Три осколка

Часть 1. Пролог

Лахеса. Клото. Атропос. Доля. Участь.

У неё было множество имен, но большинство ныне живущих называло её Судьбой.

Одни отрицали её существование, думая о ней как о героине сказок или мифов. Для этих глупцов Судьба — не более чем слово, привычное и бессильное. Другие вспоминали о ней изредка, например, когда им хотелось обвинить кого-либо в собственных грехах и неудачах. В такие мгновения существа часто желали переложить ответственность за свои поступки на высшие силы — проклинали Судьбу, богов, кого угодно, только не себя. И лишь немногие верили, что Судьба полностью определяет жизненные пути каждого из живущих: плетёт нити судеб из всего, что попадает в руки, сплетает нити существ между собой и расстригает, чтобы убить. И беда тому, кто решит бороться с Судьбой.

Клото — это имя привлекало её больше прочих — благоволила верующим в неё. Но её пристального внимания удостаивались иные существа, ухитрявшиеся трезво осмысливать скупые сказания или видения о Судьбе и выделять суть.

Подобных смельчаков Клото могла бы сосчитать по пальцам. Увы, почти никто всерьёз не интересовался, кто Судьба такая и сколь велико и непоколебимо её влияние на мир и живущих в нём. И всё же иногда старики-провидцы выхватывали из видений обрывочные, но правдивые сведения о ней.

Антуриум — правитель клана дриад — не раз рассуждал о Клото. И его выводы тоже приоткрывали завесу правды.

— Судьба чертит перед нами дороги-выборы, — говорил он. — И ступая на них, мы напитываем её силами и умениями. Недаром некоторые наши поступки называют судьбоносными. Некоторые — не все! Желая свершить какой-либо выбор, мы всегда стоим на переплетении дорог, и лишь одна из них расстелена для нас Судьбой.

Верные суждения, но отчасти устарелые. Вскоре они превратятся в ложь и канут в безвестность. Мир изменится. Правила изменятся. Великий Передел близко. Сейчас Клото сильна как никогда. А нужные для воплощения замысла существа уже накрепко связаны и легко свершают судьбоносные выборы, приближая Клото к цели.

Носители трёх осколков Тэоса. Эсфирь, Олеандр и Глендауэр. Клото давно сделала на них ставку.

Ныне она стояла посреди круглого убежища, точёная и статная, в длинном белом платье с пышными рукавами, реявшими без ветра. Стены убежища — сплошной необъятный книжный шкаф. Добраться до верхних полок изловчились бы лишь крылатые существа — и то им пришлось бы изрядно попотеть. На полках жались друг к другу старые фолианты и рукописи, свитки и пергаменты — история мира от его сотворения и до сей поры, записи о прошлом каждого жившего и живущего.

Времена Созидания — пора богов, сведения о зарождении мира. Времена Первых — пора эребов и гемеров, теперь именуемых исчезнувшими Древними. Времена Подавленных — пора ныне живущих. Шкаф вмещал книги, о существовании которых никто, кроме Клото и её сестры, даже не догадывался.

Настоящий рай для пытливого ума!

Россыпь золотых искр, пыливших в воздухе, предупреждала, что убежище переполнено чарами. Пол подметали тысячи золотых нитей, свисавших с потолка. Они плотной круговой завесой отрезали Клото от шкафа, шевелились как живые, спутывались косами и источали тёплый свет.

Волосы Клото, словно сотканные из золота, стекали по её спине сверкающим полотном, тянулись по полу к дряхлой прялке в углу и опутывали её сетями. Пальцы теребили клубок золотых нитей. Взгляд внимательно следил за происходившим в раскрученном свитке, парившем перед лицом.

Там — в свитке — отражалась картина из ближайшего будущего. Клото видела залитую синим светом трапезную в поместье Глендауэра. Одну стену укрывали белые меховые шкуры, на другой чередовались скрещенные сабли и картины в посеребренных рамах. За длинным столом, устланным белой скатертью, восседали…

— Двое! — Бровь Клото вопросительно изогнулась.

… Олеандр и Глендауэр.

— Где Эсфирь?

Прежде Клото уже изучала этот отрезок будущего. И тогда он был иным: Эсфирь тоже сидела за столом. Возникли перемены. Незначительные, но раздражающие. К сожалению, будущее нестабильно и многогранно.

Это образы, гуляющие во времени, — вспомнились слова Антуриума. — Мчащаяся по переплетению дорог повозка. Она легко сворачивает с намеченного пути.

— Как же ты мне надоела, дорогая сестрица! — выкрикнула Клото.

За выкриком воздух сотрясла брань, вобравшая в себя слова двух языков. В груди полыхнуло пламя злобы, но Клото тут же укрыла его пологом равнодушия. Висящие слева нити раздвинулись, как полы балдахина, и открыли взору шкаф. Потеснив сожителей, свиток с записями о недалёком прошлом Эсфирь соскочил с насиженного места на полке, подлетел и с шорохом развернулся.

Клото пробежалась глазами по написанному в свитке. Повинуясь взмаху её ладони, последние строки отслоились. Сложенные в слова буквы вспыхнули золотом и сплелись в движущуюся картину. В ней Эсфирь спустилась по лестнице в пустую трапезную, ударила рукоятью клевца по полу и исчезла. Видимо, ускользнула в пристанище мёртвых, куда Клото не могла заглянуть.

Она подбросила клубок, и он повис в воздухе. Свиток с прошлым скрутился и упорхнул на полку. Клубок закружился. И чем быстрее он вращался, тем резвее мчалось вперёд время в свитке с будущим. Движения Олеандра ускорились: он то нос чесал, то лохматил каштановую шевелюру. Глендауэр лишь часто-часто моргал, напоминая сидевшую навытяжку восковую фигуру. По лицам обоих юношей бешено скакали холодные отблески света. Огни стройных свечей на столе извивались и дрожали.

Эсфирь будто сшилась из тьмы и очутилась в трапезной, обнимая клевец Погибели. Его длинную рукоять короновали металлические пальцы, державшие похожее на клык лезвие, тонкое и отливающее синевой, с молотком на конце.

Клубок упал в ладонь Клото. И время в свитке побежало как должно.

Олеандр и Глен устремили взгляды к Эсфирь.

— С Инайей уже невозможно разговаривать, — подала голос она, сложив за спиной белые перьевые крылья. — Я пытаюсь, но он всё чаще путается в воспоминаниях, умолкает и подолгу глядит в никуда.

— На него давит пребывание в царстве мёртвых. — Белое лицо Глена оставалось непроницаемым.

— Угу. — Эсфирь подкинула клевец, и он рассыпался в чёрной дымке и испарился.

— Ежели ты навсегда упокоишь его душу, — Олеандр покосился на Эсфирь, — мы потерям ценного хранителя нужных нам сведений.

— Истинно, — вмешался Глендауэр. — Но и держать его дух в Катартирио — дурная затея.

— Для него это пытка, — Эсфирь потёрла морщинку меж бровей. — Чем дольше он там находится, тем сильнее страдает.

Поделённый на троих вздох пронёсся по трапезной.

— Быстро ему прижало крылья, — буркнул Олеандр и сгорбился, словно у него внезапно прихватило живот. — Только объявился, толком и рассказать ничего не успел… А теперь поди разбери, на какие из его слов можно опираться.

— Я хочу вытащить его к живым, — Эсфирь подступила к столу.

Грузно плюхнулась на стул и поглядела на юношей, один из которых, Олеандр, в ужасе округлил глаза, а другой, Глен, похоже, окоченел.

— Ла-а-адно… — протянул Олеандр. — Дерзай! Поделись с нами своей затеей, обреченной на провал.

— Малахит… — с укором воззрился на него Глен.

— Нет, ты её слышал? — Олеандр долбанул ладонью по столу, отчего подсвечники тревожно пошатнулись. — Она желает притащить к живым душу брата, которая хин знает сколько лет проторчала в Катартирио! Вы уж меня простите, но я успел сделать выводы об этом живописном месте. И могу с уверенность заявить, что дух умершего не сможет существовать среди живых без тела. Тело — тот самый доспех, который удерживает душу среди живых. Посему, когда существа получают несовместимые с жизнью раны, дух отлетает в пристанище мёртвых. Не сложно сложить два и два, верно?

