Три культиста. 15 - 16 годы.

Пролог. Легенда о Титанах.

Задолго до начала отсчёта, в самой гуще бесконечного мрака родилась звезда. Она была настолько яркой, что тьма начала расступаться. Свет звезды пробудил разум этой живой тьмы, которая дала ей имя — Айтар. Она многие тысячи лет не приближалась к звезде, ожидая угасания той, кто потревожил вечный сон мрака. Однако, этого не случилось. Мрак собрал все свои силы и ударил по своей обидчице, однако сцепившись с Айтар, он не смог более освободится из хватки света. Их борьба длилась тысячи лет до тех, пор пока им не удалось разорвать оковы друг друга.

В ходе бесконечной схватки, они отдалились, но не смогли усмирить свой гнев. Из самого тёмного участка вселенной в сторону Айтар направился сгусток чёрной как смоль энергии, а ему навстречу вырвался луч, постепенно истощая звезду. На их пути были семь миров, которые изменились до неузнаваемости под влиянием света или тьмы. Во время этого противостояния от Айтар отделился самый яркий сгусток, который позже стал путевой звездой по имени Аннурилас.

Первый мир — Теллин. Чёрная планета, покрытая негасимым пламенем. Как бесформенная тьма вселенной ни старалась погасить его, у неё не выходило.

Второй мир — Вайен. Свет на нём не смог обрести формы, потому метался и создавал бесчисленные и разнонаправленные потоки тёплого воздуха.

Третий мир — Клайен. Мир, заполненный водой. Она выкипает у поверхности, а потом ледяным дождём возвращается обратно.

Пятый мир — Телх. Безжизненная планета, чёрное пламя которой не испускает, а поглощает свет.

Шестой мир — Оманрот. Планета, терзаемая бесконечными грозами.

Седьмой мир — Наал. Полупрозрачная серебряная планета. Считается, что она состоит из чего-то вроде «Драконьего стекла».

Четвёртый мир является таковым лишь по порядку, однако он последний из созданных. На нём тьма со светом встретились и смешались. Имя ему — Граслинд.

Свет и тьма удерживали друг друга до тех пор, пока не стали единым целым. Они лишились собственного я, а высвобожденная энергия подарила миру воду. Немногочисленные острова покрылись растительностью и наполнили воздухом лёгкие первых жителей поверхности. Суши становилось больше, а на полюсах появились ледяные шапки. Единому сознанию юного мира не хватило сил, чтобы его покинуть и вернуться в лоно бескрайнего мрака. Оно металось сотни лет, пока не разделилось вновь. Из вод одного океана вышел Светлый Титан с тёмной аурой, а из вод противоположного ему Тёмный Титан со светлой аурой.

Они бесцельно бродили по Граслинду, пока не задались вопросом — а есть ли на нём иная жизнь? Опустив головы они увидели созданий, которых нарекли Гаопами из-за издаваемых ими звуков. Тогда впервые их посетила мысль о создании новой, не похожей на этих существ жизни.

Светлый Титан создал Грондов и Эндаров. Первые были похожи на одноглазых великанов, первых разумных существ, способных влиять на окружающий мир, подстраивая его под себя. Это были огромные антропоморфные создания. Неуклюжие, но полностью неуязвимые к разрушительному излучению граслиндского солнца, которое породило Гаопов. Вторые напоминали двуногих крылатых ящеров, которые овладели таким могуществом, что сам брат Светлого им начал завидовать. Эндары должны были разделить небеса с будущими творениями второго титана.

Тёмный Титан в противовес создал Сагузар и Эфиноров — их туловища напоминало Гаопов, однако оба имели крылья. Крылья Сагузар оказались плохо приспособленными к полёту, потому светлый Титан вмешался и наделил их способностью подчинять воздушные потоки. Сагузары покинули материки и поселились на острове Эфорад, крайне редко покидая его пределы. Эфиноры хорошо летали, а также имели три ядовитых хвоста, как у скорпиона. Светлый и Тёмный Титаны совместными усилиями наделили оба вида способностью говорить без слов, лишь усилием воли, чтобы существа смогли найти общий язык с Гаопами и между собой. Эфиноры назвали эту силу Магией Духа, а полёт Сагузар — Магией Воздуха. Эфиноры стали защищать многообразие мира, а Сагузары не покидали остров, который стал для них домом.

Огненное дыхание Эндаров могло изменять золотить горы и обращать воду в сталь. Тёмный Титан исследовал их постоянно скрещивал с Гаопами, так появились слепые и почти беспомощные. Светлый Титан разозлился и решил создать более тёмное существо, чтобы отомстить брату. Среди скал нашёлся камень, покрытый черным мхом, похожим на шерсть, и это натолкнуло колосса на создание Вальдов. Вальды — свирепые хищники, которые рождаются волками, их направляют лишь инстинкты и желание выжить, а сознание приходит лишь с возрастом. Взрослея, они становятся на задние лапы, что вызывает превращение в разумное антропоморфное существо. Несмотря на нрав и животное происхождение, они были миролюбивым народом, но стоило кому-то приблизиться к их территориям, его убивали не раздумывая. Братья долго не разговаривали между собой, а Тёмный тем временем скрещивал оставшихся Эндаров с Вальдами, получая множество полукровок. Из-за этого первородные Эндары вывелись совсем, остались лишь их изуродованные дети — драконы.

Тёмный Титан подначивал светлого на создание расы, которой будет очень сложно выжить в Граслинде, и тот однажды согласился. Он создал из деревьев две расы — Рингваров и Нурринов. Отличались они только глазами и способностями — первые видели своё будущее и имели золотые глаза, а вторые могли управлять флорой и имели изумрудные глаза. Тёмный строго запретил им смешиваться между собой, однако запрет был нарушен. Оба титана разгневались и прокляли обе расы. Рингвары внешне перестали отличаться от Нурринов и потеряли свою способность видеть будущее. Также и многие Нуррины утратили связь с силами природы, их глаза померкли. Однако со временем Светлый Титан смилостивился и родились подряд шесть Златоглазых Нурринов, которых назвали Рингварами Времени, а те Нуррины, что не утратили связь с флорой, стали именоваться Рингварами Природы. Так появились шесть Великих домов, которые стали править новым единым народом. С тех пор воля титанов неустанно чтилась — Великие Дома никогда не связывались друг с другом родственными узами.

Тёмный Титан, тем временем, создал из горных пород Кнурлов. Существа эти были маленькими, но крупного телосложения. Волосатые и неказистые, наполненные способностью плавить металлы своим золотым пламенем, они не любили скрывать верхнюю часть туловища и ходили босиком, что привело к потере чувствительности и затвердению кожи, она стала едва менее прочной, чем драконья. Большая физическая сила и Магия Земли позволили им видоизменять ландшафт. Жить кнурлы предпочли в горах, забираясь все глубже, хотя часть из них не гнушались занимать равнины. Светлый научил этих горных обитателей левитировать.

Тёмный Титан вскипел от ярости. Он завидовал удаче светлого. Темные чувства поглощали его, и он поклялся, что создаст существ, превосходящих самого светлого колосса. Он сделал множество попыток, но они окончились неудачей и привели к созданию Личеров, безобразных существ неспособных к размножению, но заражающих других обращающим вирусом. Они стали угрозой для всех, но разум их покинул не навсегда. Спустя несколько сотен лет личеры ушли в болота и более оттуда не выходили. Светлая аура не дала им стать порождениями тьмы. Малая толика разума в их головах уберегла мир.

На этом попытки не завершились. Тёмный Титан обратился к воде. Он создал из приливной пены и солнечного света Дэрхайлов. Многие из них не отличались разумом, однако разделённые на множество разных видов были единым народом. Они стали агрессивными и свободолюбивыми жителями океанов, что обитали под архипелагами, редко выходя на сушу. Эта раса заинтересовала Светлого Титана, и он заронил в них зерно доброты и любви к окружающему миру. Зерну этому трудно было расти, но отдельные особи становились лучше. Дэрхайлы обладали Магией Воды и могли общаться с другими подводными обитателями.

Тёмный Титан взревел от негодования, когда светлый вмешался в дела его творений. Он начал рыскать по миру в поисках вдохновения и нашёл его довольно быстро. Гигант никогда раньше не видел своего отражения в полный рост, но однажды, гуляя по океану взглянул на него. Тогда он вновь обратился к воде, и, смешав ее с прибрежным песком и солнечным светом, создал людей. Он вложил в них всю свою силу и злобу, они стали отражением его воли. Среди людей было в несколько раз больше темных личностей, чем среди других народов. Все они так или иначе стремились во тьму. Светлый колосс приложил все силы, чтобы сдержать разрушительные порывы этой расы, но удалось это лишь на половину. Люди были лишены Магии, за свой Тёмный нрав.

Мирное сосуществование не продлилось долго. Гронды развязали войну со всеми магами, а Люди с Эфинорами, позже присоединились к войне и Кнурлы, вмешались Драконы и Дэрхайлы. Титаны умоляли народы Граслинда остановиться, но их никто не слушал, и тогда они со всей силы ударили в центр мира и разделили материки. Гронды остались на острове в центре нового океана, Драконы разлетелись, а Дэрхайлы спрятались в морские глубины. Все Вальды остались на восточном материке, который нарекли Вальденротом, а западный был объят туманом, который начал распространяться и дальше, за что получил имя Розенрот.

Туман постепенно поглощал весь мир, и в нем, единым голосом двух Титанов, звучало пророчество:

Народы мира, встаньте на минуту И наш услышьте вопль и стон! Ох хочется опять войны кому-то, Однако ведь безумен он.

Играете с огнём вы, дети наши, От ярости сгораем и стыда. То, что война в помыслах ваших, Вина не наша, но беда!

Услышьте нас, остановите бой, Не то узрите дар запретный, Что нам завещан первородной тьмой, «Туман Забвения» заветный.

И лишь тогда сойдёт туман, Когда родятся двое братьев. Двум непохожим близнецам, Дадим часть силы необъятной!

Один сильнее будет, долго проживёт, Второй после рождения сгинет. Он, умерев, в мир грёз с собой возьмёт О войнах помыслы, что так сильны в вас ныне.

А коли вам страданий и смертей, Вдруг и тогда совсем уж будет мало, Восстанут вновь убийцы средь степей И всех без исключенья покарают!

Так и случилось. Никто точно не знает, сколько времени висел туман и как в то время жили граслиндцы. Он стирал границы между империями, желание воевать и стремление к власти, он ждал, пока родится Обещанный Титанами. Сами Титаны ходили по земле и приглядывали за своими творениями, но однажды, пропали и они. У Тёмного не хватило сил покинуть этот мир, поэтому он растворился в горных породах, а аура его наполнила воды Граслинда, чтобы те в свою очередь помогали людям в их созидательных порывах. Светлый Титан тоже не смог уйти, но из последних сил он вдохнул новую жизнь в погасшие луны — Нирмо и Онара — первая стала золотой, а вторая красной, и свет их пронзал туман, который все слабел. Тёмная аура Светлого Титана породила Эндарморт, считающийся причиной смерти Драконов.

Ещё до полного падения тумана с Вальденрота и Розенрота, некоторые Нуррины прозрели и дали имя каждому небесному телу, о которых им поведали Титаны своей последней волей: планету, ставшую светилом, назвали Теллин; первую планету — Вайен; вторую планету — Клайен; третью планету — Граслинд; четвёртую планету — Телх; пятую планету — Оманрот; шестую планету — Наал. Наступила новая эра, спустя несколько недель на ночном небе стало больше звёзд, а нуррины создали систему летоисчисления. Титаны пророчили явление Среброглазого Нуррина, их слова сбылись, с этого дня и началась история Граслинда. Все без исключения помнили и передавали из уст в уста эту легенду. Драконы и Эфиноры, Сагузары и Дэрхайлы, даже Личеры — стали мифом.

Глава 1. Проповедь и поручение.

Пинотаж. Остров-храм «Детей Титанов», что расположен между полуостровом Хорн и восточным побережьем Розенрота. Основные здания идеально вписывались в ландшафт, а деревня расположилась вокруг на берегу. По структуре он напоминал типичный небольшой человеческий город — фермерское кольцо, ремесленное и Ядро Города с ратушей. Только между ремесленным кольцом и Ядром были разбросаны маленькие уютные кельи монахов, а шпиль главного здания соединялся со скалой в центре острова. Все строения были украшены барельефами со сценами охоты и зооморфными орнаментами, которые под самыми крышами переходили в геометрические или растительные. Причиной тому было основное население — люди.

Храм-остров находился на самообеспечении и не имел почти никакой связи с полуостровом или материком. Монахи и другие жители вели скромный и аскетичный образ жизни. Известным во внешнем мире Пинотаж стал в одиннадцатом году, когда культ начал активное строительство храмов на континенте. Многие культисты равнялись на него, когда возводили свои обители. Однако, это не единственная причина. Именно в одиннадцатом году стали массово появляться те, кого назвали «воскресшими». Люди и не только, которые считались давно погибшими, вдруг начали возвращаться домой. «Дети Титанов» сначала увидели в этом исключительно благо и волю Титанов, но вскоре начали спорить о статусе «воскресших». Многие из них постепенно начинали меняться. У них отрастали рога, тела обретали звериные черты, сильно деформировались голова и стопы — первая становилась бычьей, а вторые превращались в копыта. Мало кто мог подготовиться к такому преображению, поэтому все реагировали по-разному. Кто-то без зазрения совести обращал мутантов в рабство, кто-то убивал или изгонял, а кто-то принимал. Служители Пинотажа выбрали третий путь. Они спокойно слушали странные рассказы таких людей о своём прошлом и о прошлом Граслинда, представление о котором отличалось. По их словам Граслинду было больше четырёх тысяч лет, такие люди отрицали Легенду о создании мира, но монахи смиренно принимали любую критику и сомнения.

Вскоре к мутировавшим «воскресшим» буквально приросло нуррианское слово «аркант», что можно перевести как быкоподобный человек. На остров-храм регулярно прибывали новые и новые арканты, которых селили в южной части фермерского кольца. Её быстро прозвали «морзарием» и отгородили забором. Даже в храме Пинотаж не было единого мнения об аркантах, их роли и дальнейшей судьбе. Под фасадом единства культа рождались противоречия. Многим местным жителям казалось, что их быстро вытеснят новые соседи. Монахи постоянно спорили о них и пытались помочь принять новый облик. Самых буйных представителей новой расы убивали без суда, а кто-то безуспешно пытался найти лекарство и вернуть им прежний облик. Так, в бесконечных спорах прошли целых четыре года. Население «морзария» стало достаточно большим, чтобы дать многим поселенцам повод покинуть остров-храм.

В середине лета, на двадцать четвёртый день месяца Радогира, настоятель храма созвал всех монахов и некоторых аркантов в главный зал для традиционной проповеди. Помещение было просторным, его колонны напоминали собой вечные каменные деревья, подпирающие свод своими кронами. Между ними расположились каменные скамьи, на которых не было ни одного свободного места. Настоятель вошёл последним. Он медленно шествовал по узкому проходу к алтарю — чаше, которую поддерживали на весу две фигуры, символизирующие светлого и тёмного Титанов. Развернувшись лицом к собравшимся, он заговорил:

— Собратья! Дети Граслинда! Давайте вспомним нашу колыбель. Не мирную и ласковую, а рождённую в великом противоборстве! — его голос эхом разнёсся по залу. — Сначала была лишь Вечная Тьма — древнее, мудрое сознание, хранящее покой бездны. И была Айтар — звезда-исполин, чей яростный свет резал мрак. Их встреча была не войной, а вечным танцем, где одно не могло быть без другого! Из отчаяния Тьмы, пожелавшей устоять перед светом, родилась планета Наал, покрытая живой слизью. А из их вечного спора, из радужного луча и луча тёмной энергии, пробивших миры-преграды, родился наш дом — Граслинд! — кто-то из аркантов недоверчиво хмыкнул, но это не смутило настоятеля. — Мы не дети тишины и порядка. Мы — дети великого столкновения! Сама наша почва — это застывшая лава, осыпанная пеплом и омытая ледяным дождём из первых молний. А в этих молниях — статических разрядах, что бегали между небом и землёй, — были заперты сами Светлый и Тёмный Титаны! Они не пришли со звёзд — они родились здесь, из самой сути нашего мира, из его единого, нестабильного сознания! Они — душа Граслинда!

Вдохновлённый взгляд настоятеля скользнул по присутствующим.

— И вот, эти два Колосса, две стороны одной души, начали творить. Взгляните друг на друга! Вспомните тех, кого они сотворили! Грондов-великанов и драконов-эндаров, чтобы величием наполнить землю и небо! Нурринов и рингваров, чья судьба была так переплетена, что даже гнев Титанов не смог их окончательно разделить, породив Великие Дома! Кнурлов, чьи руки и магия земли могут ковать горы и менять ландшафты! Вальдов, чья дикая свобода охраняет границы лесов! Дэрхайлов из пены морской и сагузаров с эфинорами из желания наполнить небо и воду! И, наконец, как своё последнее и самое страстное творение, Тёмный Титан, глядя на своё отражение, создал людей — существ, в чьих сердцах горит тот же огонь, что пылал в его груди! — настоятель вскинул руки к украшенному фресками потолку. — Завет Титанов не был просто словами «живите в мире». Нет! Их завет — это само многообразие! Каждая раса — это мазок кисти на общем полотне, нота в великой симфонии, которую Титаны завещали нам. Они не хотели, чтобы мы были одинаковыми. Они хотели, чтобы мы, такие разные, дополняли друг друга!

Настоятель прислонил ладони друг к другу и приложил их к груди, прежде чем продолжить.

— Но что же мы сделали? Мы забыли урок! Мы смотрим на соседа и видим не брата по Титанам, а чужака. Мы шепчем: «Человек зол по своей природе», «Кнурл груб и неотёсан», «Нуррин слишком горд». Мы выискиваем различия, чтобы оправдать вражду! А ведь это уже было! Война грондов с магами, людей с эфинорами! Мы уже однажды навлекали на себя гнев наших создателей! Мы уже заставляли их «сгорать от ярости и стыда»! И тогда они, чтобы спасти нас от нас же самих, обрушили материки и наслали Туман Забвения! Их пророчество — не пустая угроза с далёкой звезды. Это крик любящих, но отчаявшихся родителей! Этот Туман — не просто пелена. Он — забвение. Забвение нашей истории, наших корней, самой нашей сути. Он стирает границы империй и желание воевать, стирая заодно и память о том, кто мы есть! Мы уже пережили это однажды! Неужели мы хотим, чтобы наши дети вновь родились в тумане, не зная своего прошлого?

Руки основателя раскинулись в объятия, протянутые в первую очередь к присутствующим аркантам.

— Но есть и надежда! Пророчество говорит и о спасении! Оно говорит о двух братьях, Абрасе и Глорине, чьё рождение рассеяло Туман! Один забрал с собой в мир грёз «помыслы о войнах», а другой остался, неся в себе часть силы Титанов. Что это значит для нас? Это значит, что спасение — в жертве и в памяти! Мы должны, как Глорин, взять на себя тяжесть борьбы с враждой внутри себя. И мы должны, как весь Граслинд, помнить. Помнить легенду. Помнить цену, которую заплатили наши предки. Помнить последний вопль Титанов! Давайте же начнём с малого, здесь и сейчас! Пусть кнурл, видя человека, не чуждается его пылкого нрава, а вспомнит, что и тот, и он — творение рук одних и тех же Колоссов. Пусть нуррин, глядя на вальда, уважает его дикую свободу, ибо так задумал Светлый Титан. Пусть человек, видя мага, не завидует его дару, а помнит, что его собственная сила — в страсти и воле, вложенной в него Тёмным Титаном. Мы не можем позволить себе снова впасть в Раздор. Не наша ли вражда разбудит вновь личеров из болот? Не наши ли войны призовут обратно тех, кто «покарает всех без исключения»?

Настоятель прошёл за алтарь и наполнил глубокую тарелку водой из чаши. После этого он вернулся на прежнее место и произнёс завершающие проповедь слова:

— Братья и сестры! Мы — дети взрыва звезды и сгустка тьмы. Мы — народ, рождённый из молнии между небом и землёй. Давайте же жить так, чтобы свет наших лун — золотой Нирмо и красной Онара — освещал не руины былого величия, а процветающий мир, ради которого наши Титаны пожертвовали собой, растворившись в камнях и водах нашего общего дома! Помните Завет! Чтите друг друга! И да не повторится Туман!

После этих слов все присутствующие встали и по очереди подошли отпить глоток из тарелки, а потом вернулись на свои места.

— Помните, что болезнь, которая обращает людей и другие расы в аркантов — проявление гнева Титанов. Мы разочаровали их устроив войну за территории в самом начале новой эры. Мы пробудили драконов шесть лет назад, но не смогли их принять. Эфиноры пришли к нам помощь и их кровь окропила каждый город, каждое растение, подобно благословению и проклятию. Благословение в том, что она подарила жизнь аркантам, а проклятье — в цене за эту жизнь. Кровоточащие небеса привели к появлению этих больных созданий, что это, если не воля Титанов!

Настоятель заметил, что его слова не откликаются в разуме Бенедикта. Бледнокожий блондин с ясными голубыми глазами испытующе смотрел на проповедника, словно его терзали сотни невысказанных сомнений.

— Выскажи свои сомнения Бенедикт! Не терзай себя! — обратился к нему настоятель.

— Как же люди и нуррины, живущие на территории храма? — Бенедикт встал с места и взглядом коснулся всех присутствующих. — Многие из них бегут, потому что морзарий разрастается. Многим кажется, что Пинотаж помогает только аркантам! Особенно после того случая… — его взгляд остановился на одном из аркантов. — Их собрат напал на человека, но его не наказали. Настоятель Дюрсо, это несправедливо!

— Мы все помним, что нападение было случайностью, вызванной бурным течением мутации. — Тон Дюрсо был немного снисходительным.

— Нельзя помогать одним в ущерб другим! — настаивал Бенедикт. — Полагаю все присутствующие, даже арканты, согласны со мной!

Монахи повернули головы к оратору, а потом перевели взгляд на настоятеля. Многие из них кивали, поддерживая Бенедикта.

— По воле Титанов любой жизни нужно дать шанс… — лишь с тенью прежней убеждённости ответил Дюрсо.

— Я с этим не спорю, настоятель! — отозвался Бенедикт. — Мы даём аркантам всё! Кров, питание, возможность безболезненно пережить происходящие с ними изменения! Они заслуживают шанса на хорошую жизнь! Только не в ущерб другим!

— Позвольте! — с места встал Антиох, остроухий юноша с голубыми глазами, нуррин, с кровью человека в жилах. — Я разделяю взгляды настоятеля и большинства присутствующих, но вынужден поддержать Бенедикта. В этом году у многих сложилось впечатление, что Пинотаж помогает только аркантам. Нужно предпринять меры по защите остальных послушников, а также коренных жителей фермерского и ремесленного колец.

Тишина в зале стала звенящей. Слова Антиоха, как нож, разрезали натянутый покров единства. Первым нарушил молчание настоятель Дюрсо. Его голос звучал устало, но твёрдо:

— Меры по защите, брат Антиох? От кого? От тех, кого мы призваны спасти? Разве Завет учит нам возводить стены в сердцах своих?

— Не стены в сердцах, настоятель, а заборы от безумия! — Бенедикт жестами призвал остальных поддержать свои доводы. — Или вы забыли, как аркант Мулгр в прошлом месяце едва не загнал косаря с фермерского кольца в море? Его лишь заперли в келье на неделю! Человек же теперь уехал с острова вместе с семьёй. Мы теряем тех, кто кормит эту обитель!

— Мулгр был в припадке ярости из-за мутации! — парировал Дюрсо. — Его душа боролась с изменением. Разве мы, служители, не должны быть врачами для страждущих душ, а не палачами?

— Врач, настоятель, должен лечить, но также и изолировать буйного больного, чтобы тот не навредил другим в лазарете. — Голос Антиох был спокойным и вкрадчивым. — Никто не говорит о казнях. Мы говорим о порядке. О справедливости, которая есть основа Завета. Какой завет может держаться на страхе одной части паствы перед другой?

В зале послышались одобрительные шёпоты. Дюрсо почувствовал, что почва уходит из-под ног.

— Ты говоришь о страхе, Антиох. — Голос настоятеля дрогнул. — Но Завет призывает побеждать страх любовью и пониманием! Арканты — наши братья, проходящие через величайшее испытание.

— А испытание людей и нурринов, которые видят, как их дом превращается в чужой лазарет? — уверенно возразил Бенедикт. — Их страхи и потери не в счёт? «Чтите друг друга», — сказали вы. Но арканты, многие из которых не помнят себя, не могут чтить нас. А мы, помогая им одной рукой, другой — отталкиваем своих. Где здесь «друг друга»?

— Ты предлагаешь выбрать, кого любить? Это путь к Раздору! — голос Дюрсо сорвался на приглушённый крик, полный отчаяния.

— Никто не предлагает выбирать, настоятель. — Антиох улыбнулся настоятелю, пытаясь приободрить его. — Я предлагаю управлять. Чтобы любовь была действенной, а не губительной. Давайте установим ясные правила для всех. — Он обвёл взглядом присутствующих. — Пусть будет совет из старших монахов, двух старейшин из фермерского и ремесленного колец и двух разумных аркантов, тех, кто сохранил рассудок. Пусть этот совет судит за проступки — будь то аркант или человек. Пусть распределение провизии и работ будет прозрачным и справедливым для всех колец, а не только для морзария. Пусть у аркантов, кроме крова, будут и обязанности — посильный труд под присмотром. Это не изгнание. Это способ укрепить нашу общину.

Из рядов аркантов поднялась крупная фигура с уже почти сформировавшимися рогами. Его голос был хриплым, но речь — членораздельной:

— Я… мы слышим. — Поднявшийся с места Гор кивнул Антиоху. — Многие из нас не хотели этого. Тьма в голове… она приходит. Но когда я в себе, я вижу ваш страх. И мне стыдно. Ваши слова… они правильные. Порядок. Я помогу. Мы поможем усмирять тех, в ком говорит зверь. Но дайте нам шанс не быть только обузой. Дайте работу. Чтобы мы могли… искупить.

Эти слова произвели эффект грома среди ясного неба. Даже Бенедикт смотрел на Горa с изумлением.

— Голос разума… из самого сердца испытания. — Дюрсо коснулся взглядом сначала Антиоха, потом Гора, затем Бенедикта, после чего тяжело вздохнул. — Возможно… возможно, моё рвение ослепило меня. Я так боялся повторить ошибку наших предков — отвергнуть творение Титанов, — что не увидел, как страдают другие их дети. Завет — это гармония. А гармония требует равновесия.

Настоятель выпрямился, вновь обретая почву под ногами.

— Братья. Брат Антиох указал нам не на проблему, а на путь. Брат Бенедикт заставил нас взглянуть правде в глаза. А брат Гор… показал, что даже в самой глубине ярости и смятения от мутации может жить благородство. Да будет так. На следующий «Двулунный глаз» мы соберём Совет Острова, как предложил Антиох. Мы выработаем новые правила. Мы найдём баланс между милосердием и порядком, между помощью страждущим и защитой общины.

В зале воцарилось облегчённое молчание. Спор не выигран и не проигран. Он преобразован. Победила не точка зрения одного человека, а необходимость действия, рождённая из столкновения идеала, справедливости и практического разума. Фактическим архитектором этой победы стал Антиох, предложивший конкретный мост между враждующими берегами. Все начали расходиться, но настоятель жестом попросил Бенедикта и Антиоха остановиться.

— Вот я и нашёл идеальных кандидатов для выполнения одного поручения. — Дюрсо улыбнулся им. — Вы не могли бы сходить к Василевсу, проведать его, предложить опеку и посильную помощь, если нужно. Он уже месяц не выходит из своего барака, плохо питается, порой и вовсе отказывается от еды.

Они остановились, когда большинство монахов уже покинули зал. Слова настоятеля повисли в воздухе. Бенедикт и Антиох переглянулись. В их взгляде читалось удивление, лёгкая досада и понимание того, что их только что мастерски поставили перед фактом.

— Василевс? — переспросил Бенедикт с лёгким вызовом. — «Воскресший» лесничий, что живёт на окраине ремесленного кольца? Тот, чья дочь… — он запнулся, будто подбирая слова.

— Да, Бенедикт. — Лицо Дюрсо вдруг помрачнело. — Того самого Василевса. Чья дочь Ариана пропала на континенте пять лет назад, в Год Кровавых Дождей. И вернулась год спустя… изменённой. Она была среди первых аркантов в нашем морзарии.

Наступила тягостная пауза. Антиох, кажется, понял всё сразу. Его взгляд стал острым, аналитическим.

— И он винит в этом храм. — Констатировал Антиох. — Винит нас. Потому что мы приняли её, а не… не помогли ей стать прежней.

— Он винит Титанов, судьбу, себя. — Отозвался Дюрсо. — Но удобнее всего винить тех, кто рядом. Кто олицетворяет новую реальность, в которой его девочка — чудовище в его глазах.

— И вы хотите, чтобы мы пошли к нему? — Бенедикт сжал кулаки. — После всего, что только что было? После того как я говорил о страхе и несправедливости? Он — живое воплощение этой несправедливости! Его дочь стала аркантирой, а он потерял и её, и, возможно, рассудок. Что мы можем ему предложить? Ещё одну проповедь о Завете?

— Настоятель, это… тонкая задача. — Антиох положил руку на плечо Бенедикта, не отрывая взгляда от Дюрсо. — Вы посылаете нас, двух разумных существ, которые только что оспаривали ваше безоговорочное милосердие, к арканту, который отрицает саму его основу. Это испытание? Или урок?

— Это не испытание. — В глазах Дюрсо читалась усталость. — Это необходимость. Вы оба правы в главном: одной веры мало. Нужны действия, нужна работа с «воскресшими». С их болью, а не с абстракциями. Бенедикт, ты кричал о боли общины. Антиох, ты предложил путь к исцелению. Василевс — это рана на теле нашей общины. — Он сделал шаг к ним навстречу, понижая голос. —Я посылаю вас не как проповедников, а как… целителей. Или разведчиков. Узнайте, жив ли он ещё для этого мира. Несите не слова Титанов, а хлеб, мазь для его старых ран, предложение помочь починить протекающую крышу. Слушайте. Если он будет кричать и проклинать — выслушайте. Это его право.

Бенедикт посмотрел настоятелю прямо в глаза, борясь с собой, после чего нарушил кратковременное молчание:

— Вы хотите, чтобы мы на своей шкуре прочувствовали, во что обходится ваш… наш… Завет. Не в красивых словах в зале, а в грязной, пропахшей отчаянием избе.

— Это логично. — Тихо, больше для себя, произнёс Антиох. — Мы требовали баланса и справедливости. Баланс начинается с самых трудных случаев. С тех, кого проще всего забыть. Василевс — это и есть та самая «другая сторона», которую мы защищали. — Он поднял глаза на Дюрсо. — Мы пойдём. Но не сегодня. Ему, наверное, сообщат, что «двое молодых монахов идут его спасать». Дайте пару дней. Пусть улягутся страсти после сегодняшнего собрания. И мы… нам нужно подготовиться. Не как посланцы, а как соседи.

— Мудро, Антиох. — Кивнул настоятель. — Поступайте, как сочтёте нужным. Отчитайтесь мне… или Совету, когда он будет сформирован. И помните: вы идёте не исправлять его. Вы идёте просто… чтобы он не забыл, что он не один. Даже если он сам этого хочет.

Настоятель ушёл, оставляя их двоих в опустевшем, освещённом вечерним светом зале.

— Он нас переиграл. — Нахмурившийся Бенедикт смотрел в сторону выхода. — С самого начала.

— Конечно. — Ухмыльнулся Антиох. — Он — настоятель. Он знает, что истинная вера проверяется не в споре, а у постели умирающего и на пороге того, кто в тебя плюёт. Ну что, идеальный кандидат? Готов к своей «посильной помощи»?

— Светлый да поможет нам. — Вздохнул Бенедикт. — Ладно. Сначала узнаем всё, что можно, о старике и его дочери. Потом решим, нести ему вино или гвозди для гроба.

— Начнём с гвоздей. Иногда починить крышу — лучшая проповедь, чем все слова о Титанах.

Они вышли из храма в сгущающиеся сумерки, неся с собой тяжесть нового, очень личного поручения, которое оказалось куда страшнее и важнее публичного спора.

Глава 2. История Василевса.

Следующие пару дней Бенедикту и Антиоху ничем не запомнились. Они редко выходили из своих келий в свободной время или гостили друг у друга. Всё же за отведённое на подготовку время они выяснили некоторые детали. Пропавший во время войны за территории Василевс «воскрес» после того, как его одинокая дочь мутировала. Именно на поиски отца она отправлялась на континент. Вернулась девушка уже аркантирой и без него. Он объявился на острове внезапно и отправился в покинутый дом, а дочь тем временем обустраивалась в морзарии.

В назначенный день они подошли к обшарпанному приземистому домику Василевса. Крыша явно протекала, о чём свидетельствовала заметная на ней лужа после дождя. Жил он в типичной землянке, что строили для аркантов. Только стены были не глиняными, а бревенчатыми. Антиох и Бенедикт надели тканевые маски и перчатки, ведь все по-прежнему считают, что мутацией можно заразиться. Они не знали насколько сильно изменился человек по ту сторону двери и стояли перед ней переминаясь с ноги на ногу. Антиох проверил сумку на наличие обезболивающих мазей, те были на месте. Он первым решился постучать.

— Валите! — послышался хриплый крик из-за двери.

Обмениваясь с Бенедиктом взглядом, Антиох постучал снова, на этот раз чуть громче и настойчивее.

— Господин Василевс! Мы из храма. Принесли вам еды и кое-что для хозяйства. Настоятель Дюрсо просил навестить вас. — Произнёс он.

Из-за двери — молчание. Затяжное. Потом послышался тяжёлый, скрипучий звук — будто отодвинули что-то тяжёлое. Щёлкнул засов. Дверь приоткрылась на узкую щель, из которой пахнуло затхлостью, дымом и немытой плотью. В щели мелькнул один глаз — мутный, воспалённый, обведённый глубокими морщинами. Голос был похож на скрип ржавых петель.

— Дюрсо?.. Послал? Чтоб он иссох. — Взгляд Василевса устремился на сумку Антиоха. — Что там? Хлеб? Мясо? Или опять ваши травяные снадобья, от которых только тошнит?

— Хлеб, сыр, копчёная рыба. — Бенедикт сделал робкий шаг вперёд. — Масло. И мазь для суставов — слышали, у вас на погоду ноги крутит.

— Суставы… — Василевс фыркнул, но дверь приоткрылась чуть шире. Теперь была видна часть его лица — обросшая седой щетиной, измождённая, с желтоватым оттенком кожи. — Ха. У меня всё крутит, парень. И не от погоды. — Он пристально посмотрел на их маски и перчатки, и в его глазах вспыхнула ядовитая насмешка. — А, вот оно что. Боитесь, что от старика заразитесь? Боитесь стать такими, как моя… — он сплюнул за порог, не договорив. — Ладно. Тащите своё подаяние. Мне даже льстит ваш страх.

Дверь распахнулась, пропуская их внутрь. В землянке было темно — ставни на крошечном окне оставались закрытыми. В воздухе висела густая пелена дыма от очага, который тлел в углу, не давая тепла, лишь чадя. Василевс, сгорбленный, в грязной, когда-то кожаной одежде лесника, отшаркал к грубо сколоченному столу и плюхнулся на табурет, не предлагая им сесть.

Он был худ, но в его жилистых руках и цепком взгляде чувствовалась не сломленная, а извращённая горечью сила. Стопы уже обратились в копыта и громко шаркали по полу, словно он заново учился ходить.

— Дом ваш крепкий, господин Василевс, но крыша течёт. — Антиох осторожно положил сумку на край стола. — Можем прислать кого-то починить. Или… помочь дрова наколоть. Выглядите вы…

— Выгляжу как покойник, который забыл умереть. — Василевс начал жадно рыться в сумке. — Говорите прямо. Чего пришли? Не за тем же, чтобы старика жалеть. Меня уже одна «дочка» пожалела — и во что это вылилось?

Он вытащил хлеб и отломил кусок, судорожно жуя. Его взгляд метался между монахами, подозрительный и острый.

— Мы пришли… — Бенедикт помедлил, стараясь избегать зрительного контакта с Василевсом, — чтобы предложить помощь. Любую. Храм не хочет, чтобы вы здесь пропадали в одиночестве.

— Храм?! — Василевс не дожевал и едва не подавился. — Это ваш храм её туда забрал! В это… стадо! Она пришла ко мне! С рогами, с копытами, с этими… глазами! Звала отцом! А я… я дверь перед ней захлопнул! — он ударил кулаком по столу. — И вы теперь пришли сказать, что я правильно сделал? Что это не моя Ариана? Или сказать, что я чудовище, а вы — святые, что её приютили?

Он тяжело дышал, сжимая краешек стола так, что костяшки пальцев побелели. В его вопросе была настоящая, невыносимая агония. Василевс хотел получить ответ, любой, чтобы моментально возненавидеть его и монахов, которые его дали.

