Три слова в ночи

Девушка в красном

Сидели мы с приятелями в пивбаре. Допив пиво и с грохотом поставив на мокрый стол кружку, Андрей спросил:

— Артур, а что бы ты сделал, если бы тебя перенесли в далекое прошлое, в юном теле, но с опытом прожитых тобою лет? Ты все знаешь, все умеешь и при этом — можешь! Ты здоров и красив… ведь ты был симпатичным в юности?

— Я и сейчас ничего, — нагло отвечал я и засунул в рот соленую сушку.

В баре кроме нас троих, была всего пара-тройка припозднившихся посетителей.

— Ну, предположим, — продолжил допрос Славик. — И вот тебе восемнадцать лет, делай что хочешь! Вопрос — что?

— Уж можете не сомневаться, не книжки стал бы читать. А ведь читал запоем. Под одеялом, с фонариком, чтоб мамка не увидела. В подвале, под тусклой лампой, когда во дворе темнело, на уроках, под партой, чтоб училка не засекла, в лесу… В детстве — «Том Сойер», «Три мушкетера», «Остров сокровищ»… Потом Шолохов, Джек Лондон, студентом — Толстой, Достоевский, Бунин, Гоголь… Литература, друзья, сыграла со мной злую шутку. Отняла подлинную жизнь.

— Ну, повело тебя… Что бы ты делал без книг? — спросил Андрей.

— Что бы делал? Перелюбил бы всех девчонок. Сколько их было вокруг! Рыжих, черненьких, симпатичных, красивых! Но — нельзя! Эту страшно! Эта не даст! Эта всем расскажет! Да ведь и уметь надо? А кто научит? Толстой? Теперь-то я знаю как, да что толку…

— Брухливой корове Бог рог не дает, слыхал?

— Слыхал… Признаюсь, у меня отношение к женщинам всегда было странным. Я всегда с ними выяснял отношения, а в юности так просто воевал.

Манерничал, рисовался я в ту пору ужасно. Самим собой быть мне было просто невыносимо. Мы, молодые люди семидесятых, вообще были увлечены тогда этой дурацкой игрой: кто-то играл в гениального поэта, кто-то в неистового комиссара времен гражданской войны, кто-то в таежного романтика и гуляку, кто-то в блатного, кто-то в супермена-спецназовца! Никто не хотел быть просто слесарем или просто инженером. Самой большой популярностью пользовался персонаж под названием «непонятый талантливый человек» и «непонятый мученик за правду»… Особенно страдали этой болезнью мужчины молодого возраста. Очень модно было отбиться от стада и загадочно грустить в одиночестве, пока не находилась какая-нибудь сердобольная душа, томимая скукой и обывательской пошлостью, готовая влюбиться в любого дуралея, лишь бы он обещал ей сложную психологическую загадку и бурный драматический финал. Я и сейчас не могу понять истоков этого массового умопомрачения. Или скучно нам было в стране советской жить? Или сам воздух в стране был отравлен безумным пафосом какого-то грандиозного и бессмысленного строительства, когда от каждого требовалась какая-то яркая роль, какая-то маска; отсидеться в этом спектакле было невозможно!

— Не умничай, — строго перебил меня Андрей.

— Хорошо. История приключилась летом в деревне. Я влюбился, господа! Влюбился на всю жизнь. А знакомы мы были секунд двадцать. И при этом я не знаю, как ее зовут.

Я остался доволен произведенным эффектом. И продолжал.

— Я только что закончил первый курс университета и приехал к тетке на недельку отдохнуть. Места у нас дивные, «тургеневские», хотя нынче безлюдные. Деревня, вся утопающая в старых яблоневых садах, располагалась на холме. Внизу река огибала два длинных острова, поросших непроходимыми зарослями колючей ежевики. В июле там поспевала вкусная, ароматная ягода, похожая на мелкую клубнику, которую местные называли викторией. С холма открывались знаменитые «псковские дали», шутливо воспетые еще Довлатовым в его «Заповеднике». Поля с перелесками тянулись на многие версты вокруг. В солнечный день они напоминали лоскутное покрывало. В бездонном небе величественно парили хищные птицы, их резкие неприятные крики вызывали беспокойство. На луговых залысинах паслись аисты и серые цапли. Покоем и свободой дышал этот мир, который издревле рождал у славян мечтательность и тоску по неведомому идеалу.

Сюда я и любил приходить днем с книжкой. Книжки у меня в ту пору были исключительно умные. В чемодане лежали Хемингуэй и Ремарк, Толстой и Леонид Андреев. Но я дочитывал в те дни Герцена, «Былое и думы». Я и сейчас почитаю Герцена за умнейшего писателя России, хотя давно уже переболел материализмом и евроцентризмом, но тогда я почти боготворил его и наполнялся гордостью от того, что мог приобщиться к столь выдающейся личности. Я находил в те дни какое-то болезненное упоение в том, как беспощадно Герцен высмеивал чиновничью тупость николаевской России, и невольно сравнивая ее с советским строем, накапливал в душе диссидентский яд протеста.

Неподалеку от деревни, на склоне холма я отыскал удобное местечко: бугорок, поросший ароматной кудрявой травкой. На нем я и лежал на спине, постелив рубаху и загородившись от солнца раскрытой книгой.

Как-то раз я привычно расположился на своем месте и вдруг увидел неподалеку девушку, которую никак не ожидал здесь встретить. Откуда она появилась — до сих пор не могу себе объяснить. На ней было красное красивое платье вместо столь привычных в ту пору сарафанов и голубая шляпка, из-под которой ниспадали белокурые волосы.

Не местная. Неземная! XIX век! Тютчев! Дворянские усадьбы! Волшебный мираж!

Девушка между тем огляделась, достала из холщовой сумки одеяло, постелила и, оглянувшись мельком на меня, скинула платье. Я торопливо поднял книгу. Герцен по-прежнему воевал с царским режимом, и мне стало даже немножко стыдно за то, что я так поспешно и легкомысленно отвлекся на чепуху. Великий правдолюбец уже сидел в тюрьме, потом мы вместе отправились по знаменитому тракту в Сибирь, где начались подлинные мытарства. Губернские чиновники были глупы, дороги разбиты, крестьяне бесправны — здравствуй, матушка Русь!

И все-таки полностью погрузиться в чтение, как обычно, я не мог. То и дело я опускал книгу и смотрел туда, где на покрывале незнакомка загорала то на спине, то на животе, мило болтая ногами и листая журнал; вероятно, и она поглядывала в мою сторону. Но попробуйте поймать на этом женщину, если она этого не хочет! Несколько раз она вставала, чтобы поправить подстилку, и я мог разглядеть ее прекрасную фигуру в синем бикини. На вид ей было лет шестнадцать-семнадцать. Не тронутое загаром тело свидетельствовало о том, что она приехала в деревню, как и я, недавно.

Однажды мы встретились взглядами, и мне показалось, что она улыбнулась. Я нахмурился, хотя девушка и не смогла бы это разглядеть. А это и не надо было! Я играл «для себя». Или, лучше сказать, для того демона, который, как паук, сидел где-то в центре моей личности и дергал за ниточки. Он уже несколько лет мучил меня. Он был вечно недоволен мной. Я был слишком простодушен, слишком смешлив, слишком доверчив и добр. А надо было, как Печорин! Как Волк Ларсен! Как шериф Маккена! Чтоб все боялись. Чтоб все видели, какой я гордый. Какой загадочный. Какой неприступный. И как — черт бы меня побрал! — сейчас не интересует меня эта особа. Ведь я читал Герцена! Ведь я готовил себя для необыкновенного поприща! Я был Штирлиц и Че Гевара в одном лице! А кто была она? Красивая девчонка в красном платье, только и всего.

Целую вечность я боролся с Герценом за счастье русского трудового народа и, наконец, выдохся. Солнце уже клонилось к востоку, с реки потянуло ветерком. Замычали коровы на колхозном выгоне за соседней рощицей. Краем глаза я увидел, что девушка собирается. Она свернула одеяло, уложила его в сумку, надела красное платье, босоножки, закинула сумку за спину и не спеша направилась… ко мне. Сердце мое буквально взбесилось в груди, но лицо сохраняло значительную важность. Впрочем, руки с открытой книжкой все-таки дрожали.

Она подошла, и я поднял голову. И в горле сразу пересохло. На меня смотрела девушка, которую нынче окрестили бы топ-моделью. Но как далека она была от бездушного глянца! Серые глаза ее были умны и доверчивы. Она смущенно улыбалась — как мило, господа, она улыбалась! Словно выросла в стране, где никогда не сталкивалась с жлобством. Где мужчины каждую субботу дарили женщинам цветы, а вечерами пили с ними чай на веранде под липами и слушали Шопена в исполнении хозяйки дома.

— Извините, молодой человек, не найдется ли у вас сигареты? — спросила она, опустив взгляд.

— Не курю! — неприветливо ответил я и уткнулся опять в книжку.

— А… который час?

— У меня нет часов, — холодно отвечал я.

Секунду или две девушка стояла, не поднимая глаз, потом хмыкнула, пожала плечами и пошла своей дорогой.

И сразу чувство огромной утраты чугунной плитой придавило меня.

«Останови! Верни! — возопило потрясенное сердце. — Что ты наделал, болван!»

«Заткнись! — сердито отвечал тот, главный, гордец, который дергал за ниточки. — Читай! Читай! Ты классно умыл ее! Пусть думает о тебе весь вечер!»

Я пробовал читать, но куда там! Перед глазами стояло лицо незнакомки. А в нем, сменяя друг друга — любопытство, ожидание, испуг, разочарование, насмешка, обида! А в походке! Целая симфония женской уязвленной гордости: «Да сиди ты тут хоть до самого утра, тоскливый дятел! Нужен ты мне!»

«Ты себе лучше найдешь. Читай, как ни в чем не бывало, — уговаривал внутренний голос, но уже как-то неуверенно. — Ты крут! Гордись этим!»

Тоска навалилась вечером. Я измучил тетку расспросами, откуда могла появиться у нас незнакомка. Красивая. В красном платье. Тетка добросовестно пыталась помочь, но так и не смогла ничего вспомнить.

Я искал незнакомку всю неделю. В нашей деревне не нашел. В соседней тоже. На танцах, где собиралась молодежь со всей округи, тоже ее не было. Кого ни спросишь — не видел, не слышал… Тосковал я ужасно. Герцена забросил, валялся в постели до обеда, пока тетка не начинала ругаться: «Сходил бы на реку, искупался. Погода-то вишь какая чудная!» Местные девчонки мне разонравились. Пора было возвращаться домой, в Ленинград.

Откуда ты явилась, девушка в красном? Зачем?..

Жизнь продолжалась. И в ней было много чудесных знакомств, я влюблялся и был любим, страдал и был счастлив… Учеба, работа, неутоленные амбиции и редкие минуты утоленного тщеславия… все как у людей. Но вот как-то много лет спустя, я услышал по радио в такси знаменитую песню «Леди ин ред» Криса де Бурга и… разрыдался. Седой мужик-таксист, по основной профессии хирург больницы имени Джанелидзе (мы познакомились в дороге), сделал потише.

— Вам плохо?

— Нет… мне хорошо, — ответил я, отворачиваясь от смущения. — Теперь хорошо. Ничего. Бывает…

И точно, мне стало хорошо. На сердце накатила нежная грусть. Стало жаль себя почему-то. Опять я задавал себе вопросы — откуда ты явилась, девушка в красном? Зачем? И не находил ответа…

— Да точно ли она была такая красавица? — недоверчиво спросил Славик. — Может быть, ты выдумал все? Сам себе? Придумал образ Прекрасной Незнакомки? Как Блок? Так бывает, вообще-то. Я тут встретил недавно одну… Первой красавицей была в классе. Я в шоке, ребята! Бабища с колхозного рынка!

Крякнув, словно от досады, Андрюха поднялся и подошел к стойке. Бармен Витя — добрый пузан и обжора, наш старый знакомый — мыл кружки и слушал Андрея с веселым изумлением. Потом кивнул и помахал мне рукой.

Андрюха сел, отдуваясь.

— Витек никогда мне не откажет.

Под сводами прокуренного пивняка зазвучала до боли знакомая мелодия…

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------От автора «Лестница в небеса» — предельно откровенная исповедь представителя поколения «пацанов», мужавших на грани эпох. Тоска застоя, хаос перестройки, дружба, любовь, секс. https://author.today/work/322892

Ксения

Довелось мне как-то жить в псковской деревне Пискуны неподалеку от Острова под чужой фамилией. Биография тоже была липовая. Простенькая. Студент исторического факультета. Будущий археолог.

Вообще-то достаточно было глянуть на мои разбитые костяшки рук и старый шрам от кастета возле левой губы, чтоб усомниться в этом, только кому до меня было дело? В старой избе, кроме меня, проживала седая, как лунь, бабка и ее внучатая племянница, Ксюша. Бабке Любе я отвалил за проживание столько денег, что она согласилась бы взять меня на постой, даже если бы я оказался английским шпионом.

Деревенька была вполне подходящая, чтобы сдохнуть от тоски уже на третьи сутки. Местные лечились проверенными антидепрессантами собственного изготовления. В принципе, неплохое средство, но с непредсказуемыми побочными эффектами.

Спасала Ксюша.

Лет ей было восемнадцать, но выглядела она нескладным подростком. Небольшого росточка, кудрявая, невероятно худая (она до сих пор не носила лифчики), с огромными доверчивыми серыми глазами на конопатом лице, крупным носом с горбинкой, была она вообще какой-то нездешней породы, хотя родители с вполне русскими фамилиями покоились на местном кладбище. У деревенских она считалась не то, чтобы юродивой, но и не от мира сего. Школу она закончила с трудом. Работала в сельмаге, пока он не закрылся. Парнями не интересовалась, да и они ею не очень-то, да их и было в деревне по пальцами пересчитать… Было в ней что-то необычное. Словно она имела какой-то внутренний голос, который вел с ней постоянные беседы. Иногда я даже замечал, как она отвечала Ему, беззвучно шевеля губами, иногда она улыбалась, когда Голос сообщал ей радостные вести, а иногда и хмурилась, пугалась, втягивая голову в плечи. Телевизор она смотреть не любила, книг в доме не было, кроме Библии и Псалтири, которые лежали на колченогом стуле в изголовье бабкиной кровати.

Сначала она меня дичилась. Мой потрепанный «Хаммер», который я загнал во двор, вытеснив за ворота недовольных кур, вызывал в ней благоговейный ужас. Она робко наблюдала за ним с крыльца, как за опасным зверем и только на третий день, осмелев, подошла и осторожно потрогала руками бампер. Я стоял рядом и подбадривал.

— Смелее, Ксюша, не укусит! Это же просто железо!

Она забавляла меня, как ребенок, и как ребенка я старался баловать ее. Привозил из города конфеты и черешню, подарил ей китайский плеер, цветастый зонтик от солнца, панаму… Подарки она принимала с простодушной радостью, без льстивой угодливости и приторных «ахов». Как-то раз, употребив от скуки «антидепрессанта», я даже показал ей класс стрельбы из пистолета, на который у меня было официальное разрешение и который я хранил в спортивной сумке под кроватью. «Макарыч» напугал ее, и она категорически отказалась стрелять по мишени, которую я наспех соорудил далеко от деревни, в поле, но в руки пистолет взяла и долго щупала его и даже нюхала, как редкого и опасного зверька.