Слова отзвенели, и тишина объяла трапезную. Только из-за приоткрытых оконных створок порой прилетали голоса слуг.

— Ты прав, — кивнула Эсфирь. — В целом. Но я не говорила, что собираюсь выковыривать дух без тела. Я…

— Хочешь раскопать могилу Инайи и найти тело? — прервал её Олеандр.

Очередные перемены в будущем. Ранее вопрос о раскопках не звучал, а ныне Эсфирь… задумалась о поисках тела Инайи?!

Нелепость! Инайя развоплотился в разгар резни между Древними. Как раз перед тем, как боги — Тофос и Умбра — опомнились, вмешались и разделили два клана. Эребы были сосланы в подземные жилища, гемеры в поднебесные. Никто Инайю не хоронил. Его тело уничтожено.

— Не смейте тратить время на бестолковые поиски! — Клото глядела на троицу за столом, гоня прочь едкую мысль, что сыну Антуриума следовало бы пореже давать свободу своим размышлениям.

Он не обделён извилинами. Резво соображает. Иногда под стать отцу даже выпускает в мир весьма занятные изречения и выводы. Но… Олеандр слишком много думает. Барахтается в океане мыслей и вопросов, пытаясь плыть во всех направлениях сразу. Такое многоцелевое мышление скорее враг, чем друг.

Любопытно, каким станет Олеандр по прошествии лет. Либо подружится со своим же мозгом, обуздает порывы и превратится в Антуриума. Либо окончательно утонет: хорошо, если не свихнётся. Жаль, Клото этого не увидит. Носители осколков Тэоса не доживут до столь далёкой точки будущего. Её нет.

— Положим, тело где-то захоронено, — пустился в рассуждения Олеандр. — Учитывая историю эребов и гемеров, столь смелое предположение отзывается во мне сомнениями, но… Хорошо. Положим, мы отыщем место захоронения. Хотя тут стоит упомянуть, что мы не ведаем, как хоронили гемеров, хоронили ли их вообще, и какие изменения настигали их тела после смерти…

Боги! Клото сжала кулак и бессильно разжала.

— … Положим, мы отыщем место захоронения, но там уже нет тела! Древние явно не минувшей ночью исчезли! Можно сделать ещё одно смелое допущение и вообразить, что тело цело и лежит там, где положили. Но даже если оно цело, оно всё равно уже не годится для хранения духа! Не говоря уже, что ты не сможешь занести его в царство мёртвых и передать Инайе!

Верно!

— Словом, затея с поисками тела, как ни крути, не обернётся успехом, — подытожил Олеандр.

— Ты меня путаешь! — Из шапки чёрных завитков Эсфирь, осаждавших изогнутые рога, выбилась кудря и ниспала на лоб. — Я не это хотела предложить!

— Учись внятно доносить мысли!

— Да ты не даешь сказать! На оплеуху напрашиваешься?!

Олеандр увернулся от подзатыльника. Скрипнули стулья, двое вскочили и принялись носиться как малые дети. Качнулись облака пара, расплывавшиеся по трапезной. Со стены сорвалась сабля и со звоном упала.

— Великий Умбра, пощади… — Глен упал лицом на изрезанную шрамами ладонь.

Клото виделось в нём нечто манящее. Да что там! Океаниды в целом казались ей притягательными. Есть существа без изъянов, совершенные, этакие идеальные шёлковые цветы, столь же великолепные, сколь и бесполезные. А есть несовершенная прелесть выдержавших десятки боёв кинжалов, строгих и холодных, потрёпанных, но не утративших тихую опасность хищников, готовых пролить кровь.

Океаниды — кинжалы. Взираешь на них, и внутри расцветает восхищение вперемешку со страхом лишиться головы.

Клубок в ладони Клото закрутился — и время в отражавшейся в свитке картине бойко потекло вперёд. Брань и топот Эсфирь и Олеандра превратились в неразборчивую шумиху. Двое метались со скоростью молний. Он — в белом, она — в чёрном. Чудилось, будто сгусток тьмы гоняется за сгустком света.

Благо вскоре перебранка стихла. Двое сели, и Клото замедлила время. Глен подхватил со стола бокал с водой и поднёс к губам.

— Мой брат будет жить в тебе! — Эсфирь указала на Олеандра, и его точно пыльной сумкой пристукнули. Он поперхнулся вздохом, а Глен — водой. — У Инайи очень мощный дух. Куда мощнее твоего…

— Обласкала… — Олеандр явно с трудом сохранял спокойствие и холодный тон.

— Думаю, я смогу поселить его дух в твоём теле. Ты укреплён Белым Осколком, так сказала Анку. Лишь ты выдержишь Инайю. По вашим с ним венам текут чары от одного Бога. Не упоминая уже, что только тебя я могу завести в пристанище духов. Ещё Глена, да, но он не подходит. Он тёмный, от Умбры.

— Инайя твой брат, Эсфирь, — Олеандр тронул растущие из предплечья зелёные листья, торчавшие из-под рукава. — Ты хочешь ему помочь, я понимаю, но… Почему ты так слепо ему доверяешь?

— Я… — Эсфирь замялась, но довольно быстро взяла себя в руки. — Я знаю, что он не навредит. Просто знаю.

— Ты даже не помнишь его! А ведь он ещё о втором твоём братце что-то лепетал… Как там его?..

Азель, — подумала Клото. — Он-то мне и нужен.

— Азель, — подсказал Глен.

— Точно, Азель, — отчеканил Олеандр. — Что мы с ним будем делать, позволь поинтересоваться?

Эсфирь поморщилась и выдавила:

— Его мы ещё не нашли.

— Разумное существо всегда думает наперёд.

— Ежели дозволите, я желал бы поддержать Эсфирь. — Голос Глена, ровный и ледяной, вонзился в бесполезную беседу и покончил с ней. — Для начала нам должно освободить Инайю из оков мучений.

Олеандр вжал голову в плечи — совсем как юный боец, получивший затрещину от мастера. Вскочил и принялся мерять шагами трапезную. Перед его ступнями расстелились две невидимые для него золотые дороги. Два выбора. Два! Опять два! Первый сотворила Клото, он вёл к немедленному принятию Инайи. Второй выбор увлекал к затяжным раздумьям и поискам менее рискованного решения.

Сомнения не дозволяли Олеандру избрать судьбоносную дорогу. Он колебался. В малахитовых глазах, глядевших со смуглого лица, крепла неуверенность. Клото тяжело и прерывисто дышала, и убежище, мнилось, дышало вместе с ней, проникшись тягостными мгновениями ожидания.

— Мне нужно поразмыслить, — озвучил намерения Олеандр.

Озвучил — и ведущая к раздумьям дорога подсветилась, а судьбоносная потускнела и размылась, как если бы по ней провели мокрой тряпкой.

Проклятье! Великий мыслитель, чтоб его!.. Поразмыслить ему нужно… О чём? Он лишь оттягивает неотвратимое.

Клото хотелось рвать и метать — такая накатила злоба. Но куда сильнее хотелось переломать сестре конечности. Может, тогда она перестанет чинить препятствия на пути неизбежности?

Фолианты на полках зашелестели, толкая и тесня друг друга. Томившиеся в свитках голоса из прошлого и будущего вырвались на волю и зашумели. Разговоры десятков тысяч существ охватили убежище.

Щелчок пальцев — и шум смолк. Свиток, паривший перед лицом Клото, свернулся до того резко, что едва не порвался. Она скрипнула зубами, вслушиваясь в дикий стук сердца и пытаясь прогнать из мышц напряжение.

В том месте, где она стояла, заволновался и резко провалился пол. Она плавно слетела в нижнюю комнату. Задержавшиеся наверху волосы стекали золотой рекой, пока не легли за спиной беспорядочным мотком. Ни шкафа, ни книг. Подполье встретило безмолвием и пылью, покрывавшей голые каменные стены.