Выдержав паузу Антиох и Бенедикт заметили, что ноги и руки старика начали покрываться густой шерстью. Присмотревшись внимательней к голове, монахи увидели проступающие рога и немного подавшуюся вперёд челюсть. Мутация шла медленно и явно была очень болезненной. Наблюдение, которое они сделали, повисло в затхлом воздухе землянки, дополнив собой гнетущую тишину. Гнев и горечь в голосе Василевса вдруг обрели новый, жуткий контекст. Его собственное тело предавало его.

— Вы… вы тоже… вы мутируете. — Голос Бенедикта утратил всю нарочитую нейтральность, в нём прорвалось шокированное понимание.

Слова прозвучали не как обвинение, а как констатация ужасного факта. Бенедикт забыл про маску и перчатки, его рука непроизвольно потянулась к своему лицу, будто проверяя его целостность.

Василевс замер. Вся его поза, только что напряжённая и агрессивная, словно рухнула внутрь. Он не отрицал. Он просто уставился в грязный пол, его плечи сгорбились ещё больше. Хриплый смешок, больше похожий на предсмертный хрип, вырвался из его груди.

— Заметили? — он поднял на них взгляд, и в его мутных глазах теперь читалась животная, неприкрытая боль и страх. — Да, медленно… Мучительно медленно. Будто кости ломают и собирают заново каждую ночь. Я… вернулся. А она ушла. Хотя не припомню, чтобы меня убивали на войне за территории.

Антиох первым опомнился. Он медленно, чтобы не спугнуть, снял свою тканевую маску и бросил её на стол. Затем стянул перчатки. Это был тихий, но красноречивый жест: я не боюсь тебя. Бенедикт повторил его, с недоверием поглядывая на своего друга.

— Вы болеете, сад Василевс. — Голос Антиоха был мягким, пронизывающим. — И вы запираетесь здесь со своей болезнью и ненавистью, как с двумя последними друзьями. От этого не перестанут расти рога. От этого только… только больнее.

— А куда мне идти?! — Василевс рывком поднял голову, его подавшаяся челюсть придала лицу звериное выражение. — К ней?! В ваш морзарий, чтобы мы могли тыкаться рогами и жалеть друг друга?! Чтоб я смотрел на неё и помнил, что это из-за меня она…

— Она искала вас. — Голос Бенедикта был лишён прежней резкости, он говорил с неподдельным участием. — Шла через кровавые дожди, пересекла море. Сделала всё, чтобы найти отца. — Он сделал шаг к столу, но не за едой. — Вы ненавидите храм, потому что он принял вас обоих? Можете не отвечать. Ненависть к храму беспочвенна! Однако, я не знаю кого вам на самом деле стоит ненавидеть. Её? Себя? Титанов, которые устроили эту чуму? Может никого?

— В морзарии есть те, кто прошёл через это и… сохранил себя. — Подхватил Антиох. — Они могут помочь. Не молитвами. А просто… пониманием. Знанием, как пережить боль, когда кости меняют форму. Какие травы немного притупляют её. Вы не должны делать это в одиночку.

Василевс смотрел то на одного, то на другого. Его агрессия таяла, обнажая беспомощность испуганного, стареющего зверя, попавшего в капкан. Он посмотрел на свои руки, которые уже начали грубеть, на тени рогов, ложащиеся от свечи на стену.

— Я её выгнал… свою девочку… когда она больше всего нуждалась в отце. — Его голос сорвался в шёпот. — А теперь я становлюсь таким же монстром. Это… это справедливо. По-своему.

— Нет! — Антиох покачал головой. — Это не справедливо. Это трагедия. И наказание — продолжать мучиться в одиночку, отказываясь от руки, которую протягивают, даже если это рука… такой же, как ты. — Он сделал глубокий вдох. — Мы не можем заставить вас пойти в морзарий. Мы не можем заставить вас простить её или себя. Но мы можем не оставить вас здесь гнить. Мы придём завтра. Принесём дров. И настоящую мазь, от костной боли, а не ту ерунду. — Его взгляд упал на сумку. — А вы… подумайте. Хотите ли вы, чтобы ваша дочь узнала, что её отец умер в этой землянке, так и не взглянув ей в глаза? Или, может быть… есть другой конец у этой истории.

Антиох отступил к двери, дав старику пространство. Бенедикт, находясь под впечатлением от речи друга, молча последовал за ним.

Василевс ничего не ответил. Он сидел, сгорбившись, уставившись в тлеющие угли очага, его фигура, искажённая начинающейся мутацией, казалась воплощением безысходности. Когда дверь закрылась за монахами, он не закричал им вдогонку. Он просто сидел. И, возможно, впервые за долгое время, думал не о прошлом, а о завтрашнем дне.

На следующий день Бенедикт и Антиох взяли с собой лучшую мазь от костной боли и дочь бедняги, Ариану. Они втроём подошли к землянке и постучали.

— Открыто. — Прохрипел Василевс.

Дверь была приоткрыта. Внутри было чуть светлее — одна из ставень на крошечном окне теперь была откинута, пропуская внутрь столб пыльного солнечного света. Запах затхлости и гнили немного отступил, уступив место запаху дыма и… чего-то горьковатого, травяного. Василевс сидел за тем же столом, перед ним стояла кружка с дымящимся чаем. Он был в той же одежде, но лицо, кажется, было умыто. Его взгляд, мутный и усталый, поднялся на вошедших.

Он увидел Бенедикта и Антиоха. Кивнул едва заметно. А потом его взгляд упал на фигуру, стоявшую позади них, в дверном проёме.

Ариана замерла на пороге. Она была высокой, её силуэт искажали уже полностью сформировавшиеся, мощные, закрученные рога. Её ноги, скрытые простой холщовой штаниной, заканчивались твёрдыми копытами. Руки, покрытые короткой шерстью, нервно теребили край платка. Но её глаза — большие, карие, человеческие глаза — были полны такой муки, надежды и страха, что от них невозможно было отвести взгляд.

Василевс застыл. Его дыхание прервалось. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было прежней ярости или отвращения. Было что-то другое: шок, неверие, и глубокая, всепоглощающая боль от узнавания. Он видел не монстра. Он видел в этих глазах свою маленькую Ари, которая бегала за ним по лесу. А вокруг этих глаз — кошмарную реальность.

— Мы принесли мазь, господин Василевс. — Тихо произнёс Антиох, словно боясь разбить хрустальную тишину. — И… мы не считаем правильным решать за вас. Но мы считаем правильным дать выбор. Всем.

Он и Бенедикт отступили в сторону, к стене, превратившись в молчаливых свидетелей.

Ариана сделала неуверенный шаг вперёд. Её голос, когда он наконец прорвался, был низким, хрипловатым, но в интонациях, в дрожи угадывался голос его дочери.

— Папа…

Одно слово. И оно сломало последнюю плотину.

Василевс содрогнулся всем телом. Из его груди вырвался не крик, а стон — протяжный, полный всей накопленной тоски. Он закрыл лицо руками — руками, которые уже начинали меняться. Его плечи затряслись.

— Я искала тебя… — срываясь на крик, быстро заговорила Ариана, словно боясь, что её выгонят. — Я везде искала… Я думала, что ты мёртв… Я попала под кровавый дождь и стала такой…, а потом ты вернулся… ты был таким… и я была уже такой… и я испугалась, что ты испугаешься… и… и ты испугался…

Она не плакала, но её голос был мокрым от непролитых слёз.

Василевс медленно опустил руки. Он смотрел на неё, и по его щетинистым, покрывающимся жёсткой шерстью щекам текли грязные борозды. Он не пытался их вытереть.

— Я… — его хриплый голос был едва слышен, — я захлопнул дверь. Я… не видел твои глаза… и… я увидел только рога. Я… прости, Ари… я… старый, глупый…

Он не смог сказать «чудовище». Потому что теперь, глядя на неё, он видел, что они оба в одной лодке. Его ненависть была ненавистью к собственному будущему, к собственному отражению, которое пришло к нему раньше, чем он был готов его увидеть.

Ариана сделала ещё шаг, затем ещё. Она медленно опустилась перед его табуретом на колени, копыта мягко стукнули о пол. Она не касалась отца. Она просто смотрела на него снизу вверх, как в детстве.

— Мне не нужно, чтобы ты просил прощения. Мне нужно… чтобы ты не умер тут один. Пожалуйста.

Василевс протянул свою изменяющуюся, трясущуюся руку, но побоялся коснуться лица дочери. Его раскрытая ладонь замерла в пространстве между ними. Жест одновременно беспомощный и вопрошающий. Ариана медленно, очень медленно накрыла его ладонь своей большой, шершавой, но удивительно нежной рукой.

В землянке стояла тишина, но теперь это была не тишина отчаяния, а тишина тяжёлого, мучительного, но живого чувства. Бенедикт и Антиох переглянулись. В их глазах не было триумфа. Было облегчение и глубокая, почти физическая усталость. Они не «справились с заданием». Они стали свидетелями и немножко катализаторами того, что было важнее любой проповеди: встречи двух потерянных душ в самом эпицентре общего кошмара.

— Нам пора. — Едва слышно произнёс Антиох, обращаясь к Бенедикту. — Мазь на столе.

Они выскользнули за дверь, оставив отца и дочь наедине с их новой, ужасной, но уже не одинокой реальностью. Задача настоятеля была выполнена. Но настоящая работа для Василевса и Арианы — работа по принятию друг друга и самих себя — только начиналась.

— Постойте! — выкрикнул Василевс, застыв на пороге и уже обнимая дочь за талию. — Скажите мне, монахи. Как можно верить в Титанов после появления новой жизни… новой расы… без их вмешательства.

Вопрос прозвучал как удар грома в наступившей тишине. Он был полон не прежней едкой насмешки, а настоящей, выстраданной боли и недоумения. Василевс, не отнимая руки от дочери — от нового, чуждого тела, которое было плотью от плоти его, — смотрел на монахов не как на врагов, а как на тех, кто, возможно, знает ответ, которого у него нет.

Бенедикт замер. Этот вопрос бил прямо в сердце его собственных сомнений, которые он высказывал в зале. Он открыл рот, но слова застряли. Как можно верить в старую легенду, когда реальность так грубо и жестоко её опровергает?

Ответил Антиох. Он не стал говорить сразу. Его взгляд скользнул по их сплетённым фигурам.

— Мы не знаем, сад Василевс. — он говорил медленно, подбирая слова. — Мы не знаем, создали ли аркантов Титаны, гнев их, или… или что-то совсем иное, о чём в Легенде не сказано. Но я видел сегодня, как вы обняли дочь. Несмотря на рога. Несмотря на копыта. Несмотря на мутацию, которая, как вы верите, отрицает Титанов. Вы увидели в ней не «новую расу». Вы увидели Ариану. Свою кровь. Свою любовь.

Антиох шагнул ближе, его голос приобрёл осязаемую теплоту.

— Возможно, вера не в том, чтобы слепо верить, что каждый шип на розе посажен лично Титаном. Возможно, вера… это как ваше объятие сейчас. Это признание, что даже в самом чудовищном, самом непонятном и страшном… может жить частица того, что дорого. Что свято. Что ваше. Если Завет Титанов — о многообразии и принятии… то разве не он звучит сейчас в этой землянке, громче любого колокола?

Бенедикт наконец нашёл свой голос. Он звучал тихо, но с новой, обретённой твёрдостью:

— Настоятель говорил, что мы — дети столкновения. Хаоса. Может, арканты… и есть новый виток этого столкновения. Не наказание. А… испытание для веры. Не слепой веры в сказку, а веры в то, что даже из такого хаоса можно вынести что-то человеческое. Как вы сейчас. Вы не стали ждать, пока Титаны объяснятся. Вы просто… сделали выбор. Не как верующий или неверующий. А как отец.

Василевс слушал, и его взгляд, пристальный и мучительный, постепенно смягчался. Он смотрел на лицо дочери, прижатое к его плечу. Он чувствовал странную, шершавую кожу её руки на своей спине.

— Значит… — его голос был приглушённым, — по вашей вере… даже это… — он кивнул на себя и дочь, — …может быть частью их замысла? Даже наша боль?

Антиох покачал головой, но не в отрицании, а в смирении.

— Мы не можем знать замысел Титанов. Если он есть. Но мы можем выбирать, как жить с той реальностью, которая есть. Вы сегодня выбрали не одиночество. Выбрали друг друга. И по-моему, — он позволил себе лёгкую, усталую улыбку, — какой бы хаос ни породил аркантов, этот ваш выбор — самое нехаотичное и самое… что ни на есть живое, что я видел за последние годы. Разве для жизни нужен обязательно ярлык «воля Титанов»? Иногда достаточно просто… воли сердца.

Монахи сделали синхронный шаг назад.

— Мазь на столе, — напомнил Бенедикт. — Применяйте её вместе. А если понадобится помощь… теперь вы знаете, что вы не одни. Вдвоём.

Они не ждали ответа. Монахи просто поклонились и развернулись, чтобы уйти, оставляя отца и дочь на пороге их старого-нового дома, с вопросом, на который не было готового ответа, но и с чем-то гораздо более важным — с тихим, хрупким, но реальным миром между ними.

— Простите, что не даю вам спокойно уйти. — Затворник слегка запыхался, нагнав их. — Раз уж вы решили мне помочь и привели дочь, то может сопроводите меня к болоту на материке, в котором я очнулся. Вдруг я действительно умер там, просто не помню этого. Мне так легче будет принять себя и статус «воскресшего». Буду рад, если сопровождающими будете вы, но если нет — то пусть меня сопровождает дочь и пара опытных в путешествии на континент монахов.

Этот новый поворот заставил обоих монахов остановиться и смерить друг друга долгим, многозначительным взглядом. Просьба была не просто странной — она была опасной, глубокой и чрезвычайно личной.

— На материк? — Бенедикт первым нарушил молчание. — К болоту, где вы… очнулись? Василевс, вы только что… — он указал на землянку, где осталась Ариана, — сделали первый шаг. Самый трудный. Зачем сейчас рисковать и уезжать? Болота на материке — это не пикник. Там могут быть личеры, бродячие банды, да и просто… сама местность гибельная.

Антиох слушал, его ум уже анализировал не эмоции, а суть просьбы. Он смотрел на Василевса не как на старика, а как на арканта, отчаянно пытающегося собрать паззл своей сломанной жизни.

— Вы ищете не место, сад Василевс. — Спокойным голосом заметил он. — Вы ищете точку отсчёта. Границу между «тогда» и «теперь». Между жизнью и смертью. Чтобы понять, кто вы теперь: тот, кто выжил, или тот, кого… вернули.

Василевс мрачно кивнул, его дыхание всё ещё было немного учащённым от рывка и нахлынувших эмоций.

— Верно, парень. Я не помню, как умер. Не помню, умер ли. Я помню засаду, боль, холод грязи…, а потом — пустоту. И пробуждение. Себя же, одинокого, целого, но… другого. Если я найду это место, увижу его… может, память вернётся. Или… я просто пойму, что это — могила. И тогда всё, что после — вторая жизнь, дар или проклятие, но уже не обман. Мне нужна эта ясность. Чтобы смотреть в глаза дочери не с вопросом, а… хоть с каким-то ответом.

Он говорил с такой убеждённой, выстраданной решимостью, что возражения Бенедикта застряли у него в горле. Это была не прихоть. Это была потребность души.

— Это риск. — Признал Антиох, обращаясь к Бенедикту и Василевсу. — Большой. Но… логичный. Личный Туман Забвения нужно рассеять, иначе он так и будет отравлять жизнь. — Его взгляд остановился на затворнике. — Вы правы, вам нужны проводники. Не только сильные, но и понимающие, зачем они идут. И дочь должна быть с вами. Это её путешествие тоже. Она искала вас там, в мире живых. Теперь вы вместе можете поискать вас же — на границе миров.

— Ты серьёзно, Антиох? — Бенедикт напряжённо потирал переносицу. — Мы только что едва помирили их, а теперь поведём в гиблое болото, где он, возможно, и правда сгнил? Что, если память вернётся и окажется хуже, чем забвение? Что, если мы всех там потеряем?

— А что, если он так и будет сидеть в своей землянке, годами глядя на свои растущие рога и гадая, человек он, аркант или призрак? Это тоже потеря, Бенедикт. Медленная. Мы не можем дать ему веру, Бенедикт. Но мы можем дать шанс найти свои собственные доказательства. Или своё кладбище. И то, и другое — основа для мира.

Антиох снова обратился к Василевсу:

— Мы не можем решить за вас. И мы не можем решить за настоятеля и за общину — такая вылазка требует ресурсов, разрешения. Но… если вы настаиваете, и если Дюрсо даст благословение… — они с Бенедиктом обменялись тяжёлыми взглядами — …то я готов быть одним из проводников. Потому что я хочу понять это тоже. Не как монах, а как… исследователь этой новой реальности.

— Да проклянёт тебя Тёмный. — В сердцах выругался на Антиоха Бенедикт и пожал плечами. — Ладно. Если уж начинать исправлять ошибки, то доводить до конца. Я тоже пойду. Кто-то же должен вас двоих практиков и одного… искателя истины… приземлять и следить, чтобы не утонули в трясине с первого же дня.

В его тоне была привычная резкость, но в глазах — согласие. Это была уже не помощь, а совместная экспедиция в самое сердце тайны, которая касалась их всех.

— Спасибо. — Кивнул Василевс, в его глазах мелькнула новая надежда и благодарность. — Поговорите с настоятелем. Скажите… скажите, что старый Василевс просит последней милости — не хлеба, а возможности узнать, откуда ему этот хлеб пришёл: с полей живых или со стола мёртвых.

Он развернулся и медленно побрёл обратно к землянке, к дочери, но теперь его шаг чуть был твёрже. У него появилась цель. Страшная, опасная, но его. Бенедикт и Антиох смотрели ему вслед.

— Мы только что взяли на себя ответственность за возможное самоубийство или новую травму. — Тихо произнёс Бенедикт. — Ты понимаешь?

— Я понимаю, что мы взяли на себя ответственность за исцеление. — Ответил Антиох, поворачиваясь в сторону храма. — Иногда рану нужно вскрыть, чтобы вычистить гной. Путь к болоту — скальпель. Будем надеяться, мы им правильно воспользуемся. Пойдём к Дюрсо. Эта проповедь будет самой сложной в нашей жизни.

Глава 3. Важная миссия.

Они прошли по ремесленному кольцу, молча наблюдая за работой кузнецов и редких торговцев с материка. Вошли в обитель и решили не откладывать визит к настоятелю на следующий день. Прошмыгнули мимо келий других монахов, словно опасаясь, что их кто-то заметит. Подошли к самому зданию и ненадолго замерли у входа.

Арочная дверь храма украшали редкие даже для их острова геометрические узоры, а замковый камень представлял собой массивную совиную голову с частью туловища. Она была искажена, но узнаваема. Белые стены образовывали дугу, которая соединялась со скалой. Огромные витражные окна освещали кольцевой коридор, объединяющий все помещения первого яруса. Главный зал и алтарь на втором ярусе тоже освещались витражами с причудливым растительным узором на них. Местные кнурлы помогли расширить его изнутри, сделав углубление в скале. Завершали композицию три шпиля — центральный, соединённый со скалой, и два на углах, совсем коротких, едва заметных даже с близкого расстояния.

Антиох и Бенедикт были уверены, что найдут настоятеля Дюрсо в главном зале. Они вошли, поднялись по лестнице и оказались правы. Дюрсо стоял возле алтаря и нашёптывал молитвы Титанам. Он заметил их краем глаза, развернулся и спросил:

— Как обстоят дела с Василевсом?

Оба монаха, ещё не отдышавшись от быстрого пути и от тяжести принятого решения, остановились в нескольких шагах от алтаря. Свет витражей окрашивал их фигуры в пёстрые пятна, делая выражения лиц неуловимыми.

— Настоятель. Дела… сложны. — Произнёс Антиох. — И приняли неожиданный оборот.

— Он мутирует, Дюрсо. — Подхватил Бенедикт со свойственной ему прямотой. — Медленно. И именно поэтому он сегодня обнял дочь. Они… они нашли друг друга в этом кошмаре.

Дюрсо медленно кивнул, как будто ожидал чего-то подобного. В его глазах не было удивления, лишь глубокая сосредоточенность.

— Так воля Титанов и находит свои пути, даже через боль… Но в ваших голосах я слышу не только это. Что-то ещё. Что случилось?

Антиох обменялся взглядом с Бенедиктом, дав тому понять, что сейчас нужна не эмоция, а ясное изложение. Бенедикт сжал губы, но кивнул.

— Он просит у храма помощи. Но не той, о которой мы думали. — Антиох сделал паузу. — Он просит проводников на материк. Он хочет вернуться к тому болоту, где, как он считает, он умер и «воскрес». Он ищет не столько место, сколько границу в своей собственной памяти. Чтобы понять, кто он теперь.

В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь далёким гулом ветра снаружи и тихим потрескиванием восковых свечей. Дюрсо не ответил сразу. Он медленно прошёлся от алтаря к краю возвышения, его взгляд скользнул по каменным «деревьям» колонн, будто ища в их неподвижной твердыни ответ.

— Он ищет свою могилу, чтобы оплакать её, ступить за её пределы по-настоящему. — Голос настоятеля был мягким и спокойным. — Это… дерзко. И опасно до безрассудства.

— Мы говорили ему об этом! Но он непреклонен. — Встрял Бенедикт. — Говорит, что без этого не сможет жить дальше. И… — он снова обменялся взглядами с Антиохом — …и мы согласились быть его проводниками. Если храм даст благословение.

Последняя фраза повисла в воздухе вызовом. Дюрсо повернулся к ним, и его взгляд стал пронзительным.

— Вы согласились? Оба? Даже ты, Бенедикт, который ещё недавно кричал о несправедливости к людям и нурринам нашего острова? Теперь ты готов рискнуть жизнью ради одного мутирующего старика, чья дочь — аркантира?

Бенедикт покраснел, но не отвёл глаз.

— Это не ради него одного, настоятель. Это… чтобы поставить точку. Или найти начало. Если его мутация и «воскрешение» — часть новой реальности, то мы, храм, должны её понять. Не из книг, не из проповедей. А вот так, изнутри. Как мы поняли сегодня в его землянке. А ещё… — он запнулся — …это справедливо. Дать ему шанс найти свой ответ. Это та самая справедливость, о которой я кричал.

— Настоятель, это не просто каприз. — Подхватил Антиох. — Это возможность. Если мы, служители культа, сможем пройти этот путь с ним — и выживем, найдём ответы, или даже просто поймём вопросы — наш авторитет, наш реальный ответ на кризис аркантов укрепится. Не на словах, а на деле. Мы покажем, что Пинотаж не просто прячет «воскресших» в морзарии, а пытается докопаться до истины. Кроме того, — он сделал шаг вперёд, — с нами пойдёт его дочь, Ариана. Это будет её искупление и его испытание, их общий путь к примирению с собой. Кто, как не мы, должны их на этом пути поддержать и защитить?

Дюрсо слушал, его пальцы медленно перебирали край мантии. Он смотрел то на пылкого, преображённого Бенедикта, то на холодновато-расчётливого Антиоха. В его глазах шла борьба между пастырем, который должен беречь свою паству, и провидцем, который понимал, что иногда вера должна идти в самое пекло.

— Вы просите меня благословить не паломничество к святыне, а путешествие в самое сердце сомнения и смерти. — Настоятель тяжело вздохнул. — Вы просите ресурсы, людей, время. И всё это — ради смутной надежды одного «воскресшего» обрести покой.

Он замолчал, и тишина снова наполнила зал. Потом он медленно подошёл к чаше алтаря, коснулся её края.

— Но… разве не в этом суть Завета? Нести свет и надежду даже в самые тёмные уголки души и мира. Вы оба… вы нашли в Василевсе не проблему, а миссию. Вы видите в его боли — путь. — Он повернулся к монахам. — Хорошо, я одобряю эту миссию. Но вы не пойдёте. Миган и Одри справятся лучше вас, потому что у них есть необходимые связи с торговцами Розенрота. Храм даст им провизию, карты, лучшее оружие из наших арсеналов. Раз вы такие отзывчивые и готовые пуститься в путешествие без должной подготовки, у меня для вас будет другая миссия, более важная. Пока можете идти. Встретимся в моей келье на первом ярусе через пару часов, расскажу детали. Сейчас дайте мне помолиться в одиночестве.

Бенедикт и Антиох, не сговариваясь, опустились на одно колено перед алтарём. Поднялись, простояв так несколько секунд, и вышли на лестницу. Они спустились в кольцевой коридор. Там встретили Петро, который то и дело доставлял неудобства как настоятелю, так и всему храму — путал масла, перегревал воду для купаний, ронял подносы с едой и так далее. Антиох на лету уловил знакомый, но неуместный в данный момент сладковатый аромат. Петро, юный, вечно взъерошенный послушник, неуклюже нёс в обеих руках небольшой каменный сосуд, старательно ступая, чтобы не расплескать содержимое. Бенедикт, погружённый в свои мрачные мысли, почти налетел на него. Петро испуганно отпрыгнул, едва не выронив сосуд.

— Ой! Братья, простите! Я к алтарю, настоятель просил…

— Остановись, Петро. Это розовое масло. — Голос Антиоха прозвучал резко, но без злобы.

— Розовое? — Петро взглянул на сосуд, а потом на Антиоха и замер. — Но… мне сказали в кладовой взять мятное для алтаря… Я…

— В кладовой на нижней полке стоит мятное. — Антиох аккуратно перехватил сосуд. — На верхней, рядом с ладаном — розовое. Ты, как всегда, перепутал. Дюрсо терпеть не может розовое у алтаря, говорит, оно отвлекает от молитвы.

— Сейчас ему явно не до отвлекающих ароматов. — Бенедикт бросил полный обиды взгляд на дверь в главный зал. — Лучше вообще ничего не неси. Или неси правильное.

— Я… я исправлю! — Петро готов был расплакаться от своей неуклюжести. — Побегу обратно!

— Подожди, не беги. — Антиох удержал парня за плечо, его взгляд был расчётливым. — Иди медленно и внимательно. И, Петро… — он понизил голос — …когда будешь менять масло, прислушайся. Настоятель сейчас молится в одиночестве. Если услышишь, о чём… или с кем он говорит… запомни. Потом найди нас. Понимаешь?

— Подслушивать настоятеля?! — В глазах Петро отразился ужас от такого поручения. — Но это же…

— Это не подслушивание. — Подхватил Бенедикт. — Это забота о нём. Он сегодня… не в себе. Мы переживаем. Хотим убедиться, что с ним всё в порядке. Ты же видишь, мы только что у него были. Мы волнуемся.

Сочетание авторитета Антиоха и необычной тревоги в голосе всегда резкого Бенедикта подействовало на впечатлительного юношу. Он неуверенно кивнул.

— Я… я просто поменяю масло… и если услышу что-то странное… может, скажу…

— Иди. — Антиох отпустил его плечо, дав лёгкий толчок в сторону кладовой. — И не урони.

Петро, сбитый с толку, но покорный, засеменил прочь, оставив их с сосудом розового масла в руках у Антиоха.

— На что ты надеешься? — хмыкнул Бенедикт. — Что Дюрсо будет вслух бормотать о своих планах по нашему отстранению?

— Нет. — Антиох вертел в руках сосуд, его взгляд был отрешённым. — Но он может говорить с кем-то ещё. Или молиться особым образом. Петро — идеальный шпион: его все считают слишком глупым, чтобы что-то заметить или понять. А он, при всей своей неуклюжести, обладает памятью попугая. Если Дюрсо действительно что-то замышляет, кроме «важной миссии» для нас, мы должны это знать. Мы больше не можем позволить себе быть слепыми.

Он посмотрел на ароматное масло, потом бросил его в глубокую нишу у стены, где стояли сосуды для полива растений.

— Нам это не нужно. Идём. У нас есть два часа, чтобы прийти в себя и подготовиться к аудиенции. И теперь… ещё и ждать донесения от нашего неумелого «агента».

Они побрели по коридору, рассматривая витражи.

— Он ведёт себя странно и предвзято. — Начал Бенедикт, вглядываясь в изображение столкновения света Айтар и безграничного мрака. — Сначала явно хотел предложить нам эту миссию, я по лицу понял, но вдруг передумал. Ещё я знаю, что большая часть пожертвований оседает в морзарии. Он слишком привязался к аркантам. Забывает о том, что сам человек, как и большинство населения нашего острова-храма. Да, есть кнурлы и нуррины, но их меньшинство. Не в обиду тебе, Антиох. Я говорю не к тому, что у людей должны быть особые права… ты понял надеюсь… я уважаю нурринов… и кнурлов…

Антиох шёл молча, слушая сбивчивую речь Бенедикта. Он не перебивал, позволяя тому выговориться. Его собственный взгляд скользил по витражам, но видел не сцены творения, а узор скрытых мотивов и нестыковок, которые выстраивал Бенедикт. Тот прикусил губу, взглянул на друга с примесью чувства вины в глазах и продолжил:

— Нам нужно тратить деньги на строительство новых домов и келий, на ремонт старых. Я точно знаю, что в собственной келье Дюрсо давно не проводился ремонт. Кстати об этом, тряпки в кармане Петро. Он наверняка забылся и вытащил их из дыры в стене, которую так никто и не заделал, только прикрыли белой тканью. Позор…

Бенедикт снова запнулся и замолчал. Антиох наконец повернул к нему лицо. Его выражение было не обиженным, а аналитическим.

— Ты ошибаешься в одном, Бенедикт. Я не обижаюсь. Ты говоришь не как расист, а как человек, который видит дисбаланс. Это полезно. Твои цифры и мои наблюдения складываются в тревожную картину. — Он снова взглянул на витраж, где из столкновения рождается мир. — Ты прав насчёт его странности. Мгновенная смена решения у алтаря… это не просто власть. Это страх. Но страх чего? Что мы, двое монахов, сорвём его планы на материке? Или что мы увидим что-то на том болоте, чего не должны?

— И пожертвования… — Бенедикт с облегчением кивнул. — Я не против помощи аркантам, клянусь Титанами! Но когда в пекарне на ремесленном кольце трещит печь, а каменщики заняты исключительно укреплением забора вокруг морзария… Это уже не помощь. Это перекос. И Дюрсо его не видит. Или не хочет видеть.

— А что, если… — голос Антиоха стал тише, — он не просто «привязался»? Что, если арканты для него — не объект милосердия, а… инструмент? Или доказательство? Подумай. Он — главный идеолог культа. Пророчество о Титанах, о Тумане… оно абстрактно. А тут — живые, страдающие существа, в которых можно увидеть гнев или волю Титанов. Они — идеальное воплощение его проповедей. Материальное доказательство для сомневающихся. Через них его власть и авторитет растут. Помощь им — это не просто доброта. Это весомый вклад в его собственную доктрину и влияние.

— Ты хочешь сказать… — в глазах Бенедикта отразился ужас от собственной догадки, — что он сознательно пренебрегает нами, людьми и другими, ради… усиления культа через этих несчастных? Ради того, чтобы Пинотаж стал главным центром для всех аркантов, а он — их пророком?

Они снова тронулись в путь.

— Тряпки в кармане Петро и дыра в стене — это лишь внешние признаки болезни. — Констатировал Антиох. — Признаки того, что всё внимание, все ресурсы ушли на один, самый яркий, самый «удобный» для проповеди проект. Остальное ветшает. В том числе, возможно, и моральные устои самого настоятеля.

— Похоже, эта «более важная миссия» может быть попыткой нас нейтрализовать? — Бенедикт сжал кулаки. — Задвинуть куда-то в архив, откуда мы не сможем ничего увидеть?

— Вполне вероятно. Или, наоборот, проверкой на лояльность. Он даст нам задание, связанное с аркантами или с укреплением культа. И посмотрит, как мы отреагируем. С энтузиазмом или с критикой.

Они подошли к развилке коридоров. Один вёл к их кельям, другой — в сторону хозяйственных помещений.

— Нам нужно быть готовыми ко всему. — Антиох остановился. — Выслушаем его. Не будем спорить. Проявим покорность. Но будем помнить свою цель: справедливость для всей общины и… правда для Василевса, даже если её будут искать без нас. Мы должны следить за той экспедицией через Мигана и Одри. У них есть связи в Розенроте? Отлично. Значит, у них должны быть и конкуренты, или те, кто им не доверяет. Нужно найти рычаги. Незаметно.

— Заговор внутри храма. — Бенедикт тяжело вздохнул. — Я этого не хотел, Антиох.

— Его начал не ты. — Антиох горько улыбнулся. — Его начал тот, кто поставил идею выше людей. Идём. Нам нужно быть в его келье не подавленными мятежниками, а смиренными, немного озадаченными монахами, готовыми к новому послушанию. А пока… давай проверим, действительно ли Петро вытащил те тряпки из дыры. Это будет наш первый, маленький тест на внимательность и на то, насколько всё действительно запущено.

Они прошли дальше по коридору и у кухни, рядом с той самой дырой, заметили арканта — Кузума. Низкорослый, но крупный послушник методично заштукатуривал края дыры, а в миске рядом были белила. Справа от него стояла швабра и полное ведро. Он явно отвлёкся от мытья пола.

— Здравствуйте, братья. — Он краем глаза заметил монахов и обернулся к ним. — Я тут заметил дыру и решил заделать её. Думаю настоятель не будет против, что я взял немного белил без спроса.

Встреча с Кузумом на этом месте и за этим занятием стала неожиданным, но красноречивым штрихом. Он, аркант, делал то, что должно было быть сделано людьми или другими монахами — латал брешь в стене их общего дома.

Бенедикт на мгновение потерял дар речи, его взгляд метнулся от аккуратно замазываемой дыры к спокойному, сосредоточенному лицу Кузума. Вместо запланированной проверки на «запущенность», они увидели само исправление.

— Мир тебе, Кузум. — Лицо Антиоха выражало уважение. — Похвальное занятие. Настоятель, я уверен, будет только благодарен. — Он подошёл ближе. — Штукатурка уже схватилась. Ты давно этим занят?

— С самого утра. — Гнусавым голосом отозвался аркант. — Увидел, когда мыл пол. Подумал — сквозняк, да и некрасиво. Спросил у брата-келаря, можно ли взять материалы. Он махнул рукой, сказал, делай, если руки не из жопы… простите, если умеешь.

— Ты… — опомнился Бенедикт. — Ты же из морзария. Ты не должен… я имею в виду… спасибо.

Он запнулся, понимая, как его слова могут прозвучать. Кузум, казалось, не обиделся. Он повернулся к стене и начал аккуратно наносить слой белил кистью, которую держал в своей крупной, уже изменившейся, но удивительно ловкой руке.

— Морзарий — это где мы живём. — Бросил Кузум не глядя на них. — А храм — это где мы молимся и работаем. Стена одна на всех. Если я могу её починить, почему бы и нет? Мне… — он сделал паузу, подбирая слова — …мне спокойнее, когда вокруг порядок. Когда всё целое.

Эти простые слова прозвучали в тишине коридора громче любой проповеди. «Стена одна на всех». Это был прямой, практический ответ на все их споры о разобщённости, о перекосе ресурсов. Антиох обменялся с Бенедиктом долгим взглядом. В этом простом действии Кузума было больше здравого смысла и заботы об общине, чем во многих решениях Дюрсо.

— Ты прав. — Кивнул Антиох. — А брат-келарь… он часто «махнул рукой» на такие вещи? На мелкий ремонт?

— Кому-то надо. — Кузум пожал плечами. — Каменщики с кнурлами вечно на заборе или в каменоломне. Другие… заняты. Я вижу дыру — латаю. Вижу трещину — замазываю. Нечего ждать, пока всё развалится.

— Вот он, тот самый «ремонт старых», о котором я говорил. — Едва слышно прошептал Бенедикт. — Только делает его не храм, а… тот, кому храм должен был помогать.

— Продолжай, брат. — Антиох хлопнул Кузума по плечу в знак поддержки. — Твоя работа нужная. И… если увидишь ещё что-то, что требует починки, и будет в твоих силах — не стесняйся. Может, сообщишь ещё кому? Например, нам.

Кузум снова кивнул, уже не оборачиваясь, полностью погрузившись в выравнивание белого пятна на стене.

— Ладно, — бросил он.

Антиох тронул Бенедикта за локоть, и они пошли дальше, оставив арканта заканчивать работу.

— Ты это видел? — шёпотом спросил Бенедикт, когда они отошли. — Он… он не ждёт милости. Он просто делает. Потому что это его дом.

— Это меняет расстановку сил, Бенедикт. — Отозвался также шёпотом Антиох. — Дюрсо видит в аркантах получателей помощи, символы. Но они… они могут быть полноправной частью общины. Как Кузум. Если таких несколько… то «морзарий» — не гетто, а просто новый район. Со своими мастерами, своими работниками. И их лояльность будет не к Дюрсо, который их кормит, а к тому, кто даёт им чувство цели и принадлежности. К тому, кто чинит стены, а не возводит заборы.

Антиох осмотрелся по сторонам и добавил:

— Наша «важная миссия», какой бы она ни была… может получить неожиданных союзников. Или, по крайней мере, мы должны убедиться, что такие, как Кузум, не пострадают в этой игре Дюрсо. Они — не пешки. Они — часть стены. И, как показал сегодня Кузум, стены иногда чинят изнутри.