Об окружающем мире Ксения имела весьма странные представления. Например, считала, что Англия находится где-то за Опочкой, а в Америке живут одни негры.

Маясь от безделья, я взялся ее просвещать и за несколько дней рассказал всю историю человечества, а заодно и просветил ее по части географии Псковской области. Но больше всего я любил поговорить на тему, которую Ксения терпеть не могла. Я допытывался, почему Ксения до сих пор не влюблена и не выходит замуж.

— Как это? — испуганно спрашивала она.

— Тебе уже исполнилось восемнадцать лет. Значит, ты можешь стать женой, понимаешь?

Ксения трясла головой.

— Ну что? Не хочешь? Ай-яй-яй! Такая взрослая девка и не хочешь. Непорядок. Все девки выходят замуж. Так уж Бог положил.

Отношение к Богу у Ксении было трогательно-серьезным. Она краснела и оправдывалась, как мне казалось, не передо мной уже, а перед Богом:

— Меня парни не любят. Смеются. Куда мне?

— Парни всегда смеются, — транслировал я ответ Бога, и как бы даже Его важным голосом, — не обращай внимания. Женится — сразу расхочется смеяться. Заботы пойдут… Детишки сопливые… Но ты помни: парни все такие хитрые! Он, например, захочет целоваться, а ты ему — нет, мол, только после свадьбы.

— Он не захочет, — серьезно отвечала Ксения.

— Почему это?

— Да вы поглядите на меня! Ни кожи — ни рожи. Худая как щепка. Нос как… Я мамино фото смотрела-смотрела, а так и не поняла: в кого я такая уродилась. Бабушка говорит, что в проезжего молодца. Был у нас тут один, Цыганом звали, только у кого теперь спросишь? Да и не нужен мне никто! Я вот думаю… у нас тут неподалеку монастырь женский открылся. Как думаете, возьмут меня в монахини?

Она уже не в первый раз заговаривала о монашестве. Сначала я шутил по этому поводу, потом сердился, даже кричал что-то, что любой дурак-обыватель кричит в подобных случаях — про прекрасную жизнь, которую монах добровольно хоронит в монастыре. Забавно, что «прекрасная жизнь» в деревеньке Пискуны выглядывала отовсюду из-за перекошенных заборов в такой страшной, убогой «красе», что мысль спрятаться от нее в монастыре уже и не казалось столь нелепой… Оставался один убийственный аргумент:

— А детки? Ты же будущая мать!

Ксения хмурилась, с досадой отряхивала пыль с подола, не отвечала.

— Неужто никто и не сватался?

— Шутите все? Жалеете? Ну берите тогда вы. Я согласная.

— Нет, Ксения, я уже старенький, стреляный воробей. Мне бы по стреху забиться, да отдохнуть.

— Старенький! Насмешил. Да тебе и тридцати нет (она постоянно прыгала с вы на ты).

— Это по паспорту, а по правде — лет семьдесят, не меньше. Устал я, Ксюша, сильно устал жить. Да и не жил, если честно признаться.

— Чудно как-то говорите. Как можно устать жить? А если устали — Боженьку просите. Он поможет.

— А ты часто просишь? О чем?

— Прошу! — вздохнула Ксения — За бабушку прошу. Чтоб не забирал… Кроме нее, у меня и нет никого на белом свете. В прошлом году болела она сильно. Ну, я и упросила, чтобы она выздоровела.

— Думаешь — Он помог? Откуда знаешь?

— А кто же? — изумленно отвечала она. — Он мне сам сказал. Утром. Я у окна стояла, утренние молитвы читала вслух, и вдруг так тепло на сердце стало, так хорошо… я даже всплакнула… И страх ушел. И знаешь, солнце вдруг вышло из-за тучи. Давно его не было, недели две шли дожди… И вот вышло. Совсем на чуть-чуть! Побежала к бабуле, а она уже поднялась с постели, с печкой возится… Как же.

— Знать, молитва твоя сильная. А за меня могла бы помолиться?

— Неужто заболел?

— Нет… то есть да. Только лекарства тут не помогут. Тяжело мне, Ксения. Я…

Я запнулся. Перехватило горло. С ужасом я почувствовал, как глаза мои наполнились слезами. Что за черт! Артём, которого братва прозвала «Железным дровосеком», готов расплакаться. И перед кем? Перед девчонкой!

— А ты поплачь, — сказала Ксения, ничуть не удивившись, — не бойся. Легче станет. Он поможет.

— Боюсь, Ксения, мне не поможет. Злыдень я. Законченный. Но — попытка не пытка, как любит говорить наш бригадир… когда ему нужно разговорить человека. Шутка. Хороший ты человечек, Ксения. Таких Бог любит. Попроси Его… чтоб в эту пятницу Он за мной приглядывал. Особо. Чтоб Его воля, а не моя. Как-то так… Помолись, короче, о грешной душе раба Артёма.

Ксения смотрела на меня с ужасом и состраданием.

— Помолюсь, коли просишь. Только вы и сами просите. Не бойтесь. Он добрый.

Сказала она это без всякого пафоса. Как будто речь шла о том, чтобы попросить пятихатку у соседа до получки. И я почему-то поверил.

…В эту ночь я долго не мог заснуть. Завтра меня ждал трудный день. Я должен был… даже не знаю, как это назвать… впрочем, назову вещи своими именами — убить человека. И ладно бы просто человека — своего друга. Серега прятался в заброшенной хибаре под Псковом. Его искали почти месяц, пока нелегкая не понесла его на местный рынок за дозой. В бригаду привел его я, и убрать его предстояло тоже мне. Только сначала он должен был услышать последний привет от братвы.

— В нашем деле друзей нет, — наставлял меня Степан по кличке Майор, в прошлом политрук советской армии, мужик с принципами, которые он сам выдумал, когда армия развалилась, и за которые держался остервенело. — Спасибо скажи, что сам не попал в замес. Мне спасибо! А то лежал бы уже где-нибудь на Южном.

Мы с Серегой были друзьями по спорту. Пять лет занимались вместе боксом. Четыре раза встречались на ринге. Три раза рефери поднимал мою руку за явным преимуществом. Четвертый раз, на первенстве города, меня вынесли на плечах с ринга в раздевалку секунданты и аккуратно пристроили на скамью, всунув в руку вату с нашатырем. Это когда я пропустил свинг в третьем раунде. Пушечный удар был у парня, килограммов так на пятьсот. В моем коллективе такие были на вес золота. Но в разбойники Серега идти долго не хотел. Сказывалось воспитание в семье школьных педагогов. Увы, Серега был, как и я, самолюбив и тщеславен. Он мучительно и безуспешно пытался встроиться в нормальную жизнь, которая ежедневно оскорбляла его нищетой и несправедливостью, но в конце концов сломался. Все произошло само собой. Уговоры тут не причем. Просто как-то раз я подъехал к его парадной на своем новом «Хаммере» и припарковался рядом с его ржавым «Жигулем». Такая вот наглядная агитация. Сработало! Я подписался за него перед очень серьезными людьми, и его взяли в серьезные дела. Первые два года Серега был в шоколаде. А потом влюбился в белобрысую стерву из варьете, которая вбила себе в голову, что она реинкарнация Клеопатры, и сеяла вокруг себя раздоры, кровь и смуты. Серега, как всякий влюбленный дурак, ничего этого не видел и наделал много глупостей. Одна из них стала для него роковой.

Приговор у нас, как в старые добрые времена, выносила тройка. Сказывалось стилистическое влияние Майора, который мысленно все еще носил погоны. Без них он, вероятно, чувствовал себя заурядным бандитом, а с этим он смириться не мог. Если бы ему позволили — в нашей ОПГ наверняка ввели и настоящие погоны и устав. Армия осиротела, потеряв такого бойца.

Совсем смешно, что главный голос в тройке принадлежал Иванычу — мужику спокойному и добродушному, в прошлом исполнителю высшей меры наказания в «Крестах». Поговаривали, что на его счету было сто шестьдесят исполнений.

Николай Иванович и определил меня в палачи.

Пользовался я всегда ПМ. У нас в бригаде этого добра было навалом еще с 90-х, когда Майор имел тесные контакты с тыловыми ведомствами на окраинах разваливающейся страны. Вечером я достал «Макарыча» из спортивной сумки, проверил, смазал, завернул в грязную тряпку и забросал опять сверху тряпьем с кроссовками. Работал я всегда один. Возможно, поэтому и жив был пока. Клиенты мои ходили без охраны. Теми, которые ходили с охраной, занимались люди посерьезней, чем я. Там и деньги были серьезней, это правда, только в гробу карманов нет, как говорят в народе. Мой контингент — разбойники среднего звена, которые безуспешно пытались стать бизнесменами (ох, не любит таких братва). Последнее, что они видели в этом падшем мире — мое лицо крупным планом. Видели и все понимали. И я помню их лица — с широко распахнутыми от изумления глазами: «Не может быть!» Никто не верил, что жизнь закончилась и аплодисментов не будет. «Пах!» — и душа человека выпархивала из тела, как птичка из клетки. А тушка оставалась на лестничной площадке в распоряжении судмедэксперта, который исправно и безрезультатно искал следы моей деятельности.

Утром в пятницу я вышел в запущенный сад, чтоб помолиться. Иногда я ходил в церковь, но чаще молился на природе — когда удавалось. Так мне было понятнее. В церкви все пугало, сковывало, подавляло. А в лесу я был в первозданном храме, и ничто не мешало мне обратиться к Богу с просьбой простить в очередной раз за то, что я посылал ему курьерской почтой еще одну душу без покаяния. В это утро что-то мешало мне бесстыдно врать Создателю, и я только повторял: «Да будет на все воля Твоя! Прости меня, окаянного!» Потом присел под старой липой и незаметно задремал. Проснулся, как от толчка, с бешено колотящимся сердцем.

В избе было пусто. Только на столе стояла тарелка с вареными яйцами, хлебом и творогом. Есть не хотелось. Я наскоро умылся, швырнул спортивную сумку в машину и надавил на газ.

…Собственно, разговор был закончен. Серега и не отпирался. Очнувшись от наркотического дурмана, он долго не мог понять, почему правая его рука прикована наручниками к батарее. Когда понял — заплакал. Моего босса интересовал один только вопрос: назвал ли очень серьезным людям Сергей фамилию, которую нельзя было называть. Никому. Даже во сне. Правда, приговор в любом случае я обязан был привести в исполнение. И знали мы об этом оба. К тому же, как оказалось, фамилию он назвал.

Пора было ставить точку, но я медлил. И с каждой секундой терял уверенность, что на этот раз нажму на спусковой крючок. «Запасные документы есть. Есть славное местечко в Белоруссии, где можно укрыться. Есть заначка на черный день. И есть Ксюша. И пропадите вы все тут пропадом!» То, что совсем недавно казалось немыслимым, становилось очевидным и окрыляло. Ну, конечно — побег! Прочь из этого ада! Спортивная сумка стояла у меня в ногах. Я вжикнул молнией и вытащил сверток. И сразу почувствовал, что с ним что-то не так. Дернул за тесемку и… на пол вывалились плоскогубцы! Клочок бумаги упал рядом. Я поднял его и развернул. «Я молилась, как ты и просил. Оружие твое я утопила в озере. Прости».

Огромная тяжесть упала с моих плеч. Я отомкнул наручники. Серега безуспешно пытался целовать мои трясущиеся руки. Он рыдал в голос, боюсь, я тоже…

«Хаммер» с визгом рванул с места и вскоре вырулил на объездную. Я старался ехать аккуратно, хотя это и стоило мне усилий. Серега, согнувшись на заднем сиденье, дрожал крупной дрожью. Мы не проронили ни слова всю дорогу. На Палкинском шоссе я остановился возле кургана, посреди бескрайних полей. Достал из бардачка сверток с пятитысячными купюрами. Отслюнявил от пачки половину, протянул ему.

— Здесь около ста тысяч. Меня не ищи. До райцентра тут километра три. Найди какую-нибудь занюханную деревеньку и замри до глубокой осени. Думаю, искать они тебя будут не больше месяца. Меня не благодари. Это я во всем виноват. А потом двигай от Питера подальше. Надеюсь, припас что-нибудь на черный день?

— Да. А ты как же?

— А я женюсь. Или уйду в монастырь. Как жена скажет. Прощай.

Через час я был в Пискунах. На крыльце стояла Ксения в белой кофте и длинной черной юбке. В руке у нее был белый платок. Я вышел из машины. Мы посмотрели друг другу в глаза, и она бросилась мне на шею…

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------От автора «Лестница в небеса» — предельно откровенная исповедь представителя поколения «пацанов», мужавших на грани эпох. Тоска застоя, хаос перестройки, дружба, любовь, секс. https://author.today/work/322892

Первая любовь

Я расскажу вам про свою самую раннюю любовь. Раннее не бывает, потому что случилось это в третьем классе. Я тогда был первым забиякой во дворе и влюбляться не собирался. Пришлось, однако.

Просто у нас в классе тогда все ребята свихнулись и стали заводить романы. То ли был год активного солнца, то ли возраст чем-то соответствовал… не знаю. Во всяком случае мне все это жутко не нравилось, я долго терпел, но все-таки сдался потом, чтоб не остаться белой вороной.

Может быть, вы представили себе белокурую дюймовочку с огромными синими глазами и белым бантом на голове? Ничего подобного! Я выбрал тогда себе белобрысую худущую девчонку с тонкими-претонкими ногами и с символическим именем Люба. Ручка у нее была никудышная, и Люба всегда была в чернильных пятнах, и всегда она на переменах возилась с этой злополучной ручкой, вытирая ее промокашкой. Была она еще высокая и поглядывала на меня иногда вызывающе… Вот, кажется, и весь портрет. Почему именно она – не знаю. На то она и любовь, блин.

В ту пору амурные дела у нас вершились довольно просто. Обычно влюбленный мальчик приставал на перемене к девочке, которая ему приглянулась, и давал ей предупредительную взбучку. Девочка, разумеется, жаловалась учительнице и таким образом начинающаяся связь получала необходимую огласку. После уроков мальчик дожидался свою возлюбленную возле школы, где происходило еще одно бурное объяснение, после которого наступала обычно если не любовь, то во всяком случае довольно сильная и длительная привязанность друг к другу. В течение этого медового месяца счастливчик получал монопольное право дергать свою избранницу за волосы, вырывать у нее из рук портфель, ставить подножки, щипать, задирать платье, окунать ее головой в снег, награждать пинками, царапать, ну, словом, все удовольствия брачной жизни.