Сестра лежала в двух шагах, от ступней до шеи завёрнутая в кокон из мерцающих золотых нитей. Лишь изливаемое ими свечение не дозволяло мраку разгуляться и породить кромешную черноту.

— Завидное упорство, — прошипела Клото. — Ты сражаешься со мной, даже пребывая во столь плачевном положении. Опять расплодила иные выборы? Опять силилась повести носителей осколков Тэоса туда, куда они идти не собирались? Ты наивно полагаешь, что Олеандр обречёт брата Эсфирь на смерть? Смешно. Подумает-подумает и ступит на мою дорогу — на дорогу Судьбы!

Она резанула взглядом по сестре. Потная и вонючая, с остриженными почти под корни волосами и с лицом, усеянным язвами и синяками, та не вызывала у неё никаких чувств, кроме отвращения.

— Ты — ошибка. — Слова Клото вернулись эхом. — Смирись. Ты уже ничего не исправишь. Слишком поздно…

Глава 1. Тяготы живых и мёртвых

Пять дней спустя…

— Братец, ты меня слышишь? — Эсфирь снова попыталась достучаться до духа Инайи, но тщетно.

Он не повёл и призрачным пером. Сгорбившись, восседал у стены и явно силился взглядом пробить в ней дыру. Крылья Инайи помигивали. Пошитая из мерцающих нитей душа теряла плотность и просвечивала всё пуще и пуще.

Инайя вздрагивал, что-то бормотал под нос, и Эсфирь даже понимала отдельные слова, но не могла сложить их во внятную речь.

Виной всему — Катартирио. Пристанище мёртвых. Души погибших попадали сюда и бродили, ища пути к вечному покою. К несчастью, пребывание тут почти ни для кого не проходило бесследно. Здесь на души обрушивалась тяжесть пережитого, их терзали даже забытые при жизни боль, вина, тоска, сожаления. А умершие насильственной смертью здесь и вовсе едва ли не слепли.

— Удручающее зрелище, — раздался за спиной голос, от звучания которого у многих волосы встали бы дыбом.

— Анку… — Эсфирь не обернулась, продолжая взирать на дух двоюродного брата. — Я не знаю, что делать, но… Нужно что-то решать.

Как иначе?

Уже пятнадцать дней минуло с той ночи, когда дух Инайи ни с того ни с сего появился в пристанище мёртвых. Появился и изумился, как Эсфирь повзрослела. А что она? Она тогда оторопело уставилась на Инайю, не понимая, кто перед ней стоит. Нет, она осознала, что видит брата, но лишь потому, что он назвал её сестрой.

Что до остального, тут в памяти зияла дыра. Эсфирь не помнила Инайю и понятия не имела, как его дух вообще оказался в Катартирио.

Дело в том, что Инайя — гемер. А клан гемеров, как и клан эребов, сгинул задолго до пришествия на землю ныне живущих. Согласно легенде, боги наказали Древних за нескончаемые войны и разрушения, разделили и заперли в неведомых чертогах. Но как давно гемеров и эребов настигла кара? Как давно умер Инайя?! Страшно подумать!

Эсфирь ведь и сама — помесь исчезнувших Древних. Эреба-гемера — вырожденка. Однажды она очнулась на земле ныне живущих. Быстро сообразила, что прошлое разбилось вдребезги, не осталось даже щепотки воспоминаний. Пришлось заново изучать себя и свои умения. Увы, все, кого Эсфирь встречала, либо гадали и спрашивали, кто же она такая, либо пытались её прикончить. И лишь в одном старом фолианте она позже отыскала скудные сведения о Древних.

— Чего вы хотите? — Анку выплыла из-за её плеча, закутанная в чёрный плащ с изрезанным в лоскуты подолом. — Мы можем проводить дух Инайи навсегда. Можем позволить ему самому искать выход. Можем и дальше удерживать…

— Удерживать? — взвизгнула Эсфирь. — Он же мучается!

— В ночь появления он казался вменяемым.

Так-то оно так, но тогда только-только отгремел бой между фениксами и океанидами. В селении водников царили бардак и разруха. Мрачные настроения обуяли всех и каждого. Ещё бы! Погиб владыка Дуги́. Сотни раненых воинов нуждались в помощи, и их тяготы подавили в Эсфирь желание погрузиться в беседу с братом. К тому же, на перемещение в Катартирио тратились силы, которых почти не осталось. Эсфирь тоже изрядно потрепало и выжало в той страшной битве льда и огня.

Издёвка небес — дар целителя позволял Эсфирь лечить других, но не себя.

— Вы меня слушаете? — донёсся зов.

— Да-да. — Эсфирь встрепенулась.

— Хм-м… — Анку приблизилась к Инайе и, наклонившись, бесцеремонно помахала перед ним рукой, спрятанной под рукавом. — Скорее всего, до того, как дух вашего брата нашёл нас, его что-то держало и защищало, иначе он давно бы либо сошёл с ума, либо отыскал выход. Ту защиту поставили вы, Танатос.[1]

— Почему я?

— Глупый вопрос. А кто ещё?

Действительно. Катартирио — не полянка для увеселительных прогулок. Только Погибель и жнецы вольны тут хозяйничать.

— Резонно заключить, — добавила Анку, разогнув спину, — что Инайя попал в Катартирио в эпоху Древних. Тогда были лишь вы. Ни меня, ни жнецов не было. И мы не наделены умением оберегать души от мучений.

— Жнецов и сейчас нет, только ты, — пробубнила Эсфирь.

— Вы теряете нить разговора. — Из тьмы под капюшоном Анку дохнуло гнилью. Лоскуты её плаща трепыхались как живые. — Вспоминайте, как вы сплели защиту. Тогда вы сумеете вновь укрыть ею Инайю.

Будто это так просто! Было бы просто, Эсфирь уже давно нашла бы и склеила обрывки прошлого. Она почесала макушку когтём, силясь откопать в голове ответы. Всё без толку! Катартирио не помогало думать. Напротив, оно вредило, навевая отстранённость и равнодушное смирение. Куда больше сил Эсфирь тратила не на попытки вспомнить важное, а на борьбу с липнувшим безразличием.

Внезапно толковая мысль проползла в черепушку и вспыхнула яркой звездой.

— А если я попробую вытащить Инайю к живым? — Эсфирь нашла глазами Анку. Та то ли ходила вдоль серой стены, то ли парила — не понять. — Как думаешь, это возможно? Через Олеандра. Я уже укрепляла души в телах. В прошлом я смогла помочь Фрезии и Рубину, когда они лежали при смерти.

— Кто это? — Анку резко повернулась, окатывая замогильным холодом. Честное слово, она походила на Погибель сильнее, чем сама Погибель, воплотившаяся в Эсфирь. — Рубина, кажется, Олеандр упоминал…

— Неважно! — отмахнулась Эсфирь. — Души Фрезии и Рубина метались и норовили выскочить из поломанных тел, но я усадила их на места и привязала. Нет, погоди, не совсем так… Душа Рубина…

— Ближе к делу, Танатос!

— С Инайей будет проще! Тело Олеандра в порядке. Нужно лишь запихнуть в него дух и укрепить.

— Запихнуть… — Анку не то кашлянула, не то фыркнула.

Из её рукавов выглянули тронутые гнильцой костяные ладони, и она принялась заламывать узловатые пальцы. Хрусь. Хрусь. Хрусь. До чего же мерзкий звук! Отражаясь от стен, он эхом разлетался по Катартирио. У Эсфирь заныли зубы. По позвоночнику словно водили остриём сосульки. Бр-р!

— Прежде я бы сказала, — наконец изрекла Анку, — что ни одно тело не сможет служить пристанищем двум душам.

— Но?..

— … Но мы ведём речь об Олеандре. Он особенный.

— Точно! — воскликнула Эсфирь и затараторила: — Он дриад. Дриады и гемеры сотворены Тофосом. Я могу приводить Олеандра сюда, и в его душе сидит непонятный Белый Осколок, в котором заключена необъятная мощь.