Они вернулись к келье настоятеля в назначенное время. Антиох собирался постучать, но дверь была приоткрыта. Дюрсо ждал их. Монахи восприняли это как приглашение войти без стука. Так и поступили. Настоятель сидел за скромным каменным столом и жестом пригласил их присесть напротив.

— Вы вовремя. — Заговорил он, не дожидаясь пока монахи сядут. — Я хочу отправить вас в опасную миссию на Вальденрот. До меня дошли тревожные слухи, кто-то нападает на храмы по всей длине Чёрных гор, особенно в районе восточного хребта. Времени с последнего доклада прошло немало, поэтому вам, вероятно, придётся добраться до развалин храмов, чтобы что-то выяснить. Хотя кто знает, может удастся узнать детали по пути. В любом случае вы двое лучшие из кандидатов. Сомнения и стремление докопаться до истины с твоей прямотой, Бенедикт, могут сослужить хорошую службу. Твой трезвый взгляд на ситуацию и умение играть на лютне, Антиох, поможет вам не пропасть в пути. Наверняка придётся зарабатывать развлекая народ в тавернах.

Антиох и Бенедикт молча опустились на предложенные стулья, их лица стали масками, скрывающими бурю мыслей. Вальденрот. Чёрные горы. Нападения на храмы. Это было не «важное задание» в стенах обители. Это была изгнание на другой конец известного мира, в самый эпицентр нового, ещё более масштабного кризиса.

— Вальденрот… — повторил Антиох. — Это недели, если не месяцы пути, настоятель. Через земли людей, нурринов и вальдов. Возможно, через спорные территории. Нападения на храмы… вы считаете, что это как-то связано с ситуацией здесь? С аркантами?

— Прямой связи мы не знаем. — Дюрсо сложил пальцы перед собой, его лицо было серьёзным, но в глазах читалась странная отстранённость. — Но безверие, братья, как чума. Если где-то начали рушить храмы — это семя будущего Раздора. Пинотаж — маяк. Но маяк должен видеть угрозы на дальних берегах. Ваша прямая натура не позволит вам закрыть глаза на несправедливость, которую вы там, возможно, увидите. А умение находить общий язык будет полезно, чтобы выжить и добыть информацию. Это не наказание. Это доверие к вашим… особым талантам.

Антиох ловил каждое слово, каждую интонацию в ответе Дюрсо. Эта миссия была слишком удобным способом убрать их с глаз долой, подальше от Василевса, от морзария, от вопросов, которые они начали задавать. Слова настоятеля звучали как похвала, но подтекст был ясен: ваша неуправляемость и излишняя проницательность здесь — проблема, но там, среди врагов, они могут стать оружием. Его оружием.

— Так мы от сомнений в справедливости распределения провизии переходим к расследованию нападений на храмы в горах, — Бенедикт не сдержал горькой усмешки. — Масштаб впечатляет, настоятель. А кто будет сопровождать Василевса к болоту? Миган и Одри уже готовы?

— Они выходят завтра на рассвете. — Констатировал Дюрсо. — У них есть чёткие инструкции и карты. Не беспокойтесь о делах острова. Ваша забота теперь — Вальденрот. Вам нужно будет отплыть на первом же корабле, который пойдёт на Розенрот, а оттуда — на северо-восток через Телхавит. Храм обеспечит вас скромными, но достаточными средствами, оружием и письмами к настоятелям уцелевших храмов по пути… если такие ещё есть.

Он говорил так, будто всё уже решено, обсуждению не подлежит. Это был приказ, красиво упакованный в риторику доверия и высокой миссии.

— Наблюдать. Узнавать. Избегать конфликта. Вы — глаза и уши Пинотажа, не его кулак. Но… — он сделал паузу, и в его глазах мелькнул холодный огонь — …если вам представится возможность узнать, кто стоит за этим, и эта информация может помочь защитить другие святыни… действуйте по обстоятельствам. Главное — чтобы вы вернулись с донесением.

«Главное — чтобы вы вернулись». Фраза звучала почти как забота, но Антиох услышал в ней иное: «Главное — чтобы донесение было в моих руках, а не потеряно вместе с вами».

— Когда отплываем? — Бенедикт встал.

— Послезавтра. — Отрезал Дюрсо. — Корабль «Морская Крыса» уже нанят. Используйте завтрашний день для подготовки. И… — он посмотрел на них обоих — …молитесь. В горах Вальденрота давно забыли о Завете. Ваше присутствие может быть тем самым лучом, который рассеет тьму сомнений. Да пребудут с вами Титаны.

Это было прощание. Оба монаха поклонились и вышли из кельи, оставив Дюрсо в его аскетичном кабинете. Как только дверь закрылась за ними, они обменялись красноречивыми взглядами.

— Он нас вышвырнул. — Яростно прошипел Бенедикт. — Под предлогом важной миссии. Василевс… всё…

— Не здесь. — Антиох схватил его за рукав и потащил прочь по коридору, к выходу, где их не могли услышать. — Он выслал нас не просто так. Он боится. Боится того, что мы можем узнать или сделать здесь. А значит, у нас теперь два фронта.

Они вышли на улицу, в прохладный вечерний воздух.

— Первый — официальный. — Антиох, остановившись, говорил быстро и тихо. — Вальденрот. Мы едем. Мы будем расследовать. И мы обязательно вернёмся с донесением. Чтобы он знал, что мы не так-то просто выводимы из игры.

— А второй? — уточнил Бенедикт, с долей растерянности в голосе.

— Второй — Василевс и болото. Мы не можем быть там физически. Но мы можем найти того, кто будет нашими глазами и ушами на Розенроте. Не Мигана или Одри, а кого-то, кто сможет следить за ними. И передавать информацию нам. У нас есть ночь на подготовку. И у меня есть идея, кому можно предложить такую работу. Нужно найти торговца или контрабандиста, который не любит людей Дюрсо и ценит информацию больше золота.

— Ладно, — кивнул Бенедикт, сжав кулаки. — Официально — посланники Пинотажа. Неофициально… шпионы против собственного настоятеля. Чтоб ему пусто было.

— Именно, — кивнул Антиох. — А теперь идём. Нам нужно найти капитана «Морской Крысы» и узнать о его рейсе получше, чем нам расскажет Дюрсо. И… поищем в порту того, кто знает тропы в болотах восточного побережья. На случай, если нашим «проводникам» понадобится… дополнительная навигация.

Они двинулись к порту, их фигуры растворялись в сгущающихся сумерках. Миссия на Вальденрот была ловушкой и ссылкой. Но они превращали её в прикрытие для своей собственной, тайной операции.

Глава 4. Опасная игра.

Антиох и Бенедикт быстро нашли капитана «Морской крысы» и сам небольшой корабль на причале. Лодка была пришвартована не очень умело, а вместить могла лишь четверых, включая капитана. На носу была деревянная статуэтка в форме крысы, отчего она и получила своё название.

— Приветствую вас, капитан. — Обратился Антиох. — Расскажите подробнее о нашем путешествии.

— И тебе привет, монах. — Ухмыльнулся тот. — Меня зовут Лессан. Считайте мою маленькую лодку вашим личным паромом между островом-храмом и небольшим пригородом Вартара на континенте. В сам Вартар мы заходить не будем.

Бенедикт окинул лодку и её капитана, Лессана, оценивающим взглядом. Капитан выглядел типичным прибрежным «волком» — загорелый, с быстрыми, немного хищными глазами и непринуждённой, но твёрдой осанкой. Его ухмылка намекала, что он знает цену своим услугам и не слишком церемонится с клиентами, даже если они монахи.

— Пригород Вартара, а не сам порт? — Антиох переспросил, сохраняя маску вежливого нейтралитета. — Чтобы избежать лишних глаз, капитан Лессан? Или налогов?

— И то, и другое, братец. — Смех Лессана был коротким и сухим. — Вартар — город строгих правил и любопытных чиновников. А у меня… грузы иногда специфические. Да и для вас, я думаю, будет спокойнее сойти на тихом берегу, чем проходить через ворота под присмотром стражников. Тем более с вашей… миссией.

Он сделал акцент на последнем слове, дав понять, что знает больше, чем должен.

— А что вы знаете о нашей миссии? — нахмурился Бенедикт.

— Мне сказали — доставить двух служителей Пинотажа на материк для «паломничества». — Лессан пожал плечами. — Но паломники обычно плывут на больших паромах, с молитвами и песнями. А не нанимают «Крысу» для скрытного перехода до глухого пригорода. Значит, паломничество у вас… тихое. Или не совсем паломничество.

— Вы наблюдательный человек, — кивнул Антиох. — И, судя по всему, цените секретность. Это хорошо. Нам это понадобится. А что вы можете сказать о восточном побережье? Особенно о болотах к юго-западу от Хорна.

Вопрос был задан небрежно, но Антиох внимательно следил за реакцией Лессана. Если Дюрсо нанял его, то капитан мог быть в курсе и другой миссии — Мигана и Одри.

— Болота? — ухмылка капитана померкла, в глазах мелькнула осторожность. — Не самые гостеприимные места. Трясины, насекомые-кровопийцы, странные туманы… и слухи. Много слухов. Про «воскресших», про пропавших… Не место для прогулок, даже для таких решительных парней, как вы. А что, ваше паломничество туда лежит?

— Возможно, — уклончиво ответил Антиох. — Нас интересует одна конкретная точка. Но мы не первые, кто спрашивает об этих болотах в последнее время, не так ли?

— Нет, не первые, — Лессан на секунду замер, затем почесал щетину на подбородке. — Некоторое время назад двое других ваших… коллег по храму, наняли лодку побольше. Сказали, для «сбора редких трав». Но по их взгляду и по тому, как они щупали ножи, я бы сказал, травы они собирать не планировали. Они, кстати, спрашивали про проводников в тех краях.

Бенедикт и Антиох обменялись быстрыми взглядами. Миган и Одри. Они уже здесь, в порту, и нанимают проводников.

— Вы им кого-то порекомендовали? — поинтересовался Бенедикт.

— Я не занимаюсь благотворительностью, — фыркнул Лессан. — Я сказал им, где можно найти людей, которые знают тропы и не задают лишних вопросов. Таверна «Сумрачный якорь» на южной окраине острова. Там сидят те, кто работает на болотах — браконьеры, сборщики трав, охотники за реликвиями… и проводники. Какие наймутся — не знаю. Деньги у ваших коллег водились, так что, наверное, найдут кого надо.

— Спасибо, капитан, — Антиох улыбнулся ему. — Полезное знание. А насчёт нашего отплытия… мы должны быть на борту послезавтра на рассвете. Всё в силе?

— В силе. — Он кивнул им и отвернулся, делая вид, что проверяет снасти. — Только не опаздывайте. Прилив ждать не будет. И багаж — по минимуму. «Крыса» хоть и надёжная, но тесная.

Разговор был окончен, Лессан дал это понять всем своим видом. Монахи не настаивали. Отойдя от причала, Бенедикт заговорил первым, понизив голос:

— «Сумрачный якорь». У нас есть ночь. Мы можем попытаться найти там своего человека. До того, как Миган и Одри найдут своего.

— Да, — кивнул Антиох, пытаясь на ходу придумать план. — И нам нужен не просто проводник. Нам нужен тот, кто согласится быть нашим шпионом в их экспедиции. Доложить, куда они пошли, что нашли, и… если что-то пойдёт не так, возможно, вмешаться. Надо предложить такую цену, от которой нельзя отказаться.

— Какие у нас есть ресурсы? — сдавленно вздохнул Бенедикт. — У нас только то, что даст храм на дорогу. И то, вероятно, под строгим отчётом.

— У нас есть кое-что ценнее золота, Бенедикт. — Во взгляде Антиоха мелькнуло что-то опасное. — Информация. Мы знаем, что ищет Василевс. Мы знаем его историю. Мы знаем, что Дюрсо отправил с ним не духовных наставников, а своих агентов. А ещё… — его голос стал ещё тише — …у нас есть сомнения в чистоте помыслов самого настоятеля. В нужных ушах это может стоить очень дорого. Особенно для тех, кто не в ладах с людьми Дюрсо на Розенроте. Найдём такого в «Сумрачном якоре». Того, у кого свои счёты с храмом. И предложим сделку.

Антиох и Бенедикт хотели было разойтись, но нуррин подхватил человека под руку и силой повёл в сторону неприметного жилища Мигана. Бенедикт поддался, хотя и не понимал, что происходит. Так вдвоём они подошли к келье и встали у двери.

— Я тут слышал, что может случится шторм в море Иштурру. Отплывать сейчас опасно. — Громко произнёс Антиох.

— Да, я тоже что-то такое слышал, — подыграл ему Бенедикт.

Монахи тут же скрылись за углом. Из кельи вышел рослый мужчина, Миган. Он выругался и отправился в сторону своего парома. Бенедикт и Антиох последовали за ним.

— Я слышал про шторм? — спросил Миган у капитана. — Правда ли это?

Антиох встретился взглядом с паромщиком и показал в руке пригоршню лауртов. Бенедикт наблюдал за немой сценой и содрогался от страха, что это не сработает.

— Есть вероятность, — с напускной тревогой ответил паромщик. — Лучше отплыть с «Мокрой крысой», послезавтра на рассвете. Лучше подготовитесь, ведь не на прогулку едем, а в местные тропические болота.

— Твоя правда. — Кивнул Миган. — Передам Одри, чтобы она не торопилась. Спасибо. Но если шторма всё-таки не будет? Как вы объяснитесь с настоятелем?

— Он хотел, чтобы мы поторопились, но я могу назвать сто и одну причину задержки, — отмахнулся паромщик. — Он не моряк, поверит. Вам не повредит лишний день подготовки.

Миган снова кивнул и развернулся. Он прошёл в опасной близости от Антиоха с Бенедиктом, которые спрятались за кустом. Сцена разворачивалась стремительно, как хорошо отрепетированная, но опасная пьеса. Когда Миган скрылся из виду, а паромщик пересчитал лаурты и отправился в свою каюту, оба монаха притаились в тени деревьев.

— Да не озлобится Светлый. — Бенедикт выдохнул, прислонившись к грубому стволу, его лицо было бледным. — Антиох… мы только что подкупили капитана и солгали агенту настоятеля. Если Дюрсо узнает…

— Он не узнает, — уверенно заявил Антиох всё ещё дрожащим голосом. Его дыхание было учащённым, но на лице красовалась довольная ухмылка. — Паромщик заинтересован в деньгах и в том, чтобы не злить клиентов, которые платят. Он найдёт причину. А Миган и Одри получат лишний день. И мы — тоже. Это был наш шанс, и мы его использовали. — Он выпрямился, оглядываясь по сторонам. — Теперь у нас больше времени. Миган пошёл к Одри, они будут обсуждать задержку. Значит, они не побегут сразу в «Сумрачный якорь». Несколько часов форы нам обеспечены.

— Хорошо, — Бенедикт протёр лицо ладонью. — План в силе. Идём в этот «Сумрачный якорь». Сейчас. Пока они готовятся. Но что мы будем там делать? Просто спрашивать?

— Мы будем наблюдать. — Антиох уже двинулся к тропе, ведущей вдоль берега к южной окраине фермерского кольца, сразу за морзарием. Он быстро сообразил, что трактир стоит за стеной на берегу. — Слушать будем. Такие места — уши всего побережья. Мы найдём того, кто чем-то недоволен. Или того, кто знает болота лучше других и при этом не боится рисковать за хорошую плату. Мы предложим ему не просто деньги. Мы предложим… альтернативу.

— Альтернативу? — переспросил Бенедикт, едва поспевая за ним. — Что ты имеешь в виду?

— Сейчас все, кто связан с храмом, работают на Дюрсо. Его агенты, его поставщики, его капитаны. Мы предложим работу против его агентов. Не для того чтобы их убить, а чтобы за ними следить и докладывать нам. В мире, где информация — власть, такое предложение может быть очень ценно для того, у кого своей власти нет.

Тропа петляла между скалами и чахлыми прибрежными деревьями. Вскоре впереди показались они — не яркие огни большого трактира, а тусклые, масляные фонари и свет из окон низкого, приземистого строения. Рыбацкая слободка и пристанище для тех, кто предпочитал не попадаться на глаза служителям храма и местным жителям. Запах солёной воды, рыбы, дыма и забродившего сусла стал гуще. На дверях красовался ржавый якорь вместо вывески.

Остановившись в тени напротив, монахи наблюдали. Из двери то и дело выходили или входили крепкие, молчаливые фигуры. Слышались обрывки грубого смеха, споров.

— Может просто зайдём? — голос Бенедикта выдавал его подавленный страх перед этот авантюрой.

— Сначала посмотрим. — Покачал головой Антиох. — Нам нужен одиночка. Или тот, кого только что выставили. Или… тот, кто выйдет подышать и будет выглядеть… задумчивым. Злой или обиженный человек — наш кандидат.

Они замерли в ожидании, растворяясь в темноте, как тени. Планы Дюрсо уже отправили их в ссылку. Но их собственная, теневая игра только начиналась, и первый ход они уже сделали, купив себе драгоценное время у этого самого сумрачного порога.

В тусклом свете монахи заметили, как справа от двери встали двое мужчин и закурили.

— Ты слышал, что этот Дюрсо отправляет аж четырёх монахов на материк? — произнёс мужчина с заметным шрамом на лице. — Обычно одного, максимум двух, а тут сразу четверых! Только вдумайся!

— Он что-то задумал… — произнёс второй, с трубкой в форме черепа, — нам бы выяснить что. Вот бы кто-то из этих монахов оказался в трактире и проболтался.

— Вряд ли, они же монахи, — ухмыльнулся мужчина со шрамом. — Мне не нравится настоятель. Он явно темнит и имеет слишком тесные связи с аркантами. Может он тайно продаёт их в рабство?

— Сомневаюсь, — трубка в форме черепа едва не выскользнула изо рта второго. — Мы бы знали. Работорговля один из наших источников прибыли. Местный морзарий мы, конечно, не трогаем, но торговля велась бы через нас и никак иначе.

Слова, донёсшиеся из темноты, были как удар молнии. Антиох мгновенно сжал руку Бенедикта, пригвоздив его к месту. Его взгляд, острый и пронзительный, метнулся между двумя мужчинами. Это была не просто удача. Это был подарок судьбы — или ловушка.

Бенедикт замер, его глаза были широко раскрыты от услышанного. Шёпот вырвался у него против воли: «Работорговцы…»

Антиох не дал ему договорить. Он наклонился к его уху, его дыхание было горячим и быстрым: «Тише. Они то, что нам нужно. И они уже наполовину на нашей стороне. Сейчас или никогда».

Не дожидаясь ответа, Антиох вышел из тени. Он сделал это не как скрывающийся шпион, а спокойно, уверенно, как человек, который целенаправленно шёл к этой встрече. Свет из окна таверны упал на его острые уши и спокойное лицо.

Мужчина со шрамом первым заметил его. Его рука непроизвольно потянулась к рукояти ножа за поясом. Мужчина с трубкой прищурился, выпуская клуб дыма.

— Прошу прощения за подслушивание. — Антиох остановился на почтительном расстоянии, его голос был ровным, но достаточно громким, чтобы его услышали. — Но я не мог пройти мимо, услышав столь… проницательные рассуждения о нашем настоятеле.

Оба мужчины напряглись и выпрямились во весь рост.

— Ты кто такой, нуррин? — спросил мужчина со шрамом. — И как смеешь подслушивать?

— Я тот самый монах, которого, как вы верно заметили, Дюрсо отправляет на материк. Вместе с моим напарником. — Антиох жестом пригласил Бенедикта выйти. — И мы разделяем ваши… опасения.

Бенедикт, поняв, что отступать некуда, с трудом заставил себя показаться. Он стоял рядом с Антиохом, пытаясь скрыть дрожь в руках, сжатых в кулаки.

— Опасения? — второй мужчина медленно вынул трубку изо рта, его взгляд скользнул от одного монаха к другому. — Вы, служители культа, опасаетесь своего главы? Забавно. И что вы здесь делаете? Ищете союзников среди… нашего брата? — Его тон был насмешливым, но в глазах горел живой интерес.

— Мы ищем правду. — Бросил Антиох. — И мы знаем, что Дюрсо что-то скрывает. Он отправил на материк не только нас, но и ещё двоих — своих ярых сторонников, Мигана и Одри. Они направляются в болота к юго-западу от Хорна с одним стариком. Под предлогом помощи. Но мы подозреваем, что их цель — не помочь, а… убедиться, что определённые тайны так и останутся погребёнными в трясине.

— Болота, говоришь? — ухмыльнулся мужчина со шрамом. — Интересно. И что вам от нас нужно? Чтобы мы этих ваших… братьев… остановили?

— Нет! — резко встрял Бенедикт. — Старик… он невиновен. Он ищет правду о себе. Мы хотим, чтобы за экспедицией следили. Узнали, куда они пойдут, что найдут. И чтобы… чтобы с ними ничего не случилось. Но чтобы информация дошла до нас.

— Слежка и информация. — Констатировал второй, потирая деревянный череп трубки. — Наш товар. Но он стоит дорого. Особенно если работать против человека вроде вашего настоятеля, у которого, как мы знаем, длинные руки даже на Розенроте.

— У нас есть кое-что ценнее золота, — голос Антиоха не выдавал ни намёка на эмоции. — Во-первых, подробности об экспедиции: имена, цели, маршрут. Во-вторых, наше собственное свидетельство. Мы отправляемся на Вальденрот. Если что-то случится с нами… или если мы вернёмся с доказательствами виновности Дюрсо… в чём угодно… те, кто помогал нам, окажутся в выигрышном положении. Вы получите не просто плату, а влияние и информацию из самого сердца Пинотажа.

Двое мужчин снова переглянулись. Между ними состоялся беззвучный диалог.

— Ладно, — кивнул мужчина со шрамом. — Допустим, мы в деле. Наши имена тебе знать не нужно. Зови меня Шрам. Его — Череп, — он кивнул на товарища. — Мы найдём человека, который проследит за вашими братьями. Но нам нужен задаток. Не золотом. Информацией. Где и когда они отправляются? И кто этот старик?

— Названия их лодки мы не знаем, но она стоит на причале к югу от «Морской Крысы». — Начал Антиох. — Они планировали отплыть завтра… нет… уже сегодня на рассвете, но мы… уговорили капитана задержать их на день. Так что теперь они отплывают вместе с нами. Старика зовут Василевс. Он «воскресший», который мутирует в арканта. Ищет болото, где, как он считает, умер. Его дочь — аркантира в морзарии Пинотажа. Дюрсо отправил его с нашими братьями, часто бывающими на материке, чтобы контролировать процесс.

— Мутант, ищущий свою могилу, — ухмыльнулся Череп. — Звучит как начало плохой баллады. Ладно. Мы возьмём это. Как с вами связаться?

— Мы отплаваем в пригород Вартара на рассвете, на следующем, на уже упомянутой «Морской Крысе». — Отчеканил Бенедикт. — Оттуда — на Вальденрот. Вы можете оставить сообщение для нас через капитана Лессана. Он… понимает ценность тишины.

— Лессан? — хмыкнул Шрам. — Да, мы его знаем. Хорошо. Будем считать, что договорились. Теперь валите отсюда, пока вас не увидели в компании с нами. Это плохо для вашей репутации… и для нашей тоже.

Антиох и Бенедикт кивнули, немедля ни секунды, развернулись и ушли обратно в темноту, оставив двух теневых дельцов переваривать информацию и строить свои планы. Как только они оказались на безопасном расстоянии в морзарии, Бенедикт выдохнул, прислонившись к стене сарая.

— Мы только что заключили сделку с работорговцами и контрабандистами. Мы вступили в сговор против настоятеля. Что мы наделали, Антиох?

— Мы нашли союзников там, где смогли. Они — сила на этом берегу. У них есть ресурсы и желание вставить палки в колёса Дюрсо. Это всё, что нам сейчас нужно. А моральные вопросы… мы решим их позже. Когда Василевс будет в безопасности, а правда — не под контролем того, кто использует страдания для укрепления своей власти.

Они молча пошли назад, к храму. Тень заговора стала гуще и конкретнее.

Глава 5. Подготовка.

Антиох проснулся в своей келье и вдруг вспомнил о родителях. Он взял лютню и начал наигрывать колыбельную своей матери. Нуррин мало с кем делился своим прошлым, только Бенедикт знал, что Антиох не сирота. У него был брат близнец — Охаэль — который родился с идеальной внешностью чистокровного нуррина, а у него вот от рождения голубые человеческие глаза.

— Шесть лет как вспомнил всё былое, — бормотал Антиох, играя на лютне. — Эх, видел я Титана в поле. И вспомнил матушку, отца, но не хватает братского лица. Помню как из дому сбежал, как я весь мир воображал. Мечтал, что стану музыкантом, но вот прибился я к аркантам. И хоть монашество не чуждо мне, порою грудь горит в огне. Петь хочется, нет сил терпеть, про алкоголь, бордели, смерть.

— Опять что-то напеваешь? — Бенедикт с улыбкой опёрся на косяк, он по привычке вошёл без стука.

Настроение в келье резко сменилось с лирической грусти на вторжение повседневности. Звук голоса Бенедикта заставил Антиоха вздрогнуть, но его пальцы не сорвались со струн — лишь мелодия оборвалась на полуслове, сменившись тихим, нерезким диссонансом.

— Ты мог бы постучать, — глядя в стену и не оборачиваясь отчитал друга Антиох. — Хотя бы для приличия. Притворное смущение — основа цивилизации.

В его голосе не было раздражения, лишь усталая констатация факта. Он отложил лютню на простую соломенную подстилку, бережно, словно это был не инструмент, а часть его самого.

— Слышал последние строки, — Бенедикт вошёл, закрыл за собой дверь, а затем прислонился к ней, скрестив руки на груди. — «Про алкоголь, бордели, смерть». Весёлая колыбельная. Твоя мать такое напевала?

— Нет, это уже моё, — Антиох повернулся к нему и казалось, что его голубые глаза сверкнули во полумраке кельи. — Остальное… да, её. Она пела её нам с Охаэлем. Только ему — на чистом наречии предков. А мне… на смеси с языком людей из соседней деревни. Чтобы «полукровке» было понятней. — В его голосе прозвучала давно выжженная, но всё ещё ощутимая горечь.

— Шесть лет… — сделав театральную паузу, Бенедикт продолжил: — Уже столько времени прошло с того момента, как мы вспомнили прошлое благодаря эфинорам. А ты до сих пор бредишь полем и Титаном. И братом.

— Не брежу, — возразил Антиох, всматриваясь в узкое оконце, словно видел своё прошлое в предрассветной серости неба над морем. — Помню. И знаю, что он жив. Где-то. Чистокровный, идеальный сын, продолжитель рода. А я… сбежавший музыкант-полукровка, прибившийся к монахам, расследующий заговоры против своего же настоятеля. — Он бросил взгляд на Бенедикта через плечо. — Забавный поворот судьбы, да? Особенно для того, кто видел, как по полю шагает каменный Колосс.

— Может и шагал твой Колосс, — Бенедикт оттолкнулся от двери и присел на единственную табуретку. — А может, это был сон или видение после… возвращения. Не важно. Важно, что ты здесь. Со мной. И у нас есть работа. Сегодняшний день важен для нашей подготовки. И для того, чтобы убедиться, что наши новые… деловые партнёры… начали свою.

Он вернул разговор в практическое русло, как часто делал, когда Антиох уходил в себя. Это был их баланс.

— Да, — кивнул Антиох, его лицо стало холодным и сосредоточенным. — Нужно проверить порт. Увидеть, не отчалила ли их лодка всё-таки раньше времени, несмотря на наши лаурты. И… нужно собрать всё, что можем, о Вальденроте. Карты, слухи, хоть что-то. Дюрсо даст нам минимум, чтобы мы не сгинули в первую же неделю.

— Думаешь, он надеется, что мы сгинем? — хмыкнул Бенедикт.

— Не надеется, — Антиох начал собирать свои нехитрые пожитки в дорожную сумку. — Но рассматривает такую возможность как допустимый риск. Если мы исчезнем в горах, его проблемы с непокорными монахами решатся сами. Если вернёмся с полезной информацией — он её использует. Если вернёмся с неудобными вопросами… что ж, горная дорога коварна, и бандитов везде хватает. — Его тон был безэмоционален, как если бы он говорил о погоде.

— С нашей стороны это тоже будет считаться допустимым риском, — лицо Бенедикта ожесточилось. — Если мы найдём что-то против него… мы найдём способ это использовать. Даже издалека. Лаурты, которые мы отдали паромщику… это были не последние. У меня припрятано кое-что от продажи резных фигурок. Деньги не пахнут, а информация — тем более.

— Иногда я забываю, что ты не только праведный крикун, но и отличный счетовод, — Антиох с теплотой улыбнулся ему. — Хорошо. Бери свои сбережения. Сегодня нам понадобится купить не только провизию, но и молчание, и глаза в спину Мигану и Одри. Идём. Пока храм спит.

Они выскользнули из кельи в серый, предрассветный час, когда граница между ночью и днём ещё не определилась. Путь лежал к «Сумрачному якорю», через причал, подготовленный для Мигана и Одри. Их лодки они достигли быстро, она была на месте. Не сговариваясь монахи отправились в трактир, но в этот раз они вошли. За угловым столиком сидели Шрам и Череп.

— Кого я вижу в столь ранний час! — с насмешкой произнёс Шрам. — Но вы тут не первые. Ваши Миган и Одри уже заглядывали и нашли выгодного обеим сторонам проводника. Он попросил предоплату за молчание, так что с вас мы всё-таки возьмём немного денег. Всего-то пятьдесят лауртов, половина нам за работу и лишние траты, вторая за его молчание.

— К тому же мы придумали как лучше с вами связаться, — подхватил Череп. — Наша четырёхлапая маленькая птичка в этом поможет, ротфэл. Он вас запомнит и найдёт, когда добудем новую информацию.

Буквально из воздуха, из едва заметного силуэта, возникла птица с четырьмя орлиными лапами и мощными крыльями, рыжая, как недозревший помидор. Она выдохнула тонкую струйку алого пламени, намекая, что может постоять за себя и доставить письмо.

— Ротфэл… Да, слышал о таких. — Антиох не моргнув глазом воспринял появление «птички». — Редкие. Дорогие. Ваши связи впечатляют. А пятьдесят лауртов… сумма значительная.

— Мы… у нас есть часть, — Бенедикт с трудом оторвал взгляд от ротфэла, который устроился за спиной Черепа на спинке стула. — Не пятьдесят сразу. Но мы можем дать задаток. Остальное — по получении первой информации. — Он говорил осторожно, вступая в привычный для таких мест торг, хотя внутри всё сжималось от мысли, что они торгуются с контрабандистами о цене шпионажа.

— Торгуетесь, как на рынке, — усмехнулся Шрам. — Неплохо для монахов. Ладно. Давайте тридцать сейчас. Остальные двадцать — когда наш человек подтвердит, что ваши братья двинулись в болото. Ротфэл найдёт вас. Просто позовите его имя — Игнис. И не пытайтесь его обмануть или не заплатить. Он… обидчивый. И у него отличная память на лица.

Череп протянул руку, и Игнис перескочил на его предплечье, сложив крылья. Птица внимательно смотрела на монахов, запоминая.

— Договорились, — Антиох обменялся взглядом с Бенедиктом.

Тот, чуть помедлив, достал из потайного кармана под рясой небольшой, туго набитый кошель и отсчитал монеты. Звон лауртов по дереву стола прозвучал необычайно громко в полупустой таверне.

Шрам сгрёб монеты, не пересчитывая, сунул их за пазуху. Череп ловким движением отправил Игниса обратно в тени.

— Ваши братья наняли Грэма, — Череп кивнул в сторону стойки. — Старый браконьер, знает болота как свои пять пальцев. Но он жадный и не особо разборчивый. Если ваш Дюрсо пообещает ему больше… ну, вы понимаете. Так что наша информация может быть не вечной.

— Мы это учитываем, — Антиох сдержал порыв посмотреть на проводника. — Главное — начальная точка. Куда они направляются от причала? Есть у Грэма излюбленные тропы или места, где чаще всего находят… неожиданные вещи?

— Грэм любит старое русло высохшей речки, что ведёт к «Водопойному камню», — Шрам понизил голос. — Он наверняка поведёт их туда сначала. Говорят, там иногда находят вещи «воскресших» — оружие, безделушки.

— «Водопойный камень», — повторил Бенедикт. — Спасибо, мы поняли.

— Не благодарите, — отозвался Череп. — Такая у нас работа. Теперь валите. И следите за небом. Игнис найдёт вас, когда будет что сказать.

Монахи немедленно выполнили просьбу. Они вышли из «Сумрачного якоря», впустив в трактир рассветные лучи, которые не могли рассеять мрак вокруг их дел.

— Четырёхлапый огнедышащий почтальон… — голос Бенедикта дрогнул. — У нас теперь есть собственный магический курьер, нанятый у работорговцев, чтобы следить за братьями или даже самим Дюрсо, пока мы бежим в горы по его же приказу. Если бы мне это рассказали полгода назад…

— Полгода назад мы верили в простые истины и справедливость Дюрсо. — Антиох шёл быстро, его лицо было сосредоточенным. — Теперь мы знаем, что мир сложнее. И что для защиты одной правды иногда приходится заключать союзы с теми, кто другую правду попирает. Не красиво. Но эффективно. Игнис — это инструмент. Как и Шрам с Черепом. Мы используем их, они используют нас. Главное — помнить, где проходит наша черта.

— А где она, наша черта, Антиох? Мы уже солгали, подкупили, вступили в сговор с преступниками…

— Наша черта — Василевс и его дочь. — Антиох резко остановился и посмотрел на Бенедикта. — Их право на правду и на жизнь без манипуляций. И безопасность общины Пинотажа от человека, который, возможно, ставит свою власть и доктрину выше благополучия людей, нурринов и кнурлов. Всё, что мы делаем, должно вести к этой цели. Если для этого нужно запачкать руки… что ж, потом будем отмывать. Если будет потом.

Они снова тронулись в путь, но теперь медленно, словно и не ходили никогда в «Сумрачный якорь». Они наблюдали со стороны за жизнью в морзарии, снова выбрав дорогу через него. Тут и там сновали арканты, их мирной жизни ничего не мешало. Детей совсем не было, поэтому монахи считали представителей этой расы бесплодными. Заметили они и несколько пьяниц, которые выпили с раннего утра или не просыхали с ночи.

— Я тебе не рассказывал, но я пришёл к вере около двадцати лет назад, — произнёс Бенедикт, стараясь развеять давящую тишину между ними. — Вспомнил об этом как и ты, шесть лет назад. До этого просто считал, что всю жизнь провёл здесь, на острове-храме.

— Двадцать лет… ты пришёл сюда во времена Тумана, — улыбнулся ему Антиох. — А я… я сбежал из дома лет за десять до Тумана, наверное. Бродил, играл в тавернах, вроде той, что мы только что покинули. Потом — пустота. И пробуждение здесь, в Пинотаже, с лютней в руках и смутными обрывками песен в голове. Вера пришла позже. Как удобное объяснение тому, что я не помнил.

Антиох понимал, почему раньше не слышал эту историю от друга. Это была их общая рана — жизнь, оборванная Туманом, и искусственно собранная заново.

— У меня всё гораздо проще, — Бенедикт кивнул себе под ноги. — Я был счетоводом в небольшом городке на материке. Верил в цифры, в порядок. Что-то подтолкнуло меня бежать, этого я так и не вспомнил. Чувство было таким сильным, что я не смел сопротивляться. Я пришёл сюда пешком, через полконтинента, будто меня что-то вело. Дюрсо был моложе, но уже таким же… убедительным. Он говорил о порядке, о Завете как о высшем законе. Для меня, человека цифр, это было логично. Я принял постриг. А потом… Туман стёр всё. Я проснулся, думая, что всегда был монахом. И только шесть лет назад, когда память начала возвращаться к другим, ко мне вернулись… счета, колонки цифр, запах пергамента и чернил. И понимание, что моя вера была бегством от хаоса в систему. Не самым плохим бегством, но…

— Но не самым искренним. — Продолжил за него Антиох. — И теперь, когда система дала трещину, ты ищешь не новую догму, а ту самую справедливость, которую искал в цифрах. Некий баланс.

— Да, — Бенедикт с облегчением в голосе кивнул. — Именно. Но вижу теперь, как тот, кто дал систему, сам её нарушает. Ради… чего? Власти? Истинной веры? Я не знаю. Но это не баланс. Это перекос.

Они прошли мимо группы аркантов, что-то оживлённо обсуждавших. Один из них, узнав монахов, кивнул им почтительно. Это был не страх и не зависимость, а простое уважение.

— Может в этом и есть наша роль теперь, — Антиох кивнул в ответ. — Не слепые служители системы, а… балансиры. Те, кто ищет точку равновесия между верой и реальностью, между милосердием и справедливостью, между Дюрсо и аркантами. Даже если для этого придётся стать изгоями для обеих сторон.

Они вышли из морзария и направились к своим кельям для окончательных сборов. Предстоящее путешествие на Вальденрот виделось не только как ссылка и расследование, но и как странное, вынужденное паломничество.