Люба оказалась даром что с символическим именем и тощего сложения: едва я только толкнул ее на перемене в бок, как она, поднявшись и поправив ниточные коричневые чулки, запузырившиеся на коленях, так огрела меня по уху твердыми костяшками пальцев, что я, вскрикнув от жгучей боли, «поплыл» по стене в самом натуральном нокдауне и целый день потом еще слушал в правом полушарии звонкую мелодию любви. Тут уж было не до церемоний. Очнувшись, я набросился на свою кралю с порывом доселе невиданной никем страсти, и, опрокинув на пол, минуты две елозил ее по щербатому паркету за волосы, пока училка, привлеченная многолюдным взволнованным собранием, не оттащила меня за мои собственные волосы в угол. Да уж, если Артур влюбился… это вам не пошлый флирт.

Меня здорово взгрели; прибежали училки из соседних классов и еще какое-то бабье, кажется, уборщица и завуч. Тыкали меня пальцами, дергали за плечи, подымали подбородок, чтобы я непременно посмотрел им всем в глаза – каждой отдельно в вылупленные зенки – тискали меня, как редкое и опасное животное, пожилая уборщица даже пыталась ударить меня по попе, но я лягнул ее в коленку, а кудахтали-то они, бог мой! Люба плакала, ее сочувственно уговаривали подружки, уже прошедшие – некоторые по два-три раза – через весь этот ужас; ребята злорадно хихикали. Тошно вспоминать.

Училки склоняли меня долго и как-то особенно настойчиво, словно чувствуя по-женски, что из меня в будущем выйдет тот еще любовник, что мне с женщинами вообще лучше не иметь дела или найти себе такую, чтоб была из кремня. Я угрюмо молчал, и даже в кабинете директора не просил прощения, но, кажется, их настойчивое страстное внушение не прошло даром – домой я приплелся убитый…

Но – сердцу не прикажешь. Я подловил ее на следующий день. Когда она вышла из-за угла дома одна – трогательно беззащитная, в чистеньком голубеньком пальто – я чуть было не расчувствовался и не отступил. Бедняжка поняла, что пропала, и беспомощно огляделась. Увы, мы были одни.

…Дрались мы долго, жестоко и молча. Люба продавала свою честь с фанатичным мужеством и отчаяньем. Очень скоро она разбила мне нос, оцарапала лоб и щеку и разорвала рубашку. Вцепившись ей в горло скрюченными от ужаса и бешенства пальцами, я уже не чувствовал себя начинающим хахалем, я понимал, что происходит что-то не то, что я развил тему до крайности, что мы не понимаем друг друга, но остановить процесс уже не мог. Я изредка только стенал и поскуливал, топча снег и спотыкаясь о портфели.

В конце концов нас снова растащили. Мне опять попало. Пожилой мужик в строительной робе влепил мне звонкого оглушительного леща, и я зарыдал на всю улицу от невыносимой обиды на взрослых, на ужасные школьные обычаи, на Любу, которая никак не хотела понять мои добрые намерения, на себя, потому что никак не выходило по-человечески.

А через пару месяцев Люба призналась мне в любви… Весь январь наша судорожная варварская связь была предметом изумления и болезненного любопытства чуть ли не всей школы, целый месяц я поджидал ее на школьном дворе с горящими угрюмыми глазами и кидал в нее снежками до самого дома, хотя оттепель давно уже кончилась и мороз прямо-таки замуровал сугробы в ледяной панцирь. И надо же, она в меня влюбилась! Возможно, ее подкупило мое упорство, может быть, подруги посоветовали; как-бы то ни было, она сказала: «Да».

Вот тогда и начались мои подлинные мучения. Ведь у девчонок все не так, как у нас. Я ведь по простоте открыл ей все свои тайны, надеясь на взаимность, но оказалось, что у нее тайны-то и нет, то есть в ее понимании они были, эти тайны, только об этом смешно даже говорить: например, она считала тайной то, что у нее есть целых три рубля, которые она нашла возле кинотеатра чуть ли не год назад и прятала в какой-то книжке.

Для сравнения: у меня, например, была тайна, которую не знала даже мать, а именно: я уже в то время был настоящим командиром секретного отряда из четырех проверенных бойцов и имел даже собственного адъютанта. Я думал, Люба умрет, когда узнает об этом! А она только спросила равнодушно, зачем этот отряд, да еще болтала при этом ногами и озиралась по сторонам в поисках интересного. Я скрипнул зубами и объяснил, что мы действуем уже без малого год: ищем клады в подвалах, тыкая самодельным щупом в песок под квартирами с сомнительной репутацией, делаем засады на шпионов, вооружившись кухонными ножами и битым кирпичом, заготавливаем взрывчатку из магния, серы и еще какой-то дряни на случай какого-нибудь исключительного случая, и, наконец, сконструировали ракету на твердом топливе из карбида, которая должна была полететь в космос через три года. Я взял и рассказал все это ей. Конечно, это было нарушением устава, клятвы и все такое… А потом я взял с нее страшную клятву, что она будет молчать. Она с удивительной готовностью дала мне клятву и тут же спросила, как я отношусь к Кате Давыдович и правда ли, что у нее отец моряк. Я подумал, что она просто не поняла сразу, что приобщилась к новой таинственной жизни, однако и на следующий день, и через неделю она так и не заинтересовалась подробностями моей секретной деятельности, хотя я и намекал время от времени в подходящие минуты, что и чертежи уже готовы, и ножи наточены, и взрывчатка переправлена в нужное место.

- А где это место? – лишь однажды заинтересовалась она.

Я радостно ответил, что это секрет.

- Лучше всего прятать в старых учебниках, – сообщила она, думая о чем угодно, только не о взрывчатке.

Зато как моя Любаша оживлялась, если речь заходила о том, что Петя поссорился с Ирой или Саша подарил Наташе фирменную авторучку с четырьмя цветами. Как зажигались ее глаза! Как увлеченно она об этом щебетала! Как мне хотелось в этот миг дать ей портфелем по голове!

Между тем началась весна, а вместе с ней пришли и соблазны. Пацаны во дворе дулись в чижа и в фантики, мои друзья жгли на пустыре огромные костры из деревянных ящиков, которых в избытке было возле магазинов. Опять в моде были плевательные трубки, стрелявшие горохом. Все радовались жизни, кроме меня. Я, как проклятый, тащился вечерами на свидания со своей «невестой», которая наглела день ото дня. Я уже давно таскал ее портфель, мы вместе ходили в магазин по поручению ее матери, вместе делали уроки…

Дальше – больше. Стала моя Люба посматривать на меня странно. Или договоришься с ней о чем-нибудь, а она не придет, или вдруг закапризничает ни с того ни с сего, начнет дуться, ходит молчком, слова не добьешься – иногда такая злость возьмет, что ей-ей, если бы не любовь, плюнул бы на все. Заколебала своими закидонами. И вот однажды в парадной, уже, кажется, в апреле, когда я устал висеть на горячей батарее и молоть всякий вздор, она вдруг уставилась на меня дико. Я так и замер от испуга. А она спрашивает: «Артур?» Я: «Что?» Она вдруг – раз ко мне! И чмокнула в щеку! Я от неожиданности здорово стукнулся затылком о батарею и почти ослеп от боли, ярости и стыда. Это и спасло Любу от страшного возмездия.

Но когда я очнулся, вытер ладонью мокрую, горящую щеку и сглотнул горькую слюну, она всучила мне в руки клочок бумаги и сбежала. В записке было: «Я тебя люблю». Я разорвал записку на сотни клочков и половину съел для верности; домой же вернулся совершенно раздавленный свалившимся несчастьем. А на следующий день произошло наше последнее объяснение. После уроков я сурово и жестоко отчитал ее за неимоверную глупость и заставил трижды поклясться, что о записке не узнает ни одна живая душа. Люба всплакнула и смирилась. К счастью, к этому времени любовное затмение миновало уже наш класс: мальчишки вернулись к привычным развлечениям, влюбляться стало и немодно, и глупо… А потом родители Любы переехали куда-то, и я ее больше не видел…

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------От автора «Лестница в небеса» — предельно откровенная исповедь представителя поколения «пацанов», мужавших на грани эпох. Тоска застоя, хаос перестройки, дружба, любовь, секс. https://author.today/work/322892

Комиссарское тело

В начале восьмидесятых годов прошедшего уже века довелось мне быть по заданию одной газеты в райкоме комсомола Петроградского района Ленинграда и там я познакомился с худощавой девицей со строгим, почти мрачным лицом, которое украшал заметный шрам на щеке. В черной кожанке с комсомольским значком она была похожа на большевичку-комиссара времен гражданской войны. С первой минуты она вызвала во мне страх, который усилился, когда я понял, что поношенная кожанка — это не бутафорский маскарад, а служебная форма ее революционного мировоззрения.

Мы разговорились у нее в кабинете и — слово за слово — выяснили, что учились в одной школе и в одном классе!

— Любка! — радостно вскричал я.

— Артур?! — удивленно вскричала она.

Началось неизбежное: «А помнишь? А помнишь?» Из райкома вышли вместе. Зашли в кафе, взяли мороженое.

— Замужем?

— Нет! — ответ прозвучал несколько резко.

— Не была?

— А надо? — она подняла на меня глаза, и я смутился.

— Извини… Я подумал… возраст… впрочем, я тоже не женат.

В эту минуту в кафе зашли двое парней в черных кожаных куртках с заклепками и в каких-то немыслимо огромных тяжелых ботинках.

Люба заметно подобралась, как кошка при виде собаки.

— Терпеть не могу… — пробормотала она. — Клоуны.

— Ну зачем же так, — миролюбиво отвечал я, — обыкновенные ребята. Играют в металлистов. Понадобится — будут защищать Родину не хуже других.

— Уверен? Я насмотрелась на таких, как же…

Я похолодел — прямо перед вратами райкома успел снять с пиджака значок с изображением Риччи Блэкмора. Теперь он лежал в кармане.

— Пройдет, это возраст…

— Не пройдет! — жестко парировала Люба. — Если мы не примем меры. Неужели ты ничего не видишь? Распущенность, неверие, цинизм, идолы какие-то дурацкие… Мы уступаем пядь за пядью все то, что завевали наши отцы и деда потом и кровью!

— Откуда у тебя шрам? — вдруг спросил я.

Люба вспыхнула.

— Не твое дело.

— Извини.

— Не нравятся мои слова?

— Как тебе сказать… Просто я не могу понять, почему я должен бороться с человеком, который, возможно, по глупости, оделся не так как я. А какая-нибудь гнида в сером пиджаке и брюках станет образцом добродетели…

— Про гниду ты хорошо сказал, — кивнула головой Люба, — подлецов и двурушников много и в наших рядах…

Мы вышли на улицу и бесцельно пошли к набережной. Я посматривал на нее сбоку и не мог поверить: неужели это та самая Люба с тонкими ножками в нитяных чулках, которую я мутузил на снегу возле школы, пытаясь понравится или влюбиться? Ее можно было бы назвать даже красивой, если бы не печать суровой аскезы на сухом лице и не шрам, который возбуждал мое любопытство.

— А помнишь, подруга, как ты огрела меня по уху? — попробовал я пробудить в ней воспоминания детства. — Я чуть не оглох тогда.

— А нечего было… приставать.

— Так ведь я же влюбился. Забыла?

— Не помню. Помню, как плакала дома. Мама успокаивала, обещала сходить к директору, а папа смеялся. Он тоже считал, что ты влюбился.

— А помнишь, — тут я понизил голос и повернулся к ней лицом к лицу, — помнишь, как ты поцеловала меня тогда в парадной, в щеку?

Люба отвернулась. Шрам притягивал мои глаза, не давал покоя. Ее голос дрогнул, когда она ответила.

— Помню.

Мы стали встречаться. Сначала по работе, потом просто так. Не скрою, влекло меня к ней любопытство. Советскую власть я переносил с трудом. Больше всего меня бесила какая-то маниакальная настойчивость, с которой эта власть пыталась убедить меня, что я всего-навсего кусок белка, который должен был во что бы то ни стало выполнить производственный план хотя бы на сто пять процентов, а потом благополучно разложиться на составные элементы на кладбище.

Первый раз мы заспорили с Любой как раз об этом. Я получил гонорар и предложил его пропить в кабаке. Люба возмутилась.

— Лучше пойдем в театр. В Ленсовета приехал театр из Комсомольска-на-Амуре.

В театре у меня случилась истерика. Пьеса была про революцию, но режиссер решил выпендриться перед столичной публикой и выполнил ее в стиле модерн. Какие-то мужики то и дело выбегали на сцену и кричали: «Я время! Я революция! Я будущее!» — и размахивали флагами. Это показалось мне таким абсурдом, что я повалился между кресел, давясь от хохота. Люба была поражена. На улице она потребовала объяснений.

— Извини. Это было выше моих сил. Зачем так сильно кричать?

— Перестань, пошляк! А мне понравилось.

— Ну, пусть будет так. Люб, пошли, опрокинем по стаканчику? Сейчас самое время выпить. За революцию и прекрасное будущее, ага?

В этот вечер Люба была не в кожанке и, быть может, поэтому не была столь строга.

— Артур, ну нельзя же все время хохмить. Ты бываешь серьезным?

— Зачем?

— То есть как зачем? Жизнь должна быть наполнена высокими смыслами, иначе она превращается в скотство.

— Назови мне эти высокие смыслы.

— Разве то, что мы строим общество будущего — не высокий смысл?

— Но почему это мешает выпить нам по бокалу хорошего вина?

— Я терпеть не могу рестораны.

— Отлично. Купим бутылочку и поедем ко мне домой.

К моему удивлению, Люба согласилась. Всю дорогу я болтал без умолку, боялся, что она передумает, и только перешагнув порог квартиры, с облегчением перевел дух

Правда, для начала я ворвался первым в свою комнату и сорвал со стены черно-белый плакат, на котором скалились голые по пояс ребята из группы «Слейд». Любу я усадил на кровать и быстро накрыл журнальный столик.

Кажется, до нее стало доходить, наконец, что она совершает что-то необычное. В глазах ее появилась неуверенность, и даже испуг. Я поспешно разлил коньяк по бокалам и сказал тост.

— За то, чтобы революция не знала конца!

Люба удивленно подняла на меня глаза, но я был строг и серьезен.

— До дна!

И мы выпили до дна. Стало хорошо. Люба раскраснелась. Было видно, что она борется с опьянением, но хмель побеждал. Чтобы развить успех я налил еще.

— За тебя! За комсомол! За победу.

И опять она выпила и опять посмотрела мне в глаза, которые спрашивали: «Ты этого хотел? Пожалуйста. Зачем?»

Теперь и я спрашиваю — зачем? Интересно было узнать из чего сделаны комсомольские активистки?..

Я небрежно плюхнулся на кровать рядом с Любой и взял ее за руку.

— Как ты относишься к левым радикалам в Италии? — спросила она неуверенно, что-то высматривая в окне.

Вместо ответа я начал расстегивать пуговицы на ее блузке. Люба смотрела в окно, как бы не замечая, что с ней происходит. Она безвольно подняла руки, когда я вытряхивал ее из блузки. Она лежала, отвернув голову, с неподвижными руками вдоль туловища, в синих трусиках, белом бюстгальтере, худая и нескладная, покорная и пугающе равнодушная.