— Осколок не даст телу разрушиться под давлением второй души, в этом я убеждена, — заключила Анку. — Дух Инайи силён. Но Белый Осколок сильнее. Да… Да, полагаю, на сей раз ваши выводы не лишены здравого смысла.

— Слышу обидное удивление… — Эсфирь огляделась.

Клевец покоился в двух шагах. Тончайшее лезвие отливало синевой, устроившись на длинной рукояти из тёмного дерева. Оружие Погибели. По слухам, его призрак появлялся там, где истекали кровью толпы. Владыка Антуриум, отец Олеандра, советовал Эсфирь никому не доверять клевец. Но как вообще можно передать оружие, касание которого навсегда и запросто отсекает душу от тела?

Нагнувшись, Эсфирь подняла клевец и стукнула рукоятью по полу. По ушам ударил столь оглушительный грохот, будто рядом пронёсся табун скакунов. Инайя и Анку сгинули. Серость Катартирио стёрлась мазок за мазком. Стены, усеянные каплями испарины, стали голубоватыми. Пар снова просачивался в приоткрытые оконные створки и, обдавая жаром, дымными волнами расплывался под потолком.

Поместье Глендауэра пролегало у горячих источников. Тут всегда было тепло, невзирая на мороз снаружи.

Здешняя трапезная виделась Эсфирь милой и воинственной. Казалось бы, этим двум словам не положено сопровождать друг друга, но почему-то именно они перво-наперво возникали на уме, когда Эсфирь осматривала убранство. Тумбы и стройные полочки, кресло и пара скамеек — всё, что можно было укрыть, слуги укрыли белыми меховыми шкурами и кружевными покрывалами. Шкурки висели и на стене и словно оберегали её от хищного оскала скрещенных сабель на стене напротив.

Олеандр и Глен нашлись за длинным обеденным столом. Первый ёрзал, и под давлением его мрачного взгляда, мнилось, дрожали и ёжились синие огни свечей. Второй, как и всегда, держал показательно идеальную осанку, словно малейшая сутулость могла аукнуться прощанием с жизнью.

— С Инайей уже невозможно разговаривать, — поведала Эсфирь, глядя то на смуглое лицо дриада, то на белое лицо океанида. — Я пытаюсь, но он всё чаще путается в воспоминаниях, умолкает и подолгу глядит в никуда.

— На Инайю давит пребывание в царстве мёртвых, — глухо проговорил Глен.

— Угу. — Эсфирь подбросила клевец, и он растаял в чёрной дымке.

— Ежели ты навсегда упокоишь его душу, — вступил в разговор Олеандр, — мы потерям ценного хранителя нужных нам сведений.

— Истинно, — согласился Глендауэр. — Но и держать его дух в Катартирио — дурная затея.

— Для него это пытка, — Эсфирь потёрла морщинку меж бровей. — Чем дольше он там находится, тем сильнее страдает.

— Быстро ему прижало крылья, — проворчал Олеандр и тяжело вздохнул. — Только объявился, толком и рассказать ничего не успел… А теперь поди разбери, на какие из его слов можно опираться.

— Я хочу вытащить его к живым, — Эсфирь, шелестя крыльями, подковыляла к столу и плюхнулась на стул.

Глендауэр моргнул. Олеандр в ужасе округлил глаза. Его зрачки расширились, поглотив зелень радужек. И он наградил Эсфирь довольно-таки красноречивым взором, как бы вопрошавшим: «Ты рехнулась?»

— Ла-а-адно… — протянул Олеандр. — Дерзай! Поделись с нами своей затеей, обреченной на провал.

— Малахит… — с укором воззрился на него Глен.

— Нет, ты её слышал? — Олеандр долбанул ладонью по столу, отчего подсвечники тревожно пошатнулись. — Она желает притащить к живым душу брата, которая хин знает сколько лет проторчала в Катартирио! Вы уж меня простите, но я успел сделать выводы об этом живописном месте. И могу с уверенность заявить, что дух умершего не сможет существовать среди живых без тела. Тело — тот самый доспех, который удерживает душу среди живых. Посему, когда существа получают несовместимые с жизнью раны, дух отлетает в пристанище мёртвых. Не сложно сложить два и два, верно?

Слова, пылкие и пропитанные недовольством, потонули в тишине. Эсфирь царапнула когтём по столу и кивнула:

— Ты прав. В целом. Но я не говорила, что собираюсь выковыривать дух без тела. Я…

— Хочешь раскопать могилу Инайи и найти тело? — прервал её Олеандр.

Раньше Эсфирь не размышляла, что произошло с телом Инайи. Он погиб. Душа прыгнула в Катартирио. А тело?.. В голове расплодились домыслы, но тут же разбежались, спугнутые чужими рассуждениями вслух.

Олеандр оседлал излюбленную волну, как сказали бы океаниды. Говорил о давно исчезнувших гемерах и эребах. О теле Инайи, которое то ли цело, то ли не цело, но в любом случае не пригодно для хранения духа…

У Эсфирь мозг зачесался. В нём будто жужжали сотни беспокойных мух. Только она переваривала одни слова Олеандра, как они оказывались погребены под другими его речами. Жуть какая, а?

— … Затея с поисками тела не обернётся успехом, — подытожил Олеандр.

— Ты меня путаешь! — вспыхнула Эсфирь, совладав с распухшей головой. — Я не это хотела предложить!

— Учись внятно доносить мысли!

— Да ты не даешь сказать! На оплеуху напрашиваешься?!

— Желаете браниться, — Глен говорил тихо, но так, что по стенам, чудилось, вот-вот расползутся узоры инея, — будьте любезны, ступайте во двор.

Он выдохнул морозное облачко. Разноцветные глаза — синий и белый — зашарили по столу. Изуродованные мелкими шрамами пальцы сомкнулись на хрустальном бокале с водой и поднесли его к губам.

— Мой брат будет жить в тебе! — Эсфирь понизила тон и указала на Олеандра. Тот подавился вздохом, а Глен — водой. — У Инайи очень мощный дух. Куда мощнее твоего…

— Обласкала… — буркнул Олеандр.

— Думаю, я смогу поселить его дух в твоём теле. Ты укреплён Белым Осколком, так сказала Анку. Лишь ты выдержишь Инайю. По вашим с ним венам текут чары от Тофоса. Не упоминая уже, что только тебя я могу завести в пристанище духов. Ещё Глена, да, но он не подходит. Он тёмный, от Умбры.

— Инайя твой брат, Эсфирь, — произнёс Олеандр. Лишь он умел говорить вот так — низким и утробным голосом существа, которое, несмотря на жгучее негодование, всё же взяло себя в руки, но в любой миг может сорваться. — Ты хочешь ему помочь, я понимаю. Но почему ты так слепо ему доверяешь?

— Я… — Эсфирь запнулась. — Я знаю, что он не навредит. Просто знаю.

— Ты даже не помнишь его! А ведь он ещё о втором твоём братце что-то лепетал… Как там его?..

— Азель, — подсказал Глен.

— Точно, Азель, — Олеандр звучно щёлкнул пальцами. — Что мы с ним будем делать, позволь поинтересоваться?

Инайя и правда вспоминал некоего Азеля. Бормотал, что дух того тоже освободился. Но откуда? Анку сказала, что Эсфирь в прошлом защитила дух Инайи. Может, Эсфирь защитила и дух Азеля?

— Мы ещё не нашли Азеля, — только и выдавила она, поморщившись. Сердце колотилось в горле. — И он нас не нашёл. Серьёзно! Почему мы говорим об этом сейчас? У нас иных хлопот полный рот!

— Разумное существо всегда думает наперёд, — отсёк Олеандр.

— Ежели дозволите, я желал бы поддержать Эсфирь. — Глас Глена, ровный и ледяной, порешил с затянувшейся беседой. — Для начала нам должно освободить Инайю из оков мучений.

Скрипнул стул. Качнулись облака пара, потревоженные Олеандром. Он вскочил и принялся мерять шагами трапезную. Шорохи шагов выражали его недовольство и колебания не хуже едких речей.

— Мне нужно поразмыслить, — решил он.