Собравшись, монахи встретились на полпути к келье настоятеля. Бенедикт помог Антиоху лучше замаскировать лютню под полами рясы. Они шли молча и совсем не ожидали встретить «нуррина» Андроника. Его имя и расовая принадлежность всегда вызывали массу споров. Густая борода, аметистовые глаза, вроде гибрид человека и кнурла по росту, но считал себя нуррином. Он в отличие от Бенедикта и Антиоха родился в храме примерно двадцать лет назад, у нуррина-полукровки и чистокровной кнурлетты. Двухметровый неожиданный попутчик не предвещал ничего хорошего, по мнению монахов, но они отмалчивались.

— Приветствую, Бенедикт, Антиох, — обратился он к ним, помолчав несколько мгновений. — Я отправлюсь с вами. Настоятель не назначал меня, но я его уговорил и добыл для вас разрешение на пополнение припасов. Он хотел отправить вас совсем налегке, но кто знает, что нас ждёт в пути. Карту местности я тоже взял, мы высадимся неподалёку от западного склона Чёрных гор, зайдём в порт с моря Антоана.

Появление Андроника повисло в воздухе тяжёлой, неожиданной ношей. Он был не просто попутчиком — он был воплощением хаотичной воли самого Пинотажа, живым противоречием, которое теперь вписывалось в их и без того перегруженный план.

Антиох первым нашёл дар речи, его голос был вежливым, но ледяным:

— Андроник… Это неожиданно. Настоятель не упоминал о третьем паломнике.

— Он не упоминал, потому что не планировал, — аметистовые глаза, странные и проницательные, смотрели на них без тени смущения. — Но я убедил его, что вам понадобится сила, — он слегка согнул свою мощную руку, и мышцы играли под кожей, — и знания. Я родился здесь. Я знаю ритуалы, устав, но также… я знаю, как выживать. А вам предстоит не паломничество, а что-то другое. Настоятель что-то не договаривает, я это чувствую.

Его слова били прямо в цель. Андроник был не просто грубой силой. Он был наблюдателен и, судя по всему, не вполне доверял Дюрсо.

— А почему тебе это интересно? — не сдержался Бенедикт. — И почему ты решил присоединиться именно к нам? Ты мог бы отправиться с Миганом и Одри.

— С теми двумя торгашами? — Андроник фыркнул, но звук был такой, словно где-то заворчал старый кнурл своим гортанным голосом. — Они смотрят на меня как на вьючное животное. А вы… вы другие. Вы спорили с Дюрсо. Вы задавали вопросы. И сейчас вы выглядите так, будто вас ведут на казнь, а не в священную миссию. Мне интересно. И… — он понизил голос, — мне не нравится, как Дюрсо обращается с аркантами. Как с музейными экспонатами, а не с разумными существами. Я видел, как вы ходили по морзарию. Вы смотрели на них, а не поверх голов.

Это была вторая неожиданная искренность за сегодня. Андроник, этот странный гибрид, оказывается, видел больше, чем можно было предположить.

— Ты прав, — Антиох заговорил медленно, взвешивая каждое слово. — Миссия не проста. И доверия к настоятелю у нас… поубавилось. Но если ты идёшь с нами, то должен понимать: мы можем оказаться в опасности не только от внешних врагов. И мы не всегда будем следовать тем инструкциям, которые дал Дюрсо. У нас есть… свои цели.

— Я так и думал, — в глазах Андроника мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Хорошо. Я не ябеда. И я не слепой исполнитель. Если ваши цели — помочь, а не навредить храму и «воскресшим» — он бросил взгляд в сторону морзария — то я с вами. А сила и припасы лишними не будут. Особенно карта. Та, что дал вам Дюрсо, вряд ли показывает всё.

Он вытащил из-за пазухи свёрнутый в трубку толстый пергамент, явно более детальный и старый, чем стандартные карты храма.

— Откуда у тебя это? — Бенедикт не смог скрыть удивления.

— У моей матери кнурлетты есть… интересные знакомства, — Андроник загадочно улыбнулся. — Карта показывает не только дороги, но и старые тропы, родники, и места, которые лучше обходить стороной. Она может спасти нам жизни.

Антиох принял решение. Другого выбора у них и не было. Отказаться от Андроника означало бы вызвать немедленные подозрения у Дюрсо и лишиться ценных ресурсов. Принять его — значило впустить в свой шаткий альянс дикую карту, разумное существо с неясными мотивами, сила и знания которого могли оказаться решающими.

— Ладно, — Антиох хлопнул в ладоши. — Добро пожаловать в команду, Андроник. Но помни: с этого момента мы доверяем друг другу. Или пытаемся. Первое правило — никаких секретов от своих. Второе — мы слушаем друг друга. Ты сильнее, но мы… имеем больше опыта в… тонких делах.

Андроник кивнул, протянул свою огромную ладонь. Антиох, после секундной паузы, пожал её. Затем Бенедикт, всё ещё настороженный, сделал то же самое. Они втроём пошли за припасами в кладовую. Взяли верёвки, тёплые вещи, по короткому мечу из небольшого храмового арсенала, крюки и прочие полезные мелочи. Большую часть припасов положил в свою вместительную сумку Андроник, чтобы у Антиоха и Бенедикта осталось место для еды. Инструктаж от Дюрсо они тоже получили. Если кратко: он просто повторил всё то же самое, что и вчера.

— Не рассчитывайте на помощь тамошних храмов, — добавил он. — Я отправил почтовых птиц, но не знаю когда они доберутся и встретят ли кого-то живого. Вы можете рассчитывать только друг на друга. И помните, никто вас не торопит, мы уже опоздали, поэтому идите в своём темпе. Ах да! — Дюрсо протянул три кусочка золотого слитка. — Вдруг окажетесь за пределами Антарианской империи, у вас могут не принять лаурты. Золото везде ценится.

Выслушав настоятеля все трое отправились в келью Антиоха, потому что она была ближе к причалу, где ждала «Морская Крыса». Оказавшись в помещении, Андроник вдруг тяжело выдохнул и резко сократился в росте, едва дотягивая до полутора метров.

— Теперь между нами нет секретов, — улыбнулся он. — На самом деле я весь в мать, чистокровный кнурл. Притворяюсь нуррином из-за своего роста, да и отношение к ним в храме получше. Кнурлы воспринимаются местными как грубая и недалёкая рабочая сила. А я… совсем не бесхитростный! — он приоткрыл полы безразмерной рясы.

Перед Антиохом и Бенедиктом предстали каменные ходули, которые Андроник использовал, чтобы казаться выше ростом. Он управлял ими магией земли. Более того, сами ходули были полыми и там хранилось две бутылки вина, по одной в каждой.

Комната Антиоха, и без того небольшая, казалась ещё теснее от этого невероятного открытия. Бенедикт застыл с открытым ртом, его разум, привыкший к порядку и ясным категориям, явно дал сбой. Антиох, напротив, не моргнув глазом наблюдал за тем, как Андроник ловко складывает свои каменные ходули, превращая их в два компактных, но увесистых цилиндра.

— Иллюзионист, — в голосе нуррина звучало не удивление, а уважение и признание мастерства. — И небесталанный. Весь в мать, говоришь? Да, кнурлетты славятся своим умением обращаться с камнем. Но использовать магию земли для… мистификации в стенах храма годами… Это требует недюжинной выдержки и хитроумия.

— Ты… ты всех обманывал! — выдавил из себя Бенедикт. — Двадцать лет! Ради чего? Чтобы над тобой не смеялись из-за роста? И… вино?! Ты проносил в храм вино в каменных ногах!

— Не смеялись — уже хорошо, — Андроник теперь выглядевший как крепкий, приземистый кнурл с умными, весёлыми глазами, усмехнулся. — Но дело не только в этом. Вы же видели, как здесь относятся к «просто кнурлам». «Иди, подержи», «отойди, ты загораживаешь свет», «не твоего ума дело». А как нуррин, да ещё с такой… уникальной внешностью, я мог быть ближе к книгам, к разговорам, к планам. Я слышал то, чего никогда не услышал бы как кнурл. Например, как Дюрсо в приватных беседах отзывается о «грубой силе наших каменотёсов». Или как распределяются пожертвования. — Его взгляд стал серьёзным. — А вино… это для души. И для торговли. Иногда бутылка старого пинотажского вина открывает больше дверей, чем молитва.

Он откупорил одну из пробок, и густой, бархатистый аромат заполнил келью. Антиох достал три маленьких походных кружки из своей сумки и налил понемногу.

— За новую, честную компанию, — кнурл взял предложенную кружку. — И за то, что вы не сдали меня с потрохами Дюрсо сразу.

— Ты сказал «никаких секретов», — Антиох смотрел в кружку, поворачивая её в руках и наблюдая за тёмной жидкостью. — И начал с самого большого. Почему? Почему сейчас?

— Потому что вы собираетесь в места, где маска может быть опасна, — Андроник сделал глоток. — Где нужно полагаться на настоящее, а не на показное. Если мы будем в опасности, мне может понадобиться вся моя сила и ловкость, а не сила иллюзии. А ходить на ходулях по горным тропам… не лучшая идея. И потом… — он посмотрел на них обоих, — вы не похожи на тех, кто будет презирать кнурла за его происхождение.

— Ладно… ладно, — Бенедикт едва не поперхнулся. — Выходит, ты — наш тайный кнурл-шпион с вином и картами. — Он выдохнул, и напряжение начало спадать, сменившись странным облегчением. — Это даже… логично. В каком-то извращённом смысле. А карта твоя настоящая?

— Настоящая, — кнурл развернул её на узкой кровати. — И показывает то, чего нет на официальных: пещеры, старые дороги времён до Тумана. И отметки о… недружелюбной местной фауне. Включая то, что может напасть на храмы.

— Прям сокровище, — Антиох свистнул, изучая карту. — Дюрсо, отправляя нас, действительно надеялся, что мы будем идти почти вслепую. С этой картой у нас в разы больше шансов. — Он поднял взгляд на Андроника. — Значит, твоя цель — не просто удовлетворить любопытство. Ты хочешь докопаться до правды о нападениях. И, возможно, использовать эту правду?

— Я хочу, чтобы Пинотаж был домом для всех, — взгляд Андроника был полон решимости. — Не только для красивых нурринов, умных людей или… полезных аркантов. А для всех. В том числе для кнурлов, которых здесь ценят только за спину и руки. Если Дюрсо ведёт какую-то свою игру, ставя под удар всю общину… или если на континенте есть сила, способная разрушить храмы, то это касается всех. И я хочу быть тем, кто это узнает первым. Чтобы иметь голос. Чтобы что-то изменить.

В его словах звучала та же жажда справедливости, что двигала Бенедиктом, и тот же стратегический расчёт, что отличал Антиоха. Просто выраженные на другом языке.

— Что ж, — нуррин поставил пустую кружку на стол, его голос стал деловым. — Тогда наш союз обретает окончательную форму. У нас есть общая цель: выяснить правду и защитить общину. И теперь у нас есть для этого: мои связи и дипломатия, любовь к цифрам и праведный гнев Бенедикта, твоя сила, магия земли, карты и… стратегические запасы вина. И один общий враг — невежество, а возможно, и наш собственный настоятель.

Антиох протянул руку. Бенедикт, после секундного раздумья, положил свою сверху. Андроник покрыл их обе своей широкой, твёрдой ладонью.

Глава 6. Палаточный бордель.

Антиох, Бенедикт и Андроник отправились на рассвете к «Морской Крысе», где их ждал капитан Лессан. Уже на палубе они получили записку, которая буквально упала с неба к ним в руки. Она гласила: «Миган, Одри, Василевс и Ариана отправились в путь. Они будут двигаться на юго-запад вдоль побережья Розенрота, не доходя до Кровавой пустоши, так что вы с ними в пути не встретитесь. Грэм поведёт их к „Водопойному камню“, он подтвердил наши предположения. Как что-то изменится, напишем. От записки избавьтесь, мало ли что».

— Мы прибудем в городок Анху, на северной границе лесов и пустыни, — заговорил Лессан, заметив их задумчивость. — Небольшой городок с тремя пристанями и единственной таверной. Дюрсо не нанимал никого, чтобы переправить вас через Телхавит, поэтому вам придётся самим найти дорогу. Считайте это его испытанием для вас или чем-то вроде того.

Антиох быстро скомкал записку и, подойдя к борту, уронил её в воду, где бумага мгновенно размокла и потонула. Он обменялся с Бенедиктом коротким взглядом: пока всё шло по плану.

Лессан, наблюдавший за ними с привычной хитрой усмешкой, своими словами об «испытании» лишь подтвердил их худшие подозрения о Дюрсо. Бросить их на произвол судьбы в незнакомом порту за океаном — это больше чем проверка. Это установка границ: вы там, я здесь, и помощи не ждите.

— Анху, говоришь? — Андроник закинул свою огромную сумку в трюм. — На границе леса и пустыни. Звучит как место, где-либо все друг друга знают, либо никто никому не доверяет. И с одной таверной… значит, все новости и все сделки проходят через неё. Удобно.

Его анализ был мгновенным и точным. Потеряв маску нуррина, он, казалось, обрёл новую уверенность и остроту.

— А что насчёт обратного пути? — Бенедикт был уже бледным от качки, хотя лодка только тронулась с места. — Как мы должны дать знать, если… когда вернёмся?

Парус подхватило ветром. Лессан стоял у штурвала и не оборачивался. Антиох и Андроник едва заметно кивнули. Вопрос был важный. Дюрсо, вероятно, ожидал, что они либо не вернутся, либо вернутся с помощью других храмов, с помпой и отчётами. Но у них были другие планы.

— Обратный билет в стоимость не входит, братцы, — бросил капитан, даже не взглянув в сторону монахов. — Но… «Морская Крыса» ходит в Анху раз в сезон, за редкими товарами. Если будете живы и при деньгах месяца через четыре — спросите в порту. Может, я там буду. А может, и нет. Или найдите другой корабль. Телхавит пересекают не только такие красавцы, как я.

— Понятно, — Антиох кивнул и обвёл взглядом остальных. — Видимо, наше возвращение — наша забота.

— Устраивайтесь в трюме, места мало, но вы не первые монахи, которых я везу, — произнёс Лессан с лёгкой усмешкой в голосе. — Только вашего… кнурла… предупредите, пусть не буянит. Моя «Крыса» хоть и крепка, но лишней качки не любит.

Андроник лишь едва заметно улыбнулся в свою густую бороду, но промолчал.

Все трое спустились в тесный, пропахший смолой, рыбой и сыростью трюм. Места действительно было в обрез. Три человека могли разместиться, только сидя, прижавшись спинами к бочкам и тюкам. В полумраке, под мерный скрип корпуса и всплески волн за бортом, Бенедикт прошептал:

— Четыре месяца минимум… Если всё пойдёт хорошо. А что, если за это время с Василевсом что-то случится? Мы будем за океаном и ничего не сможем сделать.

— Мы сделали всё, что могли на этом берегу, — Антиох приоткрыл глаза. — Нашли наблюдателей. Теперь его судьба — в его руках, в руках его дочери и… в руках тех, кому мы заплатили. Наше дело — Вальденрот. Там мы можем найти нечто, что поможет нам всем. Разгадку нападений, силу, союзников… или компромат на Дюрсо. Мы должны верить, что одна миссия поможет другой.

— Антиох прав, — поддержал Андроник, разминая плечи в тесноте.

Трюм «Морской Крысы» стал их первой общей кельей, качающейся колыбелью для нового, странного братства.

Проспав весь путь, монахи поднялись на палубу, когда «Крыса» остановилась. Они причалили к невзрачной пристани. Анху встретил их вечерними факелами и тремя крупными кораблями, покачивающимися на волнах.

— Прямо напротив нас трактир, — Лессан указал пальцем на небольшое двухэтажное здание. — Места там тоже немного, поэтому в нём отдыхают в основном капитаны, старпомы и гости с материка. Команды редко покидают свои корабли. Ваше присутствие может вызвать вопросы, если нарвётесь на женщину-хозяйку. Её муж лоялен к «Детям Титанов», может даже угостит вас чем бесплатно. Удачи вам, странная троица, человек, нуррин и кнурл. — Он хмыкнул. — Надо превратить это путешествие в какую-нибудь причудливую байку.

Лессан со своей вечной полу-ухмылкой дал последний совет и, похоже, уже мысленно сочинял историю для будущих пассажиров. Антиох, Бенедикт и Андроник собрали свои скромные пожитки и ступили на скрипучие доски пристани Анху.

Воздух здесь пах иначе, чем на Пинотаже: не солёным бризом и ладаном, а пылью, смолой чужих кораблей, специями и дымом от факелов. Три крупных судна, темнеющие на воде, казались чужеродными гигантами рядом с утлой «Морской Крысой».

— Ничего похожего на храм не видно, — оглядываясь, заметил Бенедикт. — И людей в рясах тоже. Мы здесь… чужаки.

— Так и должно быть, — отмахнулся Андроник. — Мы не с официальным визитом. Мы — три путника с востока. Так нас и стоит представлять, если спросят.

— Капитан, вероятно, не соврал насчёт хозяйки, — Антиох уже анализировал трактир напротив, подсчитывая огни в окнах и силуэты у двери. — Нам нужен её муж. Или нужно быть настолько незаметными, чтобы не привлекать внимания вовсе. Но с тобой, друг мой, — он кивнул на Андроника, — незаметность будет проблемой.

— Зато я могу быть просто носильщиком на службе у двух учёных господ, — усмехнулся кнурл. — Может вы собираете местные легенды, или травы. У тебя же есть лютня, — он кивнул на скрытый инструмент Антиоха. — Можешь быть бардом.

— Хорошо, — отозвался нуррин. — Я — Антиох, менестрель, путешествующий в поисках новых баллад. Бенедикт — мой компаньон, летописец и управляющий деньгами. Андроник — наш проводник и охрана. Интересуемся старыми легендами, особенно о Чёрных горах и о том, что там происходило в последнее время. Это достаточно близко к правде и вызовет меньше подозрений, чем вопросы о храмах.

Они перешли с пристани на утоптанную земляную дорогу и подошли вплотную к трактиру, безуспешно пытаясь разглядеть название на покрытой грязью вывеске. Из-за двери доносился гул голосов, звон кружек и запах жареного мяса и пива.

Войдя внутрь, они окунулись в густой, тёплый шум. Трактир действительно был небольшим, но на удивление полным. За столиками сидели люди, чья одежда и загорелые лица выдавали в них моряков, торговцев и, возможно, проводников. В дальнем углу, у камина, сидела пара, чьи плащи с капюшонами скрывали лица.

Антиох повёл остальных к стойке, за которой хлопотал крупный, рыжебородый мужчина с добродушным, но усталым лицом — вероятно, тот самый лояльный муж.

— Добрый вечер, — произнёс нуррин, поправляя походную рясу. — Нам нужно место для троих на ночь и ужин, если возможно.

— С востока что ли? — мужчина смерил взглядом всех троих. — На «Крысе» Лессана приплыли? Место есть, на чердаке, три тюфяка. Ужин — похлёбка и хлеб. Платить сейчас или с утра?

— С утра, если можно, — отозвался Бенедикт. — И… мы ищем информацию. Слышали, в Чёрных горах сейчас неспокойно. Говорят, там много «воскресших».

— Горы… — хозяин нахмурился и понизил голос. — Тут лучше не болтать зря. Особенно про «воскресших». Люди слушают. — Его взгляд метнулся к углу с капюшонами, затем обратно к ним. — Откуда интерес?

— Я собираю истории, — встрял Антиох с лёгкой ухмылкой. — А там, где неспокойно, всегда рождаются лучшие баллады. О героях, о потерях… о том, кто приходит в ночи.

— Баллады, значит, — хозяин покачал головой, но в его глазах мелькнуло понимание, смешанное с предостережением. — Ладно. Поешьте, отдохните. А за историями… приходите завтра утром. Когда народ разойдётся. Может, что и расскажу. Только смотрите, — он снова кивнул в сторону угла, — чтобы ваши баллады не стали для кого-нибудь похоронным маршем.

Он дал им три деревянные миски с густой похлёбкой и указал на узкую лестницу в углу, ведущую наверх. Устроившись за свободным столиком в тени, троица ела молча, но их глаза и уши были настороже. Капюшоны в углу не шевелились, но чувствовалось, что оттуда за ними наблюдают. Отужинав, монахи поднялись на чердак и заняли свои места. Сил на разговоры у них совсем не было, это было первое плаванье для всех троих за двадцать лет минимум, а для Андроника — первое и пока единственное.

Утро встретило их серыми лучами солнца. Они проглядывали сквозь грязные стёкла, а пыль только подпитывала общую атмосферу затхлости, витая в воздухе. Водрузив сумки на спины, монахи спустились.

— Вы рано, — встретил их мужчина за стойкой с непривычно искренней улыбкой. — Меня зовут Артац, культисты. Я сразу понял, что вы из «Детей Титанов», просто виду не подал. Здесь вчера были служители молодого ордена «Мирант», а я им не доверяю. Значит хотите пересечь океан и добраться до Чёрных гор на Вальденроте? Рисковые вы. Ни разу не встречал культистов, желающих отправиться в плаванье через океан.

Искренняя улыбка и откровенность Артаца стали долгожданным лучом доверия в этом чужом месте. Слова его, однако, раскрывали новую, тревожную деталь: «Мирант». Молодой орден, о котором они ничего не знали, и служители которого явно вызывали подозрения у местного сторонника «Детей Титанов».

— Мир тебе, Артац, — улыбнулся ему в ответ Антиох. — Да, мы из Пинотажа. Благодарим за осторожность вчера. «Мирант» … Мы не слышали о таком ордене. Они часто здесь бывают? Назвались прямо как человеческое королевство на Розенроте. Там их штаб?

— Всё верно. Штаб в королевстве. Поговаривают, что на западе, в крепости Гримвальд или её окрестностях. Появились пару лет назад, — Артац понизил голос, хотя в зале никого не было. — Говорят, тоже чтят Титанов, но как-то… иначе. Жёстче. Ставят эксперименты на «воскресших». А ещё говорят, что арканты это не воля Титанов, а скверна, которую нужно изгонять или уничтожать. У них уже есть последователи в некоторых прибрежных городах Розенрота. Вчерашние двое расспрашивали о кораблях на Вальденрот. Я им сказал, что все суда заняты. Не хочу помогать таким.

Его слова вызывали тревогу и тишина трактира вдруг перестала казаться безопасной и спокойной. Монахи переглянулись.

— Они спрашивали о дороге в Чёрные горы? — уточнил Бенедикт. — Или просто на Вальденрот?

— Именно в горы, — подтвердил догадку трактирщик. — Говорили, у них там «священная миссия». Выглядели… решительно. И вооружены были не как проповедники.

— Получается, у нас могут быть соперники, — Андроник почесал бороду и укололся о собственный костяной шип. — Или даже виновники. Артац, как нам быстрее и безопаснее переправиться через Телхавит? Дюрсо… наш настоятель… не организовал нам переправу.

— Сначала поешьте и выпейте, за мой счёт, — Артац достал с нижней полки уже заготовленное пюре с жареным мясом и по чашке чая. — Потом решите, что делать дальше. Но помните, регулярных паромов нет. Только случайные торговые корабли, которые идут к Вальденроту через море Антоана за рудой или редким лесом. И они не всегда берут пассажиров.

— Откуда вы знаете, что нам нужно море Антоана? — Бенедикт прищурился и отложил ложку.

— Всё просто, не переживайте так, — немного снисходительно отозвался трактирщик. — Это самое близкое море к Чёрным горам. Если хотите попасть туда, то лучше всего высадится где-нибудь на антоановском побережье.

— У вас есть браннт? — Антиох пихнул Бенедикта локтем в бок, и тот сразу вернулся к трапезе. — Хочу выпить. Столько всего произошло.

— Обижаешь, — отозвался Артац и тут же налил немного прозрачной жидкости в стопку. — В любой прибрежной таверне должен быть браннт, если её хозяева себя уважают. Мало ли нуррин заплывёт. Это лучший способ расположить ваш народ к беседе.

— Может тыквенная настойка тоже есть? — пробубнил Андроник. — Мне пока рановато пить что-то крепче вина, но интересно стало.

— Есть, но раз ты сам признал, что рановато пить, то не дам, — Артац подмигнул кнурлу. — Шучу. Только для тебя я её разбавлю тыквенным соком.

— Ты нашёл путь к сердцу кнурла! — с огоньком в глазах выкрикнул Андроник.

— Такая у меня работа, — отмахнулся трактирщик.

Вновь наступила тишина, нарушаемая только стуком ложек о тарелки. Артац выдержал паузу, а когда монахи почти доели угощение, заговорил:

— Итак, путь на Вальденрот. На пристани вы могли увидеть три корабля — «Диметрова Истина», «Книарова Виселица» и третий — «Винная устрица», принадлежащий молодой Телхавитской Компании, которую ещё называют «Мадакса Шимбираха». Могу рассказать только о капитане Книаре. Это мужчина средних лет, с повязкой на глазу и седой не по годам бородой. Про него рассказывают разные мерзости, да и название корабля намекает. Если пойдёте к нему пассажирами, никто не даст гарантии, что доплывёте. Остальных капитанов и экипажи почти не знаю. У меня к вам всего одна рекомендация — не рисковать. «Книарова Виселица» отплывает сегодня ночью или завтра на рассвете, раньше всех, но вы лучше подождите.

— Мы попробуем рискнуть, — Бенедикт отложил тарелку. — Благодарим за еду.

— Да, будем должны, — подхватил Антиох.

Андроник молча кивнул, допивая разбавленную тыквенную настойку. Монахи молча вышли из трактира и оказались на развилке. Одна дорога шла к верфи, вторая — в Ядро Города Анху, а третья — куда-то в лес. На этой самой развилке стоял и курил моряк.

— Приветствую, — обратился к нему Антиох. — Мы ищем мужчину с повязкой на глазу и седой бородой.

— Ищите дальше, ничем не могу помочь, — отозвался мужчина.

— Он явно не хочет, — прошептал Бенедикт.

— Могу я спросить иначе? — уточнил нуррин.

— Валяй, — ответил моряк.

— Где по-твоему могут быть капитаны стоящих на пристани кораблей? — голос Антиоха был ровным и пустым.

— Видите третью тропу? — мужчина взглядом указал на неё. — Она ведёт в палаточный бордель. Если хотите найти кого-то из капитанов, рекомендую начать оттуда. А зачем вам собственно понадобились капитаны?

— Я — Антиох, менестрель, — нуррин продемонстрировал лютню. — Собираю разные истории, путешествую. Это мои спутники — человек Бенедикт и кнурл Андроник.

— По странным одеждам так и не скажешь, что вы «собираете истории», — моряк криво ухмыльнулся. — Удачи вам в вашем начинании. В Телхавите сейчас опасно, случаются нападения дэрхайлов.

Монахов немного удивило спокойное упоминание подводных существ, которых они искренне считали вымершими. Только Антиох не подавал виду, сохраняя внешнее спокойствие.

— Какие ещё нас опасности поджидают, кроме дэрхайлов? — уточнил нуррин.

— Одного моего товарища казнили из-за связи с Мат-Алууром, орденом убийц, — буднично сообщил моряк. — Орден обезглавлен, поэтому я посчитал навет ложным, но меня никто не послушал. Вдруг вас тоже примут за их сторонников или хуже того, за членов Мат-Алуура?

— Мы постараемся сделать всё, чтобы этого не случилось, — встрял Бенедикт.

— Вы же от меня не отстанете, да? — мужчина вытряхнул пепел из трубки. — Я старпом Книара, только что из борделя. Мой капитан всё ещё там. Вам, наверняка, рассказали уже о его скверном характере. Лучше держитесь от «Виселицы» подальше. Многие пассажиры и моряки «пропадают» в пути. К тому же за последние два года «Виселица» ни разу не взяла пассажиров.

— Можно мне посмотреть на бордель? — осторожно спросил Андроник.

— Можно! — отозвался Антиох.

— Нет! — одновременно с ним произнёс Бенедикт.

— Только одним глазком, — нуррин ткнул человека в бок и повёл их в сторону борделя.

Моряк же пошёл в сторону верфи, одарив всех троих оценивающим взглядом напоследок.

Тропа в лес оказалась утоптанной, но неудобной — корни деревьев то и дело норовили зацепить ногу. В воздухе витали сладковатые запахи дешёвых благовоний, табака и чего-то прогорклого. Сквозь деревья вскоре показались разноцветные палатки, сшитые из ярких тканей и кожи. У входа, прислонившись к дереву, стоял рослый детина с дубиной и безразличным взглядом.

— Идём по делу, — бросил ему Антиох, не замедляя шага. Охранник лишь хмыкнул и пропустил их внутрь.

Лагерь борделя представлял собой жалкое зрелище. Несколько потрёпанных палаток, между ними — грязные циновки, пустые бутылки и остатки еды. Клиентов в это утреннее время было мало: пара заспанных моряков у одной из палаток да пожилой мужчина с благородными чертами лица, но в поношенной одежде, который нервно курил трубку, сидя на пеньке. Его взгляд, острый и умный, скользнул по ним, задержавшись на Андронике чуть дольше, чем на остальных.

— Капитан Книар? — громко спросил Бенедикт, окидывая взглядом лагерь.

Из самой большой палатки, расшитой неумелой вышивкой, вышел мужчина. Он был именно таким, как его описали: повязка на левом глазу, седая, почти белая борода, контрастирующая с тёмными, ещё не тронутыми сединой волосами.

— Кто спрашивает? — голос у Книара был хриплым, как будто перетёртым песком.

— Менестрель и его спутники, — ответил Антиох, слегка поклонившись. — Слышали о вашем корабле. Ищем безопасный проход на Вальденрот.

— На «Виселице» нет мест для пассажиров, — отрезал Книар, но его единственный глаз внимательно изучал их, цепляясь за детали одежды, за оружие, спрятанное под плащами. — Да и куда таким, как вы, на Вальденрот? В Чёрных горах нынче не до песен.

— У нас есть свои причины, — мягко парировал Антиох. — Может, осмотрим судно? Мы щедро заплатим.

— Лаурты мне не нужны, — фыркнул капитан. — У меня всё есть. А вам я не верю. Вы пахнете не менестрелями, а… пинотажской пылью и монастырским ладаном. «Дети Титанов». Дюрсо шлёт своих щенков по моему следу?

Сердце Бенедикта ёкнуло. По его следу? Андроник, стоявший сзади, слегка напрягся, и Антиох почувствовал, как земля под его ногами едва заметно дрогнула — они готовились к худшему.

— Нас отправил настоятель, да, — признал Антиох, меняя тактику. — Но мы не его «посланники». Скорее… неугодные птенцы, которых сослали подальше. Наше задание — расследовать нападения на храмы.

Книар усмехнулся, и это было неприятно.

— Расследовать. Мило. Значит, Дюрсо даже не знает, что я здесь. Или знает, но ему всё равно. Или… — он сделал шаг вперёд, — он считает, что вы с заданием не справитесь и сгинете где-нибудь в море. Как и те двое от «Миранта», что приставали ко мне вчера. Горячие юнцы. Я им отказал.

— Вы не из «Миранта»? — быстро уловил суть Бенедикт.

Книар с отвращением посмотрел на свою собственную грудь, будто только сейчас заметил вышивку.

— Это? Трофей. Снял с одного такого же горячего юнца, который попытался мне указывать. Он теперь кормит рыб где-то в Телхавите. Я сам по себе. «Мирант» мне так же противен, как и ваш размякший от жалости Дюрсо. Оба лагеря — уроды. Один кричит о скверне и требует жечь, другой — плачет и привечает мутантов. А нормальным людям, тем, кто просто хочет жить, места не остаётся.

Он плюнул в сторону.

— Так что проваливайте. Ваши деньги, ваши расследования, ваша вера — всё это не стоит и гнилой селёдки. «Виселица» отплывает на рассвете. Без вас.

Троица в растерянности отступила к опушке леса.

— Что теперь? — пробормотал Бенедикт. — «Диметрова Истина» или «Винная устрица»?

— Может останемся ещё ненадолго? — тихо спросил Андроник.

— Титаны запрещают бордели! — с этими словами Бенедикт взял кнурла за ворот рясы и потащил прочь.

Антиох рассмеялся, но пошёл за ними. Так, обсуждая произошедшее монахи отправились в сторону верфи. Андроник был раздосадован, но быстро понял истинную причину такого поведения. Ему было всего двадцать лет, что по меккам кнурлов ещё детство. Его спутники не хотели быть причиной растления юного монаха.

Глава 7. История Книара.

Возвращаясь на пристань, они увидели полную картину. Причалы были разными, как и суда у их бортов. Один, ветхий и скрипучий, явно принадлежал какому-то скупому хозяину, но у него стоял самый внушительный и дорогой на вид корабль, с высокими мачтами и резным горделивым носом.

— Странный дисбаланс, — заметил Бенедикт, и в его голосе зазвучали профессиональные нотки. — Самый дешёвый причал — самый дорогой корабль. Это наводит на мысли о контрабанде или о чём-то таком, что требует скромности снаружи и богатства внутри.

У причала стоял на посту угрюмый моряк-человек, с лицом, которое, казалось, навсегда застыло в гримасе недоверия.

— Мир тебе, — начал Антиох. — Мы ищем путь на Вальденрот.

— А я ищу покой и тишину, но не нахожу, — буркнул моряк, даже не поворачивая головы. — Убирайтесь.

— Наше путешествие благословлено Титанами, — вступил Бенедикт, всегда готовый апеллировать к высшим силам.

— Моё пребывание здесь благословлено тремя кружками эля и желанием никого не видеть, — парировал страж. Наконец, он обернулся, и его взгляд упал на троицу. На Антиоха, Бенедикта и… на Андроника. Тот стоял чуть поодаль, а его костяные шипы, заметные из-под бороды, и плотная, низкая фигура выдавали принадлежность к расе кнурлов. — А это что ещё за чудище? Титаны, говоришь? Они что, теперь кнурлов в своё воинство набирают?

Антиох сделал шаг вперёд, поставив себя между моряком и Андроником.

— Это наш спутник. Маг земли. И он заслуживает не меньше уважения, чем любой из нас.

— Зачем маг земли на корабле? — моряк скривился. — Чтобы камнями в шторм кидаться?

— Чтобы укрепить корабль глиной, к примеру. В случае того самого шторма, болван, — не выдержал Андроник, забыв об осторожности. — Или чтобы пришвартоваться там, где нет причала. А ещё… эх, зря я свои ходунки каменные дома оставил. С ними я хоть на нуррина высокого смахивал, а не на «чудище».

Последнее слово он произнёс с такой обидой, что даже угрюмый моряк на мгновение смутился.

— Ладно, ладно, не кипятись, — пробормотал он. — Капитан наш, Морган, людей посторонних не любит. Но… маг земли в море — редкость. Я могу с ним переговорить. Если вы… внесёте скромный вклад в наше общее дело. И если ваш маг действительно полезен.

— У нас есть немного лауртов, — сказал Антиох. — И наш маг клянётся помочь в пути. Разве это не честный обмен?

Моряк задумался, почёсывая щетину. Вдруг из открытого трюма корабля донёсся сдавленный смех, словно кто-то там следил за всей сценой и находил её невероятно забавной. Собеседник монахов нахмурился и махнул рукой.

— Подождите здесь. Я спрошу.

Он поднялся на корабль и скрылся в трюме. Антиох, не теряя времени, уселся на груду ящиков у причала и достал лютню. Лёгкие, бесцельные переборы струн заполнили тягостную паузу, пока его глаза изучали другие суда.

Средний причал, крепкий и ухоженный, был домом для корабля, чьё имя они уже слышали — «Книарова Виселица». Судно выглядело быстрым, но потрёпанным, с тёмными пятнами на бортах, словно от старых пожаров. Они ждали моряка с «Диметровой Истины» у беднейшего причала. Команда явно состояла исключительно из людей, и смотрели они на чужаков с немым, подозрительным враждебным холодом.

Несколько минут спустя моряк вернулся на пристань и помотал головой, ни слова не говоря. Монахи сразу поняли, что на «Диметровой Истине» им не рады.

Их взор упал на самый богатый и представительный причал, с каменной кладкой и медными фонарями. Его охранял корабль «Винная устрица». Он сверкал свежей краской, паруса на реях были аккуратно убраны, а на флагштоке развевался стяг — стилизованная раковина с виноградной гроздью.

— Логично, — кивнул Андроник. — Торгуют вином. Пойдём спросим. Там хоть люди цивилизованные, судя по виду.

Подойдя к «Устрице», они сразу заметили на палубе нуррина, который что-то живо обсуждал с матросом-человеком. Антиох окликнул его на родном языке.

— Эйнаал, Зиман!

Нуррин-моряк обернулся, и его зелёные глаза блеснули от неожиданности и одобрения. Он ответил на общем, но с явной теплотой:

— Эйнаал, странник. Давно не слышал нурринала. Ты ищешь путь?

— Мы ищем путь на Вальденрот, к Чёрным горам, — голос Антиоха звучал с той же теплотой.

— На этом корабле? — Нуррин-моряк покачал головой. — Тебя-то возьмут. Нуррин и опытный лавировщик — всегда в цене у «Телхавитской компании». Тем более что по новому имперскому указу нам дозволено вооружать суда как угодно, хоть под завязку. Но вот насчёт твоих спутников… — Он оценивающе посмотрел на Бенедикта и особенно на Андроника.