Раздевшись, я лег рядом и осторожно поцеловал ее в лоб, нежно прижался губами к горячему носу, к глазам, которые даже не вздрогнули, чмокнул в пульсирующую струнку на шее, в краешек плотно сомкнутых, горячих и сухих губ… Но тело ее молчало, как на столе патологоанатома. Мое замолчало тоже. Облокотившись на локоть, я слегка потряс ее за плечо. Люба открыла глаза.

— Ты не хочешь?

Она едва заметно пожала плечами.

— Боишься?

Опять молчание, только ноги переплелись, и рука прикрыла низ живота.

— Ты еще девица?

— Нет! — голос прозвучал неожиданно грубо.

— Понятно, — сказал я, хотя мне было ничего не понятно. Поднявшись, я достал одеяло и лег, прикрыв нас обоих. Так мы и лежали.

«Ну, что? Удовлетворил свое любопытство? — издевательски прозвучал в голове голос. — Бери ее, пока не убежала».

Кряхтя, я поднялся с кровати, подошел к магнитофону и включил «Слейд». Плевать. «Самоцветов» все равно нет, и не было. И не будет.

— Люб, не хочешь еще выпить? Может быть, вина?

Медленно, как сонная, она вылезла из-под одеяла и села на кровати, обняв колени руками и глядя себе под ноги. Я опять плюхнулся рядом с бокалами.

— Артур, зачем тебе это нужно? — вдруг спросила Люба.

— А тебе что, совсем не нужно?

— Если бы это было так, я не лежала бы у тебя в постели. И все-таки это так. Понимай, как хочешь.

— Понимаю… что понять это невозможно. Ну и черт с ним. Твое здоровье!

— Два года назад у меня был парень, — словно с трудом заговорила она после длительного молчания, — мы собирались жениться. Он был спортсмен, боксер, чемпион Политеха. Красивый и бесстрашный. Он погиб. В драке. Мы вместе возвращались с работы осенью, поздно. Трое подонков встретили нас во дворе. Начали ко мне приставать. Петр одного свалил сразу, двое накинулись с кастетами. У одного, как выяснилось, был нож. Я пыталась разнять, вот, получила по физиономии, упала…, а потом помню только: милиция, больница, белые халаты. Он умер от потери крови, а у меня теперь шрам на всю жизнь…

Ее пальцы крепко вцепились мне в затылок.

— Мы собирались на БАМ вместе, уже документы собирали. Ребенка я тогда потеряла, у отца случился инфаркт. Второй. И последний. Ты слышишь?

— Да, — прогудел я ей в колени, — слышу. Прости, я не знал.

— Видимо, я была не готова. Год не могла прийти в себя, спасибо, ребята райкомовские помогли, не бросили. Попросила завалить меня работой. Подонки сидят, а Петя на Южном кладбище… и отец там же.

Я поднялся, выключил магнитофон и натянул на себя трусы и джинсы. Люба наблюдала за мной без слов, потом тоже стала медленно одеваться. Уже застегнув блузку на последнюю пуговицу, она вопросительно глянула на меня.

— Артур, ты меня извини. Я честно хотела, но не смогла… Хочешь? Я не против. Только не сразу.

— Ладно! — я махнул рукой. — Садись-ка ты лучше за стол…

Поздно вечером я вызвал Любе такси.

…Ничего у нас с ней так и не вышло. Мы встречались еще и не раз, но неловкость преодолеть так и не смогли. Мы были разными. Я пытался играть в комсомольца, но быстро выдохся. Невыносимо было притворяться, что мне по душе все эти отечно-выборные собрания, отвратительный фальшивый задор, который так и брызгал из любого пустяшного дела, как гнилой сок из помидора, оптимизм с лозунгами и речами, якобы горячие сердца и якобы геройские помыслы… Да, я согласен был работать, но без показного пафоса, согласен помогать ближнему, но без официальных установок, согласен был творить добрые дела, но без отчетов и рапортов в актовом зале, где зачем-то развевались алые знамена и повсюду торчали гипсовые головы вождя… Надо было наконец признаться, себе в первую очередь, что я — индивидуалист и в стаде бежать не стану. Не хочу. И не могу.

Люба, Люба… Работала она с остервенением. Это была ее собственная война. Воевала она с равнодушными комсомольцами и приспособленцами, с хиппи и металлистами, с гопниками и пьяницами, с карьеристами и циниками, с баптистами и православными, с подлецами и трусами — всех не перечесть! Похоже она воевала со всем миром. За что? Как-то раз я спросил ее об этом.

— За коммунизм, — прозвучал ответ. Что тут скажешь? Я не сказал ничего.

А расстались мы окончательно после ожесточенной стычки из-за ерунды. Просто я не люблю, когда оскорбляют мою любимую, лучшую в мире группу «Дип Перпл», а Люба посмела поставить «Самоцветы» выше! Да еще назвала Гилана длинноволосым гопником!

— Орет, как зарезанный, а музыки — ноль! Терпеть не могу.

— Ну и слушай своего Кобзона! «И вновь продолжается бой!» Революция — это боль и страдания, разруха!

— Это муки рождения нового!

— Так пожелай женщине эти бесконечные муки и увидишь, что она тебе ответит! А ваше счастье? Это — борьба?! Счастье не может быть в борьбе, борьба — это вынужденная необходимость. Счастье — это мир, покой…

— Комфорт.

— Да хотя бы и комфорт.

— Вот ты и раскрылся! Индивидуалист. Как ты можешь работать в комсомольской газете после этого? Ты же двурушник!

Тут я струхнул. Шел 1984 год. Андропов — Черненко. До перестройки еще год. Двурушник — это серьезно.

— Ладно, погорячились и будет. Никакой я не двурушник и не индивидуалист, а на мнение свое право имею.

Люба пылала. От возмущения. От презрения! Я не мог поверить, что женщина, которая лежала голая в моей кровати, способна меня возненавидеть из-за Карла Маркса или Розы Люксембург!

Закончилось все тем, что слухи о моем нигилизме дошли до моего начальства. В газете начали меня чураться. Я затаился, но понял, что карьеру журналиста мне сделать не удастся. А тут встретился мне старый корешок, который работал в районном угро, куда я и ушел…

А Люба? Кое-что я о ней слышал через общих знакомых. Перестройку она встретила с энтузиазмом, но, как всякий истинно верующий коммунист, быстро разочаровалась, ушла в оппозицию…

Жизнь наносила ей удар за ударом. Люба запила. Я не мог поверить, но — точно, стала пить, особенно после неудавшегося путча. Работала урывками. Замуж не вышла. Детей не родила. Нашли ее в квартире спустя неделю после того, как она перестала отвечать на звонки. На столике лежал томик Ленина — последняя книга, в которой она пыталась найти утешение. Нашла ли?

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------От автора «Лестница в небеса» — предельно откровенная исповедь представителя поколения «пацанов», мужавших на грани эпох. Тоска застоя, хаос перестройки, дружба, любовь, секс. https://author.today/work/322892

Сёстры

В деревню к тетке я приезжал каждое лето недели на две. Тетка окружила меня материнской заботой.

— С Ленинграда девок нынче наехало — ужасти! Да и наши подросли. Смотри, не нагуляй тут лиха с дурости! Тут есть такие бедовые…

Я слушал с замиранием сердца. Мысленно я был согласен на самый простенький роман, но только чтобы без стихов и вздохов. Еще в поезде я присматривал в памяти подходящую кандидатуру. Но кто из нас выбирает судьбу?..

Я только что закончил пробежку и — молодой и сильный — скинул с себя все и бросился в прохладную воду реки Великой. А когда всплыл — увидел двух девчонок, которые размахивали над головами полотенцами. Крупная собака, виляя хвостом, бежала за ними. Девочки сразу разглядели мои трусы на траве рядом с футболкой и захихикали, как дуры.

«Как дуры», видимо, было написано на моем лице, потому что старшая, черноволосая Лена, нахмурилась и воткнула руки в боки.

— Это наше место! А ну выходи!

Младшая спряталась у нее за спиной. Собака села рядом и зевнула.

— С какой стати? — получилось как-то жалко, но трудно найти достойный ответ, будучи без трусов.

— Выходи. Мы привыкли купаться без купальников. Тоже мне, Тарзан без трусов!

— А ты дура! — наконец сбросил я маску.

— Сам дурак! Натусь, глянь, наш Тарзан без трусов еще и хамит. Давай бросим его трусы в крапиву? А Рекс схватит его за ляжку.

— Эй-эй-эй! Хорош шутить!

— А мы и не шутим. Не люблю хамов. Проси прощения, а то собаку на тебя натравлю.

Рекс — овчарка немецкой внешности — встрепенулся и зарычал. Холодная вода обвивала мои чресла, руки я держал поднятыми, как немец под Сталинградом. Надо было кончать с этой унизительной комедией во что бы то ни стало.

— Простите, простите, простите! Пожалуйста. Мне холодно. Отвернитесь, я выхожу!

Девчонки пожали плечами и отвернулись. На берегу меня затрясло, то ли от холода, то ли от волнения. Натягивая на мокрые ноги свои белые, спортивные трусы, я споткнулся и упал. Ленка тут же обернулась.

— Бедный. Продрог совсем. Сам виноват, не надо было ругаться. Рекс, фу! Не бойся, он просто обнюхивает тебя. Ты откуда такой симпатичный? Из Ленинграда? А мы из Пскова с Наташей. Скобские.

Так состоялось наше знакомство.

Ленка была старше меня на два года, но в эти два года умещалось так много, что я был рядом с ней просто мальчишкой. Свою резкую южную внешность она унаследовала от матери — курдки, а фамилию от отца — полковника советской армии. Была какая-то красивая история в прошлом, как лейтенант Петров отбил в Закавказье у какого-то местного «Абдуллы» черноокую «Гюльчатай», как молодые скрывались от кровожадных родственников за крепостными стенами воинской части… теперь уже и не припомню подробности. В результате на свет появилась Ленка. Красавицей с обложки «Вога» ее трудно было назвать, но запоминалась она сразу и надолго. Черные глаза, черные брови, черные волосы, крупный нос с горбинкой — восточная воительница с неукротимым характером, своенравная и надменная. «Натусик», сестра, вобрала в себя славянские черты, она была светла и сероглаза, курноса, доверчива и смешлива, во всем слушалась старшую, но в том, как она упрямо поджимала губы, когда выслушивала упреки, проглядывалась непокорность грубой силе. Мы были с ней одногодки.

Жили сестры в соседней деревне на берегу реки в старом доме, который достался отцу по наследству. Отдыхали на Псковщине впервые, скучали и обрадовались мне, как забавной игрушке, которая могла скрасить скуку.

Моя тетка недолюбливала сестер и побаивалась Ленку, которую называла цыганкой и «ведьмячкой». Мне она говорила на полном серьезе.

— Ты с ней в лес не ходи. Заведет куда-нибудь, да и бросит дурака в болоте. Видел, какие у нее глазищи?

Видел. Когда тебе шестнадцать лет, то ты и сам не против, чтобы красивая ведьма утащила тебя в болото, но Ленка и правда вызывала во мне робость. В ней была какая-то необузданная властность, которая требовала узды. Как и всякая женщина, она томилась на свободе. Она словно ждала, что появиться, наконец, смелый и сильный джигит, который усмирит ее дикий норов, покорит своей воле и введет ее, покорную, в свое стойло.

А тут я. Совсем не джигит. Мальчик, который скорее ждет, когда его самого отведут в стойло, чем будет лезть на рожон или, что еще страшней, под юбку. Что взять с такого? Несколько дней Ленка приглядывалась ко мне, задирала и шпыняла, притворялась равнодушной и холодной, злой и сентиментальной, пока не поняла, все в пустую и даже хуже — я потянулся к младшей, поскольку нуждался в сочувствии и ласке.

Мы встречались на маленьком пляже, а потом шли в дом и там пили чай, играли в карты или в монополию, иногда с дедушкой Палей, соседом, иногда с его внуком, Васей — мальчиком робким, с белой, как одуванчик головой.

Наташа смеялась, дрыгала под столом ногами, пытаясь достать мои, показывала мне язык, вообще кривлялась, а Ленка смотрела на сестру удивленно, хмурилась и раздраженно обращалась ко мне.

— Ну, ты долго еще будешь думать? Философ. Ходи давай.

— Да пусть думает! — вступалась Наташка.

— Ой, а ты помолчи! Нашлась заступница.

Я торопливо ходил. Однажды я играл босиком и наши с Наташкой ноги столкнулись под столом, и не разбежались в разные стороны, но сначала застыли в сладком ужасе, а потом стали осторожно тереться друг об дружку — все настойчивей, сильней, все бесстыдней… Над столом наши лица не смели смотреть друг на друга и были бледны и сосредоточенны, а под столом ноги яростно совокуплялись и остановить их было невозможно!

После игры, прощаясь на крыльце, я старался заглянуть в Наташкины глаза, чтобы понять, насколько глубоко мы пали — может быть, это была детская игра и ничего больше? Но тогда зачем она так старательно, так испуганно прячет взгляд, почему краснеет? Почему у меня дрожат колени, и я боюсь смотреть в глаза старшей сестре, которая уже о чем-то догадывается? Но о чем? Разве наши с Наташкой ноги под столом говорили о любви?..

Поздним вечером, лежа на сеновале, я прямо физически ощущал прикосновение Наташкиных ног — теплых, преодолевающих робость силой мощного, древнего желания, которое сильней страха, сильней стыда, сильней любого осуждения.

Днем мы с Наташкой прятали свои чувства, как шпионы, лишь в редкие секунды, за спиной сестры, обменивались молчаливыми острыми жадными признаниями, что ждем с нетерпением, когда сядем за карточный стол и продолжим свою изнурительную сладкую любовную игру.

Но всему приходит конец. Однажды, на четвертый день, кажется, мы играли втроем, в молчании, слушая рассеянно по радио сводки с полей.

Я кидал карты невпопад, Наташка тоже, Ленка, наконец, возмутилась.

— Да вы что, белены объелись? Вы играете или…

Тут она нагнулась под стол и все увидела. Моя нога уже увязла между ног Наташки. От неожиданности та сжала свои и мы так и застыли. Ленка бросила карты на стол и откинулась на спинку стула.

— Та-а-ак… — протянула она задумчиво — а я смотрю, как будто чокнутые сидят… Понятно… Поздравляю. Первая любовь, да?

Внезапно Наташка вскочила и бросилась вон. Я тоже встал.

— Я пойду, пожалуй.

До самого вечера я тягал свою железяку во дворе, пока тетка не крикнула с крыльца.

— Ты хоть передохни! Надорвешься же, сумасшедший!

Нечего было и думать о сне. Я сбегал на реку и искупался. Усталость не пришла. Наоборот, как пожар, разгоралось волнение. Битый час я болтался вокруг деревни, а потом, отключив усилием воли мысли, бросился к сестрам в дом.

Казалось, они готовы были к моему визиту. Наташка с красными глазами сидела на кровати, старшая сестра у окна с журналом в руках. Я молчал. Они тоже. Радио в углу бубнило что-то про Пушкина.

— Наташ, тебя можно на минутку? — спросил я охрипшим голосом.

Сестры переглянулись, Лена едва заметно кивнула.