Решил — и рванул к входной двери. Распахнул её, впуская в трапезную морозный воздух, и выскользнул во двор. Раздался хлопок, затем громкий «плюх». Видимо, с козырька над крыльцом упал ком снега.

— Даруйте ему время, моя леди, — Глендауэр медленно встал и вытянулся во весь свой немалый рост. — Промедления чреваты — сознаю. Но Малахит ныне пребывает в плену смешанных чувств. Полагаю, он жаждет предвосхитить возможные последствия. Как бы там ни было, речь ведётся о его теле.

— Да.

Глен знал Олеандра лучше прочих. По их венам не текла одна кровь, но они — названные братья. Порой они понимали друг друга даже не с полуслова — с полувзгляда. Они росли вместе и всегда, за исключением недолгой поры, ладили, несмотря на разницу в возрасте. Глен старше Олеандра на шесть или семь лет.

— Боги… — Эсфирь растёрла горящие щёки, стоило Глену уплыть на кухню бесшумной тенью.

Блуждавший взгляд уцепился за золотой волос, валявшийся у ног. Опять! Это уже пятый найденный волос.

Откуда они сыплются?

[1] Танатос — олицетворение Смерти (Погибели). Её воплощение.

Глава 2. Двоедушие

Чем дольше Эсфирь размышляла о возможных последствиях, тем глубже когти страха впивались в сердце. Она поторопилась. Воодушевление от осознания, что для Инайи нашёлся выход, затенило мысли о благополучии Олеандра.

Как двоедушие повлияет на Олеандра? Его разум выдержит? Тело устоит, но кто станет его хозяином?

Одно вместилище. Два духа. Никто ранее не проворачивал столь отчаянную затею. Может, и Эсфирь не стоит пробовать? Возомнила себя невесть кем! Решила поиграться с переселением душ, с жизнью и смертью.

Не слишком ли много Эсфирь на себя берёт? В конце концов, она не богиня. Она Погибель. Её удел — успокаивать и провожать павших. Душам положено отлетать в Катартирио, искать пути к вечной свободе и уходить. Нельзя извращать незыблемые порядки и пытаться запихнуть дух умершего в живое тело.

А ежели Олеандр пострадает? А ежели Эсфирь навредит и ему, и Инайе? Вопросы кружили в голове кусачими мошками. Ворот туники вдруг сделался слишком тугим, горло словно овила колючая лоза.

Теребя найденный в трапезной золотой волос, Эсфирь стояла в покоях у распахнутого окна, глядела во двор и маялась, как неприкаянная душа в Катартирио.

Светало. Погасли далёкие синие огни. В Танглей не жаловали шум. Местные жители даже на повышенных тонах разговаривали весьма редко. Манеры превыше всего! Но ночью, когда водники вели быт, до слуха порой долетало эхо голосов. Ныне же по селению растеклась тишина. Единственным звуком, который теперь удавалось услышать, было бульканье горячего источника за стеной дома.

За высокой каменной оградой, опоясывавшей территорию поместья, скалились огромные острые ледники, из-за чего казалось, что жилище Глена расположено у необъятной зубастой пасти. Над заснеженным двором призрачно качались струи пара, помигивавшие оседающими снежинками.

— Боги… — Парок от выдоха взвился перед лицом Эсфирь.

Откопать бы хотя бы один осколок разбитого прошлого! Она ведь не забыла, в глубинах памяти прятались воспоминания. Хранились в закоулках головы нескладными мятыми обрывками — будто дитя со злости разорвало листок на множество неровных кусочков. Но всё равно эти несуразные обрывки вспыхивали во снах видениями — до того яркими и живыми, что, проснувшись, Эсфирь не сразу понимала, где находится. Действительность раздваивалась, путая сон и явь.

Иногда Эсфирь снились Морионовые скалы — чёрное и похожее на распахнутые крылья пристанище эребов, укрытое полупрозрачным тёмным куполом. Порой она летела во снах сквозь дым и пламя, ища кого-то… Кого-то важного!

Что это, если не тени воспоминаний?

— Прошу прощения… — Ледяной голос ворвался в мысли, и те испуганно разбежались по углам.

Повеяло холодом. Эсфирь всполошилась и обернулась:

— Снежок?..

— Я стучал, — придерживая дверь, Глен переступил порог, — но раздумья, похоже, пленили тебя, и стук мой не сумел прорваться сквозь их паутины. Я не смог отдаться во власть сновидений, и тебя, как видно, настигла столь же печальная участь.

— Не могу не думать об Инайе и Олеандре, — призналась Эсфирь. — Всё пытаюсь понять, чем может аукнуться затея с двоедушием.

Она судорожно вздохнула и оглядела Глена с головы до ног. С первого взгляда он казался рядовым океанидом — белые кожа и длинные волосы, дышащее холодом тело и растущая из предплечий чешуя цвета снега, — но при ближайшем рассмотрении многие заметили бы следы смешанной крови. Глендауэр — гибрид океанида и наяды. Глаза у него разноцветные, а чешуйки с сероватым отливом.

— Смотри! — Эсфирь подступила и протянула золотой волос. — Нашла ночью в трапезной.

Тонкие белые пальцы сомкнулись на волосе. Глен подхватил его. Покрутил.

— Сей волос всегда был такого размера? — И посмотрел на Эсфирь столь резко, что она подскочила. — Вы… Ты не обрывала его?

— Нет. — Она мотнула головой.

— Он короткий. Как и первый.

А ведь правда! Перья на крыльях Эсфирь приподнялись. Она метнулась к тумбе у ложа. Выдвинула ящик и вытащила из него незамысловатую деревянную шкатулку. Подцепленная когтём крышка поднялась. Внутри на синем шёлковом настиле лежали четыре найденных прежде золотых волоса, но только три из них можно было несколько раз обернуть вокруг запястья. Четвертый волос — короткий — совпадал по размеру с пятым, недавно подобранным в трапезной.

— Их сияние тоже отличается, — Эсфирь ощутила, как макушку обдало морозцем: Глен уже высился за спиной. — Дай мне последнюю волосинку!

Бледная ладонь зависла сбоку. Эсфирь стянула с неё волос и бережно положила в шкатулку. Теперь в той покоились в ряд пять волосков: три длинных и два коротких. По стрежням длинных словно текло растопленное золото, щедро делившееся светом. Короткие же почти утратили сияние: не присмотришься — не заметишь, что в них ещё борются за жизнь затухающие золотые искры.

— О чём нам говорят эти отличия? — озадачилась Эсфирь. — Волосы сыплются с двух голов? Или с одной, но с разных мест?

— Не ведаю, — донеслось из-за плеча.

— И я не ведаю, — Эсфирь захлопнула шкатулку, сунула в ящик и снова отошла к окну, преследуемая настойчивым холодком.

Захотелось вернуться в то прошлое, когда Эсфирь очнулась у леса Барклей, помня лишь своё имя. Тогда её везде подстерегали капканы, потеря воспоминаний тяготила, но мир и существа вокруг казались загадками, а возникавшие вопросы подогревали интерес. Потом уж понеслись неразбериха и суматоха. Потом полилась кровь. Эсфирь вляпалась в дриадские разборки, вляпалась в разборки океанидов, фениксов и граядов. В голову постучало осознание, что мир — поле вечной брани. Все так и жаждали покромсать друг друга. Всюду боль и ложь, страх и ненависть, вражда и распри.

Тайны-тайны-тайны… Эсфирь нащупывала ответы, но они порождали ещё больше вопросов. А теперь вопросов накопилось столько, что они зависли грязной тенью на пути к безмятежности.

Куда бежать? За что хвататься?

В душах Эсфирь, Олеандра и Глена заточены непонятные Осколки — серый, белый и чёрный. Откуда взялись эти осколки? Они — нечто единое и невозможно сильное. Но что они такое? Видят боги, лучше бы Эсфирь о них не знала. Лучше бы Олеандр не встречал на пути плеяда-провидца. И лучше бы тот не рассказывал ему о госпоже Судьбе, надумавшей очистить и разрушить мир.