— Он — маг земли, — снова представил Антиох Андроника. — Сильный и умелый.

— Да, — кнурл решил продемонстрировать. Он сжал кулак, и каменная плитка причала у его ног слегка приподнялась, сформировав на мгновение грубые подобия длинных ног, на которых он немного вырос. — Раньше так и ходил, за нуррина себя выдавал. Не самый изящный, но рабочий обман.

Нуррин-моряк рассмеялся, одобрительно хлопнул себя по колену.

— Хитро! Маг — и тот в цене, особенно если умеет не только камни двигать, но и штурмовой мост из грязи на отмели сделать. Но человек… — Он пожал плечами. — Компания людская, это да. Но правила строгие. Лишний рот без явной пользы… Сложно.

— А что скажешь о «Виселице»? — спросил Антиох, кивнув в сторону среднего причала. — Слышали мы о ней недоброе.

Лицо нуррина помрачнело.

— Книар? Плавать с ним — всё равно что договор с дэрхайлом подписывать. Да, отплывает раньше всех. Да, возьмёт, если золота дать. Но название своё он не просто так выбрал. Ходят слухи, что его моряки… — Он понизил голос. — Возвращаются после плаванья домой и находят лишь один способ уйти на покой. Вешаются. В своих же домах. Команда из-за этого у него всегда новая, отчаянные да проклятые. Лучше держись подальше.

Разговор прервал громкий спор, вспыхнувший у соседнего причала. Двое моряков с «Диметровой Истины» что-то яростно доказывали троим посетителям в плащах с капюшонами. Всплыли слова — «бордель» и «долги».

— Ах, эти разборки из-за того притона, — вздохнул нуррин-моряк. — Там вечно кто-то кому-то должен.

Антиоха будто озарило. Не говоря ни слова, он перебрал струны и запел. Голос его, обычно холодный и расчётливый, теперь звенел нарочито грубоватой, похабной весёлостью. Это была та самая баллада, за которую его не раз отчитывали в храме. Бенедикт покраснел до корней волос и смотрел в землю. Но эффект был мгновенным. Спор у причала затих. Моряки с «Устрицы», а потом и с других кораблей, стали оборачиваться. На лицах появлялись ухмылки, слышался сдержанный смех. И тут, как по команде, из-за борта «Винной устрицы» одно за другим показались восемь красных от смущения лиц нурринов-матросов. Они сгорали от стыда, но улыбались, узнавая знакомый, хоть и неприличный, мотив.

Когда песня смолкла, на пристани повисло одобрительное, понимающее молчание. Лёд был сломан.

Игнорируя смущённых моряков, троица отошла в сторону.

— «Виселица» отпадает, — твёрдо сказал Бенедикт. — Даже если она быстрая. Это путь к гибели или безумию.

— «Истина» — тоже не вариант, — добавил Андроник. — Там явно свои тараканы, и чужаков они не любят.

— Остаётся «Устрица», — заключил Антиох. — Компания, порядок, оружие для защиты. И… — он кивнул в сторону нуррина-моряка, который теперь смотрел на них с явным интересом, — здесь есть те, кто может нас понять.

— А как же вера? — вдруг спросил Бенедикт. — Они не из «Детей Титанов». Что, если они… другие?

Нуррин-моряк, стоявший неподалёку, подошёл ближе, услышав вопрос.

— Вера? — переспросил он. — Мы верим в ветер в парусах, в крепость корпуса и в то, что дэрхайлы — не выдумка. Вот во что.

— Дэрхайлы? — насторожился Антиох. — Вы говорите так, будто видели их.

— Не я лично, — сказал нуррин-моряк, и его лицо стало серьёзным. — Но мой брат плавал на шхуне «Морской Зов». Они наткнулись на стаю у северных отмелей. Он описывал… Твари, похожие на помесь человека и акулы с кошачьей мордой, размером с вашего кнурла. Чешуя, как скользкий камень, странные перепонки, светящиеся глаза. Они ударяли по корпусу, пытаясь проломить. С их магией воды было сложно совладать. «Морской Зов» чудом ушёл, потеряв трёх человек за бортом.

Его рассказ был настолько детальным, будто он пересказывал личные воспоминания. В голосе не было ни страха, ни суеверного ужаса, лишь холодная констатация опасного факта.

— И вы готовы плыть, зная это? — спросил Бенедикт.

— Мы готовы лучше вооружаться, — пожал плечами нуррин-моряк. — И нанимать магов, когда есть возможность. Жизнь в море — всегда риск. Главное — знать, с чем имеешь дело. Подождите в трактире местном, в «Трёх соснах», мы поговорим с капитаном.

Поблагодарив моряка за беседу, троица направилась обратно в трактир «Три сосны». Теперь у них была информация, была цель — попасть на «Винную устрицу». И было понимание, что океан, который им предстояло пересечь, таил в своих глубинах не только древние легенды, но и вполне реальных, смертоносных обитателей. Им нужно было убедить капитана «Устрицы» взять не просто пассажиров, а полезных членов команды.

Вернувшись в трактир, троица обнаружила, что зал начал наполняться. Вечерняя смена моряков, лесорубов и докеров стекалась сюда, спасаясь от промозглого тумана, ползущего с моря. Воздух гудел от разговоров, звенели кружки, Артац за стойкой не успевал наполнять их.

— Артац, — обратился к нему Антиох, перекрывая шум. — У нас мало лауртов. Но я могу предложить обмен. Мои песни — на ночлег и ужин с питьём для нас троих.

Трактирщик вытер руки о фартук, оценивающе глянул на наполняющийся зал и на лютню в руках нуррина.

— Дёшево ты себя ценишь, менестрель. Но что ж, послушаем. Если народ оценит — будет вам и ужин, и комнаты под крышей. Не оценит… ну, хоть похлёбку дам. Рискнёшь?

— Риск — наше второе имя, — усмехнулся Антиох. Он огляделся, выбрал самый крепкий стол в центре зала, попросил Бенедикта и Андроника помочь. Стул водрузили на столешницу. Антиох взобрался на эту импровизированную сцену, откашлялся и перебрал струны.

Звонкий, чистый аккорд разрезал гул, заставив несколько голов обернуться.

— Для всех, чьи корабли бьются о волны, а сердца — о тоску по дому! — провозгласил Антиох, и его голос, усиленный акустикой зала, прозвучал на удивление громко. — «Пьяный нуррин»!

Он ударил по струнам, и полилась знакомая, залихватская нуррианская песня. Простая, как удар весла о воду, и тёплая, как глоток крепкого напитка. Антиох дополнил её куплетами о шторме, пережитом лишь благодаря полной фляге, о друге, которого спасла вовремя поднесённая стопка, о том, как браннт «жжёт глотку, но греет душу».

К середине песни уже половина зала подхватывала припев. К концу — пели все. Когда последняя нота отзвучала, в зале повисло на мгновение ошеломлённое молчание, а затем грянули аплодисменты, топот ног и крики «Ещё!».

— Артац! — рявкнул седой как лунь моряк у стойки. — Налей всем, кто пел, по рюмке твоего лучшего браннта! Счёт — на меня! За песню!

Трактирщик, сияя, принялся наполнять стопки. Лаурты зазвенели на стойке. Антиох с высоты видел, как Артац ловит его взгляд и одобрительно кивает: сделка состоялась.

— А теперь, — Антиох сделал драматическую паузу, и в его глазах мелькнул озорной огонёк, — для тех, кто знает цену не только рюмке, но и… ласке после долгого плавания. «Баллада о палатке у старой сосны».

Бенедикт, сидевший в углу, чуть не поперхнулся своим чаем. Он знал эту песню. Это была та самая, похабная история о борделе и долгах, которую Антиох спел на пристани, но теперь — с новыми, ещё более откровенными куплетами и игривыми двусмысленностями. Антиох пел с таким неподдельным, весёлым бесстыдством, с таким мастерским владением паузами и намёками, что зал сначала замер в шоке. На лицах загорелых моряков читалось изумление и неподдельный стыд.

А потом рванул хохот. Громовой, раскатистый, сломавший все барьеры. Даже суровые нуррины, обычно сдержанные, давились от смеха. Артац за стойкой покраснел, спрятал улыбку в усы, потупясь и делая вид, что пересчитывает монеты. Но плечи его предательски подрагивали.

Дальше пошло легче. Антиох, чувствуя публику, сменил гнев на милость. Он спел старинную балладу о корабле-призраке, заставляя зал замереть в суеверном, но восхищённом молчании. Потом — лирическую песню о девушке, ждущей моряка на маяке, от которой у многих на глаза навернулась влага. А под конец — быструю, зажигательную плясовую о победе в регате. И пошло-поехало. Кто-то начал притопывать, потом пустился в пляс. Зал превратился в бурлящий котёл веселья, дымный, шумный и по-настоящему живой.

Когда Антиох наконец спустился со стола, его одежда была мокрой от пота, а голос охрип. К нему тут же протянулись руки с кружками пива и браннта, кто-то похлопал менестреля по плечу. В его руку незаметно вложили несколько монет — плату за выступление, куда более щедрую, чем он ожидал. И среди тех, кто пожимал ему руку, был человек с повязкой на глазу и седой бородой. Капитан Книар. Его единственный глаз холодно, без тени веселья, изучал Антиоха.

— Неплохо, птенец, — прохрипел он так, чтобы слышал только нуррин. — Для послушника — очень даже неплохо. У тебя талант… и отсутствие стыда. Редкое сочетание. Может я передумаю и пущу вас на корабль. «Виселица» отчаливает с приливом, до рассвета.

Он кивнул и растворился в толпе, направляясь к выходу.

Антиох, отпивая воду, которую принёс благодарный Артац, обменялся взглядами с Бенедиктом и Андроником, сидевшими в углу. Бенедикт смотрел на него с целой гаммой чувств: с остатками смущения, но и с невольным уважением. Андроник просто сиял, делая Антиоху одобрительные знаки.

— Ну что? — спросил Бенедикт, когда Антиох подошёл. — Лестное предложение?

— От Книара, — ответил Антиох, садясь и чувствуя, как усталость накрывает его с головой. — Зовёт на «Виселицу». Ночью.

— Мы не поплывём с ним, — твёрдо заявил Бенедикт, и в его голосе не было места сомнениям. Это было не морализаторство, а холодный расчёт, подкреплённый услышанными днём историями. — Это самоубийство. Даже если он отплывает первым.

Андроник молча кивнул, его обычная живость сменилась серьёзностью.

— Согласен. Лучше рискнуть с «Устрицей» и её правилами, чем с виселицей в собственном доме в качестве финала.

Антиох вздохнул, глядя на монеты в своей руке. Лаурты искрились в тусклом свете ламп. Это был его заработок, их пропуск на достойный ночлег.

— Вы правы. Мы не поплывём ночью. Не на этом корабле.

Они доели поданный Артацом ужин — густую мясную похлёбку с хлебом, куда более сытную, чем утренняя трапеза. Выпили по кружке тёмного эля. Шум в зале постепенно стихал, уставшие от веселья моряки расходились по комнатам или брели в порт.

Поднявшись по скрипучей лестнице в отведённую им комнату под самой крышей, они нашли там три узкие, но чистые койки. Запах свежего сена от матрасов смешивался с запахом старого дерева и морской соли, впитавшейся в стены за долгие годы.

Никто не стал говорить о завтрашнем дне, о переговорах с капитаном «Устрицы». Усталость, эмоциональная и физическая, взяла своё. Бенедикт, помолившись шёпотом, почти сразу уснул с ровным дыханием. Андроник, улёгшись на слишком длинную для него кровать, что-то пробормотал про «каменные подушки» и захрапел.

Антиох лежал, глядя в потолок, где колебался отблеск от ночного фонаря на улице. В ушах ещё звенели аплодисменты, смех, звуки его же песен. Он чувствовал странное разделение внутри себя: холодный тактик, строящий планы и оценивающий риски, и тот парень на столе, который мог растрогать или рассмешить целый зал суровых людей. «Кто ты на самом деле, Антиох? — пронеслось в голове. — Монах-изгой, менестрель, шпион, беглец?»

Но усталость была сильнее навязчивых мыслей. Они быстро расплывались. Последним, что он осознал перед тем, как погрузиться в сон, был приглушённый скрип замка внизу, Артац закрывал трактир перед сном. В глубокий сон его проводил тоскливый крик чайки над ночным портом Анху.

Утро в трактире было тихим и пустым. Солнечные лучи, уже не серые, а жидкие, жёлтые, с трудом пробивались сквозь слой пыли на окнах, выхватывая из полумрака пустые столы и стулья, поставленные на них ножками вверх. Вчерашний гул и веселье казались сном.

К стойке, где дремал, облокотившись, Артац, подошёл человек в простом поношенном плаще. Голос его прозвучал хрипло:

— «Браннт от Адольфа». Целиком.

Бенедикт, уже сидевший за столиком у окна, кивнул трактирщику:

— А мне пива, пожалуйста.

Пока Артац, кряхтя, наливал из запылённой бутылки с рукописной этикеткой и черпал пиво из бочонка, к столику Бенедикта с подносом в руках подошёл юноша, лет шестнадцати. Лицо у него было худое, смышлёное, с большими внимательными глазами. В суматохе вчерашнего вечера они его просто не заметили.

— К заказу. — Тихо произнёс он, поставив перед Бенедиктом тарелку с вяленой рыбой.

Человек у стойки тем временем снял капюшон. Бенедикт взглянул и чуть не поперхнулся. Это был Книар. Его единственный глаз был мутным, борода — спутанной, а на лице лежала печать такого глубокого, животного отчаяния, что он казался призраком самого себя. Он не ушёл с ночным отливом.

Капитан взял бутылку, поднёс её ко рту и залпом осушил добрую треть. Он пил не как человек, желающий удовольствия, а как тот, кто пытается потушить внутренний пожар. Юноша с подносом, видя это, осторожно подошёл:

— Капитан, может, закусить? У нас свежий хлеб, солёная рыба…

Книар медленно повернул к нему голову. В его взгляде не было ни злобы, ни раздражения — лишь абсолютная, ледяная пустота.

— Если ты скажешь ещё одно слово, — его голос был тихим, но чётким, как удар ножа по льду, — я возьму эту бутылку, разобью её о стойку и перережу тебе горло. А потом повешу твоё тело на рее своего корабля для устрашения. Понял? Не мешай.

Юноша побледнел как полотно и отшатнулся, чуть не уронив поднос. Артац за стойкой замер, но вмешиваться не стал. В трактире воцарилась гробовая тишина.

Бенедикт, преодолев оцепенение, поднял свою кружку и сделал глоток. Пиво оказалось на редкость кислым, словно его забыли в бочке слишком надолго. Он поморщился.

— Пиво сегодня… особенное, — пробормотал он больше для себя.

Книар услышал. Его взгляд скользнул по Бенедикту.

— Пиво — для слабаков и дураков, которые верят, что мир можно сделать слаще, — произнёс он, отпивая ещё. — А вот браннт… он всегда честен. Жжёт. Как правда. Как петля на шее.

— Правда у всех разная, — осторожно возразил Бенедикт, отставляя кружку. — Вера, например, учит…

— Вера! — Книар хрипло рассмеялся, и это звучало ужасно. — Ты говоришь мне о вере? Я верил в капитана, в команду, в честный груз. А они поверили в тридцать лауртов и верёвку. Верил ли в Титанов? Ха! Они, если и есть, смотрят на нас сверху и смеются. Или плюют. Как тот кровавый дождь.

Он пристально посмотрел на Бенедикта своим единственным глазом, будто впервые его увидел.

— Ты из тех, да? Из «Детей». Думаешь, твои боги милостивы? Я был старпомом на «Утренней Звезде». Хороший корабль. Причалили в забытой Титанами дыре, у болот. Наловили там клещей, подцепили какую-то болотную лихорадку… А дальше — туман. Просыпаюсь… — Он замолчал, его пальцы с явным усилием сжали бутылку. — Просыпаюсь уже под петлёй. На мачте. На своём корабле. А вокруг… тишина. И дождь. Тёплый, бледно-фиолетовый дождь падает с неба. И ни души. Никого. Только я, верёвка на шее и этот проклятый дождь. Как я выжил? Не знаю. Как снял петлю? Не помню. Дни, может недели, был словно зверь. Потом… пришло понимание. И я нашёл их. По одному. И каждому подарил то, что они мне приготовили. Виселицу. Так и поползли слухи. «Книарова Виселица».

Он отпил ещё, и его голос стал чуть более внятным, но от этого не менее леденящим.

— Да, мы берём на абордаж. Да, я пират. Но я не трогаю корабли «Телхавитской компании». Они… они вернули меня. Не к жизни — к чему-то, похожему на человеческий облик. Совсем недавно. Их лекарь… он что-то сделал. Вытащил из того болотного тумана часть меня. Так что им я должен. А остальным… — Он махнул рукой, закончив бутылку. — Остальным — по заслугам.

В этот момент на лестнице скрипнула ступенька. Спускался Андроник, потягиваясь и потирая затёкшую шею. Книар резко оборвал свою исповедь, словно осознав, что сказал слишком много. Его единственный глаз метнулся от бледного Бенедикта к появившемуся кнурлу, к дальнему углу, откуда уже доносились тихие переборы струн — это Антиох, проснувшись раньше всех, настраивал лютню.

— Заболтался со всяким сбродом, — буркнул капитан себе под нос.

Он швырнул на стойку несколько монет, с грохотом прокатившихся по дереву, и, не глядя ни на кого, зашагал к выходу, его плащ взметнулся за ним, как тень.

Андроник подошёл к столу Бенедикта, глядя вслед уходящему.

— Что это было? — тихо спросил он. — Кажется, я проспал самое интересное. Он рассказывал про кровавый дождь?

Бенедикт кивнул, всё ещё не в силах отвести взгляд от пустого проёма двери. В ушах звучали слова: болото, клещи, туман, петля, кровавый дождь. Слишком знакомые детали, перекликающиеся с другими историями. С историей Василевса. С аркантами.

Из дальнего угла полилась тихая, меланхоличная мелодия. Антиох, сидя где-то в глубине трактира, наигрывал что-то древнее и печальное, будто аккомпанируя только что услышанной исповеди. Играл, не зная её, но словно чувствуя тяжесть в утреннем, затхлом воздухе.

Глава 8. Винная устрица.

Антиох присоединился к Андронику и Бенедикту только за обедом, когда солнце уже стояло высоко. Он выглядел сосредоточенным и чуть отстранённым, как будто его мысли были далеко отсюда. Пока они ели густую, дымящуюся похлёбку с кусками тёмного хлеба, Бенедикт, запинаясь и сверяясь со своей идеальной памятью, пересказал утренний разговор с Книаром.

— Выходит, «Телхавитская компания» знает способ превращения арканта обратно в человека? — удивился Андроник, отодвигая пустую миску. Его густые брови поползли вверх.

— Выходит так, — Антиох почесал затылок, размышляя. — Может, не совсем в человека. В некий стабильный гибрид, похожий на него. Но судя по Книару, с виду и не скажешь, что он прошёл через это… превращение. Разве что взгляд выдаёт.

В этот момент в приоткрытое окно трактира влетела рыжая молния. Игнис, взъерошенный и взволнованный, с треском опустился на плечо Антиоха. В его клюве была маленькая, туго свёрнутая записка.

— О! Вот и послание от Шрама с Черепом! — воскликнул Бенедикт и тут же осёкся, оглядевшись.

Но в зале царила послеобеденная сонная тишина. Лишь мальчишка-слуга лениво протирал столы в дальнем углу, а Артац пересчитывал выручку за стойкой, не обращая на них внимания. Человек с облегчением выдохнул.

Антиох осторожно извлёк записку, развернул её и стал читать, шевеля губами. Его лицо, обычно такое контролируемое, стало каменным.

— Записка гласит, что Грэм и агенты Дюрсо даже не довели Василевса и остальных до «Водопойного камня». Они свернули раньше. Быстро нашли несколько старых могил на самом берегу болота. — Он поднял глаза на спутников. — Угадайте, кому принадлежала могила, вскрытая… изнутри?

— Неужели… Василевсу? — глаза Бенедикта округлились, а лицо потеряло последние краски. — Он и правда…

— Именно ему, — голос Антиоха был безжизненно-ровным, будничным. — Он действительно восстал из мёртвых. Как и Книар. Тот же болотный край. Та же история. Только финал… пока разный.

Воцарилась тишина, позволяющая монахам осмыслить услышанное. Они обменялись лишь понимающими взглядами. Андроник первым заговорил, постучав толстым пальцем по столу.

— Значит, истории капитана Виселицы можно верить. По крайней мере, в части его «воскрешения». Это меняет дело. Если «Телхавитская компания» помогла ему… — Он перевёл взгляд на Бенедикта, и в его глазах читались те же сомнения, что зародились и у человека. — Стоит ли нам так рваться на их корабль? Что, если их «помощь» — лишь способ заполучить контроль над такими, как он? Или над аркантами вообще?

Антиох, до этого погружённый в свои мысли, наконец включился в разговор, почувствовав сдвиг в настроении союзников.

— Вы правы, есть повод сомневаться. Но Книар сказал ключевую вещь: он не трогает корабли Компании из чувства долга. Не из страха. Это важно. И потом… — он вздохнул, — нас по-прежнему смущает, что «Устрица» будет стоять здесь ещё несколько дней, а потом, по слухам, поплывёт сначала в Зуматар, а уже после этого на Вальденрот. Мы потеряем недели, если не больше.

— Лучше потратить больше времени на дорогу, чем связаться с Книаром или «Диметровой Истиной», — твёрдо заключил Бенедикт, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Это была констатация наименьшего из зол, а не уверенный выбор.

Решение, казалось, повисло в воздухе, не принятое. И в этот момент дверь трактира снова открылась. В проёме стоял нуррин-моряк с «Винной устрицы», которого они видели вчера. В его руках, аккуратно придерживаемое, сидело знакомое создание — четырёхлапая птица с блестящим рыжим оперением и умными бусинами-глазами. Ротфэл.

— Прошу прощения за вторжение, — сказал нуррин, подходя к их столу. — Это создание появилось на палубе на рассвете. Очень настойчивое. Обошло всех нурринов в команде, заглядывало в лицо и улетало. Ни в ком не признало адресата. Капитан Дюраэль велел найти, кому оно предназначено. Я подумал… может, вам.

Ротфэл, увидев Антиоха, издал тихое щёлкающее курлыканье, вырвался из рук моряка и в два прыжка оказался на плече монаха. Он уставился ему в лицо, будто сверяя с образом в памяти, а затем протянул одну из передних лап, к которой был привязан маленький свёрток из пергамента.

Антиох развязал шнурок небрежными, привычными движениями. Но когда он развернул записку и пробежал глазами по аккуратным строчкам, его лицо исказилось. В глазах вспыхнула настоящая, чистая ярость, которую ни Бенедикт, ни Андроник никогда у него не видели. Не говоря ни слова, он сжал ладонь, и тонкий, голубоватый огонёк вспыхнул у него в пальцах, мгновенно охватив пергамент. Через секунду от письма осталась лишь горстка пепла, упавшая на пол.

— Антиох? — осторожно спросил Андроник, поражённый этой внезапной вспышкой. — Что было в письме? От кого оно?

Но Антиох лишь тряхнул головой, сбрасывая невидимые оковы. Его взгляд был отрешённым и острым, как обсидиановый клинок.

— Неважно. Это… личное. Не касается нашей миссии.

Андроник хотел было настаивать, но Бенедикт положил руку ему на предплечье, слегка надавив. Человек понял, что сейчас не время. Они видели боль под этой яростью. Боль, которую Антиох тщательнее всего скрывал.

Нуррин-моряк, наблюдавший за сценой с тактичным нейтралитетом, кашлянул в кулак.

— Итак… капитан Дюраэль поручил мне передать. Он готов предоставить вам место на «Устрице». Четырёхместная каюта в кормовой части, небольшая, но для вас — более чем подойдёт. Отплываем не позже, чем через три дня, с утренним приливом. Планы немного изменились — груз для Зуматара прибывает раньше. Так что, если решитесь… вам нужно будет подняться на борт сегодня или завтра.

Он ждал ответа. Решение, которое ещё несколько минут назад казалось таким шатким, теперь, на фоне личной бури Антиоха и зловещего подтверждения истории Книара, требовало немедленного выбора.

Антиох первым выпрямился. Он стряхнул пепел с руки и посмотрел на спутников. В его глазах больше не было гнева, лишь холодная, решительная ясность.

— Мы идём на «Устрицу». Ждать дольше — значит давать Дюрсо и другим… заинтересованным сторонам больше времени, чтобы опередить нас или перехватить. Капитан Дюраэль ждёт ответа. Дадим ему его.

Бенедикт и Андроник переглянулись. Кивнули почти одновременно. Риск был огромен, но альтернативы выглядели ещё мрачнее.

Спустя несколько часов, после недолгих сборов и расчёта с Артацом, который пожелал им удачи с искренней, но озабоченной улыбкой, троица стояла на богатом причале перед бортом «Винной устрицы». Их встречал сам капитан Дюраэль — нуррин, с аккуратной белой бородкой, проницательными голубыми глазами и в безукоризненно чистом, хоть и практичном, камзоле со знаком Телхавитской компании на груди — птичьим черепом под парусом. Рядом с ним стоял тот самый нуррин-лавировщик.

— Монах Бенедикт, монах Антиох, маг земли Андроник, — произнёс капитан, кивая каждому. Его голос был спокойным и деловым. — Вас рекомендовали как полезных специалистов. Надеюсь, рекомендации не врут. Ваша каюта ждёт. Правила на борту просты: выполняйте распоряжения старших по званию, не лезьте в чужие грузы и не поднимайте вопросы веры среди команды. У нас тут плавильный котёл рас и убеждений, и кипеть ему не даю я. Всё ясно?

— Всё ясно, капитан, — ответил за всех Антиох, слегка склонив голову.

— Тогда добро пожаловать на борт, — Дюраэль сделал широкий жест рукой в сторону сходни.

Они взошли на палубу «Винной устрицы». Под ногами заскрипели отполированные доски. Воздух пах смолой, свежей краской, морем и слабым, едва уловимым ароматом старого вина, въевшегося в дерево. За их спиной сходню убрали. Они были отрезаны от суши, вступив в новую, полную неизвестности главу своего путешествия. Уже на борту они услышали новое условие, от старпома-человека по имени Горст:

— Каюта ваша там, — он ткнул толстым пальцем в узкий коридор. — Гальюн — на корме. Камбуз — в трюме. Но. — Он остановился и повернулся к ним, сложив руки на мощной груди. — Дверь на камбуз. Она всегда закрыта. Если вдруг она открыта, то вы её не видели. Поняли? Не заглядывайте. Даже если оттуда будут доноситься… необычные запахи. Даже если вам покажется, что вы слышите странные звуки. Это не ваше дело. Нарушите — вылетите за борт на самой утлой шлюпке, и пусть Титаны или дэрхайлы решают вашу судьбу.

Они промолчали, кивнув. Условие было принято, но поселило в душах тихое, настороженное беспокойство. Что может скрываться на кухне корабля, перевозящего вино?

Их каюта оказалась тесной, как предупреждали: четыре узкие подвесные койки в два яруса, крошечный складной столик и единственный иллюминатор, едва пропускавший тусклый свет. Зато здесь было их укрытие. И у Андроника было кое-что, что могло отвлечь от мрачных мыслей.

Когда дверь захлопнулась, кнурл осторожно, как драгоценность, извлёк из внутреннего кармана своего потрёпанного плаща увесистый том в кожаном переплёте, потёртом по углам. На обложке не было ни названия, ни знаков — лишь странные, вытисненные вручную символы, напоминающие то ли спирали тумана, то ли корни древних деревьев.

— Пока вы болтали с Дюрсо, я успел кое-что… позаимствовать из запретного шкафа в библиотеке, — сказал Андроник с хитрой усмешкой, положив книгу на столик. — Думал, пригодится в пути. Как вижу, не ошибся.

Бенедикт ахнул, в его глазах вспыхнул священный ужас.

— Ты украл из… Но это же кощунство! Эти тексты запрещены за ересь!

— Именно поэтому они и интересны, — холодно парировал Антиох, уже протягивая руку к фолианту. — Если что-то скрывают так тщательно, значит, боятся, что это может поколебать устои. А шаткие устои — наша специализация.

Они устроились как могли: Андроник сидел на нижней койке, склонившись над книгой, Бенедикт — на единственном табурете, Антиох прислонился к стене, глядя через плечо кнурла. Книга оказалась сборником апокрифических текстов, древних свитков и записей отшельников, отвергнутых официальным учением «Детей Титанов». Центральной темой был Туман — не просто погодное явление, а катастрофическое событие, «Дыхание Создателей», кардинально изменившее мир.

Андроник читал вслух, водя пальцем по пожелтевшим строчкам:

«…и тогда Разочарованные Отцы дохнули на детище своё ледяным ветром забвения. Не для наказания, но для очищения. Туман не нёс смерти, он нёс преображение. Он стирал границы меж плотью, духом и камнем, возвращая всё в первозданный хаос, из коего можно вылепить нечто новое…»

— Ерунда! — не выдержал Бенедикт, ударив кулаком по коленке. — Какое «преображение»? Какое «очищение»? В официальных хрониках чётко сказано: Туман был катарсисом, испытанием веры для избранных! Те, кто устоял в вере, были сохранены! Те, кто усомнился… исчезли или изменились!

— Или стали основой для нового, — не отрываясь от текста, произнёс Антиох. Его голос был задумчивым. — Смотри: «Плоть, затронутая Дыханием, теряла форму, но обретала гибкость. Дух, лишённый крова, искал пристанища в любом сосуде — живом или мёртвом. Так родились первые скитальцы меж миров, первые арканты…».

— Это кощунство! — вспыхнул Бенедикт. Вера его была поколеблена, но догмы сидели глубоко. — Арканты — это мутация, болезнь! Или, как считает Дюрсо, воля Титанов, но уж точно не «скитальцы меж миров»! Титаны — созидатели, а не разрушители! Они не стали бы превращать свои творения в… в такие полуживые формы!

— А кто сказал, что это было превращение? — Антиох отодвинулся от стены, его глаза горели холодным, аналитическим огнём. — Может, это было освобождение от изначальной, несовершенной формы? Может, Туман — не наказание, а инструмент эволюции, запущенный самими Создателями, когда они увидели, что их эксперимент зашёл в тупик? Мы, «нормальные» — это те, кого Туман не затронул. Застрявшие в старой парадигме. А арканты… возможно, это следующий шаг.

— Следующий шаг к чему? К хаосу? К утрате человеческого облика, разума и души?! — голос Бенедикта дрожал уже не только от возмущения, но и от страха перед этими идеями. — Ты слышишь себя, Антиох? Ты оправдываешь то, что случилось с Василевсом, с его дочерью! С Книаром!

— Я не оправдываю! — резко оборвал его нуррин, и в его тоне впервые прозвучала сдавленная боль. — Я пытаюсь понять! Потому что слепое следование догмам Дюрсо или слепое отрицание всего необъяснимого — это тупик! Мы видели Василевса. Он страдал. Но он чувствовал. Он любил свою дочь. Где тут утрата души? А Книар… он монстр, но стал ли он им из-за превращения, или из-за того, что люди сделали с ним?

— Вы оба заходите слишком далеко, — тихо, но весомо вмешался Андроник, переворачивая страницу. — Здесь говорится иное. Что Туман мог быть… случайностью. Побочным эффектом. Что Создатели, Титаны, возможно, вообще ушли, махнули рукой на свой эксперимент, а Туман — это просто вышедшая из-под контроля энергия, блуждающая по миру. Она не разбирает — верующий ты или нет, хороший или плохой. Она просто изменяет. А дальше всё зависит от самого сосуда. Один, как Василевс, пытается сохранить человечность. Другой, как Книар, становится орудием мести. Третий, как многие в Пинотаже, просто пытается выжить в новом теле.

Его слова повисли в тесном пространстве каюты. Спор стих, сменившись тяжёлым раздумьем. Гул корпуса, скрип такелажа и далёкие крики команды за дверью казались теперь звуками другого, более простого мира.

— Значит, нет ни высшей воли, ни высшей справедливости, — наконец глухо произнёс Бенедикт. — Есть только слепая сила и наша реакция на неё. Это… ещё страшнее.

— Зато это честно, — сказал Антиох, глядя в иллюминатор на бьющиеся о борт волны. — И оставляет место для выбора. Не для пассивного принятия «воли Титанов», а для активного решения: что мы будем делать с последствиями этого «Дыхания». Помогать, как Дюрсо? Уничтожать, как «Мирант»? Или… искать способ жить с этим?

Он обернулся, и его взгляд встретился со взглядом Бенедикта. В глазах человека уже не было прежнего огня праведного гнева, лишь глубокая, усталая растерянность и зарождающаяся решимость докопаться до истины, какой бы горькой она ни была.

Андроник тем временем нашёл новую главу.

— О, слушайте, — его голос стал ещё тише. — Здесь что-то о… «якорях». «Местах, где ткань мира, порванная Дыханием, остаётся тонкой. Где духи скитальцев могут найти покой, а живые — услышать эхо иных времён…».

Бенедикт резко встал, лицо его было бледным, а в глазах читалась неподдельная тошнота от прочитанного. Он схватил книгу и с силой швырнул её на койку Андроника.

— Я не хочу это слушать и тем более читать, — его голос дрожал. — Пойдёмте лучше на палубу. Проветримся. Надо выйти из этой… этой коробки.

Антиох, сохраняя внешнее спокойствие, кивнул. Ему и самому нужна была передышка от давящих страниц и ещё более давящих откровений. Андроник лишь растерянно пожал плечами, бережно подхватил книгу и спрятал её обратно в потаённый карман.

Они вышли в узкий коридор. Воздух здесь пах сыростью, деревом и чем-то пряным, сладковатым — запахом, явно доносившимся из-за двери камбуза. И дверь эта… была приоткрыта. Всего на палец, но этого было достаточно. Предупреждение Горста вспыхнуло в памяти, но любопытство, подогретое только что прочитанным о «преображённой плоти» и «духах, ищущих сосуд», оказалось сильнее.

Они обменялись быстрыми взглядами. Антиох сделал шаг вперёд, бесшумно прильнул к щели, затем отстранился, пропуская Бенедикта. Человек заглянул и замер, его глаза стали огромными. Наконец, рванувшись прочь, он уступил место Андронику. Кнурл пристроился последним.

Внутри был всего один повар. Но зато какой. Дэрхайл. Это было существо, казалось, слепленное из кошмара и морской легенды. Мощный торс, близкий к человеческому, но покрытый серой, как сланец, переливающейся чешуёй. Голова акулья с неподвижными, серо-голубыми, как ночное море, глазами. Три толстых пальца с острыми, загнутыми когтями на каждой стопе. Вдоль спины, прямо через разорванную на спине простую рубаху, высился большой треугольный плавник. Хвост — трезубец с перепонками. Видимых жабр они не заметили.

Но самое завораживающее было не в нём, а вокруг него. Кухня жила своей, тихой магической жизнью. По воздуху, описывая плавные дуги, летали деревянные тарелки и медные кастрюли, сами выстраиваясь на полках. Поварёшка без помощи рук размешивала кипящий в котле густой суп. Нож, вращаясь в воздухе, тонко шинковал овощи, падающие аккуратной стружкой в миску.

Антиох затаил дыхание. Он узнал это. Не грубую магию земли, воды или огня. Это была утончённая, почти невесомая магия духа в её высшем, виртуозном проявлении, доступной, как считалось, лишь единицам с невероятной силой воли и чистой, незамутнённой душой. И ею владел… дэрхайл. Морской монстр из страшных сказок.

Кок, казалось, был полностью погружён в свой танец с кухонной утварью и не заметил трёх пар глаз у двери. Но испытывать судьбу дальше не стоило. Антиох мотнул головой. Они отступили, стараясь ступать как можно тише, и сделали вид, будто только что вышли из своей каюты и направляются к трапу.

Поднявшись на палубу, они вдохнули полной грудью солёный, свежий воздух. Корабль покачивался на спокойных волнах у причала Анху. До отплытия оставалось не меньше трёх дней. На носу, прислонившись к фальшборту и всматриваясь в морскую даль, стоял капитан Дюраэль. Он заметил их и жестом подозвал.

— Осматриваете судно? — спросил капитан, его проницательный взгляд скользнул по их лицам, будто пытаясь прочесть следы недавнего потрясения.

— Да, капитан. Дышим воздухом, — уклончиво ответил Антиох, следуя правилу не задавать вопросов.

— Видели нашего кока? — вдруг прямо спросил Дюраэль, и в его голосе не было ни смущения, ни вызова, лишь деловая констатация.

Монахи переглянулись. Врать было бесполезно.

— Мы… случайно заметили, — осторожно начал Бенедикт.

— Он — дэрхайл, — спокойно сказал Дюраэль. — Зовут его Глубинник. И да, прежде чем вы спросите — он не ест людей. По крайней мере, членов экипажа. — В углу его глаза дрогнула едва заметная усмешка. — Среди его народа, как и среди любого другого, есть разные особи. Воины, охотники… и те, кому интересен мир над водой. Глубинник — из последних. Он изучает нашу культуру через еду. А его магия… незаменима на кухне в шторм. Ни одна кастрюля не упадёт.