Мы вышли на крыльцо, молча спустились в речную долину, которая уже наполнялась вечерней прохладой. Перистые облака тумана висели над высохшим болотцем с порыжевшей осокой, где-то вдали крякали утки.

— Андрей, я завтра уезжаю, — вдруг произнесла Наташка и шмыгнула носом. — Лена остается еще на неделю. У нас тут такое было… Лена говорит, что нам рано… Что мы глупости наделаем. А нам поступать надо.

— Да что случилось-то? Вы чего выдумываете?! Ничего и не было! Подумаешь — ерунда какая!

— Ерунда? — Наташка остановилась с широко распахнутыми глазами.

— Ну, я хотел сказать… это же несерьезно… Так, поиграли…

Наташа развернулась и быстро пошла вверх по тропинке. Я уныло зашагал вслед за ней. На крыльце я остановился. Из избы доносились взволнованные голоса, потом плач. Я сбежал с крыльца и пошел в надвигающихся сумерках куда глаза глядят… Ходил до утренней зори, по жнивью, по высокой и мокрой траве, продирался сквозь лен и горох, мимо темнеющих кустов, спотыкаясь о кротовьи норы. Уже на рассвете прокрался к сеновалу и проспал как убитый на перине до самого обеда.

— Загулял, мальцисечка мой, девки спать не дают, — говорила тетка, накладывая мне оладьев со сметаной. — Я и не слышала, как пришел.

«Да, загулял, — думал я, вспоминая, как выбирался из мокрых канав, — еще тот гуляка».

— Ты помнишь, что я тебе говорила про эту… ведьмячку? К ней не ходи!

К ней и пошел вечером. Не смог устоять. Иначе сгорел бы от разных мыслей.

Ленка была одна. Она сидела на кровати у горящего торшера, в синем коротком сарафане, поджав ноги, с книжкой, и отложила ее, когда я ввалился.

— А, герой-любовник пришел? Ромео? А Джульетта, увы, укатила на автобусе в Псков. Извини, но передать тебе ничего не велела. Записку тоже не оставила. Но могу тебя обрадовать — была грустна. Все-таки завладел ты ее сердцем, шельмец! С кем же мы теперь в карты играть будем? Может, дедушку Палю позвать?

Я сел на стул, не отвечая.

— Ты чего, как не родной, на стуле притулился? Садись ко мне, не бойся. Я не злая.

— Да я и не боюсь. Так…

— Сядь ко мне, я сказала! И дверь закрой!

Я невольно вскочил, навесил крючок на дверь. Сердце колотилось, как после стометровки. «Ну, вот и все!» — подумал как-то отрешенно, не понимая толком, что — все?

Кровать заскрипела, Ленка подвинулась, бросила книжку на пол.

— Не бойся, не укушу. Про Наталью забудь. Она еще дурочка совсем, но с норовом, как и я. Это у нас наследственное. Мама, когда замуж выходила, рассорилась со всей родней. Натусик придумала себе, что полюбит один раз и на всю жизнь. А вдруг, это ты? Тогда и тебе трендец, и ей самой кранты, извини за мой французский. Вы же голуби еще совсем. У тебя было по серьезному с кем-нибудь?

И тут я крупно соврал. Сам не зная почему.

— Было.

— Ну-у? — протянула Лена и обхватила меня сзади рукой за талию, — значит, ты уже взрослый совсем? А по виду и не скажешь. Значит, у тебя есть кто-то? И ты ее любишь?

— Она меня не любит, — продолжал врать я.

— Значит, ты плохо старался. А я тоже уже не девочка, Андрейка. Нашелся добрый человек на первом курсе, просветил. Голову мне заморочил про любовь-морковь, а сам сбежал… Теперь в армии служит. Ничего, как видишь, пережила. Но ты не такой, правда? Теленок ты еще совсем. Соврал, что уже не мальчик? Признавайся…

Ее мягкая теплая ладонь залезла под рубашку и стала медленно продвигаться по спине. Голос стал глуше.

— Ты мне нравишься. Ты симпатичный. Стройный, как кипарис, а кожа нежная, как у девушки… А глаза у тебя — серые, а на солнце — голубые. Тебя девушки будут любить. Обожаю голубые глаза. У отца тоже голубые. А я в мать. Моя мама папу очень любит. Знаешь, в нашем народе все верные жены, до гроба.

Ладонь ее по-крабьи забралась на мою грудь и пальцы крепко сжали сосок. Я невольно дернулся.

— Тс-с-с! Это всего лишь массаж. Тебе ведь приятно? Да? Он тоже любил, когда я гладила его по спинке. Мурлыкал от удовольствия. А я хотела напоить его и отрезать ему яйца. Вот такая любовь была, Андрей. Не боишься меня? Не бойся, дурачок, я не съем тебя, мы только поиграем…

Голос ее дрогнул, и она шумно сглотнула

— Встань на колени! На пол!

— Лена, у меня живот… кажется, аппендицит. Болит очень.

— Делай, что я скажу. Не бойся, миленький, я тебя не трону, мы просто поиграем, да? Хочешь поиграть со мной?

Я сполз на пол. Лена задрала сарафан, из-под которого вывалились груди с коричневыми сосками и, обхватив меня за затылок, прижала лицо к себе…

Больше всего меня поражало, что в такой интимно-бесстыжий момент по радио мужской голос продолжал бесстрастно вещать что-то про удои и центнеры с гектара. В некоторые мгновения мне казалось, что голос вот-вот откашляется и строго скажет: «Андрей, вы чем там занимаетесь? С ума сошли? Я для кого все это рассказываю? Прекратите немедленно!»

Когда Лена приподняла бедра и стала стаскивать с себя трусы, я застонал и схватился за живот, который в это мгновение, действительно, громко урчал и пучился.

— Ты что? Правда болит?

Ленка склонилась надо мной.

— Может, съел что-нибудь? Э-э-э, да ты еще девственник. Боишься? Прости, я так сразу, накинулась… Ничего, мы сейчас поправим.

Она спрыгнула с кровати, поправила сарафан и подошла к буфету.

— Самый лучший способ против нервяка — стопка самогонки.

Я вскочил, дрожащими руками заправил рубаху. Лицо горело, как после солнечного ожога.

— Потом, Лена, извини, больно… Правда!

Она поставила полную стопку на подоконник и уставилась на меня удивленно.

— Да ты что? Куда собрался? Сядь. Не дергайся. Да не бойся, я не буду к тебе приставать.

Сколько лет прошло, а я буду помнить эту минуту! В наступивших сумерках лицо Ленки сделалось матовым и зловещим. Я сгорал от стыда и был жалок, жалок!

А Лена внезапно сдулась. Плечи ее безвольно опустились, она обессилено опустилась на стул. Я вновь сел на кровать. Мой живот пел на все лады какую-то бесовскую серенаду. А радио все бубнило и бубнило про удои и урожаи, про обязательства и встречные планы, да под обоями скреблись и шуршали мыши.

— Ладно, проехали, — Лена встряхнула головой, — сама не знаю, что на меня нашло. Тошно.

— Ты его любишь? До сих пор?

— Ненавижу. И никогда не прощу. Но если бы сейчас он позвал меня — помчалась бы без оглядки.

Сказать мне на это было нечего. Лена подняла стопку с самогоном, пристально поглядела на нее и выпила мелкими глотками. Выдохнула с шумом.

— Да ты не ломай себе голову, я и сама не понимаю, что плету. Все нормально. Все прошло. Теленок ты еще совсем. Думаешь, у вас с Натальей серьезно?

Я пожал плечами. Какое там серьезно! С Ленкой было бы гораздо серьезнее. Но — поезд ушел, как говориться. Ленка была из тех, кто дважды не предлагает. Безумие может быть красивым, фарс — никогда.

— Я решила, завтра уеду. Хотела сразу, с Натальей, но из-за тебя осталась. Думала — обидела мальчика. Надо объясниться.

Так и закончилась эта история. Хорошо закончилась. Вроде бы и без результата, но память осталась на всю жизнь, и с каждым годом эта память почему-то становится все светлее и светлее.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------От автора «Лестница в небеса» — предельно откровенная исповедь представителя поколения «пацанов», мужавших на грани эпох. Тоска застоя, хаос перестройки, дружба, любовь, секс. https://author.today/work/322892

Девушка из Токио

Шли семидесятые годы прошлого века, мне было девятнадцать, и я был студентом-девственником. Как-то ранней весной, в субботу, я решился. В советское время в Ленинграде были популярны танцы. Проходили они в различных ДК по всему городу. В некоторые ДК, особенно на окраинах, соваться лучше не стоило: там в курилке били всякого, кто наивно полагал, что пришел только потанцевать; другие, в центре, были вполне приличными и под надежной охраной милиции и ДНД. Я выбрал ДК с хорошей репутацией, на Васильевском острове, имени Кирова.

Мне нужна была простая земная любовь, черт возьми! Иначе говоря, я устал от своей девственности. Как и многие романтические мальчики той поры, особенно из интеллигентских семей, воспитанные на классической русской литературе, я полагал, что красивые девушки сотканы из нетленной поэтической субстанции и питаются солнечным эфиром. Я не мог представить себе княжну Марью в постели с графом Николаем Ростовым, и не хотел. Я обожал признание Безухова Наташе: «О, если бы я был не я, а молодой, красивый, богатый и умный мужчина»…

Благородный возвышенный секс, освященный отечественной литературной традицией, я видел так: цветущий майский сад, полная луна, сладкоголосые соловьи, скамья под раскидистой яблоней, стихи, робкое пожатье рук, признание, наконец, горячий поцелуй и — дети! Папа мой, умнейший и образованнейший человек, о любви говорил исключительно цитатами из Пушкина и Блока, а мама-прокурор предпочитала цитировать уголовный кодекс РСФСР в части статей, предусмотренных за сексуальные преступления. Была еще и улица, но я ее чурался. Там о любви говорили исключительно матом и с такими гнусными подробностями, что никакой Пушкин потом не помогал избавиться от тошнотворной отрыжки.

Короче, я созрел. Решимости было маловато, поэтому, наверное, для начала я купил в магазине бутылку портвейна и выпил в парадном два стакана. Остальное оставил на подоконнике, чтобы кто-то выпил за мою удачу.

Зал в ДК был огромный, народу тьма. Женщины все красивые и нарядные. Мужчины нахальничают от робости. Свет то ярко вспыхивает, то гаснет, и тогда по стенам, по потолку, создавая призрачную атмосферу, плывут зеркальные блики.Ноги в колготках, ноги в чулках, юбки выше колена, платья ниже колена, вызывающие декольте, роскошные прически, благоухания духов, помад и одеколонов, и во всем осязаемое, густое, единое желание — найти себе пару. Хотя бы на один вечер! Бр-р-р… Это, знаете ли, торкает…

Честно говоря, я растерялся и притулился у какого-то столба. Заиграла музыка. Я оттолкнулся от столба и пошел наугад в толпу. Мужчины приглашали. Дамы соглашались. Я смотрел на этот чужой праздник жизни и думал: «Нет, шалишь, мы уж тут как-нибудь в уголке, у столба постоим». А там, глядишь и танцы кончаться. Пойду домой, выпью папиного коньячка и пошли вы все со своей любовью!

И в этот момент почувствовал, как меня кто-то тронул за руку. Обернувшись, я увидел девушку. Это была азиатка, типичная, прямо с открытки. Маленькая, с черными волосами, с раскосыми черными глазами, с отличной фигурой, с наивной широкой улыбкой. На ней было синее платье чуть выше колен.

— Вас можно пригласить на танец? — спросила она.

«Ты еще спрашиваешь! Возьми меня!» — чуть было не ответил я. Помните сцену из «Маленького принца» Экзюпери, когда изнывающий от одиночества и жажды летчик в пустыне встречает бедуина и испытывает к нему чувство горячей любви и родства? Нечто подобное испытал и я. Родная! Откуда же ты взялась? Спасительница!

Танцевать я не умел и не любил, но мы сблизились сразу. Она обвила меня за шею руками и прильнула ко мне животом. От нее пахло вином, сигаретами и какими-то дешевыми духами. Отпускать ее не хотелось. Танец закончился, а я все держал ее машинально за талию и глупо улыбался. Опять заиграла музыка и опять она прильнула ко мне, уже совсем доверчиво, уткнув горячий нос мне в шею. Я погрузил свое лицо в ее черные волосы, пахнувшие дымом, и украдкой целовал их, все сильнее, все настойчивее, чтоб она почувствовала это. Она и почувствовала, подняла лицо, улыбаясь и безмолвно спрашивая меня: я тебе нравлюсь?

«Да, да, да!» — отвечали мои глаза. И не только глаза, между прочим.

…Вышли мы в темный мартовский вечер вместе. Я люблю весну, раннюю почему-то особенно. Люблю это острое и томительное предвкушение счастья, беспечно потерянного когда-то еще в детстве, но не забытого до конца и случайно занесенного теперь во дворы и улицы весенним ветром, вместе с влажным запахом прошлогодних листьев, талого снега и прелой земли. И кажется, что теперь то уж точно начнется новая жизнь, надо только не проспать ее, не проворонить. Память ли об утерянном рае мучает нас весной? Или это вечный обман, которому мы не в силах противиться? Не знаю. Помню только, что, глядя на спутницу, думал: «Неужели это она? Неужели дождался? Вот так просто вышла из толпы и взяла меня за руку. Неужели она будет моей?»

Девушку звали Лиля. Ей было немногим за двадцать. Мы держали путь к метро «Василеостровская». Она семенила рядом, держа меня за руку, то отставая, то забегая вперед и болтая без умолку. Я уже знал, что в Ленинграде она живет три года, работает на ткацкой фабрике, прописана в общежитии, но часто по выходным дням гостит у старшей сестры, которая проживала в знаменитом доме для ветеранов возле метро «Горьковская» вместе с маленьким сыном. Про себя я не сказал еще ни слова. Первый раз в жизни я не испытывал никакого желания умничать; первый раз в жизни чувствовал себя с женщиной взрослым.

— Ты узбечка? — спросил я.

— Нет. Китаянка. Из Чимкента. Это в Казахстане. В шестидесятые годы мои родители бежали из Китая в СССР.

— А почему бежали?

— У нас была культурная революция. Страшно было. Людей убивали ни за что.

— И ты знаешь китайский?

— Нет. Я выросла в СССР. Родители знают, конечно. А я только русский. Закончила восьмилетку, потом ПТУ. А потом уехала в Ленинград.

— Нравится?

— Да, очень. У вас лучше. Только люди хуже. У нас проще люди, добрей. Только грубые. У вас все врут. Никому нельзя верить, все время обманывают. И хитрые все. Себе на уме.

— Я не такой.

-Ты добрый. Я по лицу вижу. Студент, да?

Я испугался, что если признаюсь — начнутся неизбежные разговоры о поэзии, литературе, театре и тогда все: прощай любовь земная! Забраться к Пушкину легко, слезать трудно. Плавали, знаем! Поэтому я соврал.

— Нет, я грузчик.

— Ты?

— А что, не похож? Это я с виду хлипкий, а за смену вагон с цементом разгружаю и хоть бы хны.

В этот момент из подворотни вышли трое. Я сразу понял, что это нехорошие люди. И не ошибся. Они встали поперек дороги, и мы с Лилей остановились.