Осколки нужны Судьбе. Но на кой они ей сдались? Может, провидец что-то напутал? Он ведь читал будущее по звездам, а их, как выразился Олеандр, весьма сложно призвать к ответу за сомнительный трёп.

С другой стороны, волосы откуда-то падали. Золотые волосы мойр, такие волосы ещё называли Нитями Судьбы. А сами мойры величали себя слугами Судьбы — Золотой леди. Не упоминая уже, что первый короткий волос нашёлся в книге сказок под названием «Три Осколка», которую написал не кто иной, как Инайя.

Много совпадений. Слишком много.

— Инайя написал книгу «Три осколка», — разрушила безмолвие Эсфирь. — Значит, осколки существовали в древности.

— Истинно, — откликнулся Глен.

— Но мы не отыскали в книге ответ на вопрос, что эти осколки такое. Возможно, на этот вопрос не смогли ответить даже эребы и гемеры. Даже Инайя. Как думаешь, он поэтому не дописал книгу?

— Не возьмусь судить.

— О-ох… — Эсфирь снова поглядела во двор.

Раннее утро. В это волшебное время солнце иной раз окрашивало небосвод в розовато-красные тона. Танглеевцам не приходился по нраву алый рассвет, они называли его кровавым вестником невзгод, но Эсфирь не видела в нём дурного предзнаменования. Она любовалась. Иногда намеренно бежала к окну, чтобы не упустить возможное чудо.

Раньше бежала. Не теперь, когда небо день ото дня напоминало грязно-серый тучный навес.

— Хочется покоя, да ветер не прекращается… — выдохнул Глен, и Эсфирь грустно улыбнулась.

Дверь скрипнула. В покои твёрдым шагом ступил Олеандр. Одинокая свеча на тумбе давала слишком мало света, и мрак скрадывал черты смуглого лица. Только на плече чёрного дублета резко выступало из тьмы серебряное шитьё — десятки скрещенных игл, неизменный символ Танглей.

— Я готов рискнуть, — хрипло возвестил Олеандр.

От сути брошенных слов сделалось страшно. В спустившейся тишине сердце отбивало удары. Эсфирь не ведала, что сказать. Озвучить опасения? Олеандр не дурак. Он уже поразмыслил о последствиях двоедушия, и его рассуждения, скорее всего, утекли куда дальше. И Глен поразмыслил. Всё уже обдумано тремя головами. И никто не смог нащупать однозначно верного решения.

Так стоит ли передавать одни и те же страхи из уст в уста?

— Я возьму в Катартирио только Листочка, — Эсфирь покосилась на Глена. — Чтобы не отвлекаться на тебя.

— Добро. — Глен отплыл к ложу.

— Явись, друг и враг всего живого, оружие мира сего, отец смерти! — Призыв Эсфирь тёплой дымкой заструился в воздухе.

Пальцы левой руки сомкнулись на рукояти появившегося клевца. Запястье правой окольцевала сотканная из чар белая нить. Её свободный конец удлинился и опутал руку Олеандра. Нить связала его с Эсфирь и как бы проложила мост между спрятанными в них Осколками. Благодаря связи Осколков пристанище мёртвых всегда воспринимало Глена и Олеандра как часть Погибели.

Удар клевца по полу — и громовой рокот встряхнул поместье. Исчез Глендауэр. Ненавистная серость пожрала краски и затянула покои.

Олеандр и Эсфирь ненадолго встретились взглядами, и ей снова стало не по себе. Благо налёт хладнокровия живо прилип. И Эсфирь мысленно поблагодарила Катартирио, резво прихлопнувшее волнения.

Связующая белая нить извивалась и дрожала. Анку не видать. Где она?

— Не томи. — Олеандр ждал, уставившись в скат балдахина.

Второй удар клевца. Снова громовой шум. Мимолётное движение в воздухе. Щелчки, с которыми перед Эсфирь начал сшиваться призванный Инайя. Шарик света — дух — рос, заново отращивая конечности и разливая мерцающий свет.

Должно быть, при жизни Инайе ничего не стоило осветить целое поместье. Никакие свечи и очаги не нужны!

За спиной Инайи раскрылись и поникли лысоватые крылья. Жуткое зрелище! Будто часть ветвей на дереве поломалась и лишилась листвы. Неглубокие порезы, полученные при жизни, кривыми полосами исчертили шею повыше ворота. На груди, животе и ладонях обозначились колотые раны.

— Прежде я не сталкивался с подобными увечьями, — недавно поделился смутными соображениями Глен. — И всё же рискну предположить, что в гибели Инайи повинны стрелы, толстые и весьма необычные, ибо кожу вокруг ран словно обожгло.

Верен ли сей вывод? Сложно судить, когда речь ведётся о духе.

Потрёпанный Инайя висел рядом. То и дело из виду пропадали крылья или руки. Эсфирь отвела взор. Снова взглянула на брата — и неожиданный тычок воспоминаний вырвал её из реальности и кинул в дымную темень прошлого.

Вокруг сверкали белые и алые вспышки чар, двигались среди огненных всполохов пыльные клубки дерущихся, полные душераздирающих криков и звона клинков. В свете молний искрились бесчисленные лужи и кляксы крови на далёкой земле. Видимое пропадало, смазывалось и крошилось. Но Эсфирь хватило ума понять, что она летит, разрезая крыльями ночь.

Картинка мигнула. Вновь обрела чёткость — и Эсфирь увидела дымящееся тело Инайи. Исколотое длинными стрелами, словно сотканными из слепящего света, оно с бешеной скоростью неслось к земле, теряя обугленные перья.

— Нет-нет-нет… — в бреду зашептала Эсфирь и прокричала: — Нет! Ты не умер!

Она рванула за падающим Инайей, ускоряясь с каждым придушенным вздохом, с каждым взмахом крыльев.

— Азель! — проорал кто-то.

И позади Эсфирь, мнилось, разверзлись адские бездны. Тучный потолок вспыхнул заревом поднебесных пожаров, и дикие визги разорвали ночь.

Видимое вновь рассыпалось и склеилось из дрожащих обрывков. Эсфирь пьяным мотыльком завертелась в перенасыщенном чарами воздухе. Снова выцепила взглядом Инайю. Целиком выпачканный в крови, он уже покоился на земле между двумя широкими дымящимися рытвинами. Лежал, раскинув руки. Две длинные стрелы прошили ладони и пригвоздили к почве.

Кровь продолжала заливать Инайю. Рядом валялся заляпанный алым шлем, украшенный трепещущими крыльями.

— Ты не спасёшь его! — прилетел из-за плеча крик.

— Ты собираешься его спасать? — шарахнул по слуху вопль Олеандра.

И видение схлынуло. Остался лишь ком горечи, тающий в глотке. Это и впрямь были стрелы, — Эсфирь моргнула. В двух шагах, опустив голову, стоял на коленях Инайя. Крылья распластались за его спиной рваными опахалами.

Ну точно отжившая своё кукла с обрезанными верёвками!

— Да, — запоздало пробубнила Эсфирь. — Собираюсь.

Снова.

— Слышала, что я сказал ранее? — Силуэт Олеандра едва различался за духом, охваченным сиянием. — Возможно, Белый Осколок не даст моему телу разрушиться под давлением гемерской души. Но душа Инайи… Его раны…

Назойливый стук в ушах заглушал некоторые слова. Эсфирь гнала его прочь, силилась собраться с мыслями, но те раз за разом возвращались к залитому кровью Инайе из прошлого.

— …Они… Я не уверен… На мне… Проявиться…

— Давай просто закончим начатое, — Эсфирь расправила плечи.

Третий удар клевца, и дух Инайи взлетел и сжался в пучок света. Повинуясь безмолвному приказу, рванул к Олеандру и впитался в грудь. Всё случилось до того быстро, что Олеандр и пискнуть не успел. Вскинул голову. И Эсфирь прожёг взгляд малахитовых глаз, явно не веривших, что слияние произошло.

— Ну как? — уточнила она, когда стук в ушах поутих. — Что чувствуешь?

Откликом послужил изумлённый вздох.