— Но дэрхайлы… они же вымерли. Или почти миф, — пробормотал Андроник.

— Мифы редко рождаются на пустом месте, — отозвался капитан. — Они просто ушли глубже, когда люди начали бороздить моря массово. А теперь, с активизацией… определённых процессов в мире, они снова проявляют интерес к суше. Или их что-то выгоняет из привычных глубин.

— А «Мирант»? — не удержался Антиох, решив, что разговор пошёл на откровенные темы. — Мы слышали, они считают аркантов и, наверное, таких, как ваш кок, скверной.

Дюраэль покачал головой, и на его лице появилось выражение лёгкого раздражения, смешанного с досадой.

— «Мирант». Этот орден оброс таким количеством слухов, что уже и не разобрать, где правда. Официально — это закрытый орден людей, изучающих редкие виды магии, вроде той, что вы видели у Глубинника. Они пытаются систематизировать знания, понять природу «воскресших» и аркантов, и… да, стремятся контролировать использование подобных сил. Но «очищать огнём» или «уничтожать скверну» — это уже народная молва и, возможно, деятельность отдельных радикалов внутри самого ордена. Хотя, — он помолчал, глядя на город, — радикалы, как правило, самые громкие. И самые опасные.

Он оттолкнулся от фальшборта.

— На «Устрице» мы стараемся не судить по виду или происхождению. Главное — профессионализм и соблюдение правил. Запомните это. И насчёт камбуза… теперь вы понимаете, почему некоторые двери лучше не открывать. Не из страха, а из уважения к чужому пространству.

Капитан кивнул им и направился к мостику, оставив троицу у фальшборта под набегающим ветром. Их мир снова перевернулся, но на этот раз — более осязаемо. Дэрхайл на кухне, «Мирант» как академический, а не только фанатичный орден, и капитан, для которого чудище с акульей головой — просто ценный член экипажа. Границы между мифами, монстрами и людьми расплывались, как береговая линия в утреннем тумане.

Глава 9. Три дня.

Утро было свежим, с солёным дыханием моря. Антиох вышел на палубу одним из первых. Воздух, чистый и резкий, щекотал ноздри, а лёгкий ветер трепал его распущенные, непослушные волосы. Нуррин время от времени чихал, ворча себе под нос, что его «продует насквозь». Рядом, у фальшборта, стоял капитан Дюраэль, слушая эти тихие причитания с едва уловимой усмешкой в уголках губ.

Бенедикт присоединился позже, а Андроник предпочёл остаться в каюте, вероятно, снова погрузившись в запретный фолиант. Внимание Антиоха привлекло мелькнувшее вдали знакомое лицо — тот самый худощавый мальчишка из трактира «Три сосны», который теперь старательно драил палубу неподалёку.

— Он тоже может принести какую-то пользу? — тихо спросил Антиох, кивнув в сторону юнги.

— Сможет, — ответил Дюраэль, не отрывая взгляда от морской дали, будто читая по волнам невидимые письмена. — Еду разносить, палубу драить. Сам напросился в юнги. Найдём, чем юнца занять. Парень смышлёный.

— Можете рассказать нам о «Диметровой Истине» и «Книаровой Виселице»? — вступил в разговор Бенедикт, подойдя ближе. — Может, знаете, что задержало капитана Книара? Он, кажется, должен был уже отплыть.

Капитан развернулся к ним, спиной опёршись на фальшборт. Его лицо было спокойным, но в глазах — твёрдая уверенность.

— «Диметрова Истина» — корабль ордена «Мирант». Неофициально, разумеется. В экипаже — исключительно люди. А их представители, под видом искателей приключений, шныряют по портам в поисках кораблей, которые могли бы их принять для… наблюдения.

— Откуда такая уверенность? — Антиох пристально посмотрел в глаза капитану, не скрывая скепсиса. — В ваших словах звучала почти религиозная вера, но меня гложут сомнения.

— Сомнение — здоровая реакция, — парировал Дюраэль. — Но в надёжности своих источников я не сомневаюсь. Если бы они взяли вас на борт, вы отплыли бы уже этой ночью. Но… оно бы того не стоило.

— Почему? — спросили хором Антиох и Бенедикт.

— Орден «Мирант» относится к представителям иных рас не как к людям, а как к объектам для изучения. Сотрудничать с ними — всё равно что добровольно отдаться в руки учёных с весьма… изощрёнными методами. Если верить слухам.

— Зачем им шпионить, скажем, за «Виселицей»? — Антиох почесал подбородок, бросая взгляд на «Диметрову Истину». — С вами всё ясно. Телхавитская компания под покровительством властей быстро набирает… как это сказать…

— Торговый капитал и влияние! — мгновенно подсказал Бенедикт, и в его голосе прозвучала профессиональная оценка.

— «Виселица» ещё пару лет назад была частью Телхавитской компании, — начал Дюраэль, запрокинув голову и искоса взглянув на злополучный корабль. — Её капитан… злоупотреблял правом на вооружение. Последней каплей стало бесцеремонное нападение на небольшую нуррианскую рыбацкую лодку. Нуррины в ней не представляли никакой угрозы. Но Книар вбил себе в голову, что это шпионы нуррианского правительства, лично за ним посланные.

— Приступы паранойи… это объясняет, почему он не берёт пассажиров, — заключил Бенедикт, опираясь на фальшборт. — Но почему они до сих пор здесь?

— Вы наверняка ждёте залихватской байки, — усмехнулся капитан. — Но правда до безобразия скучна и проста.

— В таком случае, позвольте предположить, — Антиох прищурился, наблюдая за «Виселицей». — Его команда разбрелась по палаточному борделю и напилась в стельку, поэтому проспала отплытие.

— Я же говорю — причина проста и скучна, — Дюраэль ухмыльнулся, и в его глазах мелькнуло одобрение.

— Антиох догадался? — уточнил Бенедикт, получив подтверждающие кивки от обоих. — Подобное поведение команды объясняет его ярость тем утром. Он был зол и явно хотел напиться.

— Теперь они отплывут, скорее всего, одновременно с «Диметровой Истиной», — Дюраэль снова повернулся лицом к морю. — А мы стоим, чтобы команда вдоволь насладилась сушей. Нам некуда торопиться. Как, я полагаю, и вам.

— Сначала мы думали, что поторопиться стоит, — честно признался Бенедикт.

— Да, — подтвердил Антиох. — Но теперь ничуть не жалеем, что задержались.

— Я вас оставлю, — неожиданно заявил человек. — Пойду, проверю, как там дела у Андроника… и у нашего нового юного пассажира.

Дюраэль и Антиох синхронно кивнули ему. Когда шаги Бенедикта затихли в глубине трюма, капитан нарушил повисшую тишину.

— Что знаешь о своих магических способностях, Антиох?

Вопрос застал нуррина врасплох. Он помолчал, подбирая слова.

— Как и все нуррины, в потенциале владею магией природы и стихий по отдельности. Но ничего из этого не развивал. Мне больше подходит ручной труд… да игра на лютне.

— Ты ведь такой же, как я, — мягко сказал Дюраэль. — Нуррин с голубыми глазами. Значит, в твоих жилах течёт человеческая кровь. Благодаря ей ты можешь овладеть магией духа.

Антиох почесал затылок, чувствуя неловкость.

— Никогда об этом не задумывался.

— Эта магия — палка о двух концах, — рассуждал вслух капитан. — Может принести пользу, как в случае с Глубинником. А может и навредить. Я, например, часто невольно слышу мысли команды. Сложно себя контролировать. Поэтому они научились думать на незнакомых мне языках или на ходу придумывать шифры, чтобы скрыть самое сокровенное.

— И вы… им это позволяете? — Антиох не скрыл удивления. — Вдруг они задумают мятеж?

— Если бы не позволял — точно бы задумали, — усмехнулся Дюраэль. — А так они находят иные способы выпустить пар. И точно знают, что я не выдам их секретов. Думаешь, как я узнал, что вы видели нашего кока?

Антиох понял и виновато улыбнулся.

— Мы слишком громко «думали» об этом, если можно так выразиться.

— Именно так, — подтвердил капитан. — Что ж, спасибо за беседу. Но мне пора — дела на мостике.

— Тогда и я спущусь в каюту, — слегка поклонился Антиох.

Спустившись в тесное помещение, он услышал голоса ещё на подходе. За дверью кипел самый настоящий спор. Антиох приоткрыл дверь и замер на пороге.

В центре каюты, словно на ринге, стояли Бенедикт и мальчик-юнга. Лицо человека было раскрасневшимся от жарких доводов, а глаза подростка горели вызывающим огнём. Андроник сидел на своей койке, выступая в роли своеобразного судьи и время от времени вставляя свои аргументы.

— …и именно «Дети Титанов» не дают людям и другим расам сбиться с пути в этом хаотичном мире! — горячо доказывал Бенедикт. — Они дают надежду, моральные ориентиры!

— Надежду? — парировал мальчик, и его тонкий голос звучал насмешливо. — Они дают обещания на будущее, пока в настоящем вытягивают последние монеты у бедняков! Какую пользу принёс твой культ здесь и сейчас? Спас от голода? Построил больницу? Нет! Он строит ещё больше храмов!

— Культ развивает ремёсла! — вступил Андроник, пытаясь внести конструктив. — Переписчики, архитекторы, художники, садовники… все они находят работу при храмах! И многие обители полностью самообеспечиваются, не только за счёт пожертвований!

— Самообеспечиваются, чтобы кормить своих же! — не сдавался юнга. — А что простому рыбаку или докеру с этого? Только больше повинностей и меньше денег в кармане, потому что надо ещё и на «пожертвование» святошам найти!

Бенедикт открыл рот для новой тирады, но в этот момент заметил Антиоха в дверях. Спор на мгновение затих. Все трое повернулись к нему, словно ожидая, что он займёт чью-то сторону.

Нуррин медленно вошёл и закрыл за собой дверь. Он не стал говорить. Просто прошёл к своему месту, сел на койку и взял в руки лютню. Лёгким движением пальцев он извлёк из инструмента тихую, нейтральную мелодию — ни поддерживающую, ни опровергающую, просто заполняющую пространство, дав страстям немного остыть.

Его собственные мысли, однако, были далеко не нейтральными. Слова капитана о магии духа, спор в каюте о практической пользе веры, образ дэрхайла на кухне — всё это кружилось в голове, складываясь в сложную, неоднозначную мозаику. В мире, где божественное вмешательство могло быть слепой силой, а «монстры» оказывались талантливыми поварами, простые ответы больше не работали.

На следующий день стояла непривычно тихая, почти ленивая погода. Солнце мягко пригревало палубу, отражаясь в отполированной до блеска медной оснастке. Все трое монахов стояли у фальшборта, наблюдая, как жизнь на «Устрице» течёт своим чередом. Они не драили палубу, не несли вахту, не помогали с парусами — были просто пассажирами, и от этого чувствовали лёгкую неловкость. Но команда, казалось, не видела в этом ничего зазорного. Напротив, матросы-нуррины, проходя мимо, одобрительно кивали Антиоху, а люди уважительно здоровались с Бенедиктом. Даже суровый с виду Горст, заметив их, лишь крякнул и криво улыбнулся, будто говоря: «Отдыхайте, пока можете».

— Странное ощущение, — тихо проговорил Бенедикт, следя, как юнга ловко вяжет морской узел. — Никаких обязанностей. Только жди да наблюдай.

— Наслаждайся моментом, — усмехнулся Андроник, потягиваясь во всю свою ширину и грея кожу на солнце. — Скоро в Чёрных горах набегаемся.

Антиох не ответил. Он прислонился к дереву, чувствуя под пальцами шероховатость смолы. Его мысли были далеко: они перебирали обрывки прочитанного в запретной книге, вспоминали ледяной взгляд Книара, спокойную уверенность Дюраэля и невероятный танец посуды в камбузе.

И тут в поле его зрения, разрезая голубизну неба, влетел знакомый рыжий силуэт. Игнис, их верный связной, нёсся к кораблю, словно его преследовал сам ветер. Птица, не делая кругов, спикировала прямо к группе у фальшборта и, точно рассчитав траекторию, выпустила из клюва маленький, туго свёрнутый кокон пергамента. Он упал прямо в раскрытую ладонь Антиоха.

Бенедикт и Андроник мгновенно насторожились, окружив его. Антиох развернул записку, его глаза быстро пробежали по выведенным угловатым почерком строчкам. Лицо его, обычно такое сдержанное, сначала ничего не выражало, потом на лбу собрались тонкие морщины, а в уголках губ заплясала едва уловимая, леденящая усмешка.

— Что там? — не выдержал Бенедикт.

Антиох прочёл вслух, понизив голос до шёпота, хотя вокруг никого не было:

«Грэм, Миган, Одри, Василевс и Ариана вскоре вернутся в Пинотаж. Их больше ничего не удерживает в том болоте. Однако, среди нашей братии просочился интересный слух. Дюрсо окольными путями пытается выяснить, как ему самому стать аркантом и не утратить разум. Делайте с этой информацией что хотите, наше дело маленькое — передать».

Тишина повисла тяжёлым, свинцовым покрывалом. Даже шум волн и крики чаек куда-то отступили.

— Он… что? — выдавил из себя Бенедикт. В его глазах читалось не столько недоверие, сколько глубокая, всепоглощающая тревога. — Настоятель… хочет добровольно… Это же безумие! Кощунство!

— Или логичный следующий шаг для фанатика, — холодно заметил Андроник. Он размял плечи, словно в готовности к бою. — Если арканты — это «воля Титанов», как он утверждает, то почему бы не стать самым совершенным, самым разумным их проводником? Не символом, а… живым воплощением.

Антиох перевернул записку. На обороте, тем же почерком, была короткая, но многозначительная приписка: «Дюрсо становится всё страннее и страннее».

— «Страннее», — повторил Антиох, и в его голосе зазвучала опасная тишина. — Это слово от таких, как Шрам и Череп, стоит целого трактата. Они видали всякое. Их не удивишь простым лицемерием или жадностью. Если они говорят «страннее» — значит, происходит что-то за гранью обычного безумия власти.

Бенедикт схватился за фальшборт, его костяшки побелели.

— Но зачем? Зачем ему это? У него же есть всё! Власть, уважение, влияние!

— Всё? — переспросил Антиох, глядя на него. — А что такое власть смертного над горсткой верующих в захолустном храме по сравнению с силой, которая может пережить смерть? Которая может считаться орудием Титанов? Он видел Василевса. Видел его муку, но, возможно, увидел и нечто иное — способность существовать за чертой, доступной обычным людям. И его собственная догма завела его в ловушку: если арканты — благо, то стать аркантом — высшее благо.

— Это извращение веры, — прошептал Бенедикт, но в его голосе уже не было прежней огненной убеждённости. Был ужас перед пропастью, в которую готов прыгнуть их бывший наставник.

— Это новая реальность, — поправил его Андроник. — И она делает нашу миссию ещё важнее. Если Дюрсо ищет способ… это очень опасные знания. Особенно в руках того, кто уже доказал, что ради своей цели готов на обман и ссылку неугодных.

Антиох медленно разорвал записку на мелкие клочки и, подойдя к самому краю борта, позволил ветру подхватить обрывки. Бумажные снежинки мгновение покружились в воздухе, а затем упали в воду, унесённые прочь.

— Значит, Василевс и его дочь возвращаются, — проговорил он, — Их личная драма, возможно, разрешилась. Но драма Пинотажа только начинается. И главным актёром в ней становится тот, кто должен был быть хранителем покоя.

Он обернулся к спутникам. В его голубых, блестящих на солнце глазах горел холодный, расчётливый огонь.

— Наше «расследование нападений на храмы» приобретает новый смысл. Мы должны узнать, что происходит в Чёрных горах. Потому что там может быть ключ не только к тем нападениям, но и к тому, что ищет Дюрсо. И если он это найдёт…

Антиох не договорил. Не нужно было. Они все понимали: мир, и без того балансирующий на краю из-за кризиса аркантов, мог получить нового, куда более могущественного и непредсказуемого игрока. Игрока, одержимого идеей стать живым воплощением Титана или его тенью.

День тянулся медленно в тягостной праздности. Солнце прошло по небу, освещая палубу «Устрицы», которая казалась застывшим в ожидании миром. Монахи, не имея обязанностей, изнывали от безделья. Бенедикт пытался вести учёт припасов, которые ему по-дружески позволил проверить нуррин-счетовод, но даже это скоро наскучило. Антиох бродил по палубе, бесцельно перебирая струны лютни. Андроник же, казалось, наслаждался возможностью просто сидеть и наблюдать за работой команды, впитывая ритмы корабельной жизни.

Вечер принёс долгожданное развлечение. После ужина Антиох, не выдержав тишины, взобрался на ящик и запел — уже не меланхоличные баллады, а самые что ни на есть залихватские, похабные и весёлые песни, которые знал. Залп смеха и одобрительных криков поднялся с палубы. Кто-то из матросов достал кости. Вскоре Бенедикт и Андроник, подгоняемые азартом и желанием хоть как-то влиться в коллектив, присоединились к игре.

Правила были просты и дики: проигравший должен был сойти на пустую теперь пристань — «Диметрова Истина» и «Книарова Виселица» уже скрылись за горизонтом — и, оглашая ночную тишину порта, издать звук, пародирующий какое-нибудь животное. Вскоре над водой разносились то жалобное мычание, то визгливый лай, то невероятное улюлюканье, слышимое, казалось, на другом конце моря. Андроник, к всеобщему удивлению и своему величайшему удовольствию, ни разу не проиграл. Его пальцы, наверняка, чувствовали, как упадут кости, ещё до броска.

— Видишь, человек, — хвастался он Бенедикту, который только что пародировал умирающего тюленя, — в кнурлах течёт кровь игроков! Мы чувствуем удачу в камне под ногами!

На следующий день беззаботность кончилась. С утра капитан Дюраэль собрал всю команду и пассажиров на палубе. Его лицо было серьёзным.

— Отдых окончен. Завтра, с утренним приливом, берём курс на Зуматар. Груз проверен, пора готовить судно к отплытию. Пассажиры — если хотите быть полезными и не сойти с ума от скуки в каютах, — помогите с последними приготовлениями.

Их безделие сменилось суетой. Бенедикт, с привычной дотошностью, оказался незаменим при проверке списков припасов. Антиох, с врождённой ловкостью нуррина, помогал перетягивать и крепить тросы. Даже Андроник нашёл применение своей силе, перемещая тяжёлые мешки с провизией. Работа спорилась, и к вечеру «Винная устрица» была готова к короткому, но важному переходу.

В этот последний вечер в Анху, когда на палубе царила сосредоточенная тишина, Андроник снова достал из потаённого кармана запретный том. В тесной каюте, при свете единственной масляной лампы, он открыл его на новой, ранее не замеченной главе.

— Слушайте, — его низкий голос прозвучал торжественно в тишине. — Здесь не о Титанах. Здесь о… Матери.

Он начал читать. Текст был старинным, язык — витиеватым и поэтичным, но суть проступала сквозь века.

«…и не сами Небожители истощили силы свои в братоубийственной гордыне, но Великая Матерь Айтар, родившая их из хаоса первозданного, отвернула лик свой. Ибо дети её, Титаны, позабыли о гармонии созидания, и жажда соперничества, что сама Айтар изгнала из сердца мира, вспыхнула в них ярче солнц. Они не могли утолить её, ибо питалась она их же силой. И видя, как творения её калечат собственные создатели, Матерь скорбно вздохнула. Дыхание её стало Туманом, что не убивал, но разделял, не разрушал, но замораживал в бесконечном моменте распада. Она не низвергла детей — она усыпила их в самих себе, в камне и плоти мира, лишив орудий их раздора. И ушла, оставив мир на попечение тем, кто сумеет пережить её печаль…»

Андроник замолчал. Ламповый огонёк трепетал, отбрасывая причудливые тени на стены. Мальчик-юнга, притихший на своей койке, смотрел на кнурла широко раскрытыми глазами. В его взгляде не было страха — лишь жадное, глубокое понимание, будто он слышал отголоски этой истории в шуме прибоя или в песнях старых моряков.

— Вот это да… — прошептал юнга. — Значит, не они ушли… их усыпили. И Туман… это не кара, а… печаль.

— Да, — тихо согласился Андроник, и в его глазах отразилась странная, почти мистическая серьёзность. — Это объясняет многое. Почему изменения такие хаотичные, но не всегда злые. Это не гневное наказание, а… скорбное вмешательство. Попытка остановить войну, даже ценой искажения самого творения.

Но его слова натолкнулись на стену непонимания и отторжения.

— Ересь! — вырвалось у Бенедикта, и он вскочил с койки. Его лицо было искажено не гневом, а почти физической болью. — Чистейшей воды ересь! Титаны — наши созидатели и отцы! Они не могли погрязнуть в «братоубийственной гордыне»! Их уход — великая тайна, испытание для нашей веры, а не… не результат какого-то материнского выговора!

— Бенедикт прав, — неожиданно твёрдо сказал Антиох. Он не вставал, но его голос прозвучал холодно и режуще. — Это опасная философия. Она перекладывает ответственность с самих Титанов на какую-то мифическую «Мать», которую никто никогда не почитал. Она оправдывает хаос Тумана, превращая его в акт материнской любви. Нет. Мы имеем дело с последствиями. С аркантами, с «воскресшими», с угрозой. И искать утешение в сказках о всепрощающей Айтар — значит закрывать глаза на реальную боль реальных людей, вроде Василевса.

— Но это же даёт другую перспективу! — настаивал Андроник, хлопая ладонью по странице. — Если Туман — не наказание и не слепая сила, а сознательное, пусть и трагическое, действие… значит, в нём может быть логика! Его можно не просто бояться или обожествлять, а пытаться понять! Может, даже… договориться?

— Договориться с печалью богини? — Бенедикт засмеялся, но смех его был нервным и обрывистым. — Ты слышишь себя, Андроник? Мы — монахи, пусть и опальные. Наша задача — защищать людей от последствий, а не искать в них высший смысл!

— А моя задача, — вдруг тихо, но чётко сказал юнга, заставляя всех обернуться к нему, — выжить. И если мир полон не гневливыми Титанами, а печалью таинственной Матери… мне от этого как-то спокойнее.

Спор был прерван протяжным, низким звуком рога с мостика. Это был сигнал к ночной тишине, напоминание, что завтра — в путь. Антиох встал и потушил лампу. В каюте воцарилась темнота, нарушаемая лишь слабым светом от уличных фонарей на пристани, бросавших дрожащие полосы на потолок через иллюминатор.

— Спорить бесполезно, — сказал он в темноте. — У каждого своя правда. Но наше дело сейчас — не философские баталии, а наблюдение. Мы плывём в Зуматар. Это лишь первая остановка. А дальше… дальше увидим, чья «ересь» окажется ближе к реальности там, куда мы в итоге держим путь.

За бортом послышался приглушённый плеск воды о сваи причала. Они засыпали под этот убаюкивающий звук, унося с собой непримиримый раскол в душах: между старой верой и новой, пугающей мифологией.

Глава 10. Зуматар.

«Винная устрица» отчалила из Анху неторопливо, будто нехотя покидая надёжную гавань. Первые часы плавания были спокойными, и монахи, стоя у борта, наблюдали за знакомыми, но непривычными видами.

Сначала по правому борту открылся Пинотаж. Вид с моря поражал. Они впервые видели свой дом-крепость как единое целое. Нижнее, прибрежное кольцо с ухоженными фермерскими участками плавно, естественным склоном, переходило в скалистое ремесленное, усеянное мастерскими и дымящимися кузнями. А над всем этим, приросший к самой скале, высился храм — массивный, суровый, с его знакомыми шпилями и галереями, служивший одновременно и ратушей, и сердцем культа. Кольцо с монашескими кельями терялось за высокой крепостной стеной, отделявшей уединение от мирской суеты. С моря стена казалась игрушечной, а сам остров — одновременно неприступной твердыней и хрупкой скорлупкой в бескрайней синеве.

— Никогда не видел его целиком, — тихо проговорил Бенедикт, и в его голосе звучала странная смесь тоски и отстранённости. — Кажется таким… маленьким.

Антиох молча кивнул. Его остров, место изгнания и убежища, теперь уплывал в прошлое вместе с береговой линией. Чувство было горько-сладким.

Когда Пинотаж скрылся за горизонтом, они переместились к левому борту. Теперь их взорам открылся пустынный, каменистый перешеек, тонкая нить суши, соединявшая полуостров Хорн с материковым побережьем Розенрота. А вдалеке, залитые утренним солнцем, сияли как драгоценности пики Мраморных гор. По мере движения корабля горы будто вырастали из моря, становясь ближе, величественнее. Наблюдая за меняющимся пейзажем, они замерли, увидев приближающуюся часть хребта. Солнечный свет играл на отполированных временем и ветром скалистых склонах, заставляя их буквально сверкать ослепительно-белым и серебристо-серым. Им даже почудилось, будто от гор исходит собственное, зыбкое, тёплое сияние, заметное даже в преддверии ночи.

Ночь они встретили, растянувшись на ещё тёплых от дня досках палубы. Небо, привычно светлое даже ночью в этот огненный год, было усыпано звёздами. Звезда Аннурилас, путеводный маяк мореходов, горела где-то над далёким Вальденротом, но её свет, холодный и ясный, достигал и их. На севере по своей вечной дороге плыла золотистая луна Нирмо, а на юге неспешно двигалась кроваво-красная Онара. Под этим двойным лунным светом и бесчисленными очагами звёзд монахи чувствовали себя ничтожно малой частью чего-то необъятно вечного.

Днём их вновь манили к борту Мраморные горы Хорна. Они помогали морякам, чем могли — Антиох с его ловкостью, Бенедикт с его аккуратностью, Андроник с силой, — но взоры их постоянно возвращались к сияющим склонам. Вскоре корабль достиг устья полноводной, могучей реки Рузаны. Берега здесь были дикими, нетронутыми, без признаков городов или крупных поселений. Лес, подступавший к самой воде, казался девственным, густым и от этого немного пустынным, полным нерассказанных тайн.

Проём между горными массивами, в котором река впадала в море, быстро остался позади, сменившись новыми грядами. Но пейзаж изменился: теперь побережье было окутано буйной растительностью, а воздух наполнился влажными, пряными запахами.

Наконец, плавно обогнув полуостров Хорн, «Устрица» вошла в спокойные, но коварные воды моря Димман. Именно здесь нуррины-моряки, стоящие на носу и корме, начали в полную силу использовать свою магию. Они не просто ловили ветер парусами — их руки совершали плавные пассы, а на поверхности воды перед кораблём возникали едва заметные водовороты, подталкивающие судно вперёд, помогая ему бороться с встречным течением. Это был танец силы и воды, тихий и эффективный.

Двигаясь к побережью, они достигли устья другой крупной реки — Ваисты. Корабль свернул в неё, и мир вокруг мгновенно преобразился. Теперь их со всех сторон обступил густой, высокий лес. Вода стала темнее, спокойнее. Изредка на берегах мелькали небольшие, уютные рыбацкие деревушки, домики которых стояли на сваях. Пахло сыростью, илом и цветущими речными растениями.

Плывя против течения, ведомые магией нурринов, они проплыли мимо места, где в Ваисту с шумом впадала более узкая, стремительная река Амина. И вскоре впереди, в обрамлении зелени, показались первые признаки большого города.

Первое, что бросилось в глаза с носа корабля — не строения, а мост. Величественный, монументальный, он перекинулся через широкую реку, соединяя два берега. Его арки, выточенные из светлого камня, казались незыблемыми, вечными. Кладка свидетельствовала, что он был возведён задолго до Великого Тумана, в эпоху, когда люди и иные расы строили на века.

— Теперь понимаю, почему Зуматар называют «Городом Трёх Мостов», — пробормотал Андроник, впечатлённо свистнув, хотя и видели они пока только один.

За мостом начиналось Ядро Города. Искусственный остров на мощных сваях, встроенный прямо в русло реки в месте схождения трёх её рукавов. Там не было крепостных стен — защитой служила сама вода. А над всем этим взмывал в небо шпиль ратуши, высеченный из того же светлого камня, что и мост. Он разрезал небо тонким, уверенным лезвием, символ власти и порядка.

«Винная устрица» с мастерством, подсказанным долгой практикой, причалила к одному из правых причалов. Он был скромным, почти деревенским — узкая, вытоптанная тропа вела от него к дальнему фермерскому кольцу города. Рядом стояла лишь приземистая сторожка да длинный складской сарай. В радиусе нескольких сотен метров не было ни души, только шелест листьев и плеск воды. Тишина после долгого пути по реке казалась оглушительной. Они прибыли. Первый этап их долгого путешествия был завершён.

Дюраэль поднялся на невысокий трап у грот-мачты, и его спокойный, но чёткий голос без труда перекрыл шум реки и крики чаек.

— Слушайте все! Мы прибыли в Зуматар. Задача для команды ясна: погрузить в трюм бочки с вином «Мерло» и прочий контрактный груз, избавиться от отходов и балласта, провести переучёт. — Его взгляд скользнул по монахам. — Пассажиры же могут сойти на берег. Прогуляйтесь по городу. Но помните: мы здесь ненадолго. Максимум на два дня. Точка сбора — этот причал. Исполнять!

— Есть! — разнобойно, но громко отозвались моряки, уже распределяя между собой задачи.

Монахи переглянулись. После долгого плавания сама мысль о твёрдой земле под ногами, о новом городе была нестерпимо притягательной. Не сговариваясь, они двинулись по узкой тропинке, ведущей от причала в сторону города.

У самого входа в Зуматар, на опушке леса, раскинулся пёстрый, шумный табор. Это были цыгане династии Ориспа. Их повозки, раскрашенные яркими узорами, лошади в звенящих сбруях, запах костра, жареной пищи и незнакомых трав — всё это создавало атмосферу праздника и беззаботности. Несколько молодых мужчин и женщин в расшитых золотом одеждах завели зажигательную песню, сопровождая её дробью тамбуринов и виртуозной игрой на лирах. Танцовщица с огненно-рыжими волосами кружилась в вихре цветастых юбок, завораживая взгляд.

Троицу, зачарованно остановившуюся, тут же окружили с улыбками, предложили чарку какого-то пряного, обжигающего напитка и ломоть тёплого, душистого хлеба. Антиох, помня о долге гостеприимства, принял угощение, Бенедикт после мгновенного колебания последовал его примеру, а Андроник, радостно причмокивая, уплетал хлеб за обе щеки. Выпив и преломив хлеб с чужаками, они чувствовали себя связанными мимолётным, но тёплым союзом странников. Попрощавшись кивками и улыбками, монахи наконец вступили в город.

Фермерское кольцо Зуматара поразило их с первых же шагов. Оно было не просто большим — оно было грандиозным. Просторные, ухоженные поля раскинулись на многие мили, упираясь в дальний лес и крепостную стену. Масштабы заставляли Пинотаж и Анху казаться жалкими огородами. Здесь кипела своя, отлаженная жизнь. На полях, согнувшись над грядками или управляя простыми повозками, трудились рабы. Среди них были и люди, и… арканты. Что поразило монахов больше всего — это их лица. Усталые, потные, но не озлобленные. Увидев троицу в монашеских одеждах, многие арканты поднимали головы и встречали их широкими, искренними улыбками, кивая в знак приветствия. В их глазах не было страха перед «Детьми Титанов», лишь тихое, почти благоговейное уважение.

Надсмотрщики же были совершенно иными. Высокие, поджарые, с кожей странного тёмно-зелёного, болотного оттенка. Между их плечами и спиной тянулись тонкие, но прочные кожистые мембраны, похожие на перепонки летучей мыши. Их движения были плавными, почти бесшумными, а глаза — холодными и оценивающими. Это были представители династии Каарат, о которых монахи лишь слышали. Истории о замкнутых, но могущественных узкоспециализированных батраках передавались в Пинотаже из уст в уста. Их экзотичная, чуждо-изящная внешность резко контрастировала с привычным человеческим или цыганским обликом.

Постепенно, миновав поля с зерновыми, монахи набрели на аккуратные, бесконечные ряды виноградников. Лозы, тяжёлые от зреющих гроздьев тёмного винограда, вились по аккуратным шпалерам. Запах нагретой солнцем земли, листвы и сладкого сока витал в воздухе. Понимание пришло само собой: они приближались к источнику знаменитого «Мерло». И логичным завершением этого моря лоз должен был стать храм.

И он появился.

Впереди, в конце длинной, прямой аллеи, вымощенной тёмным камнем, вознёсся к небу храм «Мерло». Здание потрясло их.

Оно было древнее самого культа. Строилось из того же светлого, почти белого камня, что и знаменитый мост, но выглядело немного иначе. Храм был воплощением устремлённости ввысь, тяжёлой, но одухотворённой грации. Высоченные, остроконечные шпили, подобные каменным кинжалам, пронзали лазурь неба. Между ними тянулись ажурные аркбутаны — каменные «рёбра», перекинутые, как мостики, чтобы распределить тяжесть стен и позволить им взметнуться так высоко. Стены, кажущиеся невесомыми, были прорезаны бесчисленными узкими, стрельчатыми окнами, сквозь которые, должно быть, лился внутрь таинственный, разноцветный свет — сейчас стекла отсвечивали на солнце глубоким синим, багровым и золотым. Портал главного входа был обрамлён витиеватой каменной резьбой: виноградные лозы, переплетающиеся с символами Титанов, создавали сложный, гипнотический узор. Над порталом высилось огромное круглое окно, подобное застывшему каменному кружеву или солнцу, сплетённому из света и тени.

Это была не просто обитель культа. Это был монумент, символ власти, богатства и незыблемой веры. Храм-крепость, храм-винодельня, сердце, из которого по всему Граслинду растекалась слава зуматарского «Мерло». Он стоял, безмолвный и прекрасный, и казалось, в самом его камне была заключена тихая, мощная песня — о вере, о труде, о вине, что становится кровью земли и духом этого места. Монахи замерли, глядя на него, чувствуя, как нарастает в груди смесь восхищения и благоговения.

Они вздрогнули, оторвавшись от созерцания величественного фасада. Голос, прозвучавший сзади, был низким, бархатистым и полным неожиданного тепла.

— Мир вам, братья! — произнёс он. — Вы из какого храма? Меня зовут Эвдам, местный монах-хранитель.

Монахи обернулись. Перед ними стоял мужчина в простых, но чистых монашеских одеждах, с лицом, обветренным солнцем и улыбающимся добрыми морщинками у глаз.

— Мир и благословение Титанов, — автоматически ответил Бенедикт, слегка склонив голову. — Мы из Пинотажа. Служим настоятелю Дюрсо.

— Пинотаж! — глаза Эвдама блеснули искренним интересом. — Далеко забрели, братья. Что привело вас в наши края? Паломничество? Или дела храма?

— Дела храма, — уклончиво, но вежливо ответил Антиох. — Ищем знаний. Ваш храм… он поражает. Совсем не похож на наш.

— Каждый дом Титанов особенный, — с гордостью сказал Эвдам, обводя рукой стройные шпили. — Наш отражает суть места. Силу камня, щедрость земли и… уважение к морю, что кормит нас торговлей.

Он сделал паузу, и его взгляд стал чуть хитрее.

— Вы, наверное, заметили, мы не чураемся здесь и морских легенд. За последние годы мы добавили ко всем витражам изображения дэрхайлов. По самым точным описаниям моряков, — он указал на одно из высоких стрельчатых окон, где среди синих и зелёных стёкол был выложен стилизованный, но узнаваемый силуэт: мощный торс, акулья голова, трезубец хвоста.

— Вы… верите в их реальность? — не удержался Бенедикт, вспомнив Глубинника на «Устрице».

— Мы верим в то, что мир шире и загадочнее любых догм, брат, — мягко ответил Эвдам. — Моряки видят их. Кто мы такие, чтобы называть их лжецами? Ведь, дэрхайлы — тоже творение Титанов, просто забытое нами. А может они дети Великой Матери, хранители глубин. — Он встретил удивлённый взгляд Бенедикта и улыбнулся. — Пойдёмте, я покажу вам храм изнутри.

Экскурсия была недолгой, но насыщенной. Высокие своды главного зала, казалось, уносились в самую высь, туда, где в лучах света, падающих через витражи, танцевала разноцветная пыль. Эвдам указывал на многочисленные барельефы и росписи, где среди привычных символов и ликов Титанов то и дело мелькали стилизованные, но детальные изображения людей-акул, плывущих в морской пучине или выходящих на берег с дарами.

Наконец они подошли к алтарю. Он был выполнен в виде огромной каменной чаши, наполненной чистой, искрящейся водой. Чашу держали две величественные фигуры: одна — из светлого, почти прозрачного мрамора, с лицом, обращённым к небу, вторая — из тёмного, испещрённого прожилками базальта, с опущенным взором. Вода в чаше символизировала первозданный хаос, над которым они вместе властвуют.

— Вознесём молитву, братья, — тихо сказал Эвдам.

Они опустились на колени. Бенедикт и Антиох шептали знакомые слова из пинотажского канона. Андроник молча склонил голову. Затем, по знаку Эвдама, каждый из них зачерпнул из чаши серебряным ковшиком и отпил глоток. Вода была ледяной, чистой, с едва уловимым привкусом камня и меди.

Поднимаясь, Антиох заметил в нише у дальнего столпа небольшую скульптуру. Это была женщина, высеченная из тёмно-серого, почти чёрного камня. Её голова была склонена, длинные волосы скрывали лицо, но в позе, в согнутых плечах читалась бездонная, вселенская скорбь. Из-под опущенных век, казалось, вот-вот скатятся каменные слёзы.

— Это… — начал Бенедикт, но запнулся, не зная, как спросить о явно неканоническом изваянии.

— Великая Матерь Айтар, — спокойно сказал Эвдам, следуя за их взглядом. — Мы дозволяем братьям свободно трактовать апокрифические знания. Многие здесь верят, что именно её печальный вздох породил Туман, чтобы усмирить распрю её детей — Титанов. Это… иная перспектива. Не вместо веры в Титанов, а рядом с ней. Иногда душа просит не сурового отца-судью, а скорбящей матери. И мы не запрещаем возносить ей тихие молитвы.

В его словах не было вызова, лишь спокойное принятие сложности мира. Для Бенедикта это было потрясением, почти равным виду дэрхайла-кока. Для Антиоха — тревожным и манящим намёком на ту самую «другую правду». Для Андроника — глубоким подтверждением того, что он читал в запретной книге.

Эвдам, видя их смятение, не стал задерживать путников и вдаваться в детали. Он провёл их через боковой выход из храма, и перед ними открылся вид на шумное ремесленное кольцо Зуматара, где дымились кузницы, звенели молоты и стоял гул десятков голосов.

— Путь ваш лежит дальше, братья, — сказал Эвдам, останавливаясь на каменной лестнице. — Да пребудут с вами мудрость Светлого и стойкость Тёмного.

И прежде чем они успели поблагодарить, он протянул Антиоху аккуратную, узкую бутылку из тёмного стекла, оплетённую проволокой. На восковой печати был оттиск — стилизованная виноградная гроздь и буква «М».

— Наше трёхлетнее «Мерло», — улыбнулся Эвдам. — Пусть согреет вас в дороге и напомнит о гостеприимстве Зуматара. Не вино для пьянства, а напиток для размышлений. В нём — солнце наших холмов, сила камня и тихая молитва тех, кто его создал.

Он поклонился, повернулся и медленно зашагал обратно в прохладную тень своего невероятного храма, оставив троицу на краю шумного мира с тяжёлой бутылкой в руках и с ещё более тяжёлым грузом новых, противоречивых откровений. Вера здесь была иной — шире, терпимее, страшнее и прекраснее одновременно. И этот хрупкий сосуд с тёмным вином стал для них первым материальным символом того, что истина, которую они ищут, может быть столь же сложной и многогранной.

Весь день монахи решили потратить на знакомство с Зуматаром. Они углубились в шумное ремесленное кольцо, которое плавно перетекало в бурлящий рынок. Воздух был густ от запахов кожи, пряностей, жареной пищи, горячего металла и человеческого пота. Лавки теснились друг к другу, выставляя напоказ свои богатства: тонкие ткани, инструменты из лучшей стали, причудливые украшения из раковин и янтаря, горшки с диковинными специями.

Монахи ходили, широко раскрыв глаза, но руки их оставались пустыми. Кошельки, опустошённые оплатой за проход на «Устрицу» и скромными тратами в Анху, печально поскрипывали несколькими жалкими лауртами. Они могли только смотреть, трогать пальцами прохладный металл или шелковистую ткань и вздыхать.

У одной из лавок, заваленной безделушками, Андроник замер как вкопанный. Его привлёк перстень — массивный, из тёмного, почти чёрного сплава, с большой округлой вставкой из полосатого агата, на котором искусно было вырезано изображение мудрой совы. Глаза птицы, сделанные из крошечных гранатов, казалось, следили за каждым движением.

— Прекрасная работа, не правда ли? — тут же подскочил продавец, человек с широкой улыбкой и хитрыми глазами. — Камень с дальних склонов Мраморных гор, оправа — работа нашего лучшего мастера. Сова — символ мудрости, идеально подходит для столь… внушительной особы.

— Сколько? — глухо спросил Андроник, не отрывая взгляда от перстня.

Продавец назвал цену. Цифра повисла в воздухе, нелепая и ошеломляющая. Она равнялась почти всему их оставшемуся запасу лауртов и, что было хуже, затронула тот самый золотой слиток, разделённый на три части — их общий аварийный фонд, о котором знали только они трое.

Андроник, заворожённый, уже потянулся к поясу, где был спрятан кошель, но в этот момент его с двух сторон схватили под руки.

— Извини, друг, мы уже присмотрели кое-что подешевле, — голос Антиоха прозвучал гладко и вежливо, но железная хватка на локте кнурла говорила о раздражении.

— Да, простите за беспокойство, — добавил Бенедикт, кивая продавцу, и быстро увёл ошеломлённого Андроника в боковой проход между лавками.

— Ты с ума сошёл? — прошипел Бенедикт, когда они оказались в относительном уединении у стены какого-то склада. — Все наши лаурты, да ещё и часть золота! За перстень!

— Я хотел сувенир увезти, — оправдывался Андроник, но без обычной своей уверенности. — Чтобы помнить…

— Чтобы помнить, что нас ободрали как липку? — холодно парировал Антиох. — Мы не туристы, Андроник. Мы в изгнании, на опасном задании, с крохами в кармане. Каждый лаурт, каждый грамм золота — это еда, информация, возможно, чья-то жизнь или наша свобода в критический момент. Не на безделушки.

Кнурл потупился, его плечи слегка ссутулились. Он понимал правоту слов, но обида и желание обладать красивой вещью ещё тлели в нём.

— Ладно, ладно, — проворчал он. — Не куплю. Но вы тоже ничего не берёте. Скупердяи.

— Мы берём то, что может принести пользу, — сказал Бенедикт, и в его голосе вдруг прозвучала решимость. Он перевёл взгляд на Антиоха, и между ними промелькнуло мгновенное понимание. — Антиох, ты помнишь, как нам помог Игнис?

Антиох кивнул, и в его глазах зажёгся огонёк.

— Помню. Связь с Пинотажем, с нашими тайными информаторами… она жизненно важна. Но полагаться только на одну птицу опасно. Что, если с Игнисом что-то случится?

— Нужна своя, — заключил Бенедикт. — Наша собственная почтовая птица. Ротфэл.

Идея была настолько очевидной и разумной, что Андроник тут же забыл про перстень. Они начали расспрашивать торговцев. Сначала им попадались только продавцы охотничьих ястребов или певчих птиц в клетках. Но после некоторого блуждания по задворкам рынка, на самой его окраине, где пахло сеном и птичьим помётом, они нашли того, кого искали. Пожилой человек с седыми усами и внимательным взглядом держал небольшую, но ухоженную птичью ферму.

Да, ротфэлы у него были. Но цены… Молодые, уже обученные птицы стоили целое состояние. Однако продавец, увидев бедное одеяние монахов и честные, отчаянные лица, смягчился. Он показал им вольер с совсем юными ротфэлами — ещё пушистыми и с бледным оперением.

— Этот, — указал он на одного, который сидел чуть в стороне и наблюдал за ними умными, пурпурными глазками-бусинками. — Он из позднего выводка, поменьше братьев. Но смышлёный не по годам. Мыслей, конечно, ещё не читает в полную силу, но адресата в толпе нурринов уже найдёт безошибочно. Обучится дальше, если с ним заниматься. И… для вас, как для собратьев по вере, — он кивнул на одеяние Антиоха, — уступлю.

Цена, которую он назвал, была всё ещё высокой, но она лежала в пределах их возможностей, если сложить все оставшиеся лаурты. Не раздумывая долго, Бенедикт отсчитал монеты. Старик-разводчик аккуратно взял молодого ротфэла, который даже не пискнул, и передал его Антиоху. Птица устроилась на его предплечье, уцепившись цепкими коготками, и начала вглядываться в лица монахов, запоминая.

— Как назовёте? — спросил разводчик.

Они переглянулись. Оперение у птицы было необычного цвета — мягкого, кремово-желтоватого оттенка, напоминавшего обветренный, выдержанный сыр.

— Сырок, — хором сказали Антиох и Бенедикт, и даже Андроник, забыв про обиду, фыркнул и кивнул в согласии.

Так у них появился свой Сырок. Маленький, ещё неопытный, но невероятно важный член их странной команды. Неспешно бредя к причалу, где их ждала «Винная устрица», Антиох нёс птицу с необычайной бережностью, а Бенедикт уже составлял в уме список того, чему нужно её обучить. Андроник же поглядывал то на Сырка, то на своих друзей, и в его сердце окончательно растворилась досада из-за несбывшейся покупки. Этот «сувенир» был куда лучше любого перстня. Он был живым, полезным и, что самое главное, — общим.

Сумерки сгущались над Зуматаром, окрашивая шпиль храма «Мерло» в лиловые и золотые тона. Приближаясь к причалу с новым питомцем, монахи заметили уютный, низкий трактир, встроенный прямо в каменную ограду виноградников. Его деревянная вывеска, украшенная резной виноградной лозой, покачивалась на лёгком ветру. Но привлекла их не столько живописность, сколько надпись, нацарапанная мелом на прибитой снизу дощечке: «Монахам „Детей Титанов“ вход и первая кружка „Мерло“ — даром».

— Щедро, — пробормотал Бенедикт, но в его голосе прозвучала не столько радость, сколько осторожность.

— И умно, — добавил Антиох, разглядывая вывеску. — Привлекает паломников, создаёт репутацию. Да и монахи, особенно чужие, могут рассказать много интересного за бесплатным вином.

— А нам рассказывать нечего, — фыркнул Андроник, поглаживая Сырка, устроившегося у него на плече под плащом. — Но послушать — самое то.

Они зашли внутрь, стараясь не привлекать внимания. Трактир был полон: после трудового дня сюда стекались ремесленники, торговцы. Монахи заметили нескольких усталых надсмотрщиков Каарат в дальнем углу. Пар от еды, табачный дым, винный запах и громкие разговоры создавали уютную атмосферу. Антиох выбрал столик в самом углу, в тени массивной балки, откуда был виден весь зал. Усевшись, он жестом подозвал зазевавшихся Бенедикта и Андроника.

К ним подошла официантка — пышногрудая, румяная женщина с добрыми глазами и быстрыми руками. Увидев их одеяния, она широко улыбнулась.

— Добрый вечер, братья. По вывеске?

— Да, благодарим, — кивнул Антиох. — И… ещё чего-нибудь поесть, если можно.

Вскоре перед ними стояли три глиняных кружки с тёмно-рубиновым «Мерло» и миска с дымящейся похлёбкой и грубым хлебом. Они принялись за еду, но уши были настороже.

У столика у самого входа, заваленного инструментами, сидели двое кузнецов с закалёнными огнём лицами и могучими руками.

— …и уголь опять подешевел, слышал? — говорил один, отхлёбывая пиво. — Говорят, караван с Хладных гор прошёл без потерь, вот и привезли много.

— Слава Титанам, — буркнул второй, вытирая рот рукавом. — А то в прошлом году цены взлетели — еле концы с концами сводил. В этом, глядишь, и на новую наковальню скоплю.

В центре зала, за самым большим столом, сидел в одиночестве цыган в ярком, но потёртом камзоле династии Ориспа. Он был явно навеселе и говорил сам с собой, но так громко, что слышно было по всему трактиру.

— …и что теперь этот тряпичный значок, а? Ориспа… — он с презрением ткнул пальцем в вышитый на груди символ. — В Антарии! В Антарии я, Михалко, был правой рукой старого графа! Люди кланялись, девки заглядывались… А тут? Пасти вонючих овец да песни петь для грязных моряков! Император Диметр… будь проклята его могила и его сторонники среди бывшей знати Антарии! Теперь мы все — сброд, ярмарочные шуты…

Его монолог тонул в общем гуле, но горечь в голосе была осязаемой.

Но самые интересные обрывки доносились от группы зажиточных на вид торговцев, сидевших неподалёку. Они обсуждали выгоду от продажи зуматарских вин в прибрежные города Розенрота.

— …да, «Мерло» берут хорошо, но вот с поставками к поселенцам в Хладные горы опять заминка, — сетовал один, крутя в пальцах монету. — Эти змеелюды опять взвинтили пошлину за проход через свои перевалы. Говорят, у них там свои дела. Не хотят лишних глаз.

— А у меня свои проблемы, — вступил другой, понизив голос, но монахи, напрягшись, всё равно расслышали. — Хотел наладить дело с теми… морскими купцами. С собачьими головами. Дело выгодное, редкости с разных необитаемых островов привозят. Но тут же из храма «Мерло» приходит вежливый, но твёрдый намёк: мол, товар их в наших портах нежелателен. Даже причалить не дадут. Словно прокажённые они, а не деловые партнёры.

— Удивительно, — пробормотал третий торговец. — Храм-то у нас обычно всех под свою сень принимает — и людей, и нурринов, и кааратов, и цыган, и даже про дэрхайлов на витражах рисует. Но этих… словно боятся. Или презирают. Говорят, глаза у них пустые, как у мёртвой рыбы, и торгуют они не только безделушками…

Монахи переглянулись. «Змеелюды с Хладных гор» и «собакоголовые морские купцы» — эти названия они слышали впервые. И если даже такой открытый и терпимый храм, как «Мерло», отвергал одних, а другие внушали страх торговцам, значит, в мире существовали силы и народы, о которых в их Пинотажском уединении даже не подозревали. Силы, с которыми, возможно, придётся столкнуться в Чёрных горах или по пути к ним.

Антиох сделал глоток вина. «Мерло» было действительно прекрасным — плотным, с глубоким ягодным вкусом и долгим, терпким послевкусием. Но после услышанного оно отдавало на языке не только солнцем и землёй, но и горьковатым привкусом тайны и неведомых опасностей. Они допили свои кружки в тишине, мысленно добавляя новые строки в свою карту неизвестного мира — карту, которая с каждым днём становилась всё сложнее и страшнее.

Глава 11. История Дюраэля.

Вернулись они на «Устрицу» затемно, когда последние бочки с вином уже заглушали в трюме, а команда, уставшая, но довольная, готовилась к ночному отдыху. В каюте воцарилось тягостное молчание. Каждый был погружён в осмысление услышанного: змеелюды, собакоголовые купцы-изгои, падение Антарии, скорбь цыгана… Мир, который они считали знакомым, рассыпался на сотни осколков, каждый из которых отражал новую, пугающую или печальную реальность. Даже юнга, их попутчик, чувствуя гнетущую атмосферу, не проронил ни слова, лишь с любопытством поглядывая на спящего в углу на груде тряпок маленького Сырка.

Монахи проспали всю ночь и добрую половину дня. Яркий солнечный свет заливал каюту через иллюминатор. Корабль мягко покачивался. Выбравшись на палубу, они с удивлением обнаружили, что величественный мост Зуматара уже давно позади и превратился в изящную миниатюру на горизонте. «Винная устрица» плыла по течению реки Ваисты неторопливо, даже лениво. Никакой магии, подгоняющей судно, не ощущалось. Паруса были убраны, лишь несколько матросов неспешно что-то протирали или чинили. Они проспали сам момент отплытия.

— Мы совсем не торопимся? — не выдержал Бенедикт, когда они нашли капитана Дюраэля на мостике. Тот стоял у штурвала, но не держал его, лишь следил за течением, задумчиво попыхивая трубкой.

Монахи окружили его с трёх сторон. Дюраэль обвёл их спокойным взглядом.

— Совсем, — ответил он. — Хотя и решили отплыть пораньше. Зато у вас будет больше времени на созерцание морской глади и… на то, чтобы отвлечься от гнетущих мыслей. Чувствую, вчерашняя прогулка добавила вам не столько покоя, сколько новых вопросов.

— Вы снова читаете наши мысли? — Антиох сложил руки на груди, и в его голосе прозвучала не столько обида, сколько усталое признание. — Вредная, всё-таки, привычка.

— Привычка, от которой никуда не деться, — вздохнул капитан. — Но я стараюсь не злоупотреблять. Что ж… раз уж вы здесь и вопросы висят в воздухе гуще речного тумана, спрашивайте.

— Расскажите нам о змеелюдах с Хладных гор, — прямо сказал Антиох. — Случайно подслушали в трактире. Торговцы жаловались на их непомерные пошлины.

Дюраэль усмехнулся, выпустив колечко дыма.

— Они могут придумать десятки ложных причин для повышения пошлин — от нашествия снежных демонов до порчи мостов. Но от нас, сотрудников Телхавитской компании, истину не утаишь. У нас свои каналы.

— Какова истина? — не удержался Андроник, его пальцы с любопытством постукивали по перилам мостика.

— Они собирают деньги, чтобы оплатить наши услуги, — буднично ответил капитан, как если бы речь шла о цене на хлеб. — Вы наверняка не слышали, но на востоке Вальденрота, в Чёрных горах, теперь существует королевство змеелюдов — Золуссон. Под патронажем Рингтелла, разумеется. Так вот, оставшиеся в Хладных горах змеелюды — это те, кто не успел, не смог или побоялся отплыть с основной массой своих собратьев во время Великого Исхода. Теперь они отчаянно копят, чтобы купить место на любом корабле, который рискнёт взять курс на Вальденрот. Каждая монета с купцов — это шаг к воссоединению с сородичами. Жестокая практика, но… понятная.

Монахи переглянулись. Картина обретала новые, неожиданные краски. Эти «хищные сборщики пошлин» оказывались не жадными монстрами, а отставшими от сородичей беженцами.

— Расскажите ещё об этих… — начал Бенедикт, подбирая слова.

— Собакоголовых? — уточнил Дюраэль.

— Да, о них, — подтвердил Антиох. — Торговцы говорили, что даже храм «Мерло» их сторонится.

Лицо капитана стало серьёзнее. Он прислонился к штурвалу.

— С ними всё… сложнее. Мы, Телхавитская компания, вышли на контакт с одним из их островных городов-государств. Они называют себя Анубиантами. Вежливы, скрытны и стараются не говорить о прошлом. Словно боятся кого-то или чего-то. Мирные из них — просто торговцы. Предлагают древние реликвии дотуманных времён в обмен на нашу валюту и, что интереснее, на информацию. Любую: о политике, о новых открытиях, о странных природных явлениях. Воинственные же — пираты, но их меньшинство, и они конфликтуют даже со своими мирными сородичами. Это всё, что мне известно. Лично не встречал анубиантов, не торговал с ними напрямую. Но слухи… слухи ходят странные. Говорят, у них нет своей магии. И что головы у них не только собачьи, а встречаются слоновьи или крысиные. Странный народ.

Он помолчал, глядя на расстилающуюся впереди гладь реки.

— Мир, в который вы вступили, братья, гораздо старше, сложнее и опаснее, чем может показаться с паперти пинотажского храма. В нём есть народы, которые помнят то, что мы забыли. И есть те, кто, возможно, знает, что такое Туман на самом деле. И почему он пришёл.

С этими словами Дюраэль вытряхнул пепел из трубки и взялся за штурвал, хотя течение по-прежнему несло судно само. Беседа была окончена. Но семена новых вопросов, куда более глубоких и тревожных, были посеяны. Монахи остались на мостике, глядя на уходящую за кормой узкую полоску земли Зуматара.

Пока «Винная устрица» лениво разрезала спокойные воды реки Ваисты, жизнь на борту текла своим чередом. И для маленького ротфэла по имени Сырок началось обучение.

Бенедикт, с его методичным, дотошным умом и некоторыми навыками педагога-оратора, взял на себя роль наставника. Они устроились на корме, подальше от посторонних глаз и сквозняков. Бенедикт садился на свёрнутый канат, а Сырок усаживался перед ним на перила, навострив ушки-кисточки и уставившись на человека своими пурпурными, невероятно выразительными глазками-бусинками.

— Хорошо, Сырок, слушай внимательно, — тихо, но чётко говорил Бенедикт, стараясь «проецировать» мысль как можно яснее. — Кружка. Моя кружка. На бочке.

Он мысленно представлял свою потёртую глиняную кружку, оставленную им у водяной бочки. Представлял её форму, цвет, место. Сырок сидел неподвижно, лишь его голова слегка наклонялась из стороны в сторону, будто он пытался поймать слабое эхо мыслей человека. Потом вдруг взмахивал крыльями, взлетал, описывал круг над палубой и уверенно садился на край той самой бочки, тыкаясь клювом в кружку.

— Молодец! Умница! — Бенедикт не скупился на похвалу, доставая из кармана крошечный кусочек вяленой рыбы — их общую с Антиохом и Андроником «валюту» для тренировок.

Так повторялось несколько раз. Иногда Сырок вредничал и специально садился на другие места или даже на голову Бенедикту. Задания пришлось усложнить. «Покажи на капитана». Сырок, после короткой паузы, взлетал и садился на плечо удивлённого Дюраэля на мостике, за что получал снисходительную улыбку и ещё один ментальный образ от Бенедикта: «Вернись». Потом были задания на различение: «Принеси не кружку, а мой плащ». Сырок поначалу путался, принося то одно, то другое, но его способность учиться была поразительной. Он не просто запоминал команды, он, казалось, понимал связь между мысленным образом и предметом.

Пока Бенедикт занимался с птицей, Антиох и Андроник устроили свой совет в тени грот-мачты, подальше от любопытных ушей команды.

— Игнис должен вернуться с посланием от Шрама и Черепа в ближайшие дни, — начал Антиох, его голос был низким и деловым. — Но нам нужно не просто ждать. Надо отправить свой отчёт. И вопрос — что в нём писать.

— Правду, — хмуро сказал Андроник, потирая костяной шип на подбородке. — Про змеелюдов-беженцев, про этих… анубиантов-изгоев. Про храм «Мерло», где молятся и Титанам, и плачущей Матери. Дюрсо должен знать, что мир не чёрно-белый.

— Должен, — согласился Антиох. — Но захочет ли услышать? Наше послание могут перехватить. Или донести ему в искажённом виде. Он сейчас сам бредит идеей стать аркантом. Такая информация может либо отрезвить его… либо подлить масла в огонь его мании. Он может решить, что эти «другие» народы владеют секретами, которые ему нужны.

— Так что же, молчать? — Андроник смотрел на Антиоха с немым вызовом.

— Нет. Но фильтровать. — Антиох задумчиво посмотрел на воду. — Мы сообщим о благополучном прибытии в Зуматар, о скором отплытии к Вальденроту. Упомянем, что местный храм имеет… нестандартные взгляды, что вызывает у нас вопросы. Намекнём на слухи о новых народах, но без подробностей. Главное — спросить о новостях из Пинотажа. О Василевсе и Ариане. О… состоянии самого Дюрсо. По ответу поймём, можно ли доверять дальше.

— А про книгу? — тихо спросил Андроник. — Про Мать Айтар?

Антиох покачал головой.

— Ни слова. Это наша тайна. Наше оружие или наше проклятие — пока неизвестно. Если Дюрсо узнает, что мы читаем ересь… наше «расследование» мгновенно превратится в настоящую ссылку.

Они помолчали, слушая, как Бенедикт на корме терпеливо повторяет: «Нет, Сырок, это верёвка. А это — фонарь. Покажи на фонарь».

— Хорошо, — вздохнул Андроник. — Пиши своё осторожное послание. Но что с отправкой? Сырок ещё не готов.

— Игнис должен вернуться к нам, — сказал Антиох. — Мы привяжем сообщение к его лапке. Шрам и Череп передадут его в храм через свои каналы, будто это весточка от нас, застрявших в пути. Это безопаснее, чем пытаться слать птицу прямо Дюрсо.

План был рискованным, но лучшего у них не было. Антиох удалился в каюту, чтобы на кусочке тонкого пергамента аккуратным, убористым почерком составить донесение — правдивое, но умалчивающее о самом главном. Андроник остался на палубе, наблюдая, как Бенедикт и Сырок медленно, но верно находят общий язык — один через терпеливые мысли, другой через врождённую, магическую чуткость. Они оба, каждый по-своему, готовились к будущему: один — обучая нового разведчика, другой — обдумывая, какие тайны стоит приоткрыть, а какие пока стоит похоронить в глубине души, как опасный клад.

Следующая ночь на Ваисте была тихой и тёмной. Река разливалась широким зеркалом, в котором отражались редкие звёзды, не скрытые светом Аннурилас. Корабль плыл почти бесшумно, уносимый течением. Антиох, следуя не столько совету, сколько неосознанному вызову, данному самому себе, сидел в своей койке, без единого намёка на сонливость. Он закрыл глаза, отключив все посторонние звуки — скрип снастей, плеск воды, храп Андроника.

Он пытался уловить то, о чём говорил Дюраэль — тот самый «шёпот мыслей». Сначала — ничего. Лишь собственное дыхание и пульсация крови в висках. Потом — смутные обрывки, похожие на далёкое эхо: усталость, скука, образы крепкого эля, чьё-то лицо. Ничего цельного, ничего важного.

Отчаявшись, он перестал пытаться и просто позволил мыслям течь свободно. И тогда в памяти, незваная и острая, всплыла та самая записка от отца, сожжённая в трактире. Не слова, а сама боль от них. Предложение. Перелить ему кровь брата. Очистить род. «Позволить» Антиоху стать настоящим нуррином. Горькое, ядовитое чувство отверженности, смешанное с дикой, животной обидой и жаждой доказать… что? Что он и так настоящий? Что он не нуждается в их чистоте?

Эта волна противоречивых, вытесненных эмоций стала ключом. Словно плотину прорвало. Внезапно он услышал. Не ушами, а всем существом.

Рядом, в каюте, витал лёгкий, печальный сон юнги. В нём была женщина — не молодая и не старая, с лицом, скрытым вуалью, но от неё исходила безмерная, вселенская грусть. Она качала люльку, в которой спал сам мальчик, и её тихая песня была похожа на шум прибоя и шелест листьев. Мать — пронеслось пониманием в чужом сне.

Чуть дальше — более сложная картина. Бенедикт. Ему снились горы, но не мраморные, а чёрные, зубчатые. И из тумана между скал выходили силуэты — высокие, гибкие, с глазами-щёлками и раздвоенными языками. Змеелюды. Они не нападали, лишь смотрели на него с холодным, изучающим любопытством, а Бенедикт во сне чувствовал не страх, а жгучее желание заговорить с ними, спросить…

А рядом, в облаке совершенно иных образов, витал сон Андроника. Там было жарко, пахло дешёвыми благовониями и потом. Палатки борделя в Анху. И… человеческие женщины. Полуголые, улыбающиеся. Андроник в своём сне пятился, его кожа горела румянцем смущения, смешанного с ошеломлённым, чисто биологическим интересом, который он тщательно подавлял наяву. Картина была настолько нелепой и человечной, что Антиох едва не рассмеялся.

Мысли Сырка, спавшего в углу на плаще Бенедикта, были проще и милее: бесконечное повторение образов — кружка, фонарь, капитан, плащ. Усердная учёба даже во сне.

Антиох блуждал в этом море чужих снов и полусонных дум, когда на периферии своего нового, странного восприятия он уловил нечто иное. Быстрое, острое, лишённое слов, но полное знакомого намерения. Найти. Доставить.

Это были не человеческие мысли. Это были мысли птицы. Мысли Игниса.

Он резко открыл глаза. Ночь была по-прежнему тихой, но он уже знал.

— Бенедикт! Андроник! — его шёпот прозвучал резко в тишине каюты. — Вставайте! Он летит!

Спросонья, но послушные тревоге в его голосе, монахи поднялись. Минуту спустя они уже вышли на палубу, кутаясь в плащи от ночной прохлады.

Едва они показались на шканцах, из ночной тьмы, словно падающая звезда, вынырнул рыжий силуэт. Игнис спикировал прямо с неба и аккуратно, с привычной точностью, приземлился на голову Антиоха, едва не сбив его с ног.

— Вот и послание, — прошептал Антиох, осторожно снимая с лапки птицы маленький, плотно свёрнутый кожаный цилиндрик.

Они спустились обратно в каюту, зажгли тусклый светильник. Антиох развернул послание, и все трое склонились над ним.

Почерк был угловатым, торопливым — явно писалось впопыхах.

«Дела в Пинотаже. Василевс с дочкой обжились в морзарии, в старых пещерах у мыса. Старик пьёт все зелья и отвары, какие могут притупить боль от изменений, но больше не воюет с собой. Смирился, кажется. С дочерью говорят, даже смеются порой. Это хорошие новости.

Плохие — копали глубже насчёт Дюрсо. Он хочет стать не просто аркантом. Он хочет стать аркантом-магом. Чтобы среди «благословенных» Титанами выделяться как избранный среди избранных. Ищет способы не только выжить при превращении, но и сохранить или получить силу. Говорят, рыщет по старым свиткам, допрашивает каждого, кто имел дело с «воскресшими» вроде Книара. Становится одержимым. Будьте осторожнее, чем когда-либо. Слово «странный» теперь кажется слишком мягким. Ш. и Ч.»

Тишина в каюте стала густой, как смола. Даже Сырок, проснувшийся от шума, сидел на своей тряпке, навострив уши, будто чувствуя напряжённость.

— Магический аркант, — наконец произнёс Андроник, и его голос прозвучал глухо, с оттенком суеверного страха. — Это… даже не знаю, что хуже. Фанатик с властью или фанатик, жаждущий стать монстром с властью.

— Он ищет способ, — аналитически, сквозь внутреннюю дрожь, сказал Антиох. — И, судя по всему, не находит. Иначе бы уже действовал. Но его поиски… они ведут его в тёмные места. К тем самым древним знаниям.

— К которым, возможно, ведут и наши Чёрные горы, — мрачно добавил Бенедикт. Он смотрел на письмо, и в его глазах боролись остатки старой веры в наставника и холодный ужас перед тем, во что тот превращается. — Мы плывём не просто расследовать нападения. Мы плывём навстречу тому, что может стать оружием в руках безумца.

Антиох медленно сжёг письмо, стряхнув пепел в ночь через иллюминатор.

— Значит, наша задача усложняется. Найти правду о нападениях. И узнать, что за знания таятся в тех краях, прежде чем до них доберётся Дюрсо… или кто-то ещё, кто захочет их использовать.

Он посмотрел на спящего на его койке Игниса, потом на Сырка, который снова устроился, свернувшись клубком, и попытался уснуть, но не смог. Игнис через какое-то время покинул каюту. Нуррин не последовал за ним, но отчего-то был уверен — ротфэл не улетит ночью.

Рассвет застал Ваисту врасплох, окутав её воды и берега молочно-серым туманом. На палубе «Устрицы» царила призрачная тишина, нарушаемая лишь плеском воды о борт и редкими криками пробуждающихся на берегу птиц. Антиох, не спавший большую часть ночи, выбрался на шканцы, держа в руке аккуратно свёрнутое и залитое воском послание. Он свистнул, и Игнис, дремавший на рее, тут же спикировал к нему.

— Лети к Шраму и Черепу, — тихо сказал Антиох, привязывая цилиндрик к лапке птицы. — Передай нашим «друзьям». И берегись.

Ротфэл ткнулся клювом в его руку, как бы в знак понимания, затем взмыл в воздух и растворился в серой пелене тумана, летя на юг, к Пинотажу. Антиох проводил его взглядом, чувствуя странную смесь облегчения и тревоги. Теперь нить, связывающая их с домом, снова была натянута.

Чуть позже, когда солнце начало разгонять туман и на палубе закипела привычная работа, на мостик поднялись Дюраэль, а следом — Бенедикт и Андроник. Заметив задумчивого Антиоха у борта, они присоединились к нему. После ночных откровений о Дюрсо в воздухе витало невысказанное напряжение, и вопросы, давно вертевшиеся на языке, просились наружу.

— Капитан, — начал Бенедикт, опередив Антиоха, — мы благодарны за то, что вы делитесь с нами знаниями о мире. Но… что насчёт вас? Откуда вы? Как «Устрица» стала тем, чем является?

Дюраэль, стоявший у штурвала и наблюдавший, как матросы готовят паруса к выходу в открытое море, медленно обернулся. Его лицо, обычно спокойное и закрытое, на миг отразило глубокую, давнюю усталость.

— Вы хотите знать историю корабля-призрака и его команды-призраков? — спросил он беззлобно. — Что ж, почему нет. Она началась… в первый день.

Он помолчал, глядя на рассеивающийся туман.

— В первый день Начала Отсчёта. В первый день новой эпохи, которую позже обязательно назовут Эрой Туманного Пробуждения. Мы — вся команда — проснулись на этом корабле посреди океана. Не знаю, как он назывался тогда. Мы не помнили ничего. Ни своих имён, ни откуда мы, ни что было до этого. В головах — только белый туман и… карта. Чёткий, жгучий образ пути до одного небольшого нуррианского порта в Безграни.

— В Безграни? — переспросил Андроник. — Это же полмира отсюда!

Дюраэль кивнул.

— Да. Мы плыли, ведомые этим слепым инстинктом. Дни, недели. Когда приплыли, обнаружили, что мы не одни такие. В порту уже были другие моряки, другие корабли с такими же экипажами — нурринами с пустой памятью. «Пробудившиеся», «Туманные», «Сироты Моря» — как нас только не называли. Местные власти, видя нашу растерянность и понимая, что мы не представляем угрозы, у нас даже оружия не было, основали для нас целый городок на побережье. Простое место. Рыболовство, ремонт судов. Мы прожили там одиннадцать лет.

Его голос стал тише, будто он снова видел перед собой тот берег, тех нурринов.

— А потом я встретил другого нуррина. Он тоже был «пробудившимся», но нашёл себя в Телхавитской компании. Говорил, что в её структуре, в её целях увидел смысл, которого ему не хватало. Он что-то рассказывал о своих плаваниях, о делах… И в какой-то момент, слушая его, я вспомнил.

Капитан посмотрел на свои руки, сжимающие рукояти штурвала.

— Не всё. Обрывки. Лица. Имена. События из жизни до. Вспомнили и другие члены моей старой команды. Оказалось, мы все были моряками и раньше, на разных судах, в разных концах света. Но… та жизнь казалась чужой. Сонной. Как будто смотрел на чужую пьесу. За одиннадцать лет мы стали другими. Сплавились в новую команду. И возвращаться к старым якорям не было ни желания, ни смысла.

— Так вы вступили в Компанию, — заключил Антиох.

— Да. Мы прошли проверку, переоснастили корабль, дали ему новое имя. «Винная устрица». В честь нашего первого контрактного груза, который мы повезли из Зуматара в Анху. Вино и живые устрицы. С тех пор это наше имя и наш дом.

Он умолк, и в его рассказе повисла пауза, наполненная немым вопросом: а кем же мы были на самом деле?

— Вы так и не узнали, что случилось? Что вызвало… пробуждение? — осторожно спросил Бенедикт.

Дюраэль покачал головой, и в его единственный раз за весь разговор промелькнула тень чего-то, похожего на страх. Не личный, а более древний.

— Нет. И не хотим знать. Некоторые вещи лучше оставить в тумане. Наша жизнь началась в тот день. Этого достаточно.

Он снова повернулся к штурвалу, его поза намекала, что разговор окончен. История была рассказана, но породила больше вопросов, чем дала ответов. «Пробудившиеся». Целая команда, целые экипажи, лишённые прошлого в первый день новой эпохи.

Монахи отступили, оставив капитана на мостике. Они стояли у борта, глядя, как «Винная устрица», наконец распустив паруса и подгоняемая лёгким утренним бризом, продолжила свой путь к широкому устью Ваисты, чтобы оттуда выйти в открытые воды моря Димман. Впереди лежал долгий путь до побережья Вальденрота. И теперь они знали, что их ведёт не просто опытный капитан, а живая загадка, нуррин, чья жизнь была разорвана и начата заново таинственными силами, которые, возможно, всё ещё бушевали в этом мире. И в свете этой истории их собственная миссия, Дюрсо с его маниакальными поисками и древние тайны Чёрных гор казались частями одного гигантского, страшного пазла, который они только начинали складывать.

Глава 12. Прибытие в Нозон.

Переход через море Димман оказался на удивление лёгким. «Винная устрица» будто скользила по маслянистой глади, ведомая попутным ветром и умелыми руками матросов. Пейзаж за бортом медленно менялся: по правому борту, на юге, в дымке висели знакомые силуэты Мраморных гор, но теперь они казались призрачными, далёкими, словно нарисованными на горизонте бледной акварелью.

Затем корабль пересёк незримую, но ощутимую для опытных моряков границу — воздух стал более тёплым. Это было море Клавдия. Недолго плывя по нему, они увидели по левому борту тёмную полосу лесов — остров Эрхирик. Над ними высилась заснеженная, даже сейчас, в тёплый сезон, вершина одноимённой горы, укутанная в облачную шапку. Вид был одновременно величественным и немного зловещим.

И вот, наконец, они вошли в воды моря Антоана. Именно сюда, к его берегам, лежал их путь. Воздух стал прохладнее, пах водорослями и чем-то металлическим. Именно здесь, когда «Устрица» взяла курс на восток, вплотную к побережью Вальденрота, к ним прилетели две птицы почти одновременно.

Первым, как всегда, появился Игнис. Он сел на плечо Антиоха с характерной стремительностью, и монах, уже привычным движением, извлёк из лапки небольшой свёрток. Но едва он развернул его, как в небе показалась вторая точка. Это был другой ротфэл — крупнее, с более тёмным, почти шоколадным оперением и красным, пронзительным взглядом. Он безошибочно нашёл Бенедикта и, в отличие от доверчивого Игниса, сел на перила рядом, держась на почтительной дистанции. Он ждал, пока человек сам снимет с его лапки маленький металлический цилиндр с печатью Пинотажского храма.

В каюте, при закрытой двери, они вскрыли оба послания.

Письмо от Шрама и Черепа было, как всегда, немногословным и деловым:

«Дела налаживаются. Используем свои каналы, чтобы запутать следы. Подкидываем Дюрсо ложные слухи о „магических источниках“ на севере Розенрота и „потерянных артефактах“ в пустыне. Жадно клюёт. Надеемся, в погоне за призраками он сам выдаст, что именно ищет и откуда ждёт ответа. Пока молчит, как рыба. Будем копать дальше. Берегите спины. Ш. и Ч.»

— Умно, — одобрительно кивнул Андроник. — Заставить его самого проговориться, пока он думает, что охотится.

Но письмо от Дюрсо заставило их кровь похолодеть. Оно было написано рукой настоятеля, но почерк был менее строгим, более нервным.

«Возлюбленным братьям Бенедикту, Антиоху и Андронику, несущим свет воли Титанов в дальние земли.

Достигнув Вальденрота, имейте в виду: влияние нашего культа там не столь прочно, как на Розенроте. Местные власти и иные верования могут встречать вас с недоверием или даже враждебностью. Проявляйте осмотрительность и твёрдость в вере.

Что касается цели вашего путешествия: полученные из источником, коим мы доверяем, сведения указывают, что нападения на святилища в Чёрных горах — дело рук ни людей и ни аркантов. Говорят о личерах — оживших мертвецах, поднятых волей Тёмного Титана — и об агрессивных морзах и дэрхайлах, что будто бы научились выходить на сушу. Эти слухи требуют тщательной проверки. Ваша задача — подтвердить или опровергнуть их, выяснить источник угрозы и, по возможности, устранить его во славу Титанов.

Да хранят вас Создатели в вашем нелёгком труде. Ждём вестей.

Смиренный слуга Титанов, настоятель Дюрсо.»

В каюте повисло тяжёлое молчание. Бенедикт первым нарушил его, голос дрожал от смеси страха и гнева:

— Личеры? Морзы? Это же… это же сказки для запугивания детей! Или… или намёк. Он знает, что там что-то другое, и пытается направить нас по ложному следу, чтобы мы ничего настоящего не нашли!

— Или он сам верит в эту чушь, получив её из тех самых «источников, коим доверяет», — мрачно добавил Андроник. — Источников, которые, возможно, сам же и оплатил, чтобы услышать то, что хочет.

— «Не столь прочно влияние», — процитировал Антиох, и его губы искривились в безрадостной усмешке. — Это не предупреждение. Это оправдание заранее. Если мы пропадём или вернёмся ни с чем, можно будет сказать: «А что вы хотели? В тех диких краях наш культ не в почёте, помочь братьям было некому». Он отправляет нас не просто в опасность. Он отправляет нас в информационный вакуум, в место, где его власть не действует, а значит, он не несёт за нас ответственности.

Они смотрели на два письма, лежащие рядом. Одно — от тайных союзников, ведущих тонкую, опасную игру против Дюрсо прямо у него под носом. Другое — от самого настоятеля, полное двусмысленностей и, возможно, откровенной лжи.

— Значит, — медленно проговорил Антиох, складывая оба послания, чтобы позже сжечь, — мы не можем доверять даже официальным указаниям. Наш единственный ориентир — это то, что мы найдём на месте. Личеры, морзы, змеелюды, анубианты, древние знания… Всё смешалось. И разбираться придётся нам.

Он вышел на палубу, чтобы выпустить обоих ротфэлов в обратный путь. За ним подтянулись и остальные. Стоя у борта и глядя на приближающиеся суровые, скалистые берега Вальденрота, монахи чувствовали, как их миссия окончательно теряет чёткие очертания, превращаясь в путешествие по неизвестности, где каждая информация могла быть ловушкой, а каждый новый союзник — скрытым врагом. Они плыли к берегу, который, согласно письму Дюрсо, мог быть не просто негостеприимным, а откровенно враждебным. Но теперь было и кое-что по-настоящему своё — маленький Сырок, верный Игнис где-то в небесах и их собственная, всё более крепкая в испытаниях, связь друг с другом.

Когда исполинские Чёрные горы встали на горизонте во всей своей мрачной, подавляющей красоте, монахи замерли у борта, впечатлённые масштабом. Горы казались зубчатым чёрным хребтом исполинского зверя, спящего на краю мира. Их вершины терялись в низких, свинцовых облаках, и даже на расстоянии от них веяло холодом и древней, немой угрозой.

— Вот она, цель, — пробормотал Бенедикт, и в его голосе не было трепета, лишь тяжёлое предчувствие.

Но вместо того, чтобы взять курс прямо к подножию этого гиганта, «Винная устрица» совершила неожиданный манёвр, плавно свернув вправо и направившись вдоль скалистого побережья.

— Капитан? — Антиох поднял взгляд на мостик. — Мы что, проплываем мимо?

Дюраэль, стоявший у штурвала, кивнул, не отрывая глаз от воды.

— Хотел, чтобы вы увидели свою цель во всей красе. А причаливаем мы согласно контракту в портовом городе Нозон. Оттуда ваш путь в горы начнётся по суше. И помните, — он обернулся к ним, и его лицо было серьёзным, — это владения Антарианской империи. Людские. А значит, к моей команде, в основном нуррианской, будут относиться… с прохладцей, если не хуже. Ведите себя соответственно. Не провоцируйте.

Монахи кивнули, понимая. Их собственная безопасность теперь зависела ещё и от того, как примут их спутников.

Корабль продолжал двигаться вдоль берега. По левому борту, всё так же высились чёрные, почти безжизненные склоны, поросшие лишь редким, чахлым кустарником. А справа, впереди, начала вырисовываться другая, меньшая горная гряда. Она казалась более светлой, рыжеватой, с округлыми, словно сглаженными ветрами, вершинами.

— Капитан, — обратился Андроник, указывая на неё, — а что это за горы? Они не похожи на Чёрные.

Дюраэль взглянул туда.

— Гряда Нэхак. Обозначает северо-западную границу пустыни Шалфа. Барьер, который сдерживает пески.

Он помолчал, а затем добавил, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти мистическая нотка:

— Ходят слухи, что в тех скалах живут крылатые вальды. Говорят, они похожи на других сородичей, но с крыльями, как у гигантских птиц или летучих мышей. Мирные отшельники, хранящие свои тайны. Но сам я их никогда не видел. Может, легенды. А может, просто очень хорошо скрываются.

Эти слова зажгли в монахах тлеющий огонёк любопытства. Оставшуюся часть пути до Нозона они провели почти в полном молчании, уставившись на постепенно приближающиеся горы Нэхак. Они всматривались в каждую расщелину, в каждый выступ, надеясь заметить мелькнувшую тень, контур крыла, вспышку нечеловеческого глаза в скалах. Но горы хранили своё молчание. Ничего, кроме камня, редких зелёных пятен у подножия и парящих высоко в небе обычных хищных птиц.

Вскоре впереди показался и Нозон. Город лепился к склону холма, спускаясь к самой воде. Первое, что бросилось в глаза — высокая, серая крепостная стена, которая отсекала портовый район с его верфями, складами и тавернами от остального города. За стеной угадывалось обширное фермерское кольцо, а выше, на склонах, дымилось ремесленное — чёрные столбы из труб кузниц и мастерских чётко обозначали его границы. Ещё выше, увенчивая город, высился острый шпиль ратуши, поблёскивающий на солнце Вальденрота. Остальные кольца — аристократическое, учёное — терялись в лабиринте улиц и были не видны с моря.

«Винная устрица», замедляя ход, начала входить в бухту, направляясь к обозначенному контрактом причалу. Воздух наполнился новыми запахами: не морской солью и рыбой, а дымом человеческих очагов, пылью и чем-то незнакомым, чуждым. Монахи стояли у борта, глядя на приближающийся город, зажатый между двумя горами — безмолвно-угрожающими Чёрными и загадочной, полной слухов, грядой Нэхак. Их путешествие по морю подходило к концу. Впереди была твёрдая, но недружелюбная земля, официальная ложь Дюрсо, слухи о крылатых отшельниках и холодная, тяжёлая реальность Чёрных гор, куда им предстояло отправиться без помощи корабля и его странной команды. Они чувствовали себя как никогда одинокими, но крепко связанными друг с другом.

Причалив к нозонской пристани, Дюраэль по своему обыкновению собрал всех на палубе. Ветер с Чёрных гор был холодным и порывистым, заставляя моряков кутаться в плащи.

— Долгий путь позади, сегодня шестнадцатый день Фаренира, мы прибыли точно в срок, — начал капитан, окидывая взглядом команду и троих монахов. — Стояли в Зуматаре, плыли без спешки. Поэтому здесь мы задержимся на неделю. Сроки контракта позволяют. Задача команды — перепроверить и выгрузить груз на наш склад. Новый хозяин разберёт его сам. — Он перевёл взгляд на Антиоха, Бенедикта и Андроника. — Задача пассажиров — начать своё путешествие. Но помните: у вас есть неделя, чтобы передумать и вернуться на борт. После этого мы уплываем.

Команда, привыкшая к таким остановкам, лишь кивнула и разошлась по своим делам. Монахи подошли к Дюраэлю, чтобы попрощаться. Несмотря на всю скрытность капитана и его странную историю, за время плавания между ними установилось нечто вроде уважительного нейтралитета, граничащего с осторожной симпатией.

— Спасибо за проход, капитан, — сказал Антиох, слегка склонив голову.

— И за мудрые советы, — добавил Бенедикт.

— Да, спасибо, что не выкинули за борт, когда я полез в камбуз, — с лёгкой ухмылкой заключил Андроник.

Дюраэль усмехнулся.

— Удачи вам, странники. И берегите спины. В этих горах… ветра дуют странные.

Они водрузили свои нехитрые сумки на плечи и сошли по скрипучей сходне на причал Нозона. За спиной оставалось относительное безопасное убежище «Устрицы», впереди — холодный, чужой город у подножия исполинских гор.

Первым делом они направились искать трактир, минуя унылый ряд портовых борделей с их кричащими вывесками и зазывными криками. Выбранное ими заведение, «Ржавый якорь», было переполнено. По одежде и разговорам большая часть посетителей явно принадлежала к Телхавитской компании — здесь слышалась та же смесь языков и царила та же практичная, деловая атмосфера.

Антиох, оценив обстановку, вскоре нашёл уголок и достал лютню. Его песни — на этот раз не похабные, а более лирические, о странствиях и далёких берегах — быстро нашли отклик. Скромные, но честные монеты посыпались в его шапку, лежавшую на полу.

Пока Антиох зарабатывал на пропитание, Бенедикт и Андроник, устроившись с кружками мутного эля за дальним столиком, прислушивались к разговорам. И здесь снова зашла речь о «собакоголовых».

— …да болотный газ это всё, — уверенно заявлял седой моряк с татуировкой якоря на щеке. — Люди в масках, вот и всё. Нацепили собачьи головы, чтобы страху нагнать или для своего культа. Видал я таких в портах южнее — ряженые, ритуалы свои справляют.

— А я слышал, они своих богов почитают, — вступил его молодой напарник. — Целый пантеон, как у древних. И змеелюды, кстати, тоже. Не как мы, у нас Титаны или Мать-скорбящая, а целая орава божеств на любой случай.

— Да ну, — отмахивался первый. — Сказки.

Но тут вмешался третий, местный рыбак с обветренным лицом:

— Сказки, говоришь? А залив Стинфласс — тоже сказка? Там, говорят, столпы стоят. Каменные изваяния всех рас, что жили до Начала Отсчёта. И змеелюды, арканты, и эти… анубианты. И держат они стеклянный купол, древний, старше самой истории. Кто это построил, а?

Услышав это, Андроник вдруг хлопнул себя по лбу так, что эль в кружке плеснулся.

— Проклятье! Совсем забыл! В Зуматаре, на рынке, подслушал… бабка одна рассказывала, из цыган. Мол, была в небольшом портовом городе женщина. Все её сыновья «воскресли», стали аркантами. И она… она сама как-то изменилась, стала аркантирой, и ушла с ними из города. Куда — неизвестно. Я тогда подумал — ерунда. А сейчас вспомнил, когда про Дюрсо думал…

Эта история, брошенная в общий котёл слухов, заставила монахов насторожиться. Вечером, устроившись в тесной, пропахшей плесенью комнатке над трактиром, они горячо обсуждали услышанное.

— Мать, добровольно ставшая аркантирой, чтобы быть с сыновьями, — размышлял вслух Бенедикт. — Это… это противоположность тому, что делает Дюрсо. Он ищет силу, выделиться. А она искала способ остаться семьёй.

— И ушла. Не стала проблемой для города, — добавил Антиох. — Интересный случай.

— А эти змеелюды и собакоголовые… — Андроник почесал затылок. — Люди в масках или нет, но богов у них много. И залив Стинфласс… Если это правда, то до Начала Отсчёта мир был куда разнообразнее.

— И куда более продвинутым, если могли стеклянные купола строить, — заметил Бенедикт. — А ещё местные Каарат вчера у стойки болтали про «зеленокожих с красными глазами и клыками». Мол, видят их иногда на окаринах города, но те не идут на контакт.

Все эти слухи были настолько диковинными, что их правдоподобность постоянно ставилась под сомнение. Они несколько часов спорили, пытаясь отделить городской фольклор от крупиц возможной правды.

На следующий день, расспрашивая трактирщика и местного торговца скобяным товаром, они пытались выведать что-то об аркантах. Но рассказы были стандартными: мутации, страдания, иногда благословение. Ничего нового. Зато торговец, хмурый человек с тяжёлым взглядом, обронил:

— У нас тут своё поселение «Детей Титанов» есть, за стеной, на отшибе. Городских туда не пускают, как и храмовников в город. Храмов на побережье нет — невыгодно, наверное.

Самое же неожиданное откровение принёс сын торговца, долговязый парень лет двадцати. Узнав, что гости прибыли на корабле, он разговорился.

— Я вот на «Виселице» служил, пока не свалил, — признался он, понизив голос. — Жуть, что творится. Но я не об этом. Вы про Мат-Алуур слышали? Орден убийц, якобы разгромленный?

Монахи кивнули, вспоминая слова моряка в Анху.

— Так вот, — парень огляделся и прошептал ещё тише, — они живее всех живых. Только теперь не просто режут глотки. Исследованиями занимаются. Какими — не знаю. Говорят, над аркантами эксперименты ставят. И убивают только тех, кто им мешает или… кто знает слишком много.

Эта «занимательная деталь» повисла в воздухе, леденя душу. Мат-Алуур — не легенда, а реальная, действующая сила, и их интересы странным образом пересекались с тем, что искали монахи и чего жаждал Дюрсо.

Собираясь спать в своей каморке под вой ветра с Чёрных гор, монахи понимали, что Нозон — не просто точка на карте. Это улей слухов, полуправд и скрытых угроз. Каждая услышанная история, будь то о матери-арканте, о стеклянном куполе древности или о тайном ордене учёных-убийц, была кусочком мозаики. Мозаики мира, который оказался бесконечно сложнее, опаснее и загадочнее, чем они могли представить.

Глава 13. Поселение Марли.

Решение не задерживаться в Нозоне было единогласным. Город с его подозрительными взглядами, туманными слухами и холодным ветром с гор не сулил ничего хорошего. С первыми лучами солнца семнадцатого дня осени, едва пробивавшимися сквозь низкую облачную пелену, монахи уже шагали вдоль высокой крепостной стены, оставляя шумный порт позади. Их путь лежал к поселению «Детей Титанов». Заодно они надеялись хотя бы мельком увидеть легендарных крылатых вальдов.

Чем дальше троица уходила от города, тем тише становилось вокруг. Воздух был чист, прохладен и напоён запахом хвои и сырого камня от приближающихся гор Нэхак. И чем ближе они подходили к их подножию, тем сильнее росло странное, почти физическое ощущение — ощущение взгляда сверху.

Не выдержав, они одновременно подняли головы. И замерли.

На фоне бледного, серого неба, прямо над ними, парил силуэт. Это был вальд — человекоподобный волк с мощными лапами, острыми ушами и вытянутой мордой. Но от обычного вальда его отличали огромные, расправленные крылья, словно у гигантской хищной птицы. Существо казалось полупрозрачным, обволакиваемым каким-то мерцающим, искажающим свет покровом. Этот покров позволял ему сливаться с небом, делая почти невидимым. Но они видели. Чётко видели, как его голова, увенчанная парой острых глаз, светящихся рубиновым светом, поворачивалась, следя за их каждым шагом.

Монахи замерли, а вальд парил в безмолвии, нарушаемом лишь свистом ветра в скалах. Затем его взгляд встретился с глазами Антиоха, потом Бенедикта, потом Андроника. В каждом взгляде была бездна чужого, непостижимого ума, холодная оценка и… не любопытство, нет. Скорее, констатация. Вы здесь. Я вас вижу.

И затем, без единого звука, вальд мощно взмахнул крыльями и улетел вперёд, в сторону гор, растворившись в воздухе так же внезапно, как и появился.

— Вы… видели? — сдавленно выдохнул Бенедикт.

— Видел, — глухо отозвался Андроник, потирая предплечья. — И не хочу встречаться с ним в тёмном переулке.

Антиох лишь кивнул. Все трое отправились дальше, ещё долго находясь под впечатлением от встречи. Вскоре на обочине тропы показалась грубо сколоченная табличка с выжженными буквами: «Поселение „Детей Титанов“. Марли».

Сам «Марли» оказался скоплением приземистых, крепких домиков из тёмного дерева и серого камня, притулившихся у самого подножия гор. В центре стояло одно длинное, низкое строение, явно служившее молельней. Но самое поразительное было не в архитектуре, а в жителях. Здесь, бок о бок, жили люди и нуррины, несколько аркантов трудились в огороде… И там, у входа в длинный дом, стоял он. Тот самый крылатый вальд. Теперь без магического покрова. Его крылья были сложены за спиной, а волчья морда с умными глазами была обращена к подходящим монахам.

— Мир вам, странники, — произнёс вальд, и его голос был низким, хрипловатым, но чистым, без звериного рыка. — Я — Кирион. Вы шли долго. Вас ждали.

Монахи, всё ещё ошеломлённые, попытались завязать разговор, расспросить о его народе. Но Кирион лишь мягко покачал головой.

— Тайны гор — наша защита. Не спрашивайте о том, что мы не готовы открыть. Но я могу показать вам, как живут здесь ваши собратья.

Он провёл их по поселению. Монахи с удивлением заметили, что многие обитатели «Марли» находились в странном, отрешённом состоянии, их глаза были затуманены. В воздухе висел сладковатый, пряный дымок.

— Золотой мох, — пояснил Кирион, заметив их недоумение. — Высушенный и измельчённый. Они курят его, чтобы изменить своё восприятие. Только так, по их вере, можно по-настоящему молиться Титанам и слышать их волю. Они… отреклись от магии.

Затем он привёл их к одному из самых больших домов и представил местному настоятелю — Бугулю. Это был пожилой человек с лицом, испещрённым морщинами, как высохшая речная глина, но с глазами невероятно ясными и пронзительными.

Едва представление закончилось, Андроник, не в силах сдержать любопытство, брякнул:

— А что насчёт зеленокожих? С красными глазами и клыками? Вы о таких слышали?

Бугуль не удивился. Он кивнул, усаживаясь на грубую деревянную скамью.

— Нуррины зовут их «Красноглазыми Гринхами». Да, слышал. И даже видел. Был тут случай, в десятом году от Начала Отсчёта. Молодой парень, Онок, из дальнего хутора. Убили его чужаки, ограбили. А ночью он… вышел из болот. Уже другим. Не аркантом, каким мы знаем. Шёл мимо города, будто его что-то вело по старой памяти. Пришёл сюда, в «Марли». Был не в себе, агрессивный, кинулся на людей. И тогда… — Бугуль замолчал, и в его глазах отразилось давнее потрясение. — С неба упал эфинор. Весь в крови, умирающий. А следом за ним — красный дракон, тоже издыхающий. Рухнули прямо на Онока. А утром… из-под крыла мёртвого дракона выполз он. Зеленокожий. С красными, как угли, глазами. И клыки… Да, были клыки. Он был в ужасе. Мы попытались помочь, подняли его. Но едва он встал на ноги — бежал. Пропал в горах. Больше его не видели.

От истории у монахов пробежали мурашки по телу. Воскрешение, падение с неба двух существ и… трансформация? Или освобождение?

— А арканты? — осторожно спросил Бенедикт. — Как они здесь живут?

Лицо Бугуля смягчилось.

— Живут. Как все. У нас есть целая семья. Супруги, оба арканты. Приняли свой новый облик, не как проклятие, а как… новую форму жизни. Родили ребёнка. Он пока похож на них, но что будет дальше — не знаем. Они молятся вместе со всеми, работают. Ищут свой путь в вере и в мире. Мы не гоним их. Раз Титаны дали им эту форму, значит, в ней есть смысл.

Его слова, простые и лишённые фанатизма Дюрсо, прозвучали как глоток свежего воздуха. Бугуль оказался радушным хозяином. Он провёл монахов по своему небольшому хозяйству, показал ухоженные виноградники, с гордостью указывая на лозы, давшие первый урожай в этом суровом краю. Но истинной его страстью были не лозы, а резьба. В его скромной келье на грубо сколоченных полках стояли десятки, если не сотни, маленьких статуэток. Вырезанные из мягкого камня, корней или даже кости, они изображали людей, нурринов, вальдов, знакомых монахам по витражам дэрхайлов, и множество существ, которых они не могли опознать.

— Для умиротворения, — пояснил Бугуль, поглаживая фигурку дэрхайла. — Руки заняты — ум спокоен. А ещё чтобы помнить. Мир велик, и не все его обитатели злы.

За чашкой терпкого травяного чая разговор зашёл о местных опасностях. Бугуль, попыхивая трубкой с тем самым золотым мхом, подтвердил слухи о «Красноглазых Гринхах».

— Их видели рядом с разграбленными святилищами в предгорьях, — сказал он без тени сомнения. — Не знаю, они ли нападают, или просто приходят после…, но связь есть. А ещё… — он понизил голос, — видел я раз красных дэрхайлов. Не таких, как на витражах. Они были… навьючены. С чем-то вроде мешков на спинах. Плыли на север, вдоль побережья. Было это давно.

Прощаясь, настоятель вручил монахам свёрнутую в трубку кожаную карту, на которой дрожащей, но уверенной рукой были намечены тропы в горах, опасные места и ориентиры. Также он назвал имя «опоры общины, отце семейства аркантов» — Самсон.

Монахи поблагодарили, но, выйдя за порог, переглянулись со скепсисом. История о семье аркантов, родивших ребёнка, казалась им либо недопониманием, либо благочестивым вымыслом. Они всё ещё верили в бесплодие аркантов как в незыблемую истину.

Найти дом Самсона не составило труда — его выдавал негромкий, но уверенный звон молота по наковальне. Кузнец оказался аркантом впечатляющего вида: человекоподобный крупный бык под три метра ростом. Руки, мощные и покрытые шрамами от искр, легко управлялись с тяжёлым инструментом.

Он отложил молот, увидев гостей и отозвался на просьбу рассказать свою историю, которую монахи даже не успели полностью озвучить.

— Погиб на войне, далеко отсюда, — прозвучал его низкий, глухой голос, будто доносящийся из-под земли. — Жена… не пережила. Умерла на моей могиле. Проснулись мы оба… в десятом году. Вместе. В болотах к северо-востоку. — Он замолчал, и его массивные пальцы сжали клещи так, что металл заскрипел.

Ясно было, что он опускает самое страшное, самое личное. Монахи не стали давить, они решили вернуться к нему утром.

Проведя ночь в гостевом доме, Антиох и Бенедикт на утро развернули карту Бугуля снова и ахнули. Линии на ней плясали, сходились в странных узлах, а некоторые пометки были явно сделаны в состоянии бреда — рядом с отметкой «опасный обрыв» красовался маленький нарисованный цветок.

— Он составлял это, куря свой мох, — констатировал Антиох. — Интуиция интуицией, но полагаться на такое нельзя.

Они отправились к Самсону снова, на этот раз с просьбой уточнить путь. Кузнец, взглянув на карту, фыркнул.

— Бугуль… он видит мир иначе. Хороший человек, но… — Он взял кусок угля и прямо на столешнице в своей мастерской нарисовал новые, чёткие линии. — Вот ваш путь. Вверх по старой тропе угольщиков. Здесь — перевал. Дальше — спуск. Безопаснее пути нет.

Пока он говорил, из-за перегородки выбежал мальчик лет четырёх. Он был… миниатюрным аркантом с румяными щеками и любопытными глазами. В его взгляде была какая-то недетская глубина, а на правой ладошке красовалось родимое пятно, в том же месте, что и у Самсона, только немного иной формы.

— Это Пиро, мой сын, — просто сказал Самсон, и в его голосе прозвучала бездна нежности.

Монахи онемели. Их скепсис рассыпался в прах перед этим живым, дышащим чудом. Арканты могли рожать.

Самсон, видя их потрясение, кивнул.

— Да. Он наш. И он — доказательство, что жизнь находит путь, даже сквозь пепел и туман. — Затем его лицо снова стало серьёзным. — Маршрут я вам поправил. Но предупреждаю: на той тропе, особенно ближе к перевалу, водятся покрытые шерстью люди. Дикие, не говорят, но и не нападают первыми, если не трогать. И ещё одна деталь… — Он посмотрел на них прямо. — Никто из нашего поселения, да и из Нозона, насколько я знаю, не был на той стороне хребта. Что там — не знает никто. Карты там нет. Только слухи, страхи и… ваша собственная воля.

Эти слова прозвучали как последнее напутствие перед прыжком в бездну. Монахи покинули кузницу и отправились в обратный путь. Андроник, чей практичный ум кнурла всегда был настроен на выживание, настойчиво ткнул пальцем в почти пустые сумки.

— Слушайте, стратеги, — проворчал он, обращаясь к Антиоху и Бенедикту. — Карты картами, а желудок — он у всех один. И пустой. На перевале шишками питаться будем? Идём на рынок. Пополним запасы, а заодно… послушаем, что в городе нового говорят.

Довод был железным. Они отправились обратно в Нозон, тем же путём, чтобы продолжить тренировать память Сырка. Бенедикт мысленно проецировал образы знакомых предметов, а молодой ротфэл, сидя у него на плече, старательно анализировал окрестности, указывая клювом на то, о чём думал человек.

Троица вернулась в портовый район, а оттуда сразу отправилась в фермерское кольцо. Монахи ожидали увидеть что-то вроде преддверий ремесленного кольца Зуматара, но сам вид фермерских угодий омрачил их настроение. Здесь, в Нозоне, рабский труд был ещё более откровенным и, казалось, более жестоким. Рабы — и люди, и арканты — работали с потухшими, озлобленными лицами, их спины были согнуты под ударами не столько кнутов, сколько собственного отчаяния. Надсмотрщики из династии Каарат с их зелёной кожей и холодными глазами казались не просто управляющими, а тюремщиками в открытом поле. Воздух звенел от немой ненависти.

Быстро миновав это мрачное место, они вышли на шумный рынок ремесленного кольца. Здесь жизнь била ключом, и запахи специй, кожи, металла и жареной пищи перекрывали гнетущие впечатления. Пока Бенедикт с присущей ему деловитостью торговался за сушёное мясо, крупы и лепёшки, Антиох и Андроник прислушивались к разговорам.

От пожилого торговца тканями, у которого они купили прочную верёвку, они узнали ценную деталь:

— Перевал, говорите? Там, сразу за водопадом Громовая Пасть, есть старое убежище рудокопов. Пещера. Сухая, безопасная от ветра. Можете там остановиться перед броском через хребет.

А от продавца оружия, разглядывавшего их монашеские одеяния с нескрываемым скепсисом, они услышали другое:

— Слышал, один нуррин-полукровка недавно пришёл с той стороны. С востока. Весь в чёрных шрамах, молчаливый. Говорят, он что-то знает о том, что творится в горах.

Приметы торговец дал скупые: хромал на левую ногу, через лицо — старый шрам от когтя, на правой руке — татуировка в виде сломанного кольца. Этого хватило. После недолгих поисков в самой дешёвой таверне у городской стены они нашли его. Он сидел один в углу, без питья, просто глядя в стену пустыми глазами.

Это был нуррин, но в его чертах читалась человеческая кровь, а в позе — усталость, которой хватило бы на десятерых. Шрам через лицо был уродливым, чёрным и глубоким.

Они подсели, представились. Сначала он отмалчивался, но что-то в их настойчивости заставило его разговориться. Голос был хриплым, будто редко используемым.

— Убежище рудокопов за водопадом, да, — подтвердил он. — Но будьте осторожны. Там сейчас… соседи. «Галанты». Покрытые шерстью люди. Живут под самим водопадом, в пещерах. Не любят чужаков, но и не трогают, если не лезть к ним.

Он сделал паузу, глотнув воду, которую ему принёс Бенедикт.

— На той стороне… у подножья гор, это уже окраины королевства Антариа. Там много «Морзариев». Не природных, а… казематов. Для аркантов. Но не всех. Там ведёт дела нуррианский орден. «Ануэльский». Именем императрицы названный. Им Ланита, наша императрица, дала разрешение — ловить, изучать аркантов. Как зверей. — В его голосе прозвучала сдавленная ярость.

— А «Мирант»? — спросил Антиох.

— Людской орден? Их здесь почти нет. На Розенроте орудуют, где власть вашего культа покрепче. Здесь же… — он махнул рукой, — нуррины «Ануэльского ордена» — главные охотники за «образцами».

Затем он посмотрел на них в упор.

— А у восточного хребта своя напасть. Банда. Зеленокожие, красноглазые. Беглые арканты из тех самых Морзариев. Называют себя «Аркантовыми морзами». Терроризируют храмы «Детей Титанов», что ещё остались в тех краях, и города. Грабят, жгут. Освобождают других узников… даже если те о помощи не просили и свободы не хотят. Фанатики. Опасные.

О себе он сказал лишь одно, прежде чем встать и, хромая, выйти из таверны, даже не попрощавшись:

— Я видел достаточно, чтобы знать — ни одна сторона в этой игре не чиста. Ищите правду не в храмах и не в орденах. Ищите её в болотах, где они воскресают, и в горах, куда они бегут.

Его уход оставил после себя тяжёлое молчание. Собранная информация была мозаикой из ужаса. С одной стороны — официальный, санкционированный людьми, но исполняемый нурринами, узаконенный ужас «Ануэльского ордена». С другой — яростный, слепой террор «Аркантовых морзов». А между ними — таинственные «Галанты» под водопадом, загадочный полукровка-нуррин с пустыми глазами и они сами, три опальных монаха с картой, нарисованной Бугулем, и с поручением от настоятеля, который, возможно, сам жаждет присоединиться к этому кошмару.

Они вышли с рынка, сумки теперь были полнее, но сердца — тяжелее. Каждая новая информация не проясняла путь, а лишь добавляла новые тени, новые опасности. Их перевал через Чёрные горы уже не казался просто географическим препятствием. На той стороне их ждали не просто загадки, а полноценные, кровоточащие конфликты, в которые они неминуемо будут втянуты. Им нужно было решить, чью сторону принять… или проложить свою собственную, третью, в этом хаосе страха и ненависти.

Глава 14. Галанты и Сафир.

Выйдя из мрачной таверны, монахи ощутили потребность в чём-то знакомом и хоть немного уютном. Они вернулись в «Ржавый якорь». Здесь, среди своих — или тех, кто хотя бы делал вид, — Антиох снова взял в руки лютню. На этот раз его песни были о дороге, о звёздах над чужими горами и о тихой грусти тех, кто оставляет дома позади. Звуки находили отклик в сердцах таких же странников, и заветные лаурты снова наполнили его шапку. Часть выручки тут же ушла на тёплую похлёбку, хлеб, кружки тёмного эля и оплату их каморки на ещё одну ночь. Это была их последняя ночь под крышей перед лицом неизвестности.

На рассвете, когда город ещё спал в холодном предутреннем молчании, они вышли. На этот раз они обошли Нозон с восточной стороны, двигаясь вдоль неприступной каменной стены. Воздух был свеж и резок, с каждым шагом в нём чувствовалось всё больше влаги. Слышался гул падающей воды.

Вскоре они достигли цели. Громовая Пасть оказалась не просто водопадом, а явлением природы, внушающим благоговейный трепет. С отвесной чёрной скалы с рёвом низвергались тонны ледяной воды, разбиваясь в клубах белой пыли о камни внизу. Гул стоял такой, что заглушал любые мысли. Рядом зиял глубокий, тёмный обрыв, откуда доносился глухой рокот подземной реки, уносящей весь этот поток в неведомые глубины.

И там, на узком, скользком уступе прямо рядом с брызгами падающей воды, они увидели его. Галанта. Это действительно был человек, но весь, с головы до ног, покрытый густой, свалявшейся шерстью красно-коричневого, как осенняя глина, цвета. Его фигура была коренастой, сильной, приспособленной к жизни среди камней и холода. Увидев их, он не проявил ни страха, ни агрессии — лишь настороженное, животное любопытство.

Общение было трудным. Существо не могло говорить членораздельно — лишь издавало гортанные звуки, щёлкало языком, произносило отдельные, искажённые слова на общем языке, словно вспоминая их. Но его жесты были выразительными, а глаза под нависающим лбом светились явным, хоть и примитивным, разумом.

Андроник, чья собственная природа кнурла была ближе к земле и камню, чем к людским условностям, оказался самым терпеливым. Он начал с простого — присел, коснулся ладонью влажного камня уступа и заставил его слегка вибрировать. Галант отпрыгнул, затем снова подошёл, заинтригованный. Андроник повторил, показывая на камень, на свою руку, на руку галанта. Прошло время, но ученик оказался способным. Вскоре галант уже мог сам вызвать лёгкую дрожь в маленьком камешке. В качестве благодарности он что-то быстро просипел и скрылся в расщелине за водопадом.

— Как ты понял, что он владеет магией земли? — Бенедикт проследил взглядом за галантом и повернулся к Андронику.

— Считай это кнурлианским чутьём, — кнурл пожал плечами, — хотя оно могло и подвести.

— Хорошо, что не подвело, — Антиох положил руку на плечо кнурла и сжал его, то ли в знак поддержки, то ли в её поисках.

Монахи молча всматривались в темноту расщелины. Через некоторое время галант вернулся, но не один. С ним был другой, более рослый, с седыми прядями в шерсти и орденами из когтей и зубов, вплетёнными в густую шерсть на груди. Это был вождь. Его глубоко посаженные глаза изучали чужаков.

— Вы… научили… магии камня. Хорошо. — Заговорил он, медленно, с трудом подбирая слова, хрипло и с сильным акцентом, но на общем языке — Мы… помним мало. Слова… уходят. Но сила земли… она остаётся.

Андроник, увидев интерес, снова принялся за обучение, на этот раз показывая более сложные приёмы — как укрепить рыхлый грунт под ногами, как найти в камне слабое место. Вождь схватывал на лету, его мощные, покрытые шерстью руки повторяли движения с удивительной точностью.

В награду за знания вождь сделал широкий жест в сторону тёмного проёма за водопадом.

— Тоннели. Наши дома. Ведут… через гору. Быстро. Безопасно. — Он поморщился, обнажив короткие, крепкие клыки. — Но есть… опасность. Гаопы. Горные кошки. Чуют вибрацию. Магию земли… чувствуют сильнее. Мы проведём. Знаем тихие пути.

Пока они следовали за вождём и его соплеменником в сырой, звонкий от гула воды полумрак тоннелей, Бенедикт и Антиох шли сзади, перешёптываясь.

— Видел их походку? — тихо сказал Бенедикт. — И плечи, и как голова посажена… очень уж напоминает вальда, которого мы видели. Только без крыльев и… очеловеченного.

— Гибрид, — согласился Антиох, всматриваясь в силуэт вождя впереди. — Людей и вальдов. Или… деградировавшие вальды, потерявшие крылья и речь из-за жизни под землёй? Возможно, их «преображение» было не таким, как у аркантов, а более… естественным, растянутым на поколения.

— И они помнят магию, — добавил Андроник, обернувшись. — Или инстинктивно чувствуют её. Моя магия для них как… как вспомнить забытую песню.

Тоннели, по которым их вели, были лабиринтом. Иногда они выходили на узкие карнизы с головокружительными видами на долины, где журчали неглубокие, узкие, но порожистые реки. Иногда сжимались до тесных щелей, где приходилось пробираться ползком. Их проводники двигались безошибочно, обходя места, где с потолка свешивались странные, слизистые сталактиты, или где земля под ногами была неестественно рыхлой — возможные логова гаопов.

Идя по этому древнему, вымытому водой пути, монахи чувствовали, как границы их мира снова размываются. Галанты очередным новым народом на их пути, застрявшим между формами, потерявшим часть себя, но сохранившим достаточно разума, чтобы учиться, