пятипалыми ладонями с плоскими ногтями и мягкой алой кожей. Но у товарищей не было времени подивиться на чудо: по пещере вдруг прошел гул, а следом раздался треск камня. Расщелина, через которую они пробрались сюда, медленно закрывалась.

- Отпусти его! - крикнул Ли Шоу другу. - Бежим!

- Нет, - пробормотал Чжао Ши, обнимая зверя крепче, чем иные матери - дитя.

- Брось: с такой ношей нам не успеть!

- Не брошу! - из самого нутра Чжао Ши вырвался не то стон, не то рык. Сжав ребра свина коленями, будто собирался скакать на нем верхом, парень левой рукой сгреб белую шерсть на загривке, заставив зверя запрокинуть голову, а правой выхватил из-за пояса нож.

Жемчуг брызнул из перерезанного горла, как жаркий пар из котла, застучал по камням, подпрыгивая и переливаясь радужными всполохами.

- Тун… Тун, - прохрипел свин, вместо кровавой мокроты выплевывая драгоценности. Морщины на его морде вдруг разгладились - и Ли Шоу отвернулся, не в силах смотреть на лицо, слишком уж похожее на человеческое. А Чжао Ши ничего не замечал: запустив пальцы в рассыпанные по земле сокровища, он принялся жадно грести их и пихать за пазуху. Он все черпал и черпал, а млечная волна жемчуга не иссякала. От спрятанных в халат драгоценностей у Чжао Ши будто вздулось огромное брюхо; а когда жемчуг уже не помещался в одежде, здоровяк сунул последнюю пригоршню себе в рот. Только после этого он бросил тело чудовища и следом за Ли Шоу поспешил к расщелине.

Друзья бежали со всех ног, лопатками чуя, как стены становятся ближе: скрип камней терзал уши и наполнял сердце страхом. Чжао Ши, хоть и нес добычу, первым выбрался наружу. Ли Шоу же, уже завидев свет неба, поскользнулся на оброненной товарищем жемчужине и растянулся на животе.

“Вот и конец мне, - подумал юноша. - Глупо все получилось, да и матушку жаль: она будет плакать…” Но Чжао Ши не бросил друга: одним рывком он выволок Ли Шоу наружу - только и успела гора, что схватить его стоптанную туфлю.

- Спасибо, - прохрипел Ли, потирая синяк от могучей пятерни: в своем старании Чжао Ши чуть не выдернул ему руку. - Век не забуду твоей доброты!

- Чего уж! Ты спас меня, а я тебя, - улыбнулся тот, сплюнув жемчуг в ладонь. - Для того и есть друзья. И глянь-ка сюда: все наше!

Он потряс перед Ли Шоу мокрым от слюны драгоценностями, но тот замотал головой.

- Ты поймал и убил зверя, ты и бери все себе.

- Ну… - Чжао Ши почесал затылок. - Я-то не против. Но возьми хотя бы вот эту, первую. Ты ж ее приметил. Так будет честно.

С этими словами он разжал взмокший кулак Ли Шоу и сунул в него жемчужину.

***

Давно миновала ночь охоты на свина-тунтуна; давно была продана волшебная жемчужина, а вырученное серебро потрачено на подати, зерно и новые туфли взамен украденных горой, но к Ли Шоу так и не вернулся покой. По ночам юноша ворочался на тюфяке, обливаясь едким потом; а если и удавалось ему задремать, то сразу чудилось, будто лежит он плашмя, точно труп, у ручья в злосчастной пещере, и никак не может подняться. Четырехглазые рыбы-чжубе больно щиплют его за пальцы, а своды Тайшань опускаются все ниже и ниже, скрипят над головой и вот-вот раздавят…

Чжао Ши, напротив, не ведал страха. Все его мечты вмиг исполнились: на месте лачуги с земляным полом, который осенью мыли дожди, а зимой мели сквозняки, выросла усадьба с пятицветной крышей. Каждый день в ее ворота въезжали повозки, груженые дорогими вещами и изысканной снедью, а вечерами за ширмами мелькали тени девиц с трепещущими водяными рукавами. До самого утра из господского дома доносились звон гуциня и смех. Не удивительно, что про бедняжку А-Хуа с ее дряным платьем Чжао Ши и думать забыл, а вот Ли Шоу зазвал в гости по старой дружбе.

Робея, тот переступил порог богатого жилища. Повсюду громоздилось диковинное убранство: медные треножники и расписные сосуды, пышные цветы и чаши из нефрита… Слуги, отбивая земные поклоны, почти силой втянули Ли Шоу в полутемную залу в сердце дома: ставни на окнах, кажется, давно не отпирали, и внутри было тяжко дышать от дыма благовоний. За низким столом на подушках полулежал Чжао, опираясь локтем на сундук с крепким замком: должно быть, внутри хранился волшебный жемчуг.

Ли Шоу едва узнал друга: обернутый в муслин и парчу, как гусеница в кокон, он весь как-то осунулся и обмяк. Кожа, совсем недавно черная и грубая от солнца, под действием мазей и притираний стала нежнее рисового теста; даже щеки округлились и порозовели, как у младенца. Судя по осоловелому блеску налитых кровью глаз, Чжао Ши уже был изрядно пьян.

- Друг! - воскликнул он и громко икнул. - Наконец ты пришел! Садись, садись. Эй, вы, лентяи! Подайте лучшие блюда!

Затопали по полу дюжины пяток: слуги заметались туда-сюда. Среди них Ли Шоу приметил и сестер Чжао. Поймав его взгляд, девушки покраснели и спрятали под передниками покрытые мозолями ладони.

- Друг, почему твои сестры еще в доме? Разве ты не хотел выделить им приданое и подобрать достойных мужей?

- Вот еще, - буркнул Чжао Ши, отмахиваясь. - Обойдутся. Давай уже есть!

Одно за другим на столе появлялись невиданные яства: рис с золотым шафраном, блестящая глазурью свинина, шарики-танъюань со сладким чаем, спелые персики и фиги… всего и не перечесть. Чжао Ши жадно накинулся на еду, хватая ее голыми руками, а Ли Шоу кусок в горло не лез - ему все казалось, что от плодов и мяса разит нечистотами. Перебить эту вонь не могли даже щекочущие нос благовония.

Но Чжао Ши ничего не замечал. Утерев рукавом губы, покрасневшие от приправ, он ослабил пояс на халате и похлопал себя по раздувшемуся животу.

- Вот это жизнь, а, друг? Когда брюхо полно, и на каждом колене по красавице!

Не успел он договорить, как в двери впорхнули две девушки с набеленными лицами. Пристроившись по бокам от Чжао Ши, они обвили его плечи тонкими руками. Та, что слева, приставила к масляным губам хозяина кувшин вина; Чжао Ши осушил его в один глоток, будто умирал от жажды.

- Ох и силен ты пить, дедушка! - хихикнула красавица. - Мне ни капельки не оставил!

- Какой я тебе дедушка? - заплетающимся языком пробормотал тот.

- Так вот, у тебя же волосы седеют! - с ухмылкой ответила девица и потянула за белую прядь у него надо лбом. Чжао Ши схватил ее ладонь одной рукой, а другой полез под юбку; пальцы извивались под тканью, будто жирные черви. Ли Шоу покраснел и, не выдержав, встал из-за стола:

- Благодарю тебя за прием, друг! Увы, мне пора.

Чжао Ши вздрогнул, будто напрочь забыв, что здесь был кто-то еще, а потом рассеянно отмахнулся:

- Да… Иди, иди.

Под перешептывание слуг Ли Шоу выбежал за ворота и тут же согнулся вдвое. Хоть его желудок и был пуст, юношу вырвало желчью.

В следующий раз он встретил Чжао Ши случайно, когда поехал в город, чтобы купить на рынке ножей из железа и соли. На обратном пути Ли Шоу остановился у прилавка даоса, торговавшего снадобьями и амулетами. “Может, хоть они прогонят дурные сны”, - думал юноша, рассматривая бумажки со знаками, похожими на длинноногих болотных комаров. Вдруг толпа расступилась, пропуская паланкин, алый от лака, как добытый из моря коралл. Занавесь откинулась, и Ли Шоу увидел старого друга - но как ужасно тот переменился! Кажется, насколько Чжао Ши раздался вширь, настолько и уменьшился в росте. Его волосы, недавно угольно-черные, поседели от корней до самых кончиков; опухшее лицо покрыли складки мясистых морщин, а нос вздернулся, как свиное рыло. Ли Шоу склонил голову и поглубже надвинул на глаза соломенную шляпу, чтобы остаться неузнанным.

- Эй, колдун! - крикнул Чжао Ши пронзительным голосом, срывающимся на визг. - Есть у тебя какое-нибудь заклинание от оборотней-яогуаев?

Старик-даос долго жевал губы, а после ответил:

- Мои заклинания тебе уже не помогут.

- Я хорошо заплачу! - возразил Чжао Ши, отчаянно расчесывая грудь. Из-под ворота халата, как трава из-под снега, выбивалась белая щетина.

Даос покачал головой и хлестнул в воздухе мухобойкой, будто отгоняя назойливое насекомое. Чжао Ши грязно выругался и опустил занавесь. Паланкин отправился дальше.

- Ну а ты, господин, купишь амулет от зла? - спросил даос у Ли Шоу. Тот, задумавшись, не ответил. - А раз нет, то и иди отсюда. Нечего глазеть попусту!

***

В третий раз Ли Шоу явился к Чжао Ши сам - и явился незванным.

Прошел почти год с ночной охоты на горе Тай: все это время в новой усадьбе не прекращались пиры и веселье. Конечно, соседи дивились неиссякающему богатству Чжао Ши и гадали, откуда оно взялось. Мало-помалу поползли зловещие слухи. Одни говорили, что Чжао Ши умеет вызывать злого духа, крадущего чужое зерно и золото; другие утверждали, что он убил девицу, не знавшую мужа, запечатал ее мизинец в рог черного быка и зарыл где-то под домом. Только Ли Шоу знал правду: то сокровище, что Чжао Ши нашел в пещере за Мостом Бессмертных, досталось ему взаймы - и скоро должок придется вернуть.

В один из вечеров луна была полной и красной, как налитый кровью свиной глаз, а дымка вокруг нее - как слои растопленного желтого жира, и Ли Шоу понял, что это знак действовать. Ему повезло: слуги, сторожившие усадьбу, так увлеклись выпивкой и игрой в кости, что не заметили, как он забрался внутрь. Спрятавшись в кустах жасмина под окнами хозяйского дома, Ли Шоу стал ждать. Сегодня застолье выдалось особенно шумным - кажется, дело даже дошло до драки, - но мало-помалу крики, песни и звон посуды утихли, а к часу Быка и вовсе сошли на нет. Тогда Ли Шоу открыл резные ставни и залез в дом.

Он очутился в той же зале, что и семь месяцев назад, но едва признал её. Стол, прежде блестевший от лака, стал липок от пролитого вина. По углам валялись объедки и кости, привлекая мух. Никакие благовония не могли перебить запах рвоты. Ли Шоу и сам почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Стараясь не дышать, он осторожно ступал между храпящими на полу телами - кто знает, что это были за проходимцы! - пока не нашел, кого искал.

С тех пор, как Ли Шоу видел его в последний раз, Чжао Ши съежился еще больше и теперь был росточком с ребенка. Халат укутывал его, как одеяло. Круглый живот, поросший белой щетиной, мерно вздымался и опускался: Чжао Ши крепко спал.

Ли Шоу замер на миг, примериваясь, а потом схватил края шелкового одеяния, связал их узлом и закинул бывшего друга на плечо, как тюк. Сгибаясь под тяжкой ношей, он прокрался к воротам - и нос к носу столкнулся со старухой-служанкой. Ли Шоу весь похолодел, ожидая, что та сейчас раскричится, сзывая стражу…

- Тшш! Я тебя не видела, ты меня не видел, - прошептала ведьма и побежала восвояси, прижимая к обвислой груди сундук - тот самый, в котором Чжао Ши хранил жемчуг. Ли Шоу последовал ее примеру, но отправился не домой, а в укромное место на горе Тай. Там, среди деревьев, он заранее соорудил клетку из бамбука. Вытряхнув в нее Чжао Ши, он запер засов и устроился рядом, от скуки хлопая назойливых комаров. К часу Кролика стало светать. Чжао Ши наконец заворочался, продирая глаза.

Ли Шоу просунул через прутья клетки тыкву-горлянку и наполнил водой щербатую миску. Пьяница вылакал ее до дна, и только потом спросил:

- Друг, это ты? Почему я здесь?

- Как тебя зовут? - спросил Ли.

- Ты что, совсем дурак? Меня зовут Чжао Ши! - взвизгнул пленник и, схватившись за прутья, принялся трясти их, но в иссохших руках не осталось прежней силы. - Выпусти, гад! Жемчуга моего захотел, да? Я же тебе жизнь спас, а ты!

Ли Шоу вздохнул, поднялся на ноги и пошел прочь. Но на следующий вечер он вернулся и снова спросил:

- Как тебя зовут?

- Друг… - прохрипел маленький человечек, лежавший на боку, и попытался встать, но смог подняться только на четвереньки. - Друг! За что? За что?..

- Как тебя зовут? - повторил Ли Шоу, доставая из-за пазухи тыкву и бултыхая ею в воздухе.

- Чжао Ши! - крикнул пленник, залившись слезами. Ли Шоу наполнил миску водой и ушел.

На третий вечер Чжао Ши уже не шевелился и едва покосился в сторону Ли Шоу, когда тот явился его проведать. Ноги и руки у Чжао стали одной длины, как у зверя. Правая бровь была рассечена - видно, днем он бился лбом о клетку. Из пореза выступила капля белого вещества. Когда Ли коснулся ее, капля сорвалась вниз и покатилась по земле, радужно переливаясь в пыли.

- Как тебя зовут? - спросил Ли Шоу, и человечек отозвался, как эхо:

- Зовуу… вууу… ууу…

Когда Ли Шоу пришел в четвертый раз, говорить пленник уже не мог. Из его рта выходило только:

- Тун. Тун. Тун.

***

Этой ночью, вернувшись домой, Ли Шоу растянулся на циновке и широко улыбнулся темноте. Все получилось так, как он задумал: проклятье духов обернулось великим счастьем! Теперь у него был волшебный зверь, чья кровь превращает убийцу в такого же зверя. Дело за малым: рассказать главе уезда о жемчужном поросенке, привести его на гору Тай и дать убить Чжао Ши. Жаль беднягу, но его жизнь оказалась бесславной. Зато смерть поможет избавить сотни - да что там, тысячи! - людей от притеснений власти, от непомерных податей и неправедного суда, от кнута и палок…

Юноша представил, как глава уезда - обросший шерстью, покрытый репьями, - пытается протиснуть жирное брюхо между деревьев, а по его следу бегут, пуская из пасти пену, собаки. И кто это скачет вдали? Его собственный сын на рыжем жеребце, быстром, как ветер! Вот он натягивает лук, пускает гудящую стрелу - свин визжит, и жемчуг брызжет во все стороны, скачет по камням, рассыпается по траве…

Все еще улыбаясь, Ли Шоу закрыл глаза и впервые за долгие месяцы забылся глубоким сном. Наутро он умылся, надел лучшее платье и вынул из соломы жемчужину, взрощенную на крови Чжао Ши. Та сверкала, как осенняя луна.

“Против такого глава не устоит, - удовлетворенно подумал Ли Шоу. - Прирежет Чжао Ши, и его внутренности тоже превратятся в раковину, рожающую жемчуг. Жаль только, у мерзавца будет целый год, чтобы насладиться сокровищем тунтуна. А ведь его можно было бы потратить во благо! И то, если подумать: вместо одного дурного начальника в уезд могут прислать другого, еще хуже. А вот если взять жемчуг и раздать беднякам… Или купить в соседних уездах зерна на случай голода… Сколько я бы мог сделать добра…”

Юноша склонил голову, не замечая, что все еще крутит в пальцах жемчужину. Ее поверхность была теплой, будто живое тело. Наконец Ли Шоу сунул драгоценность за пазуху и вышел за порог, но направился не в город, к дворцу главы, а к усадьбе Чжао Ши. Ее ворота стояли распахнуты - даже медные гвозди из них уже выдрали с корнем.

Двор был пуст, ни души. Тогда Ли Шоу заглянул внутрь хозяйского дома. От его богатства не осталось и следа - ни сосудов, ни чаш, ни треножников; только увядшие и растоптанные цветы валялись кое-где на полу. И навстречу Ли Шоу не вышли слуги, а грустный мальчик в грубой белой одежде - Чжао Вань, младший брат Чжао Ши.

- Что у вас случилось, братец Вань? - участливо спросил Ли Шоу, и тот ответил, заливаясь слезами:

- Старший брат пропал! Мы с сестрами боимся, что его похитили разбойники, вместе с сундуком сокровищ. А вчера пришли люди еще хуже разбойников - торговцы! Что было ценного, то они забрали в уплату долгов; а что не взяли они, то унесли слуги. Теперь нам не на что даже похоронить Чжао Ши, да и хоронить нечего!

Ли Шоу положил руку на плечо Чжао Ваня, будто хотел утешить беднягу, а сам чуть сжал пальцы. Мальчик оказался щуплый, одна кожа да кости… Ничего: у него будет год, чтобы отъесться.

- Брата я тебе не верну, - сказал Ли Шоу. - А вот с деньгами могу помочь.

- Но как, господин Ли?

- А вот как, - юноша вытянул из складок одежды жемчужину и показал мальчишке; тот уставился на нее, открыв рот. - Я знаю, где достать еще таких, но мне понадобится твоя помощь. Этой ночью пойдем охотиться на гору Тай.

☿ ЗАВИСТЬ

Искра полыхнула - и тут же погасла; в ладони осталась только пригоршня черной воды. Но то видение, что мелькнуло перед глазами: неужто это было взаправду? Дитя подняло голову, ища взглядом Сипактли. Заметил ли тот, что оно опять ослушалось? Но вместо колдуна увидело чудовище: птицу размером с лодку, на костлявых и чешуйчатых лапах. Длинная шея изогнулась, поворачиваясь - и на Дитя уставилось белое лицо.

- Не бойся, - сказало чудовище голосом Сипактли. - Подойди.

Дитя шагнуло вперед. Крылья распахнулись навстречу, обняли его, прижали к горячему пуху. Сердце Сипактли стучало у самого уха - так громко, что дрожь проходила по телу; но даже сквозь его удары Дитя слышало, как снаружи скрипит и стонет старый дом; как ревет, прорываясь сквозь крышу и стены, черная вода; как шумят ее потоки, бегущие по коридорам, - опрокидывая сундуки, сметая звенящие блюда со столов. Дитя скорчилось, прижимая ладони к ушам все крепче и крепче, пока звуки не превратились в далекий, убаюкивающий гул…

***

Ему приснился странный сон.

В этом сне оно упало в чью-то голову, как камень в речной ил. Ни заговорить, ни пошевелиться Дитя не могло - только смотрело на мир через чужие глаза.

Вокруг был лес: темные, тучные ели и тонкие осины, светлые у макушек, черно-зеленые у корней; гранитные валуны в шапках душистых цветов; сизый мох, такой густой и пышный, что каждый шаг эхом отдавался в ступнях. Земля под ногами заскользила, зачавкала: Дитя вышло к берегу озера. Солнце уже садилось; над остывающей водой подымался дымок, который ночью станет густым туманом. Он вился беззвучно, но Дитя будто слышало шепот…

Оно торопливо зачерпнуло пригоршню воды и плеснуло на горящий лоб. В озере мелькнуло чужое отражение - это было существо из того же рода, что и Сипактли. По виду ребенок: круглые щеки и глаза голубые, как у птенца-слетка; одежда вся в репьях; длинные волосы заплетены в растрепавшуюся косу.

Как и бывает во сне, Дитя откуда-то знало, что зашло слишком далеко от дома, что нужно вернуться до темноты - и что оно заблудилось.

Небо все еще светилось, но не синевой дня, а бледным, топленым золотом вечера. Тени как будто исчезли - но на самом деле притаились под камнями, в мышиных норах, в трещинах на коре, ожидая, пока солнце погаснет, и они смогут выбраться наружу, чтобы съесть его. Дитя чуяло их: в шуме листьев, в скрипе ветвей, тянущихся все ближе…

Где-то пропела кукушка - тревожный, печальный зов. Порыв ветра разогнал зыбь над озером; в корнях водяных растений что-то блеснуло - то ли монетка, то ли жук-златовласка. Дитя протянуло руку. Из травы с гулом вылетело неповоротливое насекомое, а там, где оно сидело, на влажной земле остался белый голыш. Неподалеку лежал еще один, и еще - наверное, отметины на тропинке.

Чуть ободрившись, ребенок зажал голыш в кулаке и побрел вперед, выискивая глазами такие же. Но через несколько сот шагов тропа оборвалась: сколько он не глядел, на земле не было ни камешка.

Снова пропела кукушка, на этот раз совсем рядом. Дитя заметило ее среди ветвей - серые бока, круглый желтый глаз. Сверху упала тень: большая черная птица чуть не схватила кукушку когтями; та еле упорхнула. Раздосадованный ворон надул зоб и громко каркнул, а потом покосился на ребенка и захохотал совсем по-человечьи.

- Сгинь, нечисть! - крикнуло Дитя чужим голосом и запустило в мерзкую тварь камнем. Ворон захлопал крыльями, но не улетел, а сел на ветку пониже, у ребенка под самым носом.

- Ай-ай-ай, - сказал он, пощелкивая костяным клювом. Слова у него выходили странно, будто у чужеземца, привыкшего к иной речи. - Неблагодарный отрок.

- Чего? - выдохнуло Дитя, уставившись на говорящую птицу.

- Того. Не я ль тебя из лесу вывел? Пошто камнями бросаешься, олух?

- Хдей-та вывел? - буркнул ребенок, уткнув руки в боки. - Аль мы не в лесу?

- В лесу, да не в лесу.

И правда, все вокруг чуднό переменилось: где были ели и осины, теперь росли березы, белые, как кость. Их стволы то вздувались сувелями, то странно кривились, будто под корою прятались поломанные ребра и позвонки; глазки в бересте мигали, как веки, - и Дитя готово было поклясться, что внутри проворачиваются черные, влажные дыры зрачков. Даже листья у деревьев стали, как обтертые пальцами монеты. Под их золотым пологом, прямо на траве стоял стол под белой скатертью. На нем теснились блюдца с медом и ягодами; горшки с масляной кашей; горячий хлеб и пироги, похожие на носатые лодочки.

- Разве не сюда ты шел? - лукаво спросил ворон, склоняя голову набок.

- Нет! - крикнул ребенок. - Я шел домой!

- Домой?.. - хмыкнула птица, перелетая на стол и расхаживая между тарелок. - К братцу, что побил тебя за то, что резал и красил руны? К сестричке, что боится колдовства, как огня?

- Откель тебе ведать? - пробормотало Дитя, пятясь назад. Всем телом - от дрожащих ног до ставших дыбом волосков на коже - оно чуяло: отсюда надо бежать.

- Мне многое ведомо, - почему-то голос ворона донесся не со стола. Дитя обернулось: позади стоял человек в платье из перьев. Его странный наряд, весь в звенящих подвесках, походил на тот, что носил Сипактли. Но лицо незнакомца было совсем другим: тощим и хитрым, как у лисицы. - Все я провижу: судьбы людские и судьбы богов… А ты садись, угощайся.

Незнакомец подтолкнул его - вроде несильно, но ноги сами понесли ребенка ко столу. Вместе с хозяином сна Дитя повалилось на длинную скамью; от запаха горячего хлеба рот наполнился слюной. Он не ел с тех пор, как сбежал из дому, и живот уже сводило от голода. А мед в глубоких чашах рдел, как янтарь, и от смородины, поспевшей раньше срока, шел такой густой дух! Ее бусины просыпались на стол, темно-красные, как сгустки крови, и с черной сердцевиной. Дитя знало - это отрава свернулась внутри, будто змееныш в яйце, но ребенок протянул руку и зачерпнул пригоршню ягод. В рот брызнул сок - сладкий, такой сладкий! Никогда он не пробовал ничего вкуснее.

Незнакомец, примостившийся на другом конце стола, ничего не ел - только смотрел, подперев подбородок ладонью, и улыбался.

- Не лепше ли здесь, чем дома? - спросил он наконец.

Ребенок утер перепачканный рот. Сладость разливалась по телу, а с нею - и отрава; прорастала в нем зернами смородины, пускала корни сквозь ноги в землю. Теперь ему так просто не уйти; да и идти никуда не хотелось - а только лечь и уснуть. И пусть трава укроет его, а мох станет постелью… Но мальчик потряс головой, прогоняя сонливость, и пробормотал:

- Лепше, но брат и сестра ждут меня.

- Ждут, - кивнул незнакомец. - Но они не позволят тебе колдовать. А ты ведь хочешь научиться этому?

- Да! А ты… Ты сам колдун?

- Колдун. И не простой: из всех колдунов я лучше всех. И так уж случилось, отрок, что мне нужен ученик. Станешь им - и я научу тебя всему, что умею.

- А что ты умеешь? Могешь летать? Обращать грязь в злато? Разуметь речи гадов земных?

- Я все могу, - отвечал незнакомец с усмешкой, но ребенок не отступился:

- Так-та все?

- Что ж, есть одна вещь… Я не могу умереть.

- Ну, эта наука мне без надобности, - отмахнулся мальчик. - Но ты, небось, и прочего не могешь, брешешь только.

- Не веришь мне на слово? Так гляди сам, - колдун махнул широким рукавом, и вся еда на столе вдруг превратилась в груду золота - а потом в черных, толстых гадюк. Шипя, змеи расползлись по скатерти, соскользнули на лавку. Одна повалилась ребенку прямо на колени и раззявила пасть с дрожащим жалом; но колдун прошептал что-то - и змеи разом скрылись в траве. Стоило им исчезнуть, как колдун щелкнул пальцами - и вдруг Дитя почувствовало, как само съеживается и обрастает пухом: оно превратилось в птицу! От испуга птенец захлопал крыльями и поднялся на два-три локтя в воздух - а потом повалился обратно на лавку. Тут же кости налились тяжестью, и перья снова стали шерстяным платьем.

- Вот тебе и злато, и гады, и полеты. Ну как? Хочешь уметь все это?

- Да! - крикнул ребенок; его щеки горели, как от лихорадки. - И это, и все остальное!

- Вот и славно. Обещаю: ты поднимешься высоко… А когда-нибудь, может, и займешь мое место, - сказал колдун. Его глаза вспыхнули, как у ночного зверя: на миг зрачки стали, будто круглые зеркала, - и Дитя готово было поклясться, что в них отразился тот самый огонь, от которого оно бежало. - Так что, станешь моим учеником, Гйок?

По коже прошел мороз; язык будто заледенел во рту, но ребенок выдохнул:

- Да.

Третий раз пропела кукушка - и сон закончился.

Примечания:

Майдзян, вэйци - маджонг и го

玄水 (xuánshuǐ) - черная вода (кит.); иероглиф 玄 также имеет значения “тайный”, “сокрытый”, “глубокий”, “чудесный” и т.д.

Сянь-Ди - последний император династии Хань. Далее действие происходит в в 194 г. н.э. в окрестностях горы Тайшань, одной из 5 священных гор Китая. Первые ритуалы на данной горе проводил еще Цинь Шихуанди. У ее подножия располагается система карстовых пещер "Подземный дворец дракона"; также на горе есть уникальный природный объект "Мост Бессмертных" - три валуна, опирающиеся один на другой и действительно образующие подобие моста.

В тексте упоминаются различные волшебные животные, взятые из "Каталога гор и морей" - своеобразного китайского бестиария; в том числе - жемчужный поросенок или свинья-тунтун, обитатель горы Тай(шань).

Хоу И - легендарный лучник, подстреливший 8 из 9 солнц, грозивших спалить все живое

Сячжи - летнее солнцестояние

Водяной рукав - широкий и очень длинный рукав ханьфу из струящейся ткани

Бронзовка (лат. cetonia aurata) по-норвежски называется hårgullbasse, что можно перевести как “волосатый золотой большой [жук]”

Сувель - вид нароста на дереве, шарообразный с относительно гладкой поверхностью

Gjøk (норв.) - кукушка. По правилам современного языка читается как “йок”, но в изначальном корне (gaukr) “г” в начале не редуцирована, т.ч. будем считать прочтение "Гйок" местным диалектом

☿ Зависть

Искра полыхнула - и тут же погасла; в ладони осталась только пригоршня черной воды. Но то видение, что мелькнуло перед глазами: неужто это было взаправду? Дитя подняло голову, ища взглядом Сипактли. Заметил ли тот, что оно опять ослушалось? Но вместо колдуна увидело чудовище: птицу размером с лодку, на костлявых и чешуйчатых лапах. Длинная шея изогнулась, поворачиваясь - и на Дитя уставилось белое лицо.

- Не бойся, - сказало чудовище голосом Сипактли. - Подойди.

Дитя шагнуло вперед. Крылья распахнулись навстречу, обняли его, прижали к горячему пуху. Сердце Сипактли стучало у самого уха - так громко, что дрожь проходила по телу; но даже сквозь его удары Дитя слышало, как снаружи скрипит и стонет старый дом; как ревет, прорываясь сквозь крышу и стены, черная вода; как шумят ее потоки, бегущие по коридорам, - опрокидывая сундуки, сметая звенящие блюда со столов. Дитя скорчилось, прижимая ладони к ушам все крепче и крепче, пока звуки не превратились в далекий, убаюкивающий гул…

***

Ему приснился странный сон.

В этом сне оно упало в чью-то голову, как камень в речной ил. Ни заговорить, ни пошевелиться Дитя не могло - только смотрело на мир через чужие глаза.

Вокруг был лес: темные, тучные ели и тонкие осины, светлые у макушек, черно-зеленые у корней; гранитные валуны в шапках душистых цветов; сизый мох, такой густой и пышный, что каждый шаг эхом отдавался в ступнях. Земля под ногами заскользила, зачавкала: Дитя вышло к берегу озера. Солнце уже садилось; над остывающей водой подымался дымок, который ночью станет густым туманом. Он вился беззвучно, но Дитя будто слышало шепот…

Оно торопливо зачерпнуло пригоршню воды и плеснуло на горящий лоб. В озере мелькнуло чужое отражение - это было существо из того же рода, что и Сипактли. По виду ребенок: круглые щеки и глаза голубые, как у птенца-слетка; одежда вся в репьях; длинные волосы заплетены в растрепавшуюся косу.

Как и бывает во сне, Дитя откуда-то знало, что зашло слишком далеко от дома, что нужно вернуться до темноты - и что оно заблудилось.

Небо все еще светилось, но не синевой дня, а бледным, топленым золотом вечера. Тени как будто исчезли - но на самом деле притаились под камнями, в мышиных норах, в трещинах на коре, ожидая, пока солнце погаснет, и они смогут выбраться наружу, чтобы съесть его. Дитя чуяло их: в шуме листьев, в скрипе ветвей, тянущихся все ближе…

Где-то пропела кукушка - тревожный, печальный зов. Порыв ветра разогнал зыбь над озером; в корнях водяных растений что-то блеснуло - то ли монетка, то ли жук-златовласка. Дитя протянуло руку. Из травы с гулом вылетело неповоротливое насекомое, а там, где оно сидело, на влажной земле остался белый голыш. Неподалеку лежал еще один, и еще - наверное, отметины на тропинке.

Чуть ободрившись, ребенок зажал голыш в кулаке и побрел вперед, выискивая глазами такие же. Но через несколько сот шагов тропа оборвалась: сколько он не глядел, на земле не было ни камешка.

Снова пропела кукушка, на этот раз совсем рядом. Дитя заметило ее среди ветвей - серые бока, круглый желтый глаз. Сверху упала тень: большая черная птица чуть не схватила кукушку когтями; та еле упорхнула. Раздосадованный ворон надул зоб и громко каркнул, а потом покосился на ребенка и захохотал совсем по-человечьи.

- Сгинь, нечисть! - крикнуло Дитя чужим голосом и запустило в мерзкую тварь камнем. Ворон захлопал крыльями, но не улетел, а сел на ветку пониже, у ребенка под самым носом.

- Ай-ай-ай, - сказал он, пощелкивая костяным клювом. Слова у него выходили странно, будто у чужеземца, привыкшего к иной речи. - Неблагодарный отрок.

- Чего? - выдохнуло Дитя, уставившись на говорящую птицу.

- Того. Не я ль тебя из лесу вывел? Пошто камнями бросаешься, олух?

- Хдей-та вывел? - буркнул ребенок, уткнув руки в боки. - Аль мы не в лесу?

- В лесу, да не в лесу.

И правда, все вокруг чуднό переменилось: где были ели и осины, теперь росли березы, белые, как кость. Их стволы то вздувались сувелями, то странно кривились, будто под корою прятались поломанные ребра и позвонки; глазки в бересте мигали, как веки, - и Дитя готово было поклясться, что внутри проворачиваются черные, влажные дыры зрачков. Даже листья у деревьев стали, как обтертые пальцами монеты. Под их золотым пологом, прямо на траве стоял стол под белой скатертью. На нем теснились блюдца с медом и ягодами; горшки с масляной кашей; горячий хлеб и пироги, похожие на носатые лодочки.

- Разве не сюда ты шел? - лукаво спросил ворон, склоняя голову набок.

- Нет! - крикнул ребенок. - Я шел домой!

- Домой?.. - хмыкнула птица, перелетая на стол и расхаживая между тарелок. - К братцу, что побил тебя за то, что резал и красил руны? К сестричке, что боится колдовства, как огня?

- Откель тебе ведать? - пробормотало Дитя, пятясь назад. Всем телом - от дрожащих ног до ставших дыбом волосков на коже - оно чуяло: отсюда надо бежать.

- Мне многое ведомо, - почему-то голос ворона донесся не со стола. Дитя обернулось: позади стоял человек в платье из перьев. Его странный наряд, весь в звенящих подвесках, походил на тот, что носил Сипактли. Но лицо незнакомца было совсем другим: тощим и хитрым, как у лисицы. - Все я провижу: судьбы людские и судьбы богов… А ты садись, угощайся.

Незнакомец подтолкнул его - вроде несильно, но ноги сами понесли ребенка ко столу. Вместе с хозяином сна Дитя повалилось на длинную скамью; от запаха горячего хлеба рот наполнился слюной. Он не ел с тех пор, как сбежал из дому, и живот уже сводило от голода. А мед в глубоких чашах рдел, как янтарь, и от смородины, поспевшей раньше срока, шел такой густой дух! Ее бусины просыпались на стол, темно-красные, как сгустки крови, и с черной сердцевиной. Дитя знало - это отрава свернулась внутри, будто змееныш в яйце, но ребенок протянул руку и зачерпнул пригоршню ягод. В рот брызнул сок - сладкий, такой сладкий! Никогда он не пробовал ничего вкуснее.

Незнакомец, примостившийся на другом конце стола, ничего не ел - только смотрел, подперев подбородок ладонью, и улыбался.

- Не лепше ли здесь, чем дома? - спросил он наконец.

Ребенок утер перепачканный рот. Сладость разливалась по телу, а с нею - и отрава; прорастала в нем зернами смородины, пускала корни сквозь ноги в землю. Теперь ему так просто не уйти; да и идти никуда не хотелось - а только лечь и уснуть. И пусть трава укроет его, а мох станет постелью… Но мальчик потряс головой, прогоняя сонливость, и пробормотал:

- Лепше, но брат и сестра ждут меня.

- Ждут, - кивнул незнакомец. - Но они не позволят тебе колдовать. А ты ведь хочешь научиться этому?

- Да! А ты… Ты сам колдун?

- Колдун. И не простой: из всех колдунов я лучше всех. И так уж случилось, отрок, что мне нужен ученик. Станешь им - и я научу тебя всему, что умею.

- А что ты умеешь? Могешь летать? Обращать грязь в злато? Разуметь речи гадов земных?

- Я все могу, - отвечал незнакомец с усмешкой, но ребенок не отступился:

- Так-та все?

- Что ж, есть одна вещь… Я не могу умереть.

- Ну, эта наука мне без надобности, - отмахнулся мальчик. - Но ты, небось, и прочего не могешь, брешешь только.

- Не веришь мне на слово? Так гляди сам, - колдун махнул широким рукавом, и вся еда на столе вдруг превратилась в груду золота - а потом в черных, толстых гадюк. Шипя, змеи расползлись по скатерти, соскользнули на лавку. Одна повалилась ребенку прямо на колени и раззявила пасть с дрожащим жалом; но колдун прошептал что-то - и змеи разом скрылись в траве. Стоило им исчезнуть, как колдун щелкнул пальцами - и вдруг Дитя почувствовало, как само съеживается и обрастает пухом: оно превратилось в птицу! От испуга птенец захлопал крыльями и поднялся на два-три локтя в воздух - а потом повалился обратно на лавку. Тут же кости налились тяжестью, и перья снова стали шерстяным платьем.

- Вот тебе и злато, и гады, и полеты. Ну как? Хочешь уметь все это?

- Да! - крикнул ребенок; его щеки горели, как от лихорадки. - И это, и все остальное!

- Вот и славно. Обещаю: ты поднимешься высоко… А когда-нибудь, может, и займешь мое место, - сказал колдун. Его глаза вспыхнули, как у ночного зверя: на миг зрачки стали, будто круглые зеркала, - и Дитя готово было поклясться, что в них отразился тот самый огонь, от которого оно бежало. - Так что, станешь моим учеником, Гйок?

По коже прошел мороз; язык будто заледенел во рту, но ребенок выдохнул:

- Да.

Третий раз пропела кукушка - и сон закончился.

Примечания:

Сувель - вид нароста на дереве, шарообразный с относительно гладкой поверхностью

Gjøk (норв.) - кукушка. По правилам современного языка читается как “йок”, но в изначальном корне (gaukr) “г” в начале не редуцирована, т.ч. будем считать прочтение "Гйок" местным диалектом

♀ Астафайос

♀ АСТАФАЙОС

Темнота носила их долго, но наконец выбросила на берег: Дитя поняло это по мягкому толчку, прервавшему его дрему. Кокон из перьев раскрылся, как створки жемчужницы: на руки и грудь полился теплый, по-вечернему рдеющий свет. Дитя выбралось наружу, прикрывая глаза ладонью; Сипактли остался лежать у кромки воды. Тело, уже не птичье и еще не человеческое, били судороги.

- Эй… - Дитя наклонилось к колдуну и потормошило его за плечо; тот не ответил. Ресницы Сипактли склеивала смолянистая жидкость, струйками сбегающая по щекам ко рту. Губы посинели от застойной крови; зубы сжались так плотно, что слышался скрип - и сипение, будто легкие не могли втянуть воздух. - Подожди! Я сейчас!

Дитя вскочило на ноги, оглядываясь. Они будто попали в заброшенный колодец под медным заслоном, давным-давно иссохший и заросший кукушкиным льном. Но вокруг зеленел не мох, а камень: пол и стены покрывали волны кудрявого малахита. Среди их пышных соцветий торчали тонкие, голубые стебельки турмалинов. Дитя потрогало один пальцем - тот легко отломился от молочно-белого основания; место скола было достаточно острым…

Зажав камешек в кулаке, Дитя пристально осмотрело себя: самым мягким ему показалось розовое пятно на груди. Приставив камешек к выбранному месту, оно с нажимом провело вверх. Сначала даже больно не было - кожа просто разошлась, выпуская наружу мелкие капельки; потом рану защипало, кровь пошла сильнее, стекая по животу золотыми лентами. Дитя прижало ладони к телу и поспешило обратно.

Сипактли не двигался - кажется, даже не дышал. Холодея от страха, Дитя вылило пригоршню собранной крови ему в рот. Большая часть тут же вытекла наружу вместе со слюной. Оно уже решило, что все зря, когда Сипактли вдруг втянул воздух и закашлялся, выплевывая черные, блестящие, как куски сырой печени, сгустки. Дитя чуть не заплакало от облегчения, но колдун прошипел:

- Что ты делаешь? - и больно сжал его запястья. Глаза у Сипактли стали злые, а зрачки - маленькие, как два горчичных зерна.

- Я просто… - от обиды губы ребенка задрожали. - Тебя спасаю!

Колдун расцепил пальцы, повертел головой - и чертыхнулся под нос. Дитя проследило за его взглядом. В тех местах, куда упали капли его крови, загорелись маленькие костерки - это из малахита и меди поднялись ростки светящейся травы. У ее венчиков кружилась пыльца, золотом оседая на камни, а к корням ползли странные существа - не то улитки, не то живородящие лишайники, покрывающие землю полупрозрачной слизью. Они замирали у границ света, вскипая перламутровыми пузырями, тянясь к золоту жадно волнующимися отростками.

- Отлично, - буркнул Сипактли, затаптывая рдеющие прогалины; взметнувшиеся вверх искры он разогнал широкими рукавами. - Теперь от нас не отстанут!

- Я боялось… боялось, что ты умрешь, - Дитя пристыженно потупило голову. Колдун коснулся его макушки, - на этот раз мягко, даже ласково, - и сказал:

- Я ведь говорил: я не могу умереть. Но спасибо.

***

На саднящую рану Сипактли опустил пластину из тусклого металла, - грудь обожгло холодом, зато кровь остановилась, - и велел:

- Идем. Нельзя оставаться здесь надолго.

Они долго петляли среди пестрой, кипящей клубами зелени, пока не набрели на подземное озеро. Оно было небесно-голубым у краев, и черным - в середине: там зиял глубокий провал. От дальнего берега брала начало полноводная река, шести локтей в ширину.

- Дальше поплывем, - решил Сипактли и, выдернув из платья перо, бросил его на воду: в мгновение ока перо превратилось в легкую лодку. Как только колдун и Дитя забрались внутрь, она сама отошла от берега. Сипактли уселся на носу, в длинном тяжелом платье похожий на нахохлившуюся ворону; низко опустил голову. Под закрытыми веками угадывалось движение зрачков: может, он уснул и видел сны? Дитя боялось тревожить спутника, а потому просто смотрело по сторонам.

Река все вилась и вилась по дну пещеры, так ни разу и не выбравшись наружу; но вокруг не было темно - будто уголья, повсюду тлели медные рыжие жилы. Казалось, их свет порождает жизнь: навстречу ему щетинились побеги малахита и распускал синие лепестки азурит; под потолком наливались соками округлые гроздья бирюзы, а со стен сотнями выпуклых голубых глаз смотрели крапчатые хризоколлы. Но из-под камней не пробивалось ни одно растение; птицы и летучие мыши не летали под сводами; а когда Дитя облокотилось о край лодки и посмотрело в прозрачную воду, то не увидело в ней ни ракушек, ни рыб. И все же что-то шевелилось в течении - какие-то мутные, переливчатые облака. Дитя долго приглядывалось, но так и не смогло понять: то ли это медузы, окруженные завитками щупалец, то ли просто сгустки растворенных в воде примесей.

Оно уже хотело ткнуть одну из медуз пальцем, но тут Сипактли сказал:

- Не надо.

Под длинными ресницами полыхнуло золото. Дитя поспешно спрятало руки за спину и спросило:

- Они опасные?

- Опасные, - кивнул Сипактли. - Но они не хотят нам зла.

- А чего хотят?

Сипактли задумался на мгновение, глядя полную бликов воду, а потом сказал:

- Когда-то на этой земле росла трава, светлая от солнца, шумная от ветра…

***

Когда-то на этой земле росла трава, светлая от солнца, шумная от ветра; она пахла сладким духом полудня, когда все замирает от жара - даже пятикратно опоясанные медью пчелы. В ней паслись белорунные овцы и тельцы, что чернее смоли: их мускулы перекатывались под кожей, точно волны по морю. И море тоже было здесь: оно наполняло скалистые берега, как неразбавленное вино наполняет чашу. Над его шумом и пеной парили ясноокие чайки - а в скалах вили гнезда темнокрылые ласточки; вечерами они летали низко, как тучи, несущие дождь. Тени птиц падали на воду, скользили по камням - но никогда не касались дворца, что стоял на самой высокой скале.

Дворец и сам походил на ласточкино гнездо: рыжая глина кирпичей оплыла от старости, круглые окна смотрели во все стороны света. Казалось, что он вот-вот размокнет от дождя или обвалится от ветра - но дворец стоял здесь, сколько помнили люди.

Во дворце жил царь, чье имя забыто. Прозвали его Полихалком - ведь его сундуки текли монетами, будто переполненные лампы - маслом. Его женой была меднокосая Пирра; она родила ему девять дочерей. Все сестры славились красотой, но мать была прекраснее всех. Когда женщины дворца садились у окон и свешивали вниз волосы, чтобы расчесать и заплести их, казалось, что над морем дрожат десять языков чистого пламени.

Однажды на западе показались многоокие корабли под белыми парусами: узнав о дочерях Полихалка, десять царевичей соседней страны приплыли посвататься к ним. Царь принял их, как друзей: во дворце приготовили богатый пир. Много тонкорунных овец, много волооких быков было зажарено на вертелах; много вина было выпито - а после, под звуки лир и флейт, царевны танцевали перед гостями. Звенели подвески в рыжих кудрях, извивались стройные тела - а царевичи, все больше распаляясь, хлопали себя по бедрам и ударяли чашами по столу: каждый из них уже выбрал себе невесту. Только старшему сыну не нашлось пары. Потеряв от вина разум, он крикнул:

- Царь! Нас десять, а дочерей у тебя лишь девять. Для ровного счета отдай мне свою жену, красавицу Пирру.

Услышав дерзкие речи, Полихалк разгневался и запустил в наглеца окованным рогом. Тот ударил царевича в висок: недопитое вино и кровь, смешавшись, потекли по искаженному злобой лицу. Зазвенели мечи, загудели луки - и пир превратился в бойню. Головы людей валились на стол рядом с мордами овец и быков; стрелы впивались в звенящие блюда, как в бронзовые щиты. Но слуг Полихалка было больше - и десять братьев-чужеземцев бежали из дворца.

С тех пор в их сердцах поселились злоба на царя и желание обладать его женой и дочерями. Прошел год, и на западе снова появились паруса многооких кораблей - это был младший из царевичей с войском. Сотни мужей сошли на берег и встали у ворот дворца: казалось, стоит им дунуть, и ветхие стены разлетятся в труху.

Одну ночь дали царю, чтобы решить: отдать чужеземцам женщин или лишиться головы. В темноте Полихалк сидел в душных покоях, уронив голову на руки - и только Пирра была рядом. Ее неубранные волосы застилали все царское ложе; их пряди горели так, что не было нужды в лампах. При взгляде на жену царь обливался едким потом. Сжимались и разжимались красные кулаки, скрипели сведенные зубы: Полихалк не хотел терять свое сокровище.

Вдруг полотно у входа качнулось, и внутрь зашла младшая из дочерей.

- Отец! Матушка! - воскликнула она, ломая руки. - Это мы с сестрами разожгли в царевичах злую страсть. Позвольте же мне искупить вину: позвольте измерить свою тень.

Пирра побелела, как полотно. Полихалк сдвинул густые брови, повел черными, навыкате, глазами - и сказал:

- Хорошо.

Тут же, как чудовища ночи, из темноты вынырнули две старухи-служанки: спины у них сгорбились, груди обвисли, а глаза подернулись зеленью слепоты, но пальцы оставались ловкими и цепкими. Схватив царевну под локти, они отвели ее во внутренний двор - туда, где росли кривые оливы и свисала с неба медяно-красная луна. Царевна сбросила покрывала из тонкой шерсти и встала нагая в ее свете, раскинув руки, как ласточка - крылья. Шевеля потрескавшимися губами, сгибаясь до земли, две ведьмы измерили ее тень веревками от макушки до пят, от левой ладони до правой, и завязали крепкие узелки - а после исчезли так же беззвучно, как и появились.

Настало утро. Весь дворец пробудился, и только младшая царевна не встала с ложа. Плакали сестры, впиваясь пальцами в длинные косы, и мать заламывала руки над телом, но остальным было не до скорби. Войско царевича приступило к воротам - но сколько враги не били в них, не рубили стонущее дерево, те не поддавались. Тогда чужеземцы попытались взобраться на стены - и посыпались наземь, словно кирпичи были смазаны жиром; попытались развести огонь - тот погас, не дав даже дыма; швырнули в осажденных камнями - но те попадали им же на головы.

Наконец сам Полихалк облачился в богатые бронзой доспехи, натянул тугой лук и поразил младшего царевича стрелою в сердце. Решив, что сами боги помогают царю, чужеземцы бросились прочь. Только Полихалк знал - то не боги: то тень его дочери, зарытая в землю под дворцом.

Хоть враг и отступил, вражда не затихла: через год на западе снова показались паруса многооких кораблей. Еще один из братьев явился за головой Полихалка, и еще одна из сестер была измерена и зарыта в жадную землю. Так повторялось снова и снова, пока у царя не осталось дочерей - только Пирра, любимая жена.

За десять лет ее красота не увяла, но царица посыпала медные волосы пеплом и скрыла под черным покровом. Как тень, она ходила по дворцу, с ужасом подмечая, как распадается все вокруг: глина рассохлась и трескалась, в кирпичах зияли дыры, заткнутые соломой. Оливы в саду не приносили плодов; блюда и чаши покрыли сизые потеки - будто и посуда во дворце истекала слезами. Не пели флейты, не звенели лютни, не кричали вечером ласточки - их гнезда были пусты. Только в темноте, среди тяжких вздохов моря, Пирра слышала тихий смех и голоса своих дочерей. Она знала - они живут здесь, в этих стенах, движутся в камне и глине, как рыбы в воде; их красные волосы опутывают дворец изнутри, как тончайшая медная паутина. По ночам они играют, и чешут свои длинные волосы, и зовут ее к себе…

Наконец, случилось то, чего она боялась: последним из-за моря явился старший царевич - уже не глупый юнец, а могучий муж с умасленной бородой и глазами хищными, как у чайки. Когда его войско стало у стен, Пирра пришла к Полихалку и села у его ног. В некогда черных кудрях царя пестрела седина; крепкие руки иссохли, а разбросанные по полу доспехи покрылись патиной. Полихалк стал стар и немощен; и когда он посмотрел на нее с затаенной мольбой, Пирра не сказала ничего - только кивнула и вышла прочь.

За порогом спальни ее тут же схватили две служанки. Они обветшали так сильно, что уже мало походили на людей - скорее, на вырванные из земли коряги, поросшие сизым лишайником. Как просто было бы ударить их о стены, ломая кривые спины и хрупкие черепа! Но Пирра покорно последовала за ведьмами во внутренний двор, над которым висела красная луна. Нагая, она встала в ее свете, раскинув руки, как крылья ласточки…

Наутро никто не вышел на стены дворца. Чужеземцы испугались тишины - в ней им чудилась засада - и попятились прочь. Тогда старший царевич сам подошел к воротам дворца и ударил в них мечом. Те распахнулись с тихим вздохом, открывая пустые дворы, коридоры и покои. Ни одной души не осталось в этом месте; не было и тел - только валялись на полу шерстяные хитоны, а в них - не то глиняные осколки, не то рыжеватые самородки меди. Некоторые походили на пальцы; иные - на пучки волосы; в одном царевичу почудился глаз, в другом - распахнутый рот.

Только в саду, под кривыми оливами, нашли двух полуслепых старух. Они валялись на земле в куче тряпья, надеясь, что их не заметят - но обеих схватили и поставили перед царевичем.

- Где Полихалк? И где его жена? - спросил тот, и старухи, рухнув на колени, заголосили:

- Пирра, проклятая ведьма, забрала всех! А нас бросила, бросила помирать - а ведь мы служили царю верой и правдой!

- Что значит - забрала?

Старухи рассмеялись, причмокивая:

- Пирра знала, что дворец не выстоит - ибо ты могучий муж и пришел с великим войском! И тогда она забрала всех. Приложи ухо к стене - и услышишь: они все там.

Царевич снял шлем и прислонился виском к белой известке: под нею что-то ворочалось. Издалека, будто приглушенные туманом, доносились голоса: кто-то плакал, кто-то смеялся, а костяной гребень все чесал, и чесал, и чесал длинные медные волосы…

- Бросьте ведьм тут, заприте ворота и сожгите все, - приказал он.

Многоокие корабли под белыми парусами скоро скрылись на западе, а дворец все горел - и из десяти окон над морем вырывались языки чистого пламени…

***

Сипактли закончил рассказ. Дитя помолчало, переводя дух, а после спросило:

- Но если дворец сожгли, разве Пирра и ее дочери не исчезли вместе с ним?

Колдун покачал головой.

- Дворец успел пустить корни глубоко в землю. Век за веком они росли, захватывая чужие души. А потом пришла черная вода, и те, кто был укрыт - или заточен - в этих стенах и правда спаслись: так же, как муж Пирры спасся от врагов. Хозяйка этого места поглотила бы и нас, если б могла. Но это ее желание возникло не из злости, а из любви - вот почему я не хочу причинять ей вред.

Лодка все плыла и плыла, оставляя за кормой след из расходящихся кругов. Ее движение привлекало медуз: те сотнями собирались за бортом. Купола бледных тел, кудри распущенных стрекал колыхались в толще воды, так что река стала похожа на мутный, тускло светящийся кисель.

- Надо сойти на берег и подождать, пока они уплывут, - решил Сипактли, и суденышко тут же повернуло в сторону, к расщелине в отвесных стенах. Скоро его дно ударилось о камни, и Дитя наконец выбралось наружу. От долгой качки колени подгибались, и к горлу подкатывала тошнота. Дитя согнулось пополам, тяжело дыша; схватилось рукой за лодку. Ее бока показались странными на ощупь, да еще и переливались, как влажный жемчуг. Наверное, это медузы покрыли ее, слой за слоем, белесым перламутром…

Дитя не успело додумать. Сипактли махнул ладонью, и суденышко стало пером, а перо - пеплом, сгинувшим в течении.

- Тебе холодно? Хочешь есть? - спросил колдун.

Ребенок вздрогнул, будто проснувшись, - и тут же ощутил озноб на коже и сосущую боль в животе. Сипактли щелкнул пальцами. Среди подушек мохнатого малахита загорелся костер и осветил их пристанище. Проплыв сквозь трещину в камне, они очутились внутри друзы, бессчетные годы зревшей в тишине и мраке, как некий таинственный плод. Все вокруг застилал темно-синий азурит, будто вырезанный из глубокой ночи. Вкрапления меди горели в нем, как звезды; голубые разводы бежали по поверхности перистыми облаками. Дитя вдруг поняло: это место было воспоминанием души, ушедшей в землю, о небе.

Глаза увлажнились; оно потерло их ладонью и заметило странность - перепонки между пальцев уменьшились. Дитя повертело пятерню и так, и эдак, и хотело уже что-то спросить, но Сипактли сунул ему обжигающе-горячую чашку с тушеными овощами, залитыми густой смесью меда и пряностей. Варево, хоть и выглядело подозрительно, оказалось на редкость вкусным.

- А ты почему не ешь?

- Наелся уже, - буркнул Сипактли; кажется, он все еще злился из-за крови. Вспомнив об этом, Дитя потянулось к пластине на груди. Ее поверхность была гладкой - ни знаков, ни узоров; и она как будто стала больше?.. - Не снимай ее. Поспи, а потом поплывем дальше.

Дитя хотело спросить, куда они плывут - вглубь владений Пирры или наоборот, к границам черной воды - и что будут делать, когда достигнут цели, но язык еле ворочался в обожженном корицей и тмином рту. Зевнув, Дитя свернулось клубком и закрыло глаза…

Его разбудили слова:

- Мое сокровище.

По хребту пробежал озноб - Дитя узнало голос. Медленно, медленно оно подняло голову. Костер почти догорел: в золе тлел десяток углей, неотличимых от тусклых самородков меди. Там, куда не доставали его всполохи, стояла тень. Низкорослая и тонкокостная, она не казалось страшной, но Дитя затрясло от ужаса.

- Мама? - спросило оно. Тень кивнула и качнулась вперед.

- Я думала, ты уже забыло обо мне, - отблеск огня упал на лицо женщины, высвечивая синевато-зеленые потеки у нижних век и в углах губ. Надо лбом нависал венец из потемневших кораллов, глаза скрывала жемчужная поднизь, но это точно была Мецноа. - Почему ты оставило меня? Не я ли заботилась о тебе? Не я ли вскормила тебя? А ты - ты пролило обо мне хоть слезинку?

- Я… - Дитя запнулось. Горький стыд обжег щеки, узлом скрутился в груди. - Прости меня!

- Прощаю, - сказала Мецноа. - Прощаю!

Она раскрыла руки для объятий. Дитя, заливаясь слезами радости, уже хотело вскочить и бежать к ней - но что-то лежало на сердце, придавливая его своей тяжестью и мешая встать.

- Ну же, - поторопила его Мецноа. - Вернись ко мне! Вернись домой!

Дитя заскребло ногтями по груди - там, где ему чудилась помеха: пальцы зацепились за железную пластину, дернули, выворачивая ее с мясом - и как только та упала, зазвенев по камням, стало так легко! Дитя спрыгнуло на землю и кинулось в объятия матери. Теплые руки сжали его, а сверху, как сверкающая парча, накрыли длинные медные косы - такие, каких никогда не было у Мецноа.

Дитя вздрогнуло, попыталось оттолкнуть тень - но конечности увязали в бескостной плоти. Оно погружалось в чужое тело, как в трясину - красновато-розовую, горячую, вздыхающую и колышущуюся. Рыжие волосы прорезали ее, как нити рутила - прозрачный кварц; они обвивали кольцами его запястья и лодыжки, шею и пальцы; впивались в открытую рану на груди, стремились вверх по сосудам, прорастали сквозь мясо, как жадный сорняк… Толчок, толчок. Они все ближе к сердцу. Толчок…

- Не покидай меня, - голос шептал уже внутри черепа - и это был голос не Мецноа, и даже не Пирры. Это урчала, отзываясь дрожью в нутре, сама земля. - Никогда не покидай меня…

Вдруг шепот оборвался - и раздался вопль: ужасный, полный нестерпимой боли. Розовая муть отхлынула, закипела, пошла пузырями, превращаясь в пар. В ноздри ударила горечь испарившейся крови - так же пахло, когда пожар пожирал море, - и тогда Дитя проснулось по-настоящему.

***

Первым оно увидело лицо Сипактли: колдун навис над ним, по-совиному склонив голову набок; его губы шевелились, но слов не было слышно. Заметив, что Дитя проснулось, колдун отпрянул.

- Сипактли, - позвало оно. - Я видело страшный сон.

Тело казалось холодным и странно легким, будто пустым внутри; в груди что-то щипало. Дитя протянуло ладонь, нащупало пластину - та была на месте, но на пальцах остались золотые потеки крови.

- Ко мне пришла Мецноа - но это была не Мецноа, - оно сглотнуло, пытаясь смочить слюной пересохшее горло; ужасно хотелось пить. - Это была Пирра. Она хотела забрать меня. А потом…

Дитя приподнялось на локте, огляделось - и не узнало место. Азурит превратился в жирную сажу; медные самородки расплавились и вытекли из своих гнезд - да так и застыли. Костер давно потух, но по камням тянулась полоса огненной травы. Она поднималась высоко, выше его макушки, и горела уже не золотом, а раскаленной белизной.

Сипактли тоже глядел на нее. Дитя испугалось, что сейчас он начнет ругаться, но колдун молчал. Его губы сжались в нить; глаза под опущенными ресницами казались черными. Наконец колдун встал, шелестя платьем, набрал в грудь воздуха и подул. В пещере поднялся ветер - настоящий вихрь, сорвавший со стен летучие хлопья гари. Трава заколыхалась, сплетаясь стеблями, пригибаясь в земле, - и, разлетевшись на искры, погасла.

- Пойдем, - сказал Сипактли без всякого выражения; Дитя безмолвно поплелось за ним. Они вернулись к реке, но та тоже изменилась. Вода больше не плескалась, не играла голубыми бликами: она стала гладкой и прозрачной, как стекло. Ни одна медуза не поднялась из глубины им навстречу. Берега, одетые зеленью малахита, почернели, как после пожара; стало холодно и темно.

Воронье перо легло на воду, пошедшую тонким слоем льда, - и обратилось лодкой. Теперь на ее носу покачивалась круглая лампа.

- Сипактли, - тихо, запинаясь, позвало Дитя. - Пирра… исчезла?

Колдун кивнул.

- Но это не ты убил ее, - пробормотал ребенок, кусая ноготь на большом пальце. - Тебя не было во сне. Это был мой свет. Ты же говорил, что он дарит жизнь? А он… он такой же, как тот огонь… Я такое же чудовище…

Оно замерло, открыв рот. Страх мурашками пополз по коже, будто кто-то стоял за спиной и заглядывал ему через плечо. И если обернуться, если встретиться с ним взглядом…

- Перестань, - бросил Сипактли со злостью. - Пирра виновата сама: она откусила кусок, который не смогла проглотить. Но если не хочешь такого же в будущем, слушайся меня и никогда - никогда! - не снимай вещи, которые я дал тебе.

Дитя опустило голову. Крупные слезы скатились по подбородку и упали на грудь, оставив два пятна на железной пластине.

Они плыли, пока река снова не изменила цвет: теперь в нее влились струи черноты, проникшие снаружи. Своды пещеры все поднимались и наконец разошлись над их головами, скрывшись во мгле. Шумели, падая с головокружительной высоты, водопады, разбивались и осыпали лодку холодными брызгами. Лучи от лампы преломлялись в водяном мареве, вспыхивали дрожащими радугами - и тут же гасли.

Лодка остановилась. Сипактли встал во весь рост, раскинув обросшие перьями руки.

- Нам пора уходить.

♀ СОФИЯ

Сон влился в него против воли: шепот пуха, журчание черной воды, мерное биение сердца, - все смешалось, перекипело, стало снотворным снадобьем, втекшим в открытый рот. Дитя захлебнулось им, провалилось вниз, во всполохи пестрого золота - а потом, вскрикнув от ужаса, открыло глаза…

Но не проснулось. Вокруг было темно, но это была не чернота вороньих перьев, а сумрак дома с закрытыми ставнями. Над головой, с низкого потолка, свисали бусы сушеного чеснока и метелки сильно пахнущих трав; к их лекарственной горечи примешивалась вонь кислого молока и сушеной рыбы. Духота казалась невыносимой - из воздуха будто вытянули все живое, оставив только кисель из влаги и смрада.

Разевая рот, как выброшенная на берег рыба, Дитя село в постели. Поджилки тряслись от слабости; по коже тек пот, собираясь за ушами и между лопаток. К коленям сползла волчья шкура с засаленным мехом, - кто-то укрыл его ночью, - но легче не стало. Раздувая ноздри от натуги, Дитя потянулось к ставням. Рука была чужой - без перепонок и с плоскими ногтями, обкусанными до крови. Оно опять оказалось в этом сне.

В распахнутое окно комьями повалил холод; закружились мелкие снежинки, оседая на серой шерсти каплями воды. Дитя… Нет - тот, в кого оно вселилось, высунул наружу горящее лицо. В голове стояла муть: сны вытекали из черепа медленно, как брага из кувшина с узким горлышком.

По свежему снегу, хохоча и переругиваясь, прыгали сороки-стрекотухи. За птицами тянулись тонкие цепочки следов; хвосты блестели на солнце змеиной зеленью. Одна сорока отряхнула бока - будто взбила беленую рубашку, - покосилась на него хитрым глазом и сказала:

- Быть беде! Быть беде!

- Сгинь! - крикнул мальчишка, швырнув в птицу первое, что попалось под руку - чашку с недопитым малиновым варом. Глина ударилась о мерзлую землю и со звоном раскололась; по снегу расплылась лужа сладкой воды и размокших ягод. Сорока вспорхнула, невредимая, и исчезла среди березовых веток.

- Пошто добро переводишь? - немедля закричала сестра, возившаяся во дворе. - Уберись, застудишься же!

Проклиная все на свете - и особенно дурацкую птицу, - Гйок с треском захлопнул ставни. Снова стало душно. Зачем брат с сестрой топили так жарко? Или, может, ему казалось из-за болезни? Уже две недели тело горело углем, а кости ломило так, будто ночами он тягал камни; и страшно хотелось пить. Мальчишка потянулся к чашке, а потом вспомнил, что сам ее и разбил; завыл тихонько, упал на постель и отвернулся к стене. Прямо перед глазами оказалась дыра, от сквозняка забитая сухим мхом. Надеясь добыть хоть немного воздуха, он стал расковыривать заплатку, подцепляя ногтем бурые нити. Потянуло холодом. Он прижался ближе и вдруг уловил какое-то движение, - будто серые пылевые комочки пробежали внутри стен.

- Клятая нечисть! - выругался Гйок по привычке и тут же услышал сорочий смех. Птица прыгала прямо за ставнями: ее тень заграждала солнечные лучи. Он уже опять потянулся к ставням, чтобы зашибить нахалку, но на полпути замер, растопырив в воздухе пальцы. Ему вдруг почудилось, что за окном не птица, а человек в одежде из перьев. Светлые глаза глядят, не мигая; черные волосы рассыпались по спине и опали до самой земли; блестят вплетенные в них самоцветы, звенят железные подвески. Костлявый палец постукивает по дереву, как птичий клюв - тук! тук! тук! Это колдун пришел за ним - и нельзя, ни за что нельзя пускать его внутрь.

А ведь Гйок почти убедил себя, что летом, на солнцестояние, ему все привиделось! И золотое небо, и стол с диковинными яствами, и чужеземец с ласковым голосом… Когда брат с сестрой нашли его, он храпел в кустах смородины в сотне шагов от дома. То-то они смеялись, что младший, остолоп, и сбежать толком не может!

Но с тех пор колдун каждую ночь являлся ему - и учил, как и обещал. Вот только взамен требовал, чтобы он оставил дом:

- Иначе быть беде.

- Не грози мне! - бормотал Гйок, сжимая кулаки, но в ответ слышал только смех.

- Я никого и пальцем не трону, - ухмылялся колдун; хлопали, хлопали крылья, звенело железо в волосах. - Беду принесешь ты. Ты!

Поначалу мальчишка отмахивался от снов, как от назойливого гнуса. Но гнус по капельке, а кровь сосет: чем ближе была зима, тем хуже ему становилось. Когда снег лег высотой в три пальца, Гйок уже не мог встать с постели. Оставалось только валяться под старой волчьей шкурой и смотреть на мир через щели в ставнях. На небо, на тень сороки…

- Уходи, - сказала птица голосом колдуна - или колдун голосом птицы? - А то быть беде, быть беде!

От этих слов тело загудело, как колокол от удара. Ноги против воли согнулись и понесли его к двери, но та вдруг сама распахнулась навстречу. Гйок отпрянул, будто его окатило кипятком. На пороге стояли брат с сестрой, веселые, румяные от мороза; их кудри от солнца горели чистым золотом.

Голова пошла кругом; по шее и подбородку лилась вода, будто он только что в бадью окунулся. Мальчишка утерся локтем, но взмокшие волосы все равно лезли в рот - его темные, несчастливые волосы. Почему он так не похож на брата и сестру?.. Точно кукушонок, подкинутый в чужое гнездо: не зря его так назвали.

- Кудай-то ты? - усмехнулся брат. - Хворый и с голым задом!

Только сейчас он заметил, что одет только в рубаху, мокрую насквозь. Наконец его пробрал озноб; колени подогнулись. Брат подхватил его под локти, уволок обратно на кровать. Дверь захлопнулась, и снова настали сумерки. Сестра еще говорила что-то, но слов было не разобрать: то ли уши заложило, то ли и правда шумело в стенах. Прыгали по углам комочки серой пыли, припадали к миске с молоком, лакали змеиными язычкам. Перешептывалась трава на крыше - уже желтая, сухая. Смеялись птицы на березах; под складками коры вращались черные, текущие слезами-соком глаза…

Веки слипались, но Гйок изо всех сил отгонял дремоту. Если он заснет, придет колдун и заберет его.

- Тук-тук, - постукивало в ставни. - Тук-тук!

Спит на пряслице паук,

Спит огонь в седой золе,

Спит мертвец в сырой земле,

Как разбойник во кусте,

Спит кукушка во гнезде…

Тени из углов тянулись к нему, все ближе и ближе, цокали по дереву мышиными коготками. Убежать не получится - он стал совсем слаб от болезни. Оставалось только лежать и ждать, пока его схватят и утащат куда-то во тьму…

Его разбудила тишина: ни стрекота сорок, ни людских голосов. Который был час? Из-за ставней уже не било солнце, но в доме никого не было. Привалившись к стене, Гйок посидел, хлопая глазами, пока взгляд привыкал к скудному свету очага. Рядом стояла чашка медового отвара - его он выпил сразу, в один долгий глоток, - и тарелка с какими-то скользкими соленьями; есть не хотелось, и ее он трогать не стал.

Неужели все взаправду, и он продал душу нечисти?.. И за что продал-то?

Чему колдун учил его, Гйок не помнил: поутру сны прыскали прочь от него, как юркие ящерицы. Но вдруг кое-что пришло на ум. Воровато оглядевшись, он запустил ладонь под подушку и вынул пестро расшитую ткань - украденный у сестры рушник. Внутри свертка была книга, слишком богатая для этого дома: с углами, обитыми чеканным золотом, и алым обрезом. Все, что осталось от отца.

В книге не было слов - только непонятные знаки. Прежде Гйок и глядел на них, и слушал, и даже нюхал чернила; пробовал вырезать их на камне и в дереве, но вместо колдовства получал одни затрещины от брата. Но теперь знаки сами зашевелились, заплясали перед глазами, превращаясь то в траву, то в огонь, то в морщинистые личики, корчившие ему злые рожи. Их назначение - охранять хозяина, помогать всходам, насылать падучую, - вдруг стало ясно ему, как день.

Неужели он и правда выучился этому у колдуна?

Рука замерла над последней страницей. Знак на ней походил на змеиные кости или многоножку, свернувшуюся под трухлявым пнем. Когда Гйок поднес ладонь ближе, клубок заворочался, закрутился противосолонь. Мальчишка вздрогнул, но не закрыл книгу. Наоборот, от любопытства склонился еще ниже; ткнул пальцем в узор, следуя за его изгибами, оставляя на мягком пергаменте борозду…

Один из заусенцев оторвался, закровянил. Не успел Гйок и глазом моргнуть, как красная жидкость ушла в книгу, будто в сухой мох. Тут же знак заплясал, задергался под ногтем: отпустишь - и убежит! Не зная, что делать, мальчишка замер на постели с раскрытой книгой на коленях. Та мало-помалу нагревалась: сначала золотые углы раскалились до красна, а после и страницы стали жечь пальцы, но Гйок все не отнимал руки, пытаясь раздавить проклятую гадину…

Распахнулась дверь, впуская в дом луну и снег - крупный, блестящий, как рыбья чешуя.

- Чего творишь! - закричала сестра, грохая об пол ведром и выхватывая у него книгу. Хорошо, что она была в варежках - шерстяные нити тут же принялись тлеть и дымить, да так густо и вонюче! Сестра вскрикнула и швырнула книгу в принесенную воду: та зашипела и пошла пузырями.

Оба долго смотрели на ведро, из которого столбом валил пар.

- Не пойму я, - наконец сказала сестра, утирая текущие по щекам слезы. - Али правда хочешь умереть за ведьмовство? Аки отец сгинуть - и нас с собой забрать?..

Гйок открыл рот, чтобы возразить, но сестра уже схватила ведро и выбежала прочь. В дом ворвался зимний холод. Он хотел встать и запереть дверь, но сил не было. Пришлось натянуть серую шкуру до носа и лежать, слушая, как воет гуляющий по углам ветер.

- Не послушал меня? - веселился тот, звеня железными подвесками в черных волосах. - Не ушел, когда велено? Теперь смотри, что будет!

Наутро обожженная ладонь болела, а на указательном пальце вздулся пузырь размером с еловую шишку, - зато болезнь будто отступила. Жар спал, и есть захотелось так, что он даже проглотил плошку скользких грибов и квашеной редьки. Сестра молчала - и о вчерашней ссоре, и о том, куда дела книгу. Брат вернулся из лесу только к полудню, с десятком белок и лисой, и знать ни о чем не знал. Он скинул шубу, бросил добычу у порога и уселся хлебать кашу.

На лисьей лапе, свесившейся с лавки, краснел след от силков. С когтей капля за каплей падала кровь, и ее странный, горький запах не давал Гйоку покоя. Он шмыгал носом и чихал, и скреб пальцами по больной руке, пока не расчесал ее до мяса.

Через день сестру позвали к соседям: у них занемогла невестка с внуками. Недуг был странным: несчастных крутило, будто веретено в девичьих пальцах. Даже крепко связанные, они не лежали на лавках, а все дергались и подпрыгивали, словно готовясь пуститься в пляс. Сестра приготовила отвар из сон-травы и хмеля: тот на время успокоил бедняг, но от хвори не вылечил. А скоро недуг перекинулась и на другие дома: в каждом кто-нибудь да трясся и выл день и ночь, будто одержимый…

Будто ли?

Однажды сестра подошла к нему и прошипела:

- Соседи на меня волком смотрят. Шепчутся за спиной, мол, это колдунчик мор наслал. Что, колдунчик - ты аль не ты? Что им отвечать?

Он закусил палец - больно, до красного следа. Потом спросил:

- Где книга?

Она побелела, сжала подол в кулаке так, что пошли заломы; потом процедила сквозь зубы:

- В лесу, в озере. Камнем придавлена - не всплывет!

И тут же ушла прочь, загремела горшками и кувшинами, будто этот грохот мог отогнать злой, черный страх. Догадалась, о чем он подумал.

В тот же день Гйок умылся, расчесал волосы мелким гребнем, смоченным в отваре дубовой и ольховой коры, переплел косу и надел чистое платье. Вышел за порог он только под вечер, когда соседи уже сидели дома по лавкам. Сейчас встречать их не стоило - могли и убить ненароком.

Снег у людских жилищ был рыхлый от тепла, дырявый и хрупкий, как ледяные соты. Каждый шаг ломал их, выдавливая под ноги рыжий мед сумерек. Стараясь ступать помягче, Гйок подобрался к дому с чертополохом на крыше. Вот и заветное окно: постучал тихо, три раза - условным стуком, который они придумали давным-давно. Если кто другой рядом, она не откроет…

Ставни распахнулись. Наружу высунулось девичье лицо, все в веснушках. Побледневшие к зиме, они казались пыльцой от желтых цветов - а под ними, на носу и щеках, проступали красные пятна жара. Медные кудри, заплетенные в косы, у затылка растрепались - точно она елозила головой по подушке; пальцы, вцепившиеся в дерево, тряслись.

- И ты захворала! - воскликнул он.

Девочка дернула худыми плечами, будто прогоняя севшую на спину птицу.

- Не беда. Но ты не ходи ко мне. Бают, ты хворь наслал.

- А ты веришь?

- Нет, - она улыбнулась ему, ободряя. Из чужих только она ему и улыбалась. Другие даже смотреть в его сторону не хотели: боялись, что “колдунчик сглазит”. - Тятя верит. Коли увидит тебя, зашибет.

- Я… я прогоню эту заразу, - пообещал он.

Девочка кивнула; тяжелые косы шевельнулись на груди, задели нитку рябиновых бус. Хотелось чем-то утешить ее - хотя бы коснуться тонких пальцев с розовыми ногтями и белыми, как жемчуг, лунницами, - но Гйок не решился. Вдруг он и правда приносит беду?.. Опустив голову, он пошел прочь. Ставни за спиной захлопнулись; дорожка света погасла, оставляя его в темноте.

Солнце уже закатилось, и лучше было бы вернуться домой, но мальчишка зашагал к лесу. Под ногами похрустывал наст; то оскальзывая на нем, то проваливаясь в сугробы, он добрался до границы селения, отмеченной резными камнями. Вверху захлопала крыльями какая-то птица, но голоса не подала. Гйок вздохнул и нырнул под мерзлые ветви берез.

Дорогу указывал Гадючий ручей: он начинался в озере, где сестра утопила книгу, долго петлял по лесу, а после нырял под землю, будто змея в нору - за это и получил прозвание. Никто в селенье не пил из него и воды не черпал: слишком уж мутен тот был и мелок, даже в половодье не шире локтя. Но в эту зиму ручей почему-то не промерз до дна, а клокотал и кипел среди сугробов.

Вот и озеро: кромка затянута льдом, но середина еще парит, черная, пахнущая травяным отваром. Как тут найти книгу?

Луна над лесом качнулась, наклонилась пузатым кувшином, выливая серебряный свет, и Гйок увидел неподалеку от берега красный валун. Его макушка поросла лишайниками и мхами, седыми от инея, а у основания торчали пожелтевшие косточки тростника. Лед между ними подтаял, потемнел, и из-под воды поднимались редкие пузыри - будто у основания камня кипел невидимый котел. Книга наверняка была спрятана там.

Но, чтобы добраться до валуна, надо было зайти в озеро. Гйок наступил на лед - тот хоть и затрещал, не проломился. Шаг, еще шаг… Хрусть! Одна нога провалилась по колено. Хрусть! А за ней и другая. Студеная вода потекла в сапоги, пропитывая носки, кусая пятки. Благо, до прогалины недалеко; еще шаг…

Ступня угодила в корень тростника, как в ловчую петлю; Гйок упал, ломая лед телом, и с головой ушел в озеро. Его окружила темнота: даже луну заслонила муть поднявшегося со дна ила. Мальчишка забарахтался, не понимая, где верх, где низ, засучил руками… Вдруг пальцы наткнулись на что-то, огненно сверкнувшее. Чеканное золото! Гйок ухватился за находку, потянул ее за собой - и вынырнул с книгой в руках.

Отдуваясь, он выбрался на берег. Одежда промокла насквозь, стала тяжелой, как камень. Зуб не попадал на зуб. Негнущимися, красными пальцами мальчишка распахнул книгу, перелистал до страницы, где бурела полоска крови. Знака не было.

Его отец умел заклинать духов, умел связывать их и подчинять. А он по глупости выпустил одного - и тот резвится на свободе! Наверняка озеро напиталось его отравой; отсюда она протекла в Гадючий ручей, а после, пройдя сквозь глину и песок, подмешалась к колодезной влаге…

Гйок откинулся на спину, уронив книгу в снег.

Прав был колдун. Вот беда, и он сам в ней виноват.

Луна смотрела на него, белая и глупая, как рыбий глаз.

- Чего уставилась? - буркнул мальчишка. - Сам виноват, сам и исправлю.

Он не был уверен в том, что делает, но что-то подталкивало его обратно в озеро. Гйок вернулся по своему же следу, - глубже, еще глубже, пока не ушел по грудь. Теперь вода не казалась холодной: наоборот, животу было тепло, а вот голову и грудь студил ветер. Волосы расползлись по полынье; не впитавшийся вар из ольхи и дуба сошел с них черными разводами, открывая настоящий цвет - синий, как тени на снегу. От кого он родился, с какой нечистью его прижил отец? Неизвестно. Кукушка в чужом гнезде…

Гйок повел руками, чувствуя, как сквозь пальцы, словно сквозь сети, проходят водоросли, комочки грязи и какие-то маленькие существа - может, зимующие рыбы, а может, и духи. После закрыл глаза и прочитал нараспев слова, сами прыгнувшие на язык:

- Все, кто укрылся от светлого дня,

Во влаге таится, боится огня,

Услышьте меня!

Незваные гости, гнетеница злая,

Ветрами надутая с дальнего края,

Вас заклинаю:

Пусть всякий, кого мое слово коснется,

Исчезнет немедля облацем на солнце,

Камнем в колодце.

Что-то сорвалось с его пальцев, ухнуло в воду; закипело, забурлило, ломая лед - будто в озере гулял огромный сом. В треске и булькание слышался ропот испуганных духов. Его подняло волной, оторвало ото дна и вынесло на берег.

Было холодно: даже не потому, что стояла зима, а оон вымок до нитки. Гйоку казалось, будто в нем сделали дырку и спустили из нее всю кровь. Мороз сначала пощипывал щеки, кусал пальцы - а потом лг и это перестал замечать. Вода в одежде застыла, выступая на ткани щетинками инея, помедлила немного - и поползла по коже. Луна склонилась ниже, отразилась в глазах мальчишки: те были мутно-голубые, как лед.

Он умер.

А потом пришел колдун.

Зашумели крылья, заскрипел снег. Черная тень заслонила луну, улыбнулась, щелкнув острыми зубами:

- Чего лежишь? Вставай!

И он встал.

- Теперь идем, - велел колдун, протягивая ученику ладонь, унизанную перстнями. Камни в них были прозрачными, со злым огоньком внутри.

Гйок вложил руку в чужую ладонь - костлявую и такую же холодную, как у него. Уже вдвоем колдун и ребенок пошли вглубь леса, ступая легко и не проваливаясь в снег. Один раз Гйок обернулся на прощание - и увидел, что за ними тянется цепочка тонких птичьих следов.

Примечания:

Кукушкин лен (лат. Polýtrichum commúne) - широко распространенный вид мха

Кудрявый (шелковый, плисовый) малахит - малахит с радиально-лучистыми волокнами, которые придают ему особый бархатистый блеск

Азурит, малахит, бирюза, хризоколла - минералы, содержащие в составе медь, которая придает им различные оттенки зеленого, голубого и синего

Полихалк (др.греч.) - многомедный, богатый медью. Халк(ос) - медь, так же - медная монета

Пирра (др.греч.) - огненная, в данном случае - намек на цвет волос

Измерение тени - похожий обычай описан, например, в "Золотой ветви" Фрезером. Чтобы дом стоял крепко, в его основание зарывали жертву (человека или животное). Позднее вместо реальной жертвы стали использовать ее обмер веревками.

Поднизь - часть головного убора (например, кокошника), представляющая собой сетку из жемчуга (перламутра, бисера и т.д.), накидываемую на лоб

Кора дуба и ольхи использовалась для получения железистых чернил. В данном случае она используется как краска для затемнения волос

Гнетеница - одно из народных названий лихорадки

♀ Премудрость

Сон влился в него против воли: шепот пуха, журчание черной воды, мерное биение сердца, - все смешалось, перекипело, стало снотворным снадобьем, втекшим в открытый рот. Дитя захлебнулось им, провалилось вниз, во всполохи пестрого золота - а потом, вскрикнув от ужаса, открыло глаза…

Но не проснулось. Вокруг было темно, но это была не чернота вороньих перьев, а сумрак дома с закрытыми ставнями. Над головой, с низкого потолка, свисали бусы сушеного чеснока и метелки сильно пахнущих трав; к их лекарственной горечи примешивалась вонь кислого молока и сушеной рыбы. Духота казалась невыносимой - из воздуха будто вытянули все живое, оставив только кисель из влаги и смрада.

Разевая рот, как выброшенная на берег рыба, Дитя село в постели. Поджилки тряслись от слабости; по коже тек пот, собираясь за ушами и между лопаток. К коленям сползла волчья шкура с засаленным мехом, - кто-то укрыл его ночью, - но легче не стало. Раздувая ноздри от натуги, Дитя потянулось к ставням. Рука была чужой - без перепонок и с плоскими ногтями, обкусанными до крови. Оно опять оказалось в этом сне.

В распахнутое окно комьями повалил холод; закружились мелкие снежинки, оседая на серой шерсти каплями воды. Дитя… Нет - тот, в кого оно вселилось, высунул наружу горящее лицо. В голове стояла муть: сны вытекали из черепа медленно, как брага из кувшина с узким горлышком.

По свежему снегу, хохоча и переругиваясь, прыгали сороки-стрекотухи. За птицами тянулись тонкие цепочки следов; хвосты блестели на солнце змеиной зеленью. Одна сорока отряхнула бока - будто взбила беленую рубашку, - покосилась на него хитрым глазом и сказала:

- Быть беде! Быть беде!

- Сгинь! - крикнул мальчишка, швырнув в птицу первое, что попалось под руку - чашку с недопитым малиновым варом. Глина ударилась о мерзлую землю и со звоном раскололась; по снегу расплылась лужа сладкой воды и размокших ягод. Сорока вспорхнула, невредимая, и исчезла среди березовых веток.

- Пошто добро переводишь? - немедля закричала сестра, возившаяся во дворе. - Уберись, застудишься же!

Проклиная все на свете - и особенно дурацкую птицу, - Гйок с треском захлопнул ставни. Снова стало душно. Зачем брат с сестрой топили так жарко? Или, может, ему казалось из-за болезни? Уже две недели тело горело углем, а кости ломило так, будто ночами он тягал камни; и страшно хотелось пить. Мальчишка потянулся к чашке, а потом вспомнил, что сам ее и разбил; завыл тихонько, упал на постель и отвернулся к стене. Прямо перед глазами оказалась дыра, от сквозняка забитая сухим мхом. Надеясь добыть хоть немного воздуха, он стал расковыривать заплатку, подцепляя ногтем бурые нити. Потянуло холодом. Он прижался ближе и вдруг уловил какое-то движение, - будто серые пылевые комочки пробежали внутри стен.

- Клятая нечисть! - выругался Гйок по привычке и тут же услышал сорочий смех. Птица прыгала прямо за ставнями: ее тень заграждала солнечные лучи. Он уже опять потянулся к ставням, чтобы зашибить нахалку, но на полпути замер, растопырив в воздухе пальцы. Ему вдруг почудилось, что за окном не птица, а человек в одежде из перьев. Светлые глаза глядят, не мигая; черные волосы рассыпались по спине и опали до самой земли; блестят вплетенные в них самоцветы, звенят железные подвески. Костлявый палец постукивает по дереву, как птичий клюв - тук! тук! тук! Это колдун пришел за ним - и нельзя, ни за что нельзя пускать его внутрь.

А ведь Гйок почти убедил себя, что летом, на солнцестояние, ему все привиделось! И золотое небо, и стол с диковинными яствами, и чужеземец с ласковым голосом… Когда брат с сестрой нашли его, он храпел в кустах смородины в сотне шагов от дома. То-то они смеялись, что младший, остолоп, и сбежать толком не может!

Но с тех пор колдун каждую ночь являлся ему - и учил, как и обещал. Вот только взамен требовал, чтобы он оставил дом:

- Иначе быть беде.

- Не грози мне! - бормотал Гйок, сжимая кулаки, но в ответ слышал только смех.

- Я никого и пальцем не трону, - ухмылялся колдун; хлопали, хлопали крылья, звенело железо в волосах. - Беду принесешь ты. Ты!

Поначалу мальчишка отмахивался от снов, как от назойливого гнуса. Но гнус по капельке, а кровь сосет: чем ближе была зима, тем хуже ему становилось. Когда снег лег высотой в три пальца, Гйок уже не мог встать с постели. Оставалось только валяться под старой волчьей шкурой и смотреть на мир через щели в ставнях. На небо, на тень сороки…

- Уходи, - сказала птица голосом колдуна - или колдун голосом птицы? - А то быть беде, быть беде!

От этих слов тело загудело, как колокол от удара. Ноги против воли согнулись и понесли его к двери, но та вдруг сама распахнулась навстречу. Гйок отпрянул, будто его окатило кипятком. На пороге стояли брат с сестрой, веселые, румяные от мороза; их кудри от солнца горели чистым золотом.

Голова пошла кругом; по шее и подбородку лилась вода, будто он только что в бадью окунулся. Мальчишка утерся локтем, но взмокшие волосы все равно лезли в рот - его темные, несчастливые волосы. Почему он так не похож на брата и сестру?.. Точно кукушонок, подкинутый в чужое гнездо: не зря его так назвали.

- Кудай-то ты? - усмехнулся брат. - Хворый и с голым задом!

Только сейчас он заметил, что одет только в рубаху, мокрую насквозь. Наконец его пробрал озноб; колени подогнулись. Брат подхватил его под локти, уволок обратно на кровать. Дверь захлопнулась, и снова настали сумерки. Сестра еще говорила что-то, но слов было не разобрать: то ли уши заложило, то ли и правда шумело в стенах. Прыгали по углам комочки серой пыли, припадали к миске с молоком, лакали змеиными язычкам. Перешептывалась трава на крыше - уже желтая, сухая. Смеялись птицы на березах; под складками коры вращались черные, текущие слезами-соком глаза…

Веки слипались, но Гйок изо всех сил отгонял дремоту. Если он заснет, придет колдун и заберет его.

- Тук-тук, - постукивало в ставни. - Тук-тук!

Спит на пряслице паук,

Спит огонь в седой золе,

Спит мертвец в сырой земле,

Как разбойник во кусте,

Спит кукушка во гнезде…

Тени из углов тянулись к нему, все ближе и ближе, цокали по дереву мышиными коготками. Убежать не получится - он стал совсем слаб от болезни. Оставалось только лежать и ждать, пока его схватят и утащат куда-то во тьму…

Его разбудила тишина: ни стрекота сорок, ни людских голосов. Который был час? Из-за ставней уже не било солнце, но в доме никого не было. Привалившись к стене, Гйок посидел, хлопая глазами, пока взгляд привыкал к скудному свету очага. Рядом стояла чашка медового отвара - его он выпил сразу, в один долгий глоток, - и тарелка с какими-то скользкими соленьями; есть не хотелось, и ее он трогать не стал.

Неужели все взаправду, и он продал душу нечисти?.. И за что продал-то?

Чему колдун учил его, Гйок не помнил: поутру сны прыскали прочь от него, как юркие ящерицы. Но вдруг кое-что пришло на ум. Воровато оглядевшись, он запустил ладонь под подушку и вынул пестро расшитую ткань - украденный у сестры рушник. Внутри свертка была книга, слишком богатая для этого дома: с углами, обитыми чеканным золотом, и алым обрезом. Все, что осталось от отца.

В книге не было слов - только непонятные знаки. Прежде Гйок и глядел на них, и слушал, и даже нюхал чернила; пробовал вырезать их на камне и в дереве, но вместо колдовства получал одни затрещины от брата. Но теперь знаки сами зашевелились, заплясали перед глазами, превращаясь то в траву, то в огонь, то в морщинистые личики, корчившие ему злые рожи. Их назначение - охранять хозяина, помогать всходам, насылать падучую, - вдруг стало ясно ему, как день.

Неужели он и правда выучился этому у колдуна?

Рука замерла над последней страницей. Знак на ней походил на змеиные кости или многоножку, свернувшуюся под трухлявым пнем. Когда Гйок поднес ладонь ближе, клубок заворочался, закрутился противосолонь. Мальчишка вздрогнул, но не закрыл книгу. Наоборот, от любопытства склонился еще ниже; ткнул пальцем в узор, следуя за его изгибами, оставляя на мягком пергаменте борозду…

Один из заусенцев оторвался, закровянил. Не успел Гйок и глазом моргнуть, как красная жидкость ушла в книгу, будто в сухой мох. Тут же знак заплясал, задергался под ногтем: отпустишь - и убежит! Не зная, что делать, мальчишка замер на постели с раскрытой книгой на коленях. Та мало-помалу нагревалась: сначала золотые углы раскалились до красна, а после и страницы стали жечь пальцы, но Гйок все не отнимал руки, пытаясь раздавить проклятую гадину…

Распахнулась дверь, впуская в дом луну и снег - крупный, блестящий, как рыбья чешуя.

- Чего творишь! - закричала сестра, грохая об пол ведром и выхватывая у него книгу. Хорошо, что она была в варежках - шерстяные нити тут же принялись тлеть и дымить, да так густо и вонюче! Сестра вскрикнула и швырнула книгу в принесенную воду: та зашипела и пошла пузырями.

Оба долго смотрели на ведро, из которого столбом валил пар.

- Не пойму я, - наконец сказала сестра, утирая текущие по щекам слезы. - Али правда хочешь умереть за ведьмовство? Аки отец сгинуть - и нас с собой забрать?..

Гйок открыл рот, чтобы возразить, но сестра уже схватила ведро и выбежала прочь. В дом ворвался зимний холод. Он хотел встать и запереть дверь, но сил не было. Пришлось натянуть серую шкуру до носа и лежать, слушая, как воет гуляющий по углам ветер.

- Не послушал меня? - веселился тот, звеня железными подвесками в черных волосах. - Не ушел, когда велено? Теперь смотри, что будет!

Наутро обожженная ладонь болела, а на указательном пальце вздулся пузырь размером с еловую шишку, - зато болезнь будто отступила. Жар спал, и есть захотелось так, что он даже проглотил плошку скользких грибов и квашеной редьки. Сестра молчала - и о вчерашней ссоре, и о том, куда дела книгу. Брат вернулся из лесу только к полудню, с десятком белок и лисой, и знать ни о чем не знал. Он скинул шубу, бросил добычу у порога и уселся хлебать кашу.

На лисьей лапе, свесившейся с лавки, краснел след от силков. С когтей капля за каплей падала кровь, и ее странный, горький запах не давал Гйоку покоя. Он шмыгал носом и чихал, и скреб пальцами по больной руке, пока не расчесал ее до мяса.

Через день сестру позвали к соседям: у них занемогла невестка с внуками. Недуг был странным: несчастных крутило, будто веретено в девичьих пальцах. Даже крепко связанные, они не лежали на лавках, а все дергались и подпрыгивали, словно готовясь пуститься в пляс. Сестра приготовила отвар из сон-травы и хмеля: тот на время успокоил бедняг, но от хвори не вылечил. А скоро недуг перекинулась и на другие дома: в каждом кто-нибудь да трясся и выл день и ночь, будто одержимый…

Будто ли?

Однажды сестра подошла к нему и прошипела:

- Соседи на меня волком смотрят. Шепчутся за спиной, мол, это колдунчик мор наслал. Что, колдунчик - ты аль не ты? Что им отвечать?

Он закусил палец - больно, до красного следа. Потом спросил:

- Где книга?

Она побелела, сжала подол в кулаке так, что пошли заломы; потом процедила сквозь зубы:

- В лесу, в озере. Камнем придавлена - не всплывет!

И тут же ушла прочь, загремела горшками и кувшинами, будто этот грохот мог отогнать злой, черный страх. Догадалась, о чем он подумал.

В тот же день Гйок умылся, расчесал волосы мелким гребнем, смоченным в отваре дубовой и ольховой коры, переплел косу и надел чистое платье. Вышел за порог он только под вечер, когда соседи уже сидели дома по лавкам. Сейчас встречать их не стоило - могли и убить ненароком.

Снег у людских жилищ был рыхлый от тепла, дырявый и хрупкий, как ледяные соты. Каждый шаг ломал их, выдавливая под ноги рыжий мед сумерек. Стараясь ступать помягче, Гйок подобрался к дому с чертополохом на крыше. Вот и заветное окно: постучал тихо, три раза - условным стуком, который они придумали давным-давно. Если кто другой рядом, она не откроет…

Ставни распахнулись. Наружу высунулось девичье лицо, все в веснушках. Побледневшие к зиме, они казались пыльцой от желтых цветов - а под ними, на носу и щеках, проступали красные пятна жара. Медные кудри, заплетенные в косы, у затылка растрепались - точно она елозила головой по подушке; пальцы, вцепившиеся в дерево, тряслись.

- И ты захворала! - воскликнул он.

Девочка дернула худыми плечами, будто прогоняя севшую на спину птицу.

- Не беда. Но ты не ходи ко мне. Бают, ты хворь наслал.

- А ты веришь?

- Нет, - она улыбнулась ему, ободряя. Из чужих только она ему и улыбалась. Другие даже смотреть в его сторону не хотели: боялись, что “колдунчик сглазит”. - Тятя верит. Коли увидит тебя, зашибет.

- Я… я прогоню эту заразу, - пообещал он.

Девочка кивнула; тяжелые косы шевельнулись на груди, задели нитку рябиновых бус. Хотелось чем-то утешить ее - хотя бы коснуться тонких пальцев с розовыми ногтями и белыми, как жемчуг, лунницами, - но Гйок не решился. Вдруг он и правда приносит беду?.. Опустив голову, он пошел прочь. Ставни за спиной захлопнулись; дорожка света погасла, оставляя его в темноте.

Солнце уже закатилось, и лучше было бы вернуться домой, но мальчишка зашагал к лесу. Под ногами похрустывал наст; то оскальзывая на нем, то проваливаясь в сугробы, он добрался до границы селения, отмеченной резными камнями. Вверху захлопала крыльями какая-то птица, но голоса не подала. Гйок вздохнул и нырнул под мерзлые ветви берез.

Дорогу указывал Гадючий ручей: он начинался в озере, где сестра утопила книгу, долго петлял по лесу, а после нырял под землю, будто змея в нору - за это и получил прозвание. Никто в селенье не пил из него и воды не черпал: слишком уж мутен тот был и мелок, даже в половодье не шире локтя. Но в эту зиму ручей почему-то не промерз до дна, а клокотал и кипел среди сугробов.

Вот и озеро: кромка затянута льдом, но середина еще парит, черная, пахнущая травяным отваром. Как тут найти книгу?

Луна над лесом качнулась, наклонилась пузатым кувшином, выливая серебряный свет, и Гйок увидел неподалеку от берега красный валун. Его макушка поросла лишайниками и мхами, седыми от инея, а у основания торчали пожелтевшие косточки тростника. Лед между ними подтаял, потемнел, и из-под воды поднимались редкие пузыри - будто у основания камня кипел невидимый котел. Книга наверняка была спрятана там.

Но, чтобы добраться до валуна, надо было зайти в озеро. Гйок наступил на лед - тот хоть и затрещал, не проломился. Шаг, еще шаг… Хрусть! Одна нога провалилась по колено. Хрусть! А за ней и другая. Студеная вода потекла в сапоги, пропитывая носки, кусая пятки. Благо, до прогалины недалеко; еще шаг…

Ступня угодила в корень тростника, как в ловчую петлю; Гйок упал, ломая лед телом, и с головой ушел в озеро. Его окружила темнота: даже луну заслонила муть поднявшегося со дна ила. Мальчишка забарахтался, не понимая, где верх, где низ, засучил руками… Вдруг пальцы наткнулись на что-то, огненно сверкнувшее. Чеканное золото! Гйок ухватился за находку, потянул ее за собой - и вынырнул с книгой в руках.

Отдуваясь, он выбрался на берег. Одежда промокла насквозь, стала тяжелой, как камень. Зуб не попадал на зуб. Негнущимися, красными пальцами мальчишка распахнул книгу, перелистал до страницы, где бурела полоска крови. Знака не было.

Его отец умел заклинать духов, умел связывать их и подчинять. А он по глупости выпустил одного - и тот резвится на свободе! Наверняка озеро напиталось его отравой; отсюда она протекла в Гадючий ручей, а после, пройдя сквозь глину и песок, подмешалась к колодезной влаге…

Гйок откинулся на спину, уронив книгу в снег.

Прав был колдун. Вот беда, и он сам в ней виноват.

Луна смотрела на него, белая и глупая, как рыбий глаз.

- Чего уставилась? - буркнул мальчишка. - Сам виноват, сам и исправлю.

Он не был уверен в том, что делает, но что-то подталкивало его обратно в озеро. Гйок вернулся по своему же следу, - глубже, еще глубже, пока не ушел по грудь. Теперь вода не казалась холодной: наоборот, животу было тепло, а вот голову и грудь студил ветер. Волосы расползлись по полынье; не впитавшийся вар из ольхи и дуба сошел с них черными разводами, открывая настоящий цвет - синий, как тени на снегу. От кого он родился, с какой нечистью его прижил отец? Неизвестно. Кукушка в чужом гнезде…

Гйок повел руками, чувствуя, как сквозь пальцы, словно сквозь сети, проходят водоросли, комочки грязи и какие-то маленькие существа - может, зимующие рыбы, а может, и духи. После закрыл глаза и прочитал нараспев слова, сами прыгнувшие на язык:

- Все, кто укрылся от светлого дня,

Во влаге таится, боится огня,

Услышьте меня!

Незваные гости, гнетеница злая,

Ветрами надутая с дальнего края,

Вас заклинаю:

Пусть всякий, кого мое слово коснется,

Исчезнет немедля облацем на солнце,

Камнем в колодце.

Что-то сорвалось с его пальцев, ухнуло в воду; закипело, забурлило, ломая лед - будто в озере гулял огромный сом. В треске и булькание слышался ропот испуганных духов. Его подняло волной, оторвало ото дна и вынесло на берег.

Было холодно: даже не потому, что стояла зима, а оон вымок до нитки. Гйоку казалось, будто в нем сделали дырку и спустили из нее всю кровь. Мороз сначала пощипывал щеки, кусал пальцы - а потом лг и это перестал замечать. Вода в одежде застыла, выступая на ткани щетинками инея, помедлила немного - и поползла по коже. Луна склонилась ниже, отразилась в глазах мальчишки: те были мутно-голубые, как лед.

Он умер.

А потом пришел колдун.

Зашумели крылья, заскрипел снег. Черная тень заслонила луну, улыбнулась, щелкнув острыми зубами:

- Чего лежишь? Вставай!

И он встал.

- Теперь идем, - велел колдун, протягивая ученику ладонь, унизанную перстнями. Камни в них были прозрачными, со злым огоньком внутри.

Гйок вложил руку в чужую ладонь - костлявую и такую же холодную, как у него. Уже вдвоем колдун и ребенок пошли вглубь леса, ступая легко и не проваливаясь в снег. Один раз Гйок обернулся на прощание - и увидел, что за ними тянется цепочка тонких птичьих следов.

Примечания:

Кора дуба и ольхи использовалась для получения железистых чернил. В данном случае она используется как краска для затемнения волос

Гнетеница - одно из народных названий лихорадки

♂ Саваоф

♂ САВАОФ

Город от носа до хвоста тянулся на сто тысяч шагов: точно посредине между его лопаток, отмеченных провалившимися куполами оранжерей, сверкало гладью труб здание собора. Оно поднималось к небу, как исполинский орган, - и в дни, когда дул промозглый нот, Дитя слышало музыку, вытекавшую из ворот на площадь.

Не только собор: весь город был полон музыки. По стенам каждого дома бежали трубы, все еще блестящие никелем среди красноты ржавчины и зелени распада. Под эркерами и скатами крыш, над высокими притолоками дверей они свивались узлами, превращаясь то в цветы, то в драгоценности, то в колючие завитки мурекса. В пышных узорах металла, как в кучевых облаках, тонули лица младенцев с надутыми щеками, курчавобородых старцев и глубоко спящих женщин. Из их приоткрытых губ, будто из флейт, выходили звуки, иногда печальные, иногда радостные - в зависимости от того, куда дул сегодня ветер.

Еще были башни на краю мира: изогнутые полумесяцем, покрытые всполохами багрянца, будто от макушки до основания заросшие кустами диких роз. Только через несколько месяцев, когда Дитя добралось до границ города, оно увидело, что это - пятна ржавчины, за столетия проевшей толстый панцирь стен. От вершин башен спускались туго натянутые железные канаты, уходя прямиком в землю. В дни, когда город проходил через самые сильные течения, они гудели тяжело и страшно.

А потом, будто разбуженный этими звуками, сам город начинал петь. Первым из труб и колодцев выходил пар - будто вздох, с шумом выпущенный из легких; затем из глубины доносился рокот - глухой, отдающийся и в ушах, и в теле; и, наконец, низкие, протяжные звуки - свист, и щелчки, и протяжный вой. Голос города: каждый раз, услышав его, Дитя покрывалось мурашками. Тоска по чему-то, чего оно даже не знало, распирала грудь, а оно могло только замереть и слушать, пока не сменится ветер.

Это действовало даже на Сипактли. В дни, когда течения над головой вскипали порозной пеной и закручивались водоворотами, разгоняя испуганных рыб, колдун заворачивался в свой пернатый плащ и сидел на балконе, нахохлившись, точно ворона под дождем. Как только струны на башнях-арфах брали первую протяжную ноту, он улетал на дальнюю оконечность города. Что он делал там, Дитя не знало.

В непогоду бродить по улицам было опасно: ветер сбивал с ног, из окон дождем осыпалось разбитое стекло. Трубы на фасадах выли и тряслись под напором течения. Фонтан перед собором - каменная гидра с тысячей шей - изрыгал из каждой пасти сначала красную от ржавчины жижу, а потом - струи черной воды. Та быстро прибывала: заполнив чашу фонтана, переливалась через край и растекалась по площади. За долгие годы пороги домов намертво пропитались ее смолянистым веществом.

Поэтому, предоставленное само себе, Дитя шло проверять запасы питьевой воды: вниз по длинной винтовой лестнице - в подземную залу, заставленную пузатыми бутылями. Бутылей было так много - больших и маленьких, целых и надтреснутых - что они уже не помещались на полу и мало-помалу расползались по ступеням, будто поросль стеклянных дождевиков. Наверное, им вдвоем не нужно было так много воды; но раз Сипактли доверил ему это дело, Дитя очень старалось, отыскивая и наполняя все новые сосуды.

Влага внутри чуть светилась: по потолку бежали белые блики. Сюда сходились все трубы, обвивашие дом: некоторые шумели - по ним текла вода; другие казались пустыми - постучи пальцем, и они отзовутся гулким звоном. Стены почти полностью скрылись под их покровом: только в одном месте краснело пятно голого камня. Из прожилок слюды на нем выступал странный узор - тонкие, кружевные кости: будто косяк рыб плыл через стены дома, да так и застыл на полпути.

Дитя само не знало, что это, а Сипактли спросить не могло. Колдун в эту залу не спускался - и хорошо; так Дитя удалось сохранить кое-что в секрете. Это пряталось среди бутылей с водой: темное и непрозрачное среди сверкающего бледно-зеленого стекла, точно наглухо запечатанный глиняный сосуд.

***

Когда они только попали в город, то начали с поиска пристанища. Дворцы рядом с собором, богатые и просторные, Сипактли не нравились.

- Здесь много теней, - говорил он, проходя мимо распахнутых дверей, а Дитя не решилось спросить: теней от зданий или от прошлых обитателей?

В собор они даже не заглянули, и только пару недель спустя Дитя само вернулось сюда, подталкиваемое любопытством. Обитые коваными пластинами врата были для него непомерно тяжелыми - не сдвинуть и на полпальца! - но между створками светился узкий зазор. Посильнее втянув живот, Дитя втиснулось в эту щель. Железо коснулось кожи между лопаток, будто холодная рука, лезущая под рубашку, стиснуло его с обеих сторон… Но только Дитя испугалось, что застрянет намертво, как тут же провалилось внутрь.

В тот день ветер был слабым: поток сквозняка уходил вверх, и, разделяясь на течения, тихо гудел в стрельчатых сводах. Вдоль стен, в раковинах из резного мрамора, стояли идолы: у них были улыбающиеся рты и круглые, навыкате, глаза; из вьющихся кудрей выбивались язычки позолоченного огня. Под ногами хрустели осколки рубинового стекла. Дитя задрало голову. Витражи в окнах зияли дырами, но на них еще можно было различить розы с шипастыми стеблями и с длинными корнями-трубами, в которых билось живое, кровавое сердце. Багряные пятна света падали прямо на алтарь, покрытый богатой индитией, будто осыпали его цветочными лепестками.

Дитя подошло и провело рукой по бугрящейся ткани: там было спрятано что-то. Схватив жесткую от вышивки индитию, оно потянуло на себя - и та нехотя поползла прочь, открывая чаши, блестящие, как золотые соты. Некоторые были опрокинуты и пусты; в других белел какой-то сор. Только в одной чаше лежало нетронутое яйцо, размером с голову ребенка.

Дитя коснулось скорлупы - в соборе, как и везде в городе, было холодно, но она показалась ему теплой. Приложило ухо, пытаясь расслышать - есть ли что внутри? Ему не удалось: ветер вдруг усилился, наполнив собор протяжным стоном - все статути будто закричали разом, указывая на чужака вытянутыми пальцами. Дитя вздрогнуло, схватило яйцо и, спрятав под рубашку, побежало прочь.

Почему оно украло его, и что теперь делать, Дитя не знало, но возвращаться в то место не хотело. Так что теперь яйцо хранилось среди бутылей со светящейся водой, в гнезде из тряпья и перьев, упавших с плаща Сипактли.

***

В дни, когда ветер слабел, и в небе-море над головой летали косяки лучеперых рыб, бросая на улицы быстрые тени, Сипактли бывал весел и разговорчив. Тогда они накрывали маленький стол на балконе их временного пристанища. Дитя приносило две пиалы и прозрачный чайник, на дне которого пускали рыжие вихри размокающие листья чая. Сипактли доставал из рукавов сладости, тавлею или искусно нарисованные карты, и они играли и говорили обо всем и ни о чем.

- Хочешь расскажу тебе сказку? - начинал Сипактли, ловко тасуя колоду, и, дождавшись, пока Дитя кивнет, продолжал. - Я ее услышал от учителя. В одном городе жила-была молодая ткачиха, красивая и умелая. Она могла за одну ночь напрясть и соткать десять локтей полотна. Но счастливой девушка не была. Сколько она ни трудилась, сколько не стирала пальцы в кровь, а богатства не прибывало: на столе ее гостили только черствый хлеб да вода.

Однажды ей все же повезло: на рынок явился местный богач, что собирался жениться, осмотрел ее товар и выдал за него три золотые монеты. От радости на одну она купила вина, на вторую - меда и масла, а на третью - алую ленту для косы. И уже собиралась вплести ее в волосы, да задумалась; собрала все угощения со стола, сложила в мешок и отправилась в старый лес, что за городом.

Там, в лесу, росла ива - кривая и седая, вся в замшелых капах, как старуха в бородавках. Корни ее выступали из земли, точно вздувшиеся жилы, а между ними темнела не то дыра, не то нора - маленькая, годная разве что для мыши. Ткачиха сложила мед и масло прямо у норы, тут же поставила бутыль с вином, а алую ленту повязала на ветку дерева и взмолилась:

- Добрые духи! Пожалейте меня: сколько я ни тружусь, все живу впроголодь. Не прошу у вас неправедных богатств - не надо мне роз и жемчужин, падающих изо рта, не надо ведьминого золота, а дайте только руки попроворнее да половчее. Пусть не десять, а сто локтей полотна я буду ткать за ночь. Пусть нити так и тянутся под моими пальцами!

Только она замолчала, как из чащи налетел ветер, и громко зашумели листья, заскрипели ветки старого дерева. Девушка испугалась и убежала прочь. В ту ночь от тревоги и голода она все ворочалась с боку на бок, крутилась, как веретено, и простыни казались ей жарче, чем раскаленное железо…

А утром, проснувшись от беспокойного сна, ткачиха поняла, что у себя в постели превратилась в страшное чудовище. Дырявое одеяло за ночь сползло на пол, и теперь, лежа на панцирнотвердой спине, она видела выпуклый, окованный черным хитином живот, и восемь тонких, трепещущих ног. Девушка хотела закричать, но из горла не вышло ни вздоха. Да и потом, ни губ, ни языка, чтобы складывать звуки в слова, у нее не осталось.

“Что со мной случилось? - беззвучно причитала она. - Неужто это духи так посмеялись надо мной? Или им не понравились мои дары? Или я попросила слишком много?..”

Но нет, духи выполнили ее желание в точности: ткачиха стала огромным мизгирем, и теперь могла без шерсти и льна напрясть тысячу мотков нитей, и за одну ночь наткать сто локтей тончайшего сукна. А уж как проворны стали ее руки, все четыре пары! Всего за час они оплели ее жалкое жилище белоснежным кружевом, какого и невеста богача не надела бы на свадьбу.

Горько пожалела девушка о своих словах, а после стала думать, как жить дальше: “Может, сбежать в лес? Жить там, как дикий зверь? Или попробовать вымолить у духов прощение? Но тогда нужно собрать им дары, а где мне их взять? Не пойдешь же на рынок, если ты - паук… Дождусь ночи, проберусь в дом богача и украду что-нибудь… Ах, лишь бы меня не заметила стража!”

Пока она размышляла, то от страха металась туда-сюда по паутине. Туго натянутые нити так и пели под ее лапами - и весь дом ткачихи наполнился дивной музыкой. Соседи услыхали это и собрались у порога, пытаясь заглянуть в окна, - но те наглухо затянуло шелком. Был среди зевак один парень, смелый и сильный; давно уж он влюбился в ткачиху, но из-за бедности никак не решался посвататься. И вот он собрался с духом, выбил хлипкую дверь и увидел огромного, с лошадь размером, мизгиря…

Сипактли хлебнул чаю, будто для того, чтобы промочить горло, - а сам хитро поглядывал на Дитя, кусающее пальцы от нетерпения.

- Ну?! - воскликнуло оно. - Неужели он убил ткачиху?

- Не спеши. Только храбрец зашел в дом, как лира-паутина зазвучала так грустно, так красиво и пронзительно, что у него и руки опустились. Посмотрел парень на мизгиря - и сердцем признал свою любимую. Не смог он ее убить, а у других горожан духу не хватило даже глянуть внутрь. Тогда они кинули клич: кто изведет чудовище, тому награда в тысячу золотых!

И вот пришел в город странник, седой, как лунь; не одного водяного он поймал, не одного змея он зарубил, и меч его проржавел от их жгучей крови. Только странник ступил в ворота, как услышал дивную песню: серебряной нитью она вилась по улицам и привела его прямехонько к дому мизгиря. Но стоило ему протянуть руку к двери, как его огрели по голове так, что зубы брызнули изо рта.

- Что-то редко к нам заглядывают, - посетовал жених ткачихи, склоняясь над бездыханном телом и хватая его за ноги. - Надо бы сказать богачу, чтобы обещал две тысячи золотых награды… А то совсем оголодала бедняжка. Как послушать ее задарма, так всем городом валят, а как покормить - так никто и не сподобится! До песен ли, когда живот сводит?

И, ворча, затащил странника за дверь, - Сипактли с хлюпаньем втянул остатки чая и прочитал нараспев. - Усвой же, мой друг:

Людишек - что мух,

Но вот незадача:

Один, не иначе,

На город волшебный паук!

- Твой учитель, видно, был дурак, - решило Дитя, показывая колдуну язык. - И сказки у него дурацкие. Почему паука кормили людьми? Вдруг он хотел рыбу? Или лепешек с маслом?

- Чудовища всегда едят людей. Даже если и сами предпочли бы лепешки с маслом, - назидательно произнес Сипактли, поднимая к небу указательный палец, а после громко рассмеялся. - Но учитель мой дурак, это точно! Я и сам ему так сказал; зря он не поверил.

В другой раз, подливая колдуну чай, Дитя спросило о месте, в котором они оказались. Почему и куда плыл город? И как исчезли его жители - те, в чьих кроватях они спали? Сипактли вздохнул, покрутил пиалу в ладонях - так, что со дна поднялся маленький водоворот, - и нехотя ответил:

- Ладно, вот тебе еще одна сказка. Однажды, в одном из мириадов подлунных миров, небо раскололось, и из него полилась черная вода. Дождь шел сорок дней и сорок ночей, и вода умножилась так, что покрыла самые высокие горы. Лишилась жизни всякая плоть, движущаяся по земле - и звери, и гнус, и все ползучие гады. Все, что имело дыхание жизни в ноздрях своих, умерло: только люди взошли на этот ковчег, чтобы спастись. Прошло время, и люди отправили вперед птицу - посмотреть, не опали ли воды, не появилась ли из волн земля. Они ждали долго, очень долго, и наконец позабыли о том, чего ждут. Но все это было так давно, что их души стали тенями, а кости превратились в камень. Только ковчег все еще плывет через черную воду, - колдун отставил пиалу и покачал головой. - Но лучше не думай об этом. Так проще.

Дитя чуть не сказало, что нашло каменные кости внизу, под домом - но вовремя прикусило язык. Если Сипактли спустится туда, то увидит яйцо! Чтобы не сболтнуть лишнего, оно схватило пахлаву - пропитанную сиропом так щедро, что тесто походило на пластинки полупрозрачного янтаря, - и запихнуло в рот. Нёбо обожгли корица, перец и кардамон; слюна наполнилась сладостью.

- А почему ты ничего не ешь? - промычало Дитя, разжевывая вязкую сердцевину. Сипактли поднял кусочек пахлавы двумя пальцами и уставился на него, как на странное насекомое.

- Зачем? Я больше не чувствую голода, - он повертел сладость перед глазами и положил обратно на тарелку; потом лизнул липкие пальцы и поморщился. - И на вкус все, как мерзкая жижа. Но я рад, что тебе нравится.

- Офень нрафится, - заверило Дитя, уплетая сласти за обе щеки; потом отхлебнуло душистого и крепкого чаю. Облака - течения над головой окрасились нежно-розовым, будто над городом растекался настоящий закат. В сумеречном свете крыши - выгнутые, с коваными коньками, - казались косяком рыб, плывущим по морю; вдалеке блестел коралловый гребень собора, созывая их к себе. Дитя вдохнуло полной грудью, задержало в легких пахнущую землей сырость: ему хотелось, чтобы этот вечер никогда не кончался. Но раздался протяжный гул - это запели струны на башнях-арфах, и тут же порыв ветра опрокинул чашки, рассыпал по полу ложки и ножи. По столу растеклось красное пятно чая; полы скатерти забились, пытаясь сорваться с места, как испуганная птица, а потом из облаков полил, пятная одежду и камни, холодный дождь.

- Иди в дом, - велел Сипактли. Дитя послушно встало, но прежде, чем закрыть ведущую на балкон дверь, обернулось.

Колдун все еще сидел за столом, положив подбородок на сцепленные руки. Пиала перед ним переполнилась от ливня: по поверхности плясали круги от падающих капель. Сладости размокли, оплыли, как подтаявший воск. Пряди волос прилипли к лицу; по пернатому плащу струились ручьи, но Сипактли будто не замечал этого. Куда он смотрел? Дитя заглянуло ему в глаза и чуть не вскрикнуло - они были полны черноты, точно колдуна изнутри затопила темная вода.

Захлопнув дверь, Дитя поспешило на кухню, устроенную ниже, - и там, у огня, просидело всю ночь, вслушиваясь в шум дождя. Хотя рубаха высохла быстро, ему еще долго не удавалось согреться.

***

Прошло много дней: кудри на макушке Дитя, прежде короткие, уже отросли до лопаток и щекотали спину, а яйцо все никак не проклевывалось. Укутанное в теплое тряпье, оно стояло среди бутылей с водой, как надувшийся божок среди сверкающих подношений. Один раз Дитя принесло в подвал лампу и попыталось рассмотреть его на свет - но через толщу скорлупы увидело только оранжевый ореол на донце, как у лунного камня.

Вздохнув, Дитя отставило лампу и прижалось щекой к шероховатой, пестрой поверхности. В ушах зашумело, но это был шум его же крови. Дитя опять вздохнуло, постучало ногтем по скорлупе - тук! тук! тук! - и уныло позвало:

- Эй! Ты там?

И вдруг эхо отозвалось ему: тук, тук, тук…

Дитя уставилось на яйцо во все глаза. Ладони сразу вспотели; чтобы не выронить драгоценность, оно покрепче сжало пальцы и взаправду почуяло, как что-то ворочается и бьется под ними.

С тех пор, стоило Сипактли отлучиться из дома, как Дитя спускалось вниз и говорило с яйцом. Правда, для этого пришлось пойти на хитрость: Дитя подозревало, что из-за толстой оболочки его слова не проникают внутрь. Тогда оно придумало вот что: прижать яйцо к груди, чтобы голос переливалась из тела прямо в жидкость белка… Вот только железная пектораль мешала.

“И зачем я до сих пор хожу с ней? - Дитя нащупало пластину под рубахой и досадливо поморщилось. Некогда ровная поверхность пошла узорами: завитками и отростками, похожими на чешую, и кости, и листья морской травы. Во впадинах скопилась сизо-зеленая патина, и вся пектораль набухла, расползлась от шеи до нижних ребер. - Ноги у меня уже покрылись железом, теперь еще и это… Что, если я стану, как те истуканы в соборе, и даже пошевелиться не смогу?”

Но по правде пластина не тяготила его, как и сандалии, надетые в доме Ли Шоу. Железо приклеилось к коже и стало невесомым, будто панцирь для черепахи. Без помощи Сипактли такое и не снимешь…

Тогда Дитя придумало другой способ: если положить руки на яйцо и говорить низким, идущим из самого живота голосом, хоть часть его дрожью пробежит по жилами и окажется внутри. Решив так, оно опустило ладонь на острую “макушку” и затянуло колыбельную, подслушанную во сне:

- Как разбойник во кусте,

Спит кукушка во гнезде…

И яйцо тут же отозвалось: зашаталось, заплясало на широком основании. Дитя испуганно отдернуло руку, и через несколько мгновений яйцо успокоилось, замерев в куче разворошенного тряпья. Дитя с опаской вытянуло палец и постучало по скорлупе: тук! тук! тук! В ответ донеслось тихое тук… тук… тук…

С тех пор оно часто пело яйцу - и замечало, как мало-помалу то становится тяжелее и теплее на ощупь. Простояв всю ночь во влажном подвале, среди сосудов с холодной водой, по утрам оно парило белым дымком и согревало руки. Теперь Дитя уже не сомневалось: внутри было что-то, и это что-то готовилось вылупиться.

В одну из ночей, когда водоносные черные тучи проглотили ржавые шпили и флюгеры крыш, Дитя по обыкновению спустилось в подвал.

- Что же нам делать? - спросило оно. - Как рассказать Сипактли? Не могу же я вечно тебя прятать!

По привычке Дитя постучало ногтем по пестрой скорлупе: яйцо молчало, будто испугавшись чего-то. Дитя обернулось - и увидело тень на лестнице. Вскрикнув, оно зажало рот - но поздно: колдун уже явился на зов. Он сидел на ступенях, сгорбившись, скрестив ноги. Складки платья и волосы расползлись по камню во все стороны - так что Сипактли походил на пятно влаги, просочившейся сквозь стены.

Он молча таращил свои желтые птичьи глаза; и во взгляде колдуна, в запавших щеках Дитя почудился… голод? Оно тоже замерло, не смея и пикнуть, так что Сипактли заговорил первым:

- Чего ты испугалось? Я тебя не съем, - он засмеялся; звук был хриплым - так вода клокотала в старых трубах города. - Думаешь, я не знал про твой маленький секрет?

Щеки защипало от прилившей крови. Дитя потупилось, но прижало яйцо к себе, закрывая руками от колдуна. Тот хмыкнул.

- Эту штуку лучше разбить.

- Нет! - пробормотало Дитя, давясь от ужаса - и не только из-за слов Сипактли: яйцо у тела было странно холодным. - Оно… оно живое! Только что было живым! Это ты с ним что-то сделал?

- Зачем мне что-то делать? Это пустая скорлупа.

- Ничего не пустая! Там внутри что-то есть: я его слышало!

- Там внутри, - медленно проговорил Сипактли; его челюсти двигались с трудом, как заржавевший механизм. Дитя даже показалось, что капля масла - нет, черной воды - вытекла из угла рта и сорвалась с подбородка, - ничего нет.

Колдун поднялся, шурша перьями, протянул ему руку.

- Пойдем. Я покажу тебе.

Дитя не хотело идти, не хотело оставлять яйцо, но выбора не было. Бережно опустив его в гнездо из тряпок, оно вложило ладонь в когтистые пальцы Сипактли и поплелось следом.

Снаружи дул ветер. Дождь пока не разошелся в полную силу - даже мостовая под ногами еще не окрасилась в черный, - но трубы-свирели уже свистели на все голоса, и гудел, тяжело и натужно, далекий орган собора. Туда они и направились, пешком через воющий город; успели как раз до того, как ливень обрушился стеной, растягивая в воздухе сизую пелену стекляруса. Дверь собора сама распахнулась и захлопнулась за их спинами, отгородив от непогоды.

Правда, и внутри собора с прохудившегося потолка лились потоки воды. Сипактли миновал ряды покосившихся мраморных лавок, выбрал место посуше и похлопал по пыльному камню, приглашая Дитя сесть рядом.

- Скоро начнется.

Дитя забралось на лавку, поджало под себя замерзшие ноги и стало ждать, что будет дальше. Мало-помалу собор наполнился тенями: как чернильные головастики, они выползали из темных луж и плыли через густой от влаги воздух, дрожа и покачиваясь. Дитя видело размытые очертания рук и ног, но не лиц: ни ртов, ни глаз, ни носов - одни округлые макушки, дымящие, как свечные огарки. Кадыки теней переливались радужными бликами, будто у каждой в горле стояла комом крупная жемчужина. А еще от теней шел запах, тяжелый и смолистый, и от этого казалось, что в соборе зажгли сотни курильниц разом.

Тени торопливо рассаживались по лавкам, кто ближе, кто дальше от алтаря; двух чужаков они не замечали. Еще не все заняли места, когда раздалось пение - это статуи в экседрах разомкнули губы и выпустили из глоток чистые, нездешне прекрасные голоса; а следом вспыхнули витражи. Изломанные ребра оплеток срослись, в пустующих оправах блеснуло стекло кабошонов, - и тысячи пестрых огней прыснули во все стороны. Парча индитии окрасилась глубоким багрянцем; алые блики потекли по бокам золотых чаш. В каждой из них лежало яйцо - в точности такое, как то, что украло Дитя.

В потоки света вошла еще одна тень - грузная, словно туча, случайно залетевшая под стрельчатые своды. Ее руки раскинулись широко, накрывая алтарь и чаши на нем, а после потянулись вверх, к кровоточащему сердцу и розе. Наконец Дитя услышало голос: похожий на раскаты грома, он разлетался по всем углам собора, - но тень говорила на чужом, непонятном языке.

- Это проповедь о первых днях потопа: о том, как Саваоф, Господь сил, решил истребить жестокое и грешное человечество, и послал против него полчища духов. Те отворили запоры неба и обрушили на землю заокраинную тьму, - шепотом перевел Сипактли. - Но старший дух, Маадим, увидел, как люди тонут, крича и захлебываясь, и слезы их смешиваются с черной водой, так что та становится соленой; тогда Маадим исполнился жалости. Он спустился вниз, одевшись в плоть, как в платье, вырезал из своей груди горящее сердце и отдал тем, кто был еще жив. Люди опустили сердце в волны, и из волн поднялся этот город.

Тело Маадима погибло, но бессмертный дух вернулся к престолу Господа. Тот увидел, что не весь род людской истреблен, и разгневался. По слову Саваофа Маадима скрутили, заковали в цепи и печати небесного железа и подвесили над пространством великой пустоты: там он находится и по сей день, - как пылающая звезда над бездной, - и денно и нощно умоляет отца простить своих детей.

Ну а эти яйца, окованные в золото, Маадим оставил здесь, как зарок. Настанет день, и сердце города остановится, - это будет значить, что Господь наконец внял его мольбам. Тогда скорлупа треснет, и из яиц родятся птицы. На своих крыльях они заберут на небо всех праведных; остальные же сгинут в пучине.

- Странно это, - пробормотало Дитя. - Ты же говорил, птицы нужны были, чтобы искать землю, а не чтобы на небо забираться.

- А еще я говорил, что люди все успели забыть, - ответил Сипактли и прижал палец к губам. Тень над алтарем все говорила и говорила, - и чем дальше, тем чаще мелькали в груди теней рыжие всполохи, и сгущались, чернея, клубы благовоний над их головами. Одна тень горела особенно жарко, будто раздуваемый мехами уголек. Ее запах, смешавший ладан и сандал, хвойную зелень можжевельника и сладость ругозы, был почти удушающим. Когда голос Тучи затих, и прочие тени исчезли, она одна подплыла к алтарю; призраки заговорили между собою. Дитя и без слов поняло: тень-уголек звала тень-тучу куда-то. Она то складывала полупрозрачные руки в мольбе, то указывала за пределы собора. Нехотя Туча сдвинулась с места.

- Идем за ними, - велел Сипактли. Они прошли по омраченному собору. Идолы больше не пели в экседрах; их тела покрылись щербинами, а витражные окна - провалами, сквозь которые внутрь втекали ветер и ночь.

Ливень на городом стоял стеной. Дитя вздрогнуло, представив, как холодные капли забарабанят по спине и темени. Но этого не случилось: Сипактли укрыл его полою плаща.

- А ты подросло, - заметил колдун. - Скоро нужно будет новое прозвище… Ладно, не отставай!

Дитя кивнуло, но, по правде, спешить им было некуда. Туча и Уголек остановились в десятке шагов от собора, почти растворившись в дожде. Несколько минут все четверо ждали, пока не раздался пронзительный свист. Сквозь пелену воды сверкнули два расплывающихся бледно-зеленых огня. Дитя выглянуло из-под мокрых перьев и увидело, как по железным полосам, зажатым в камни мостовой, несется темная махина. Еще одна тень: длинная, клокочущая, дымящая чернотой. Поравнявшись с собором, она остановилась; в боку отворилась дверь. Туча и Уголек скользнули внутрь; колдун с ребенком последовали за ними.

Наощупь все внутри тени было, как холодный кисель - стоило протянуть руку, и пальцы без труда проходили через перегородки и трубы поручней; хорошо хоть ноги через пол не проваливались! Дитя, так и не найдя опоры, вцепилось в платье Сипактли; Туча и Уголек заняли сиденье напротив. Они были совсем рядом, не дальше вытянутой руки; видно было, как в полупрозрачной плоти текут таинственные потоки, порождая то тяжелые, уходящие на дно сгустки, то воздушные, устремляющиеся вверх пузыри. Только сейчас Дитя заметило, что у Уголька шея переливалась, будто зоб у голубя, а у Тучи - нет.

Дернув колдуна за подол, Дитя спросило:

- А что за штука в горле у тонкого? И почему у толстого ее нет?

Сипактли покосился на ребенка и шикнул:

- Тсс! - но все же тихонько ответил. - Те, кто создал этот город, знали, что им предстоит долгий путь, и в этом пути люди могут вести себя… как люди. А что есть человек, как не дикий зверь? - так размышляли они. Чтобы усмирить зверей, на них надевают ошейники. Но звери усмиренные, жующие траву, становятся тупы и ленивы; чтобы защитить их, нужны псы, едящие мясо. Толстый - это пес, тонкий - зверь; а то, что внутри, - ошейник.

За пределами тени с огромной скоростью мелькали дома, площади и мосты. Не поднимая брызг, она летела по затопленным дорогам все дальше и дальше к границам города, пока не остановилась у подножия одной из изогнутых башен. Два призрака и их попутчики вышли наружу, а тень, издав долгий гудок на прощанье, исчезла в ночи.

Уголек подвел их к кромке колодца, в который уходила витая струна каната. Снова пришлось ждать, пока откуда-то сверху не спустился большой прозрачный короб, когда-то, должно быть, сверкавший стеклом и железом; но сейчас и от него осталась только студенистая тень. Надо было идти, но Дитя заколебалось - слишком страшно гудел от ветра туго натянутый канат. Вот-вот оборвется!

- Не бойся. Наш вес он выдержит, - Сипактли подтолкнул его в спину. Как только все четверо оказались внутри, короб тут же ухнул вниз. В груди неприятно екнуло, но скоро Дитя забыло о страхе. Они спускались сквозь удивительные пространства. Перед глазами проносились пустующие залы с золочеными облаками на потолках, мосты и эдикулы полуразрушенных идолов, арки и лестницы, обрывающиеся посредине: все - будто вырезанное из цельного куска камня с меловым узором раковин и костей. Как обручи из дутого серебра, по нему вились потоки труб: одни были тонкие, другие - такой ширины, что Дитя могло бы встать в них в полный рост. Ему почудилось, что сквозь сверкающие никелем сегменты проступает розовая плоть, упругая, раздвигающая железную скорлупу; но короб скользил слишком быстро, чтоб рассмотреть.

Воздух наполнился шумом, похожим на шипенье текущей воды. Становилось все жарче: Дитя даже открыло рот, чтобы выпустить избытки тепла. Когда короб наконец замер и открылся, в лицо дохнул раскаленный ветер.

Тени вздрогнули, отшатываясь. Горячий воздух сушил их студенистые тела, как соль - улитку, но все же Уголек выбрался из короба и поманил Тучу за собой. Колдун и ребенок тоже двинулись следом.

Внизу было темно: свет давали только тусклые красные лампы под потолком, да рыжие всполохи в груди Уголька. Тот шел первым, ведя трех спутников бесконечно ветвящимися коридорами. Скоро Дитя потеряло всякое чувство направления и испуганно спросило:

- А мы сможем отсюда выбраться?

Кажется, та же мысль пришла на ум и Туче. Чем дальше они забирались в недра города, тем меньше и гуще она становилась. За длинным подолом тянулись пятна, исходящие пузырями и дымом: будто каждый шаг вытягивал из призрака влагу, оставляя внутри лишь тяжелую взвесь. Но раньше, чем Туча вся превратилась в пар и зловоние, раньше даже, чем Сипактли успел ответить, Уголек остановился.

Впереди была глухая стена: ни замка, ни зазора на камне - только выложенное рубиновым стеклом сердце, словно парившее над головами. Среди кромешного мрака оно горело почти нестерпимо, и жгло глаза сильнее, чем растворенный в воздухе жар.

Уголек повернулся и забормотал, указывая на витраж:

- Лев Маадим шам! - он все повторял, покачиваясь, будто лунатик. - Лев Маадим… Лев Маадим…

Прим: сердце Маадима там (ивр.)

По имени духа Дитя догадалось: Уголек считал, что за стеною спрятано принадлежавшее тому сердце. Туча тоже все поняла. Поколебавшись секунду, она выпростала из рукава ладонь - оплывшую от жара, больше похожую на щупальце, чем на человеческую конечность. Из камня выскочила игла, кольнула палец Тучи и, почерневшая, втянулась обратно в пазух; зашумел, просыпаясь, невидимый механизм - и стена сошла с места.

Всех четверых окутало сияние. Затаив дух, как перед погружением в воду, Дитя нырнуло в него и оказалось в просторной зале, похожей на перевернутый потир. Ее стены горели золотом - и, словно поры, на этой сусальной коже чернели ниши - сотни и тысячи, каждая локоть в высоту и пол-локтя в ширину. А внутри, в когтях богато украшенных подставок, были яйца, точь-в-точь как те, что остались в соборе.

Туча вскрикнула и замахала руками, пытаясь прогнать наваждение, как стаю мух. Уголек рухнул на колени и принялся отбивать поклоны, чуть не расшибаясь о камень. Огонь внутри него ревел и трещал; кудрявый дым подымался уже не только от макушки, но и от хребта, и лопаток…

Вдруг призрак замер, уставившись куда-то.

Дитя повернуло голову и тоже увидело это: посредине пола сверкал золотой круг, пересеченный желобами так, что походил на бутон розы с плотно сложенными лепестками. Зажимая рану на лбу, Уголек поднялся и побрел к его границе; Туча подбежала следом, схватила товарища за плечи и, развернув в себе, что-то горячо зашептала. Густая желчь внутри нее бурлила и перекатывалась, чуть не выплескиваясь наружу. От такого напора Уголек пошатнулся, шагнул назад - и наступил на золото.

Лепестки пришли в движение, раскрываясь. В воздух поднялся пар, а когда облака рассеялись, в полу уже зияла дыра. Из кромешной тьмы разило смрадом: затхлостью, серой и чем-то еще, едким, выжимающим жидкость из глаз. Дитя закашлялось, стараясь подавить тошноту, но Сипактли велел:

- Ближе.

Они стали рядом с тенями на самом краю. От черноты под ногами и невыносимой вони кружилась голова. Тогда колдун положил руку на плечо ребенка, будто придерживая его, - и стало спокойнее. Наконец Дитя решилось посмотреть.

Под залой была бездна, безвидная и пустая, - а в ней, подвешенное на железных цепях, билось исполинское сердце.

- Лев Маадим, - снова прошептал Уголек. Но то, что находилось внизу, не было похоже на сверкающий корунд витражей. Оно было не из огня и света, а из плоти - побледневшей от старости, испускающей дурной запах. Где-то мясо покрыли щитами почерневшего металла; где-то оно буграми выходило на поверхность. Багровые вены скрывались в зевах труб, убегающих в темноту, - из-за чего сердце напоминало собор с его высокими шпилями.

- Что это? - прошептало Дитя, но Сипактли ничего не ответил.

Глухой рокот прошел по зале: город заговорил. Здесь, на глубине, его голос стал особенно отчетливым: Дитя разобрало журчащий свист, пощелкивания и стон… Это была жалоба измученного, больного существа.

На глаза сами собой навернулись слезы. Рядом, зажимая уши, схватился за голову Уголек. Пламя в его груди дрогнуло и погасло под напором подземного ветра. Туча тоже тряслась, будто от холода, хотя ее студенистые бока сочились мутным потом. Уголек пробормотал что-то, указывая на яму; второй призрак уставился на него. По загривку, спине, скрюченным пальцам Тучи прошла судорога - и вдруг она бросилась на товарища, придавила его тяжелым телом и, обхватив ладонями шею, стала давить, давить изо всех сил, выкрикивая:

- Асор ледаат!

Прим.: (они) не должны знать (ивр.)

Уголек захрипел, но не оттолкнул Тучу, даже рук не поднял. Его тело будто разбил паралич.

- Почему он не сопротивляется? - прошептало Дитя. Сипактли молча коснулся кадыка, и оно само догадалось: ошейник!

Из невидимого рта Уголька ползли пузыри; спина изогнулась от судороги… И вдруг в шее, под лапами Тучи, что-то хрустнуло. Призрак выплюнул ком не то крови, не то желчи, а вместе с ним - потускневшую, расколотую жемчужину. Туча уставилась на нее в изумлении; но в тот же миг Уголек врезал ногами по ее обвислому животу. Удар оказался такой силы, что Туча с визгом отцепилась от него, опрокинулась и полетела в бездну.

Ее вопль все удалялся, пока совсем не стих. Уголек встал на четвереньки, подполз к дыре и заглянул через край, но Туча сгинула бесследно.

- Анахну Цваот, - прошептал призрак, снова растягиваясь на полу.

Прим.: мы (и есть) Саваоф (ивр.)

Так он пролежал минуту или две, но вдруг неподвижность сменилась буйством. Уголек вскочил и подбежал к стенам, вынул из ниши яйцо, повертел его и так, и этак - и с размаху бросил под ноги. Об камень брызнули осколки - но больше ничего: яйцо оказалось пустым. Из горла тени вырвался стон, перешедший в хохот. Шатаясь, словно в пьяном угаре, Уголек схватил следующее яйцо, и еще одно, и еще… Все они бились с сухим хрустом: наружу не вытекло ни капли белка, ни одного золотого ядра желтка.

Уголек замер среди груды скорлупок, как среди очищенных от волос и мяса черепов. Над его скрюченными плечами поднимались клубы сажи, пахнущие уже не благовониями, а гарью. Бешено вскрикнув, он кинулся прочь.

- Бежим за ним! - всполошилось Дитя, но Сипактли не спешил.

- Теперь он вернется к началу, - сказал он и накрыл Дитя полою плаща - а когда откинул ее, они снова оказались в соборе. Колдун тут же уселся на прежнее место на лавке.

- Подождем тут. Он скоро появится.

- Но что случилось с этим призраком? - спросило Дитя, устраиваясь рядом. - Почему он вдруг стал бить яйца?

- Он понял, - ответил Сипактли, - что не было никакого Маадима. Что мир стоит не на милосердии и не на любви, а на цепях, печатях и оковах. И весь этот город - всего лишь нарост на теле чудовища, которого когда-то пленили, заковали в железо и заставили бесконечно плыть через черную воду. В этих яйцах - точнее, икринках - не птицы, а его детеныши. Чудовище рожало их, пока могло, а люди отправляли на поиски земли… Но земли все не было и не было; и, когда его силы истощились, яйца стали пустыми. Но само чудовище все еще живо, и плывет куда-то, повинуясь воле давно сгинувших колдунов.

- Куда же они делись - те, кто сотворил такое?

Сипактли пожал плечами.

- Может, сами отправились искать прибежище и не вернулись. Так или иначе, это случилось очень, очень давно. Их потомки все забыли… Забыли даже о том, что живут за чужой счет.

Колдун отвернулся, и Дитя тоже замолкло. Время тянулось медленно, и хотя голова шумела от мыслей, его клонило в сон. Прислонившись к теплому боку Сипактли, оно плыло между явью и дремой; то закрывало глаза, то, вздрагивая, открывало снова - и видело, что небо за витражами посерело. Дождь уже не шумел, превратившись из ливня в сырую взвесь в воздухе.

- Он здесь, - шепнул на ухо колдун.

Дитя подскочило на месте, оборачиваясь к вратам. Там стояла тень, ничем не напоминавшая прежнего Уголька. Сгорбленная, черная, она ползла по полу, оставляя за собой жирный след копоти. Из-за колонн, из-под лавок к ней устремились другие призраки - легкие, почти прозрачные в утренних сумерках, как стаи златоглазок и звонцов; но тень не обращала на них внимания. Добравшись до алтаря, она одним рывком стянула индитию и положила руку на ближайшее из яиц, будто гладя по голове ребенка, - а после с хрустом сжала пальцы. Из-под ладони посыпалась сухая скорлупа. Собор наполнился криками ужаса; а тень уже примеривалась ко второму яйцу…

Другие призраки окружили алтарь; но что они могли сделать, скованные ошейниками? В тихой мольбе они поднимали руки и опускали на тело Уголька, будто надеясь удержать его объятьями - а тот схватил опустевший потир и принялся молотить им направо и налево, без разбору: по спинам, по пальцам и по головам. Тени отшатнулись на секунду, но лишь затем, чтоб подступиться снова, забрасывая Уголька своими мягкими и слабыми телами.

Над алтарем поднялась копошащаяся, переплетенная куча. Изнутри доносился хруст - яиц и раздробленных костей, - и вопли боли. Плененный и задыхающийся, Уголек не сдавался и все бил, бил, бил… Звенели чаши, сметенные с престола чьими-то пальцами и локтями - уже не разобрать, чьими; кто-то падал под ноги толпы и исчезал, перемолотый в грязь. По полу, расширяясь, ползло пятно крови - ярко-красной, как у живых людей.

- Анахну Цваот! - кричал Уголек, срывая голос. - Анахну Цваот! Анахну… Цваот…

Трубы собора запели, возвещая окончание ночи. Исчезли призраки, исчезла и кровь; только опрокинутые потиры с кусочками скорлупы остались лежать на престоле.

- Теперь ты само все видело, - сказал Сипактли, вставая и отряхивая перья. - Ладно, пошли домой.

Примечания:

Нот - в античности - южный ветер, несущий влагу и туман.

Мурекс - вид спиральных раковин с шипами.

Дождевик - зд. гриб-дождевик (operdon perlatum), большой и круглый

Тавлея - тавлеей изначально называли любую доску для настольных игр. Возможно, название происходит от скандинавской игры “хнефатафл” (тафл), отдаленно напоминающей шахматы

Индития - (от гр. ἐνδύτη, “одежда”) - верхнее парадное облачение престола в алтаре храма

Экседра - полукруглая глубокая ниша, обычно завершаемая полукуполом; внутри может размещаться статуя

Оплетка - каркас из разл. материалов, в который крепятся элементы витража. Кабошон - зд. выпуклое цветное стекло без граней, элемент витража

Саваоф (ивр. «цеваот», мн. число от «цава» – воинства) - букв. Господь Воинств / Сил

Ма(а)дим (ивр.) - Марс (планета). Название происходит от корня “красный”

Шиповник морщинистый (лат. rosa rugosa) - одна из самых душистых разновидностей шиповника с насыщенным медово-цветочным запахом

Эдикула - также ниша для статуй, но украшенная декоративными колоннами и портиком

Рубиновое стекло - декоративное стекло насыщенно-красного цвета. Раньше окрашивание производилось золотом в соединении с хлором или оловом (“кассиевый пурпур”)

Поти́р (от др.-греч. ποτήρ, «чаша, кубок») - сосуд для богослужения (причастия)

Корунд - общее название минерала, к которому относятся рубины и сапфиры

♂ Духов огонь

Оно знало. Это была еще одна тайна, - тайна, укрытая от Сипактли куда надежнее, чем завернутое в тряпки яйцо. Даже если колдун видел и слышал все, что только есть в мире, она скрывалась за его пределами, во снах.

Точнее, в одном долгом сне: он являлся Дитя каждую ночь, кроме тех, когда над городом шел черный дождь. Если ветер не рвал ставни с петель и не пели, плюясь темнотою, трубы, то, закрывая глаза, Дитя оказывалось там: в чужом месте, в чужом теле.

Оно становилось мальчиком, что замерз когда-то у озера. Хотя с тех пор прошло много лет, тот вырос совсем чуть-чуть: наверное, мертвые взрослеют иначе. Разве что глаза у него поменялись, - голубой в них выцвел и порыжел, как бывает у птенцов-слетков, - да еще говор стал другим. Но этому Дитя не удивлялось: у мертвых свой язык.

Вот и сегодня, стоило закрыть глаза, как Дитя тут же почувстовало влажные брызги на щеках. Маленький колдун стоял, облокотившись на холодный камень. Впереди была вода без конца; за спиной - град (1).

Гйок назвал это место так, потому что его делили на части три стены. Наружняя окружала остров кольцом и уходила прямо в волны; несмотря на неустанную работу влаги и соли, ее поверхность была гладкой, как надкрылья жука-плавунца. Через равные промежутки в три сотни локтей из камня торчали исполинские морды чудовищ - не той змей, не то длинноносых рыб с завитыми ноздрями и кривыми клыками; синяя патина слюнями и слезами текла из потемневшего металла. Морды денно и нощно блевали потоками пенящейся воды: от этого у границ града стоял неутихающий шум.

Дальше остров горой поднимался вверх; на его склонах рос странный сад. Там, где океан был близко, его влажное дыхание превращалось в туман. Согретые им кусты и деревья круглый год давали побеги. От почек и пыльцы, от травы, похожей на тонкие детские волосы, от накипи лишайников и стеклянистого мха марево в воздухе окрашивалось зеленью бесконечной весны.

Потом бока града становились слишком крутыми. Туман уже не мог взобраться по ним, и над его мягким покрывалом сад начинал стыть. Пруды и каналы засыпали опавшие листья: ивовые были как лодочки из серебра, а тополиные - как мозаика из старого, пятнисто-пестрого золота; между ними кружились семена берез, похожие на отпечатки трехпалых воробьиных лап. И все же сад никогда не засыпал полностью: с вершины града текли, не замерзая, сотни ручьев, а по озерам неспешно двигались, неся на спинах осины и липы, плавучие острова.

Только на самой кромке этой вечной осени лужи по утрам сковывал лед, и камень выходил из-под травы, как зубы из десен. Здесь росли одни прострелы с пуховыми стеблями и морозники, низко клонящие головы - одни зябко-белые, другие лиловые до черноты. Здесь же стояла вторая стена, узкой лентой растянутая по скалам - а за ней… За ней было то, что Гйок сначала принял за дома из стекла и узорчатого железа. Но в них никто не жил: за прозрачными стенами не было столов или стульев, - только вода. Жемчужными нитями поднимались к небу пузыри; иногда вровень с лицом проплывали рыбы - большие, с мясистыми плавниками и широкими хвостами, похожими на рулевые весла ладей. Повсюду было пугающе тихо: даже крикливые чайки, гнездившиеся у внешней стены, не залетали сюда. Только на крышах, похожих на опрокинутые на бок полумесяцы, звенела бахрома хрустальных подвесок.

Наконец, на самой вершине града стояла третья, последняя, стена. Гйок знал, что за ней - огромный дворец; он даже видел купол из самоцветов, горящий при свете луны и солнца. Но ворота третьей стены всегда оставались закрыты.

Вот каким было место, где он оказался: смарагдовый океан и остров-гора, снизу покрытый светлой зеленью травы и тумана, а сверху - прозрачной зеленью стекла. Во всем граде только одно место озарялось теплым янтарным светом: башенка на второй стене, где они жили вместе с учителем. Кроме них, было еще два прислужника, не то чудища, не то духа. Ростом чуть выше ребенка, обросшие белой шерстью, с длинными усами и хвостами, они и внешностью, и повадками напоминали кошек - ходили бесшумно и спали, свернувшись клубком. Говорить они могли, но не любили, - за годы, проведенные здесь, Гйок слышал от них разве десяток слов. Зато духи убирали и стряпали. Это им удавалось особенно хорошо: вот и сейчас он достал из мешочка шарик жареного теста, припудренный сахаром и корицей, и сунул в рот.

Тот был чудесно вкусным; но даже это не развеяло тоску. Гйок вздохнул, отряхивая испачканные пальцы. Однажды, давным-давно, он захотел найти край океана и посмотреть, что за ним: вдруг другие люди? Тогда он обратился птицей - черным вороненком, маленьким, но летящим быстрее ветра, - и поднялся на крыло. Прошло три дня и три ночи, а океан все не кончался. Гйок не нашел ни земли, ни хоть камня: одни волны подмигивали ему, как рассыпанные по пути зеркала.

Тогда Гйок упал в воду и обратился селедкой. Изгибая серебряную спину, он опускался все ниже и ниже, пока навстречу из зеленого полумрака не поднялись не то скалы, не то шпили и купола, заросшие травой и гроздьями устриц. На миг ему показалось, что он видит выступы балконов, проемы окон - но, может, то были гроты, проеденные в камне течениями. Вот и пышная лепнина над ними походила на кучку морских желудей… Да и не жил здесь никто, кроме рыб: пестрых угрей и ухмыляющихся мурен.

В тот раз он вернулся в град уставший и мокрый насквозь, прячась от учителя, пробрался в спальню и, захлопнув двери и ставни, расплакался.

Теперь-то плакать было негоже, но одиночество мучило его по-прежнему.

А ведь поначалу он даже радовался: как же! Никто и слова не скажет, хоть спи до полудня, хоть уплетай мед ложкой или сиди за чтением - тем паче, что в граде была не одна книга, а несчетные тысячи. В них Гйок нашел и заклинания, и тайные имена духов, и просто сказки - про камень и колодец, про ткачиху, превратившуюся в паука… Но время шло, и книги наскучили ему. Сколько бы он сейчас отдал, чтобы снова увидеть брата с его тумаками, сестру с ее поучениями! Любая ругань, любое ворчание казалось лучше тишины, подъедающей его изнутри.

Хорошо, что по ночам наступало время учебы. Стоило телу улечься в постель, как душа выскальзывала прочь из темечка и отправлялась в мир духов. Там-то было весело: в горящих небеса кружили птицы со змеиными шеями, над золотыми цветами гудели, роясь, черные пчелы, и бродили между берез звери-духи в беленых личинах… Но когда Гйок пообвыкся, то понял, что и тут он один. К нему льнули только мелкие и глупые твари, навроде комаров.

- Чего они лезут? - как-то проворчал он, отмахиваясь от кусачего гнуса.

- Сладостей меньше ешь, - хмыкнул учитель. - А то у тебя уже варенье вместо крови: вот они и липнут.

- Тогда понятно, чего они вас не жрут: на такую отраву никто не позарится… - буркнул Гйок под нос и тут же хлопнул себя по лбу. А ведь и правда, дело в учителе: духи сторонились его!

С чего бы, понять было сложно. Поначалу он и сам побаивался старого колдуна, но потом… Взять хоть то, что днем учитель разгуливал по граду не в приличном пернатом плаще, а в тряпках настолько пестрых, что глаза слезились. Да и разгуливал - не то слово: скорее уж валялся на подушках, потягивая какой-то вонючий желтый отвар. Ни одного чуда он не сотворил, ни одного заклятья не произнес. Гйок уже сомневался, а не обманщик ли тот вовсе…

Пока однажды не упал.

Он помнил ту ночь хорошо: как сидел на перемычке ворот, ведущих в никуда, - таких много стояло здесь, среди костяного леса, - как долго смотрел на небо. Тянулись по золоту сизые, голубиные облака; проносились мимо змеелебеди, выкликая лужеными глотками чужие имена - кто отзовется, того и унесут. Поверху бежали луны; их было, что монеток в монисто, и все разные - одни большие, будто из потемневшего серебра, с пятнами и вмятинами; другие зелено-синие, будто из старой меди; а третьи и вовсе ржавые. Наконец ему почудилось, что в одном месте небесная твердь пошла рябью - будто там плескал полный до краев колодец. В него-то и надо было нырнуть.

Гйок знал от учителя: весь этот мир, с его лесом, и пчелами, и прочими чудесами, - только первый из многих. Над ним есть восемь других, закрытых золотыми, серебряными и железными небесами, как крышками сундуков. Чем выше поднимется колдун, чем больше преград сломает, тем станет сильнее; так чего же учитель не дает ему испытать силу? Или боится, что ученик его превзойдет? Хах!

Сощурив глаза и примерившись, он звонко каркнул, взмахнул крыльями и полетел вверх.

Подъем длился всего один миг - а после хрустнули, ломаясь, кости и лопнули от удар потроха. Небо загремело, будто огромный колокол. Этот грохот услышали все - и духи, и колдуны.

Гйок упал к корням костяной березы. Очи дерева, запаянные в морщинистую кору, разом обратились к нему. На кривые ветви одна за другой опускались черные птицы. Их зобы раздувались, за приоткрытыми клювами ходили туда-сюда острые языки. Это были другие колдуны, все в обличье ворон и воронов; их карканье было тревожным и злым.

- Давайте убьем его, - прохрипела одна птица. - Сейчас, пока еще можем.

- Замолчи! - прошипела другая. - А то его учитель придет за нами!

- Но сейчас-то его здесь нет. Трусы! Без вас справлюсь.

Свернутая шея не поворачивалась, так что он мог только косить глазом на черную ворону со встопорщенными перьями, прыгнувшую ему на грудь. Птица была будто из камня: под ее весом сломанные ребра ушли еще глубже в мясо. Но вдруг тяжесть пропала - зато раздался истошный вопль, и уже другой голос велел:

- Замрите.

Как мог, он извернулся - и увидел длинную тень, непроглядно-черную на золотом небе. В вытянутой руке она держала злосчастную ворону; та разевал клюв, но не могла выдавить и капли воздуха из груди. А потом тень разжала пальцы, и птица рассыпалась не то перьями, не то хлопьями сажи; даже костей не осталось.

- Теперь летите, - разрешил учитель. Тут же захлопали сотни крыльев: колдунов как ветром сдуло. А Гйок, кажется, заснул - он не помнил, как вернулся в град, и как оказался в постели, и кто поставил у кровати пустую чашку, пахнущую с желтым отваром.

С тех пор он не сомневался, что выбрал хорошего учителя; да и сам давно уже поднялся и на второе, и на третье небо. Их золото, когда-то бывшее таким прочным, теперь казалось жидким, будто водянистый суп. Почему же внутри до сих пор так плохо?

- Почему? - спросил Гйок, но слова заглушил шум водопадов. Стало темно: это над океаном вскипели облака. Они росли все выше и выше, набухая гроздьями - клубами, пока не стали такими высокими, что, кажется, вот-вот обвалятся и раздавят и град внизу, и маленького колдуна. Будто горы неведомой и безымянной земли сошли с места и понеслись по небу; только тут не было другой земли. Подул ветер, и на нос упало что-то холодное… Снег?

Крупные, влажные хлопья сели ему на руку и растаяли. Гйок повертел ладонь перед глазами, разглядывая капельки воды на коже. Он все еще был живым - слишком живым; вот в чем беда.

Примечания:

1. Гйок скорее говорил бы “Гард” (как в “Мидгард”, “Асгард” и т.д.), но ради простоты будем использовать родственное ему слово “град”, имеющее тот же корень, что древнескандинавское garðr - т.е., ограда, укрепление (зд. - стены).