Катартирио мешает, — осознала Эсфирь. Четвёртый удар клевца — и краски вернулись, свет неожиданно померк. Покои заволокло густым туманом. Что за ерунда? Эсфирь не видела ничего дальше двух шагов. Под ногами шелестели осколки льда. Бешено хлопали ставни — вот-вот сорвутся с петель.

Где-то в отдалении звенели надрывные голоса слуг.

— Разразилась буря! — раздался невесть откуда крик Глена.

Порыв морозного ветра набросился на Эсфирь. Толкнул и пробрал до костей, оторопью мурашек проносясь по телу. Она впечаталась в стену и выронила клевец. Резкая боль в крыле опалила холодом.

Балдахин, недавно спокойно прикрывавший ложе, вздымался крыльями, оголяя мутный скелет ложа.

Листочек…

— Олеандр!

Где он? Почему не отзывается?

— Олеандр?! — Эсфирь поковыляла к нему, с трудом волоча влёт окоченевшие ноги.

Белая нить, до сих пор связывавшая две руки, подсказывала направление. Зарницы вспыхивали в каплях крови на полу, тоже указывавших путь.

Эсфирь нашла Олеандр. Упала подле него на колени. Он сидел, привалившись плечом к книжному шкафу. Ни живой ни мёртвый. В окружении раскиданных книг. По смуглым пальцам, мёртвой хваткой вцепившимся в дублет на груди, текла кровь. Её пятна множились на одеянии в разных местах и набухали.

Раны Инайи?!

— Так и знал… — Олеандр кашлянул, и Эсфирь окропило алыми брызгами.

Глава 3. Расплата

По покоям расползался мороз. Крепчал. С хрустом сжимал полки и тумбы, оглаживал ложе и меховые шкуры на полу.

Крылья онемели. Руки онемели. Ветер врезался в тело. Эсфирь шатало, как судно во время урагана, ещё один порыв — и встанет на рога. Она взирала на истекающего кровью Олеандра и дрожала то ли от холода, то ли от осознания, что история повторяется, пусть и при других обстоятельствах.

В прошлом Эсфирь не спасла Инайю. Он погиб. А теперь на её руках погибал Олеандр.

Прекращай таращиться на него, сделай хоть что-нибудь! — орал внутренний голос, но Эсфирь даже вздохнуть толком не могла. От промозглого воздуха, втягиваемого в лёгкие, все кости будто раз за разом превращались в ледяные палки и раскалывались. Лютый холод бил в голову и отуплял.

Эсфирь хотела замёрзнуть. Хотела, чтобы морозный поток хлынул прямиком в сердце и…

… И всё! Конец!

За спиной Олеандра обозначились очертания призрачных крыльев, потрёпанных и изрядно облысевших. Миг — и крылья уплотнились и отрастили настоящие перья, треть повисла на погнутых стержнях.

Веки Олеандра сомкнулись. Пальцы, сжимавшие дублет на груди, ослабли, проскользили по животу и легли у бедра. Стук, с которым окровавленная ладонь встретилась с полом, ударом молота отразился в ушах, и Эсфирь очнулась — точно кто-то взял её за ворот и встряхнул, смахивая изморозь с заледеневших мыслей.

Я целительница или нет, чтоб меня хины забодали?! — Она закатала рукава. Инстинкты и зрение обострились, позволяя заглянуть в глубины чужой плоти и прочувствовать обжигающий жар душ... Души?!

У Олеандра одна душа? Да быть такого не может!

Что-то тут нечисто. Прежде Эсфирь ощупывала дух Олеандра, и тогда он не обладал аурой, солнечным коконом обволакивавшей сердце. Столь тёплое чувство навевала душа Инайи. Она приклеилась к духу Олеандра и затмила его. Точно!

— Снеж!.. — заикнулась Эсфирь и осеклась.

Глендауэр уже вбежал в покои. Застыл, и она выхватила из тумана светящиеся разноцветные глаза.

Взглядом дала понять, что всё плохо, и пискнула:

— Убери ветер!

И Глен рванул к окну. Пока он захлопывал взбесившиеся ставни, Эсфирь лихорадочно размышляла. Рассудила, что сперва нужно рассадить души, а уж потом залечивать раны. Ветра больше не норовили перевернуть её с ног на голову. Тьма окружила, но ненадолго. Глен вырос рядом и наколдовал два серебристых огонька. Они подпрыгнули к потолку и осветили сидящего у шкафа Олеандра.

— Ты нужен мне для страховки. — От левого запястья Эсфирь к Глену протянулась чёрная нить и овила его предплечье.

От правого же до сих пор отходила белая нить, связывавшая Эсфирь с Олеандром.

— Могу помочь? — вопросил Глен.

— Нет. Здесь справлюсь лишь я.

Эсфирь сглотнула, прижала ладонь к груди Олеандра и закрыла глаза. Внутреннее око устремилось во мрак, в сердце которого горели живым огнём два духа. Эсфирь мысленно потянулась к ним и тут же отпрянула. Вовремя. Боль, хранимая в душах, не успела резануть по и без того надорванным нервам.

К счастью, два духа склеились не намертво. Просто устроились слишком близко, соединённые короткой тонкой паутиной.

С пальцев Эсфирь потекли белёсые чары. Впитываясь в тело Олеандра, они виток за витком убегали во мрак, подбирались к душам и ныряли в узкий зазор между ними, чтобы расстричь паутину.

Действо можно было сравнить с разрезанием швов между двумя непрочно сшитыми кусочками шёлка.

Первый стежок, второй, пятый, десятый… Крылья за спиной Олеандра угасли. Души разлепились, и Эсфирь поспешила оттолкнуть их друг от друга и рассадить. Хотела бы упиться первой победой, но время поджимало. Эсфирь снова призвала чары, и световой кокон, несущий исцеление, накрыл её и Олеандра, вырос и уплотнился неспешно, с такой неуместной сейчас опаской.

Помимо чар гемеры, в Эсфирь теплились чары эребы. Самое ужасное для неё — потерять способность мыслить трезво, даровать власть двум сущностям в ней, позволить им объединиться и пробудить звериную жестокость. Эсфирь разжигала колдовство осторожно, но желание хватать и потрошить всё равно отравляло. Потоки чар смешивались и давили, норовя уронить её в капкан безумия.

По связующей чёрной нити она направила мешающие чары к Глену. Помогло. Разум прояснился.

Со стен и потолка кокона сыпалась целительная пыльца, проходила сквозь штаны и дублет Олеандра и таяла в теле. Но глубокие увечья зарастали столь неохотно, что Эсфирь хотелось плюнуть на всё, взять принадлежности для шитья и наспех заштопать раны. Целительство всегда тяжело ей давалось, но никогда прежде призраки возможной неудачи не внушали столь тошнотворный ужас.

На пальцах, комкавших дублет Олеандра, поблескивали жирные мазки крови. Эсфирь буравила взглядом раскиданные книги, не понимая одного: почему раны так плохо затягиваются? Думай-думай-думай! — приказывала себе она. — И не смей рыдать! Если начнёшь разводить сопли, размякнешь, и Олеандр умрёт!

В чём проблема? Наверное, в тех странных стрелах, которые погубили Инайю. Они необычные. И увечья от них необычные, но всё же нехотя поддающиеся давлению целителя. А раз так…

Нужно больше чар! Целая прорва! Ещё ведь кровь надо восполнить и собрать пару сломанных костей!

Ты не спасёшь его! — Чей-то крик из далёкого прошлого прозвонил в памяти.

— Заткнись! — рявкнула Эсфирь.

И воззвала к Трём Осколкам, моля их о помощи. Помогите-помогите-помогите! — билась в голове единственная мысль. Как вдруг связующие белая и чёрная нити растолстели и заволновались. Сознание словно поделилось натрое. Эсфирь оставалась на месте, но в то же время видела световой кокон глазами стоящего позади Глена, видела тьму глазами Олеандра, спрятанными под веками.

В тело небесным громом обрушились силы. Белое целительное пламя охватило руку Эсфирь до локтя и скаталось, как скатывается длинная перчатка, соскочило с кончиков пальцев и вторглось в тело Олеандра. В один миг он подсветился изнутри, в другой — проехался плечом по шкафу и лёг на полу. Эсфирь, до сей поры стоявшая на коленях, упала на бедро и смахнула со лба насквозь мокрые от пота кудри.

Кокон почернел и погас. Потухли белая и чёрная нити.

— Снежок!.. — Эсфирь не договорила, но Глендауэр всё понял и внял бессловесной просьбе.

Подскочил и присел на корточки подле Олеандра. Расстегнул его дублет и рубаху и оголил смуглые грудь и живот. Кожа чиста. Ни царапинки! Широкие колотые раны на ладонях тоже испарились без следа. Олеандр не пришёл в себя, по его губам и подбородку размазалась кровь, но он дышал.

Он выжил.

— Обошлось, — заключил Глен, и Эсфирь со свистом выдохнула.

Она не ведала, что творилось снаружи. Могла лишь предполагать, что разразившийся ураган сдёрнул с танглеевцев пелену сна и согнал их с кроватей. Само собой, океаниды-воины окунулись в битву со взбесившейся стихией. Думается, Глен отлучался как раз для того, чтобы отдать стражам приказ.

Эсфирь провела ладонью по заиндевелому полу, со шорохом отодвигая заброшенные ветром градины. И скрипнула зубами — в полушаге от образовавшейся кучки льда покоился длинный золотой волос.

Радость от осознания, что Олеандр исцелён, придушил гнев. Если бы по венам Эсфирь текли огненные чары, она сожгла бы клятый волос. Он бесил. Напоминал метку, оставленную душегубом на месте убийства.

— С твоего позволения, я перенесу Малахита в соседние покои, — прожурчал Глен, и в сердце Эсфирь словно упали крохотные льдинки.

Кряхтя и пошатываясь, она собрала руки и ноги и встала с пола:

— Ему нужно поспать. Наверное, до вечера проспит. Если не дольше…

Больше она не произнесла ни слова. Знала, если снова заговорит — завоет орфом и разрыдается.

Под приглушённый свист ветра, долбившего по ставням, Глен подхватил Олеандра и уплыл в коридор. Эсфирь ущипнула себя, чтобы убедиться, что не очутилась в кошмаре, где её жизнь вывернулась наизнанку. Хотелось пинать путавшиеся под ногами книги. И бить кулаками по стене. И клясть на чём на свет стоит свою же никчёмную память, на дне которой крылись нужные воспоминания.

Благо туман чуть развеялся. Хотя лучше бы он висел непроглядным полотном. Кровь и разруха, разруха и кровь. Покои навевали мысли о покинутом поле брани. Сорванный балдахин громоздился на ложе огромной скомканной тряпкой, припорошённой осколками льда и снежной пылью. Тумба, выпятив ящики, лежала на боку возле выплюнувшего свечи серебряного подсвечника.

Книги и чашки. Сабли и копья. Статуэтки и вешалки. Всюду валялась изукрашенная морозными узорами утварь и клинки. К счастью, бюст на постаменте уцелел. Отблески огней, сотворённых Гленом, прыгали по благородному мраморному лицу с густой бородой и подчёркивали его холодность и непоколебимость.

Ваухан — былой владыка Танглей, прозванный Тенью Океана. Дед Глена.

— Прощу прощения. — Последние силы Эсфирь вложила в поклон бюсту.

Подковыляла к ложу, стянула с него балдахин, не обращая внимания на звон осыпавшихся на пол ледяных осколков, и упала лицом на подушку. Сон мгновенно обнял и увлёк в царство забвения.

***

Эсфирь разбудил подозрительный шорох. Она разлепила веки и обнаружила себя лежащей на синих шелковых простынях. Увесистые меховые шкуры придавливали тело к ложу. Небо — силин — шуршал снежком, гоняя его по полу. Ни тумана, ни бардака. В нише в стене горел очаг, изливая мягкий холодный свет.

Похоже, пока Эсфирь предавалась сну, Глен перенёс её в другие покои. Даже смыл кровь с её рук и когтей.

Кажется, уже ночь. И ураган перестал буйствовать — ветер больше не ломился в ставни.

— Небо… — Голос звучал хрипло и глухо, будто Эсфирь полдня кричала. — И где тебя лапы носили?

Она приподнялась на локте, села и выбралась из-под шкур. Лежать под ними — всё равно что запекаться в растопленной печи.

Подогнанный мохнатой лапой снежок стукнулся о стену. Взгляд огромных глаз-блюдец устремился к Эсфирь. Небо плюхнулся на задок и зашевелил рожками, как бы говоря: «Со мной всё в порядке, не о чем переживать».

Этот зверь всех нас переживет, — промчались в памяти слова Олеандра. — Даже со дна океана ухитрится выплыть.

В потешных речах ютилась крупица правды. Небо и впрямь умудрялся выживать в страшных схватках, где не выживали виртуозные бойцы. Эсфирь постоянно его теряла. Не сосчитать, сколько раз думала, что он погиб. Но потом он, целый и невредимый, объявлялся и как ни в чём не бывало запрыгивал на плечо.

Жизнь на севере изменила Небо. Теперь он мог похвалиться роскошной шубкой. Он распушился и превратился в лохматый голубой шар. Оброс шерстью столь густо, что даже кожистые лапы пропали из виду.

— Пожалуйста, больше не броди невесть где, — буркнула Эсфирь, зыркнув на Небо, и спустила ноги на пол.

То ли Глен, то ли слуги оставили на стуле у ложа чистые тунику и портки. Эсфирь переоделась, натянула сапоги и пошатнулась. Голова кружилась, а вместе с ней кружились и покои. Перед глазами маячили чёрные точки. Надеясь от них избавиться, Эсфирь потёрла веки, но стало только хуже.

Да и плевать! Она и на ощупь найдет Олеандра. Его срочно нужно проведать!

На дрожащих ногах она подплелась к двери и распахнула её.

— Ой! — воскликнул преградивший дорогу.

Эсфирь моргнула раз, другой. И наконец рассмотрела юную сестрицу Глена, застывшую у порога со вскинутым кулаком. Большие глазёнки на бледном лице глядели в пол. На плечах Лин лежали две взъерошенные светлые косицы, отливавшие серебром.

— Прошу прощения. — Она отступила на пару шагов. Разжала кулак и тронула вышитую на серой тунике снежинку. — Я хотела постучать. Слышала, как ты шипела на Небо. Благой ночи!

— Благой ночи, — Эсфирь встряхнулась. — С тобой всё в порядке?

— Истинно, — Лин перекатилась с носков на пятки, смущённо улыбаясь. — Я у подруги гостила, когда грянула буря. Мы намеревались предаться сну, как вдруг гром сотряс селение, похолодало и снег повалил. Я сперва решила, что на Танглей напали, и братец мой породил шторм с помощью посоха Дэлмара. Не ведала, что буря может нагрянуть столь внезапно. Удивительно!

— Да уж… — Эсфирь-то как раз уже наблюдала подобное в лесу Барклей.

Ураган распоясался, когда она пыталась исцелить раны Рубина и укрепить в его теле душу, отчаянно стремившуюся в Катартирио.

— Благо к полудню всё стихло, — добавила Лин. — За мной Глени пришёл и сопроводил в поместье. Велел не тревожить тебя и господина Олеандра.

— Олеандр?..

— Пребывает во власти сновидений, — ответила Лин на непрозвучавший вопрос. — А брат мой отлучился. Не поведал куда.

Она сунула руку в карман штанов, вытащила пахнувший морозом белый конверт и вручила Эсфирь.

— Из дворца доставили, — пояснила Лин. — Посыльный наказал передать письмо либо тебе, либо братцу, либо господину Олеандру.

— Хм-м… — Эсфирь вскрыла конверт когтём и вызволила из него белый листок.

Развернула.

Давеча каратели отыскали тайник Камуса и обнаружили в нём весьма любопытные вещицы и записи о Трёх Осколках.

Наведайтесь во дворец.

Лета́.