— Слышь, братан, — сказал коренастый в черной куртке, не вынимая руки из карманов брюк. — Одолжи червонец. На флакон не хватает.

На гладко выбритом лице его, освещенном желтым светом фонаря, не было ни устрашающих шрамов, ни синяков, он даже улыбался, показывая тускло блеснувшие передние золотые зубы, но у меня кишки свело судорогой от страха.

Другой, помельче, вертлявее и беспокойнее, хохотнул.

— И мне, чирик. Завтра опохмелиться.

Драться я не люблю и не умею. Моя мама, женщина суровых правил, отработавшая полжизни бок о бок с операми уголовного розыска, в детстве отвела меня в секцию бокса. Через месяц состоялся мой первый бой, он же последний. Долговязый одногодок Геша, ухмыляясь, уложил меня в первом раунде на пол, и я уполз в раздевалку, размазывая по лицу кровь и сопли. Думаю, тренер вздохнул с облегчением, когда я перестал появляться на тренировках…

Да, так вот. Я очень хорошо помню эту картину: ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет… Ори — кричи хоть четверть века… исхода нет… В семидесятые годы мелкий разбой в питерских закоулках был привычным явлением. Это я для особо ностальгирующим по сказочным советским временам.

Лиля крепко держала мой локоть. Главарь окинул ее взглядом.

— Глянь, Серый, японка. Охренеть! «Май вумен фром То-ки-о!» — пропел он гнусаво. Подельники захихикали. — Откуда ты, чудо заморское? Из вьетнамских джунглей?

Тут, полагаю, мне следовало ударить прямой правой в челюсть подонка и процедить: «Асталависто, беби». Но, во-первых, с американскими фильмами в то время было туго, а во-вторых, я и родной-то язык позабыл в эту минуту.

— Пойдем с нами, — включился вертлявый, — научишь нас этой… «Камасутре»! Ого! Смотри, как зыркает! Людоедка!

Смейтесь надо мной, но даже в эту критическую минуту я как-то отрешенно успел подумать, что образовательный уровень грабителей в нашей стране похвально вырос. В следующий миг в глазах моих вспыхнули яркие звезды и я отчетливо услышал как звонко клацнули мои зубы. Улица закачалась, расплылась и словно издалека, сквозь туман я услышал голоса.

— Кажется, нокдаун. «Поплыл» чувак. Глянь, глянь, плачет.

— Серый, добавь чутка, чтоб в себя пришел.

Кто-то «добавил», и я натурально «поплыл», взмахивая руками и качаясь.

И тут я услышал женский крик. Пронзительно и яростно кричала Лиля. Она вцепилась в лицо главарю и терзала его, как дикая кошка! Его дружки опешили. Я — тоже.

— Не смей! Не трогай!!! Гад! Подонок! Сволочь! Убью, скотина!

Главарь топтался на месте, отпихивал ее двумя руками и кричал.

— Что смотрите?! Козлы! Уберите эту курву!

Вам случалось видеть, как кошка защищает своих котят от огромной собаки? Выглядело этот так. Крупный котенок дрожал, прислонившись спиной к фонарному столбу, мелкие собаки нерешительно топтались и тявкали на месте, а кошка визжала, рычала и рвала когтями обидчика, который пятился и плевался. С треском отворилось окно над головой. Истошно завопила женщина:

— Прекратите! Милиция! Милицию сейчас позову!

Неподалеку остановилась машина, взвизгнув тормозами.

— Да оставь ты ее! Уходим! — прокричал вертлявый.

— Как?! Не видишь, что ли?! Помоги! Да, отцепись ты от меня, гадина! — прорычал главарь и с такой силой пихнул Лилю, что она упала.

Женщина в окне теперь свистела в свисток. Открылись и другие окна.

Разбойники хотели уйти с достоинством, но нервы не выдержали и они побежали, скрывшись в подворотне.

Лиля подошла ко мне и тронула за подбородок.

— Болит?

Шапочка ее лежала на асфальте, волосы разметались по плечам, щеки горели. Она плакала. Я тоже. Я от стыда и боли. Она, как и положено женщине, от слабости и страха.

Из парадной выскочила наша спасительница — пожилая женщина в пальто, накинутое на домашний халат.

— Живы? Не ранили они вас?! Я их знаю. Это Витька с дружками. Гопники и бандиты натуральные! Управы на них нет, окаянных. Ой! У вас, молодой человек щека опухла, завтра будет синяк. А девушка ваша просто — ух! Отчаянная! Может, ко мне зайдете? Я тут одна живу. Надо раны ваши посмотреть…

— Нет, спасибо!

Хреново мне было не от боли, как вы сами догадываетесь… Хотелось поскорее скрыться от глаз людских куда-нибудь подальше, например в Антарктиду, или превратиться в клопа и залезть в щель под плинтусом. Одним словом, душа жаждала уединения.

Тетка неохотно рассталась с нами, все время повторяя:

— Ну, отчаянная девка! Ну, отчаянная!

Отчаянная девка остановила такси, а потом сидела на заднем сиденье, прижавшись ко мне и сотрясаясь такой крупной дрожью, что зубы стучали. Молодой водитель с веселым любопытством расспрашивал о происшествии и довольно кивал.

— Шалят, шалят, ребята. Много их стало. Меня и самого недавно чуть не грохнули. Сели двое ухарей: на Финляндский! И финку в бок! Давай деньги! А у меня только-только смена началась: какие, нафиг, деньги? Насилу отбился. Вот этим, — он достал из-под сиденья туристский топорик. –Всегда с собой вожу! Вы молодцы, что не сдрейфили. Они силу понимают. Сами боятся, если им даешь сдачи. Вы, девушка, своему защитнику сегодня стакан водки налейте, пусть выпьет, стресс снимет. Я в этом знаю толк. Мы в армии этим только и спасались.

Хорошо, что в темном салоне не видно было, как защитник потеет и краснеет от стыда. Водитель Володя, получив от меня крупный задаток, согласился обождать, пока я провожаю Лилю до парадной. Про себя я решил в эти минуты, что, если хулиганы опять встанут у нас на пути — брошусь на них, как Александр Матросов на пулемет! Лучше сдохну, как герой, чем терпеть эти адские муки!

В парадном Лиля поцеловала меня осторожно, нежно и погладила кончиками пальцев по щеке.

— Больно? Этот длинный бил прямо изо всех сил! Я как увидела — мама родная! Бац! У тебя голова так и подскочила! Кепка на асфальт! Потом еще: р-раз! р-раз! Тут уже и не помню ничего… Не кружится сейчас? Голова? Если будет кружиться — иди ко врачу. Сотрясение может быть. Но ты молодец. Не испугался. А меня до сих пор колотит. Смотри, как дрожат руки. Зайдешь ко мне?..

Так началась моя история с «девушкой из Токио».

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------От автора «Лестница в небеса» — предельно откровенная исповедь представителя поколения «пацанов», мужавших на грани эпох. Тоска застоя, хаос перестройки, дружба, любовь, секс. https://author.today/work/322892

Стыдно вспомнить

Как молвил бы пасечник Рудый Панько: «Ну, и чим би вас побавити, бисовы дети?»

Разве что расскажу вам, как я излечился от мазохизма?

В ту пору было мне, студенту четвертого курса ЛГУ, двадцать два года. Был я здоров, как бык, любил розовый портвейн, русскую литературу, природу и английскую рок-музыку. Именно в этой последовательности.

Еще мне нравилось быть студентом, и поэтому я решил продлить свое обучение, уйдя в академотпуск. Правда, для этого пришлось лечь в клинику неврозов на 15-й линии Васильевского острова. Помогла знакомая врач-психотерапевт.

Все мы в клинике напоминали дезертиров, которые сбежали от советской реальности. Кому-то хотелось откосить от армии, кто-то прятался от правосудия, кто-то от сварливой жены или долгов. Были и патологические правдолюбцы, которых с жестокой действительностью могла примирить только хорошая доза транквилизаторов. Всякой твари по паре, как говорится.

Однако я отвлекся.

Через неделю начался призыв в группу психоанализа, которую набирал заумных дел мастер Александр Моисеевич Штыпель. Отобрали только тех, кто изрядно успел свихнуть себе мозги и нуждался в помощи.

Помните фильм «Полет над гнездом кукушки?» Как старая мымра с лицом надзирательницы концлагеря вправляла мозги американским раздолбаям? Ну вот… Только нам вправлял мозги старый мудрый Моисеич, который так долго изучал внутренности человеческих душ, что вывести его из себя мог разве что визит Машиаха. Нас в группе было шестеро, и про каждого можно много чего вспомнить, но я расскажу только про одну яркую особу, которая сыграла огромную роль в моем сексуальном воспитании.

Наталья попала к нам по блату. Эта дамочка все в своей жизни, как я понял, привыкла делать по блату. Она была директором «Диетторга». В советской торговле к началу восьмидесятых эволюционировал особый вид здоровых, властных, изворотливых, смелых теток, которые крепко держали в кулаке торговые сети, успешно сотрудничали с ОБХСС и местной исполнительной властью и задавали не только нормы выручки, но и нормы поведения окружающим. И пусть сатирики их высмеивали, моралисты осуждали, а милиция на них охотилась — авторитет их в обществе неуклонно рос. И если раньше, в шестидесятых, этих дам отличала воинственная грубость, мощные телеса и крикливый говорок торговок с колхозного рынка, то со временем все чаще стали появляться особи другого антропологического типа: красивые и ухоженные, без грамма лишнего жира, в прекрасных нарядах от Дома моделей, с водительскими правами в модной сумочке, а иногда и с личным шофером, который по совместительству был и любовником («Блондинку за углом» помните?). Неизменным оставалось одно: они были сильными хищницами, и травку употребляли только как приправу к жаркому. Наталья, безусловно, была из этой породы.

Лет ей было уже под сорок. Про таких в народе говорят: хабалка. Властная, крепкая дама с командным, громким голосом, грудь четвертого размера и, разумеется, глубокое декольте, в которое мужчины заглядывают как в омут, крупные бедра, обтянутые черной юбкой, сильные ноги в ажурных чулках, красивый алый рот и синие тени вокруг глаз — всего много, все яркое; все, как на плакате, взывает к простым, но сильным чувствам! И надо же, выяснилось, что эта железная баба умудрилась влюбиться! И в кого? В студента-заочника торгового института!

Наталья привыкла брать от жизни все и решила взять студента сразу и нахрапом. Толик, так звали студента, оказался крепким орешком. Парень был с достоинством, знал себе цену, у него была невеста. Наталья же была весьма влиятельной фигурой в торге и легко могла обеспечить Толику как хороший старт, так и бесславный финиш. Толику надо было только не артачиться и выполнить свой мужской долг. Как-то вечером начальница пригласила Толика в свой кабинет, села в кресло и попросила студента встать перед ней на колени. Толик растерялся. Начальница настаивала. Толик убежал. После этого у Толика обнаружили крупную недостачу. Юному специалисту пришлось уволиться. Но скандал и директору вышел боком. Репутация пошатнулась, у Толика тоже нашлись покровители, возникли проблемы, которых раньше не было, нервы стали сдавать. Добро пожаловать на 15-ю линию!

Когда Наташка все это рассказала, группа притихла, а Александр Моисеевич снял очки и долго протирал их носовым платком. А я почувствовал, что все бы отдал, чтоб очутиться на месте дурака-Толика.

…Что-то странное происходило со мной, когда мы были вместе. Я становился испуганным ребенком. Наталья была тигрицей, с которой я разговаривал сквозь толстые прутья клетки. Но иногда мне страстно хотелось в эту клетку залезть, чтобы узнать — загрызет или помилует? Тигрица не обращала на меня внимания, у нее были свои, тигриные мысли, и тогда я стучал по прутьям клетки, готовый услышать ужасный рык.

Мы стали неразлучны. Повадились гулять с ней по набережной после завтрака и процедур. Захаживали в Румянцевский сад, который сиял восхитительной позолотой в середине октября. Потом заходили в кафе. Платила всегда Наталья. Иногда она вытирала мне рот салфеткой. Думаю, нас принимали за маму и сына. Это не обижало меня. Даже нравилось.

— Не балуйся — говорила она мне на скамейке, когда я пытался задрать ее юбку выше колена.

— Уймись, — говорила она, когда я «включал ребенка» и дурачился, играя с ее массивными золотыми сережками. — Я кому сказала? Сейчас получишь!

— Отстань, — говорила она, когда я приставал с разными глупостями. — Надоел. Никого я не мучила. Вас, мужиков, учить надо.

— Сколько было у тебя мужиков? — ревниво спрашивал я. — Ты рассказывала на группе про какого-то артиста из Ленсовета. Ты загрызла его!

— А тебе какое дело? Что ты от меня хочешь?

— Хочу, чтоб ты сделала со мной… все! — как-то раз, вспотев от ужаса, вымолвил я, и — бросился в ледяной омут!

— Все, все сделаю, что захочешь! Привяжи меня к кровати, унижай, издевайся надо мной, бей меня — хочу!

Я был уверен в этот миг, что совершил непоправимое, сказал невыносимую гадость и меня ждет расплата. Но Наталья — я не мог поверить своим ушам и глазам! — смотрела на меня с грустью.

— Мужики, мужики, кто вас поймет? Одному предлагаешь — бежит жаловаться начальству, другой сам готов унижаться. Мой благоверный тоже любил эти игры, особенно по пьяни. У нас даже игрушки были для этого заготовлены. Наручники. Он на службе нахлебается дерьма, и ему нужно было «заземлиться», так он говорил. Говорил: клин клином вышибают. Без этого уже и не мог. А ты? Молодой, красивый. Где успел набраться?

В самом деле — где? Оставим этот вопрос Моисеичу.

Не буду уходить в подробности — уломал! Помню ясно, хотя часто хочется забыть.

…Я лежал на огромной, высокой кровати. За окном трезвонил трамвай, в спальне было сумрачно. Толстый рыжий кот сидел на старинном комоде и равнодушно смотрел на хозяйку, на которой были одеты только черные чулки и пояс.

— Ну, пеняй на себя!

Я закинул руки за голову, и она ловко пристегнула меня к металлической спинке кровати. Мгновение — и ноги мои тоже были опутаны грубой альпийской веревкой.

— Мужнины. Бывший специально притащил с работы. Извращенец. Все вы извращенцы. И ты извращенец. Нет?

— Я хочу попробовать только…

— Заткнись! Будешь отвечать, когда тебя спросят! Попробовать он хочет. А этого не хочешь?

Она склонилась надо мной и вдруг со всей силы ударила ладошкой по щеке. Я вскрикнул. Больно было ужасно! В левом ухе зазвенело.

— Заткнись, я сказала! Он у меня еще орать будет! Не нравится? А вот так?

И она опять ударила меня ладонью. На этот раз зазвенело правое ухо. Как-то это было не понарошку. И больно было ужасно. И возбуждение не наступило. Хотелось освободить руки и хорошенько вмазать ей в ответ. Я дернулся, кровать скрипнула, но наручники держали крепко.

— Так… слов мы не понимаем. Ладно!

Наталья схватила меня за ухо и выкрутила его до упора. Я взвыл. Это была не игра! От боли у меня брызнули слезы, я зажмурился. Когда открыл глаза, на меня смотрело злое лицо. В нем не было притворства, которое обещало бы скорую улыбку и раскаянье: «Прости, милый, я, кажется, перестаралась». Нет, были настоящая злость и презрение.

— Пожалуйста, не так сильно…

— Что? Ты мне еще указывать будешь?

На это раз она ударила меня в бок, под ребра, и я запрыгал на кровати, как во время оргазма.

— Что, не нравится?

Наталья села рядом и накрыла мой рот и нос ладонью.

— Сколько можешь без воздуха? Минуту? Две? Попробуем?

И тут я по-настоящему испугался. Замычал, забился в судорогах, мотая головой. Наталья засмеялась — хрипло и жутковато. Скорее это было похоже на рык. Той самой тигрицы, которую я дразнил в клетке.

— Испугался? Не бойся, мы же играем. Игра такая, кто больше продержится без воздуха. Как в детстве. Забыл?

Она села мне на живот верхом и внимательно посмотрела в глаза.

— Боишься… Весь мокрый стал. А почему не возбуждаешься? Не чувствую возбуждения. А я уже хочу. Мало тебе? Надо добавить?

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — бормотал я.

— Мой любил еще кусать грудь. До крови. Вот так.

Она наклонилась, и я закричал и забился затылком об подушку. Наталья накрыла мне рот ладонью и крепко прижала.

— Будешь орать — придушу.

Я умоляюще смотрел в ее глаза и видел в зрачках только всполохи адской злобы, сквозь которую невозможно было пробиться никакой мольбе. И вдруг вспомнил, что познакомились мы в «психушке». Пусть даже каждый второй в ней был случайным гостем. Но ведь каждый второй, а не каждый! И вот тут мне стало по-настоящему страшно. И она почувствовала это. Провела по моему лбу ладонью, брезгливо встряхнула ее.

— Из тебя просто хлещет. Смотри не обделайся.

Я не обделался, но простыня под спиной была мокрая. В уме проносились мысли: никто не знает, куда я ушел. И с кем. Хватятся меня только поздно вечером. Искать будут по-настоящему только на третий день. А на третий день я могу всплыть уже в Финском заливе. Мама, мамочка родная!!!

И тут я заплакал! В голос, с обильными слезами. Я хотел жить! Вспоминать об этом невыносимо тяжко, но раз уж взялся рассказывать… то ничего, кроме правды.

Наталья слезла с моего живота и вышла из комнаты.

Вернулась в домашнем халате, с бокалом красного в руке. Присела на край кровати, задумалась.

Ухо мое горело, как в огне, во рту пересохло, но соображал и видел я все вокруг в ясном свете. Особенно почему-то в памяти отпечатался рыжий кот, который спокойно возлежал на кровати, как пришелец из другого мира. Так же спокойно он наблюдал бы и за тем, как Наталья придушила бы меня подушкой, а потом запихивала бы в мешок, чтобы ночью вывезти за город.

— Иногда думаю, за что мне все это? — с удивлением, словно обращаясь к себе, произнесла Наталья. — Что вы, мужики, с нами, бабами, делаете?! По нормальному уже не можете, а потом нам же выкатываете претензии — шлюхами зовете! Сами вы шлюхи натуральные! Маньяки чертовы!

Она опять заводилась.

— А ведь я думала, что Толик этот, малахольный, тоже любитель. Мазохист. Я же видела, как он на меня смотрит. Как щенок на хозяйку. Рыкнешь на него, а он хвостиком виляет. Только не рассчитала что-то. Может, перегнула палку? Вот скажи, за каким… тебе это нужно? Нормальный вроде парень. Учишься. Ведь ты чуть не умер от страха!

— Житие мое! — впервые попробовал пошутить я. — Урок на всю жизнь. Каюсь. Прости.

Наталья допила вино, решительно встала. Испарина вновь выступила у меня на лбу, когда наручники упали на подушку и мои руки и ноги освободились. Я был спасен! Кот подошел ко мне и сочувственно понюхал лицо. Я поцеловал его в морду. Наталья сидела на краю кровати с пустым бокалом, и устало смотрела в пол.

Я сбегал в ванну, умылся, привел себя в порядок и отдышался. Смотреть в зеркало не хотелось. Такая мерзкая, затравленная рожа с красными глазами глядела оттуда — тьфу! Вернувшись, я обнаружил Наталью все в той же позе. Она подняла на меня глаза и усмехнулась.

— Ну что, боец, оправился? Ты что, и правда, думал, что я тебя придушу до смерти? А знаешь, ведь я не такая, как ты думаешь. Я действительно ищу мужчину. Настоящего. Светлого, доброго человека. И верной ему буду до конца дней. Поверь. Брось ты это дело. Столько баб вокруг. Нет, блин, подавай ему стерву. Да стерва сожрет тебя в три дня! Ягненок. И опять на пятнадцатую линию придешь, сопли жевать перед всеми… Уходи. Мне надо отдохнуть.

Я оделся поспешно, открыл дверь в прихожей, потом вернулся. Наталья удивленно подняла голову. Я смотрел на нее и чувствовал, как в душу опять вползает ядовитая змея желания.

— Наташ, ты прости меня, я не знаю… Давай мы с тобой еще…

— Иди к черту, — она встала и обожгла меня яростным взглядом. — Оставь ты меня, не мучай! Уходи, пока цел! А то я за себя не ручаюсь — вдруг перестараюсь и правда тебя задушу? Пошел вон!

Выкатился я на Наличную, как мячик, и чуть ли не бегом помчался на 15-ю линию. Скорей, скорей! Две таблетки транквилизатора обязательно! И микстурку! И снотворного на ночь! Иначе в этой проклятой реальности, населенной оборотнями и монстрами, не выжить!

Наталья больше на 15-ю линию не вернулась. Выписалась досрочно. Александр Моисеевич был расстроен. Сказал мне приватно, накануне выписки, что беспокоится за нее. Я тоже забеспокоился, а что толку? На звонки мои она не отвечала, один раз сняла трубку, я торопливо поздоровался, спросил, как дела.

— Отлично дела, — ответила она насмешливо. — А ты что вдруг вспомнил? Захотелось повторить?

— Наташа, я хотел…

Она повесила трубку.

А года через полтора после выписки мне позвонила Лариса, самая беспокойная и преданная участница группы Моисеича. Лариса была нашей общественницей. Она про всех все знала, много лет обзванивала нас, спрашивала про здоровье, рассказывала последние новости, переживала за каждого. И в тот вечер она спросила, как я себя чувствую, отчиталась про свое самочувствие, сказала, что «все наши живы и здоровы», но вот Эльвира так замуж и не вышла, а Наталья…

— Ты про нее не знаешь? Помнишь ее историю про Толика? Так вот, похоже, они сошлись опять! — рассказала Лариса. — Скандал был страшный, его девушка их в постели застала, и Толик в наручниках был! Это уже вообще извращение, я тебе скажу. Все-таки у нее не все в порядке с головой. Я всегда это говорила. Не долечили ее, и теперь уже не вылечат!

Я повесил трубку, упал на кровать и пожелал Наталье с Толиком счастья — а еще, чтобы она ненароком его не придушила, как грозилась когда-то мне.

Ну а сам я с тех пор от мазохизма вылечился полностью. Как отрезало. Больше никаких наручников. Что вы! Только «шепот, робкое дыханье, трели соловья…»

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------От автора «Лестница в небеса» — предельно откровенная исповедь представителя поколения «пацанов», мужавших на грани эпох. Тоска застоя, хаос перестройки, дружба, любовь, секс. https://author.today/work/322892

Три слова в ночи

Честно говоря, я растерялся. Я ожидал увидеть чахлое, но нежное создание с огромными глазами. Глаза, разумеется, — необыкновенные. Лучистые. Как у классика. В смысле как у княжны Марьи. Ну, в общем, вы поняли… Почему? Ну во-первых, потому, что слышал по телефону ее грудной нежный голос. Я по голосу могу целый портрет составить. Во-вторых, последний раз про Толстого и Достоевского я говорил в школе и был уверен, что уже никогда не заговорю. И вот-таки пришлось на четвертом десятке! Очень уж хотелось вытащить ее на свидание.

Ко мне подошла, заметно прихрамывая, молодая женщина лет тридцати, в зимнем сером пальто и огромным песцовым воротником, который тем не менее не мог скрыть заметный горб. Красное личико из воротника выглядывало напряженно-испуганно и почти враждебно.

— Катя, — едва слышно произнесла она и, протянув руку в варежке, тут же убрала ее за спину.

Жизнь научила меня ничему не удивляться. Жизнь научила меня довольствоваться малым. По роду своей профессии я сталкивался в основном с людьми, которые легко и добровольно превращали свою жизнь в ад, а заодно и жизнь окружающих. Я про преступников говорю. Мой контингент. Я их отлавливал уже лет пятнадцать и препровождал в суд, откуда они отправлялись главным образом за Полярный круг, где мои коллеги пытались привить им навыки честного труда и дисциплины. Общение с жуликами и бандитами не прошло даром. Моя первая жена выдержала два года. Ее последние слова на пороге были не лишены поэтической пылкости:

— Правильно люди говорят: горбатого могила исправит!

Вторая была сожительницей и ушла без громких слов, но с заначкой, которую я прятал в старом чайнике на антресолях.

Про третью, четвертую сказать нечего. Разве что про пятую. Как-то новогодней ночью она попыталась придушить меня подушкой, а потом вызвала полицию, чтоб меня забрали из собственной квартиры в вытрезвитель. Сашка Петренко, участковый, потом мне проходу не давал, спрашивал, где я нашел такой экземпляр.

Где, где! Там же, где и всех остальных. На сайте знакомств, блин! Тот еще паноптикум. Открываешь страницу, а там… Глаза разбегаются, как у голодного мальчишки в кондитерском магазине. И рыжие, и черненькие, и блондинки, и шатенки! И смотрят, смотрят, смотрят! Прямо в душу. Мол, возьми — не пожалеешь.

Спасибо, дамы, плавали, знаем!

А тут — фото нет (да и врут они, все эти фото!), под серым квадратиком всего три слова: «Ищу светлого человека». Ну, написал, ответила и — затянуло.

…Первая мысль была — как бы исчезнуть. Натурально! Раствориться. Только (вы не поверите, да и не надо!) я все-таки деликатный человек. И справедливый: ведь это я настоял на встрече! Катя отказывалась почти месяц, распаляя мое воображение. Придумывала в письмах причины, которые я разоблачал сначала с улыбкой, потом с ожесточением. А письма становились все откровеннее, все смелее, и — не побоюсь этого слова — умнее! Ну, чтоб вы понимали — договорились мы с ней аж до Герберта Спенсера. Вернее, договорилась она, а я ненавязчиво и скромно дал понять, что пролистываю иногда на ночь «Основные начала», так, от скуки. Наконец, я поставил ультиматум: или — или. Что это означало, не берусь сказать, но сработало. И вот — получите!

— Тут неподалеку есть неплохой ресторан, — заученным голосом начал я.

— Нет, — ответ прозвучал твердо.

— А почему? — легкомысленно спросил я и осекся. Неужели неясно — почему?

— Я живу тут неподалеку. Если ты не против, можно выпить чаю у меня.

О чем говорить в подобных обстоятельствах? Правильно — не о чем! Так мы и прошагали до ее парадной молча. Или, лучше сказать — в глубокой задумчивости. Чтобы придать этой задумчивости некий возвышенный смысл, я взял ее под руку и пробормотал.

— Ну вот мы и встретились.

— Ты доволен?

Ну конечно, я был доволен. Счастлив! «Выпиваю чашку чая, внезапно (о, еще ладошкой бью себя по лбу!) вспоминаю, что мне надо на службу, вскакиваю, торопливо одеваюсь и убегаю! — наконец решил я и даже успокоился. — Главное, не влипнуть в разговор о Спенсере и Достоевском. Некоторая чопорность и подчеркнутая сдержанность не помешают. Никаких вольностей. Никаких двусмысленностей! Приличия, мадам! Облико морале!»

А дальше все было, как в кино с маркировкой «18 плюс». Мы поднялись на допотопном лифте на пятый этаж, Катя открыла ключом старинную массивную дверь, и мы прошагали по темному коридору сквозь строй онемевших соседей библейского возраста в ее комнату. Там был стол, за которым мы выпили бутылку ликера, и была старая скрипучая кровать, на которой произошла наша близость. Да, да, близость. И — клянусь! — ни до, ни после у меня не было столь яростного, безумного, животного секса, как в тот вечер.

Мысль о том, что я могу овладеть этой женщиной, если захочу, пришла неожиданно, после первой рюмки «Ванна Таллина». Да что там — пришла! Накрыла с головой, как огромная волна. Ошеломила. Я почувствовал возбуждение, от которого затряслась бутылка в руке, когда я разливал ликер по рюмкам. Разговор у нас поначалу был нелепый, прыгающий: от Набокова до особенностей алкоголизма у мужчин и женщин. Хвастаться было нечем, соблазнять было незачем, красоваться перед дамой не хотелось, кокетничать дама не умела… И вдруг… Нечто подобное случилось со мной однажды в юности. Мы с другом опорожнили трехлитровую банку с пивом. В подвале, куда я спустился, чтобы справить малую нужду, я споткнулся о тело смертельно пьяной нашей дворничихи, бабы Любы. Она храпела, лежа на спине, на каком-то тряпье, грязная юбка была задрана чуть ли не подбородка, белые ноги со спущенными чулками бесстыже раскинуты… Я убежал, но испытал тогда такой дикий приступ похоти, что не спал несколько ночей.

«Ты сошел с ума, — твердил я кому-то, кто правил моими инстинктами в глубине мозга, — это невозможно!» — «Возможно, — отвечал демон-искуситель, — она твоя, и ты можешь делать все, что хочешь»

Мы встретились с Катей глазами, и она поняла все. «Я готова, — сказали ее глаза, — только мне очень страшно».

Кажется, у Достоевского в «Братьях Карамазовых» есть рассуждения (и тоже по поводу хроменькой девушки), что некрасивых женщин не бывает. Для настоящего сладострастника значение имеет не внешность. А что? Наверное, ощущение безумия. Жажда полной вседозволенности. Эйфория полного бесстыдства.

Короче, я просто взял ее за руку и пересадил на кровать, перед которой стоял наш столик.

— Я сегодня утром ходила в баню, — пролепетала она. — Погоди, я сама. Только выключи свет. И отвернись.

Боюсь, я был груб. Если соседи подслушивали у двери — у них был прекрасный повод вызывать милицию… Потом был глубокий сон и пробуждение от нежных прикосновений пальцев к спине. В комнате было темно. Тусклый свет фонаря лился через окно. Катя была уже в халате.

Самые тягостные минуты моих беспорядочных свиданий. Сразу не уйдешь. В голову лезет всякая хрень. Противно. Прежде всего гадко от самого себя. Словно залез на коммунальной кухне в чужую кастрюлю и хлебнул прокисших вонючих щей. То есть тошно не только физически, но и морально. Врать про какие-то серьезные чувства? Какая дура поверит? А если поверит?! Тогда точно — туши свет!

Самый лучший вариант — опытная стерва, которую потянуло на остренькое. Удовлетворив похоть или простое любопытство, дама терпеливо ждет, когда ты натянешь трусы и брюки, открывает входную дверь и заключает любовную сделку ласковыми исчерпывающими словами:

— Давай, давай! Двигай копытами. Нет, кофе не будет. Кина тоже. Мне еще с балансом сидеть весь вечер. Созвонимся.

Звонить почему-то не хочется. Ей тоже. Проехали.

Гораздо хуже, когда дама попадается чувствительная, ранимая и обиженная по жизни подлецами. Такая терпеливо ждет, когда ты проколешься (например, забудешь, как ее зовут; или Люсю — назовешь Людой), и тогда начинается спектакль. В трех частях. С финалом и эпилогом, который как правило умещается в одну фразу: «Сам пошел в задницу, дурак!»

На этот раз финал был неизвестен. Катя осторожно примостилась рядом на кровати, положив ладонь на мою голую грудь. Тихо позвала.

— Артур?

— Извини, устал на работе. Вырубился. Сейчас соберусь и уйду.

— Артур, я сегодня самая счастливая на Земле. Знай об этом! А ты? А ты?

— Хорошо, Катюша. Рад за тебя. А я хронический неудачник. Всю жизнь гоняюсь за счастьем и все без толку. Боюсь, нет его вовсе. Выдумали поэты.

— И любовь выдумали?

— Любовь проходит. Быстро. И чем она была сильнее, тем горше разочарование. Лучше и не начинать.

— А ты любил?

— Наверное, нет. Хотя думал, что люблю.

— А как это было? Расскажи.

— Да обыкновенно. Как у всех. Свидание. Цветы. Кафешки. Первый поцелуй.

— Где? Дома?

— Поцелуй-то? Нет, на улице. Точнее, в парадной. Я провожал ее до дома… Волновался. Мы остановились у батареи, чтобы погреться. Зима была, мороз… Ну и… поцеловались. Смешно вспоминать — робели оба. Носами терлись. А хочется! Так и чмокались, пока мужик какой-то в парадную не вошел… Зачем-то обругал нас, дурак! Мы долго с ней дружили. А потом она стала моей женой.

— А ты как ей предложение сделал?

— Не помню я… Никак не делал. Ты о чем вообще-то?

— Кольцо подарил? В бархатной коробочке? Обручальное?

— Нет, что ты. Это в кино так. В американских. Просто мы уже… ну, в общем, мы уже жили с ней, ребенок намечался… Посоветовался с родителями и…

— А ты признавался ей в любви?

— Ну, да, наверное.

— Прямо так и сказал: «Я тебя люблю»?

— Прямо так и сказал.

— Вечером? В парке? В мае, когда черемуха цветет?

— Ты знаешь, а ведь действительно в парке и, кажется, весной. Еле выговорил эти три слова… теперь вспомнил. А она заплакала. Точно! Вспомнил. Заплакала.

— Скажи и мне.

— Что? Зачем?

— Скажи, — требовательно, хотя и тихо повторила Катя, — у меня сегодня самый главный день в жизни. Я мечтала об этом сто тысяч лет. Ну, что однажды, зимним вечером, придет принц и заберет меня отсюда, и… Скажи. Не верь, но все равно скажи. Ты не думай, я не сошла с ума, я не буду тебя мучить. Я счастлива, и мне ничего больше не надо. Кроме этих слов. Пожалуйста.

Я смотрел на нее, повернувшись со спины на бок. В сумерках мерцали ее глаза в темно-матовом овале лица. Они смотрели на меня и не мигали. Я понял, что минута была необыкновенно важная.

— Я люблю тебя, — с трудом и ужасом выговорил я. И через минуту повторил, только уже громче и увереннее.

— Катя, я тебя люблю!

Пальцы на моей груди сжались в кулачок. Глаза ее закрылись.

— Спасибо, — еле слышно проговорила она. — И я люблю тебя. И всегда буду любить тебя, мой…

Последнее слово, произнесенное шепотом, я не расслышал. Вернее расслышал, но повторять его не буду.

Вот, собственно, и все. Мы еще долго лежали в темноте молча. И каждый думал о своем. Я вспоминал свою первую жену и вдруг впервые за последние годы почувствовал к ней нежность. Вспомнил вдруг, как собирали мы с ней грибы в лесу на Псковщине и как прижимала она к щеке ярко-оранжевый подосиновик, заливаясь счастливым смехом; как испуганно-покорно глядели ее глаза, когда я говорил ей в гневе жестокие слова. А гневался я тогда часто. Дерьмо в стране лезло изо всех щелей. Когда мы взяли (наконец-то!) законченного урода, который охотился за женщинами в Невском лесопарке, я запил по-черному. Запретил жене носить черные колготки, потому что маньяк оказался фетишистом — его возбуждали черные чулки и колготки. Вот такая вот любовь была у этого выродка.

Выродки вообще отравили мою жизнь. Если начинал я свою службу с рыцарской верой в идеалы справедливости, то скоро почувствовал себя ассенизатором, который пытается вручную опорожнить бездонный септик с дерьмом.

Впрочем, вот я и опять о работе. Катя, казалось, уснула. Я вгляделся в ее лицо. В сумерках оно казалось совсем детским. Я осторожно тронул ее за плечо.

— Катюша, мне пора.

«Да, но что теперь? — думал я, возвращаясь в пустом вагоне метро домой. — Звонить или не звонить? Рубить хвост по частям или объясниться сразу?»

Я не позвонил ни на следующий день, ни через неделю… Месяца через два на меня накатила такая тоска, что я нашел ее номер и звонил весь вечер… безуспешно! Что я хотел от нее? То, что искал все эти годы. Это когда лежишь, свернувшись клубочком, а женщина нежной теплой ладошкой гладит тебя по спине, оберегая от всего зла в мире. И ведь женщина сможет! Как та кошка, которая бросается на волка, защищая свое дитя, и обращает его в бегство!

А через три месяца, ночью, на мой телефон пришла СМС-ка. Я был на дежурстве. Кимарил в кресле в дежурке. Там было: «Жизнь продолжается! Прощай».

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------От автора «Лестница в небеса» — предельно откровенная исповедь представителя поколения «пацанов», мужавших на грани эпох. Тоска застоя, хаос перестройки, дружба, любовь, секс. https://author.today/work/322892

Жертва

Отговорили ораторы свои напыщенные речи; батюшка поблагодарил благодетелей за щедрые дары, официальная часть церемонии закончилась. Все торжественно переместились к столам с благородными винами и богатыми закусками. Губернатор произнес тост, обнялся с митрополитом, принял от него благословение и уехал. Мужчины ослабили узлы на галстуках и выпустили из-под ремней животы. Зашумел светский разговор, зазвенели бокалы. Я на манер гоголевского Собакевича, оставив компанию горячих спорщиков, пристроился к осетру внушительных размеров, и уже успел подцепить порядочный кусок, источавший дивный аромат успешной жизни, в тарелку, как вдруг кто-то чувствительно пихнул меня под локоть. Оглянувшись, с радостью увидел Виктора Адамовича, одного из богатейших людей Петербурга, строителя, мецената, покровителя изящных искусств, писателя, художника, умницу… всего не перечислишь. Виктор Адамович был из тех по-настоящему богатых и умных людей, которым хватало ума понимать, что его любят за деньги. Он уже давно смирился с тем, что выглядит в глазах окружающих, как кусок сочной говядины для голодающих, и сближался с людьми крайне осторожно, если они напрашивались на дружбу. Такова участь всех богачей, увы.

Жертвовал Адамыч щедро и по-христиански, то есть инкогнито. Вот и новая церковь была построена практически на его деньги, хотя во время церемонии он незаметно простоял за спиной губернатора и речей не произносил.

Мы были знакомы недавно, но при обстоятельствах, которые становятся порой товарищескими скрепами на всю жизнь. Иногда встречались в его особняке на берегу Невы и пили водку. Добавлю, что Вячеслав, как и я, был из «простых» и мы быстро перешли на «ты», и ругались в пьяном виде матом.

— Ну что же, сегодня, надо полагать, ты отмолил изрядную долю грехов своих? — сказал я, поднимая бокал. — Ведь это не первая твоя церковь?

— Надеюсь, и не последняя. Недавно освящали собор Святой Троицы в Приморском районе. Строим православный храм в Сербии, на Кипре…

— Теперь можно и погрешить всласть? За все заплачено?

— Иди ты в баню. Кстати, вчера тестировал новую у себя, в лесопарке. Приглашаю.

Виктор Адамович притягивал к себе, как магнит, любопытных: скоро мы обросли людьми, которым непременно надо было чокнуться с Виктором Адамовичем и при этом назвать свою должность, имя и отчество. Меня эта слабость человеческая всегда умиляла — выпить с миллионером и рассказать об этом потом друзьям: мол, вот так запросто стоял рядом и ничего… «даже анекдотец рассказал, да-с…» Уверен, что, если бы Адамыч попросил взаймы — даже самые скупые потянулись бы за кошельками. Может, это и объясняет, почему он стал миллионером? Шутка, но доля правды в ней есть.

— Скажите, Виктор Адамович — а какая на вашей памяти была самая богоугодная жертва, — спросил вдруг бородатенький, неопределенного возраста мужчина в рясе, ни имени которого, ни чина никто не знал. Он подошел как-то незаметно и долго стоял молча. И вот прорезался. Все посмотрели на него осуждающе — только что говорили о грандиозном строительном проекте, к которому магнат был причастен. К нашему удивлению, Адамович задумался, и крепко.

— Это было давно. Еще в советские времена. Я был молод, здоров, честолюбив, любим и… несчастен. Да, да, я не жеманюсь, не преувеличиваю — несчастен. Только что мы подали с невестой заявление в ЗАГС, я закончил писать диплом, который обещал стать событием на факультете, мне сделали заманчивое предложение будущие работодатели…, а на сердце была тоска, как будто душа чуяла, что самое хорошее в жизни уже прожито, а впереди просто длинный и скучный остаток. Возможно, у меня была просто слишком счастливая юность и молодость, с которыми так мучительно было расставаться — не знаю. Каким-то ветром меня занесло на проспект Обуховской Обороны. Кто бывал там в восьмидесятые — объяснять ничего не надо. Угрюмые корпуса фабрик из красного кирпича, разбитый асфальт, невыносимая вонь мыловаренного завода, хмурые лица прохожих и над всем этим, как изощренное издевательство — кумачовые тряпки с дебильно-бодряческими обещаниями и призывами.

Помню, был сырой, пасмурный апрельский день. С Невы, забитой шугой, задувал ледяной ветер. Возле Невского рынка я обнаружил пивной ларек и кучку мужиков вокруг. В основном работяги, сбежавшие в обеденный перерыв, к всемирному источнику: самое подходящее местечко для меня было в эти минуты! Теперь и не объяснишь молодым, привыкшим к уютным теплым пивным барам, что такое вожделенная кружечка пивка в двадцатиградусный мороз, после того, как отстоишь за этой кружечкой на стуже часик в очереди.

Взял я на последние копейки две кружки. В кармане нашлась даже сушка! Отошел. Сдул пену… И тут мой взгляд упал на мужичонку, который понуро стоял в сторонке. Мужичонка был худ и сморщен, как старый гриб. На нем висел какой-то бабий плащ в ржавых разводах, на ногах нелепые оранжевые резиновые сапожки. В лице его отражалась такая мука и безысходность, что я замер и не мог отвести от него глаз. Мужичок ничего и ни у кого не просил, потому что уже и просил, вероятно, и получил тычки от всех, и перестал надеяться. Он просто покорно ждал. Чего? Не милости, конечно, а просто, когда отпустит черная тоска и боль. Тогда можно хотя бы собраться с силами и куда-нибудь пойти. Ведь когда идешь — возникает иллюзия цели и смысла.

Я даже подумать не успел ни о чем. Шагнул и протянул мужичку кружки с пивом.

— На! Поправься. Вот и сушка на закуску.

Никогда не забуду его лица. Он взял трясущимися руками кружки и заплакал. Натурально заплакал. Он смотрел на меня, а я на него, и мне тоже хотелось плакать. Как будто Он стоял рядом и говорил: «Спасибо Витя. Я жаждал, и ты напоил меня». Ну не так, конечно, буквально… извините

Магнат наш смущенно откашлялся и даже, мне показалось, слегка порозовел.

— Одно могу сказать точно. Этот день стал для меня счастливым. Невеста даже забеспокоилась, не случилось ли что со мной. Я весь вечер улыбался, как блаженный. И, хотите верьте, хотите нет, депрессия прошла. Не навсегда, конечно. Приходили и черные денечки, но не в ту весну. В ту весну у меня все шло, как по малу: женился, защитил диплом, получил хорошее распределение…

Виктор Адамович запнулся, пригубил бокал, сказал с удивлением:

— Никому не рассказывал эту историю. А сейчас почему-то рассказал.

Закашляли, и тоже почему-то смущенно, и слушатели.

Я возвращался с мероприятие пешком. Был апрель. Но не хмурый и тревожный, а блистательный, теплый, открывающий очередную страницу надежд и обманов для своих поклонников. На углу с Гороховой сидела на стульчике старушка. Та самая, про которых иногородние говорят почему-то — петербуржская. Седенькая, аккуратная, торговала она помнится спичками. Я остановился и попросил коробок. Сунул ей… точно сейчас не помню… сто рублей? Во всяком случае, гораздо больше, чем стоил коробок.

Бабушка обрадовалась — я был первый покупатель. Прибыток! Но вдруг переменилась в лице — не было сдачи! Вот беда! Торговля только началась, не было сдачи. С огромным огорчением она протянула обратно деньги.

— Без сдачи! — махнул я рукой.

— Нет, что вы, нельзя!

Видно было, что бабушка будет стоять насмерть.

— Тогда беру все! Ста рублей хватит? Вот и здорово. А теперь имею право подарить вам эту коробку. Стоп! Возражения не принимаются.

Я про что хочу сказать. В этот вечер я летел домой как на крыльях! Хорошо мне было необыкновенно. Цена вопроса — сто рублей. Мне приходилось одаривать и гораздо дороже. Что это было? Точнее не было. Не было самолюбование. А был порыв — внезапный и абсолютно чистый. Как улыбка случайному прохожему в толпе. Как «спасибо» человеку, который придержал» дверь в метро, когда ваши руки были заняты. Как комок в горле, когда читаешь строки: «Вот стучу в дверь, и если кто отворит ее, войду к нему и буду вечерять с ним»

Бывало мне тяжко, когда я видел такое, что хочется скорее забыть. Но осталось со мной вот это спасительное воспоминание — растерянное лицо петербургской старушки, которая не знает, как быть с этой злосчастной сотенной купюрой. И вроде как жить легче.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------От автора «Лестница в небеса» — предельно откровенная исповедь представителя поколения «пацанов», мужавших на грани эпох. Тоска застоя, хаос перестройки, дружба, любовь, секс. https://author.today/work/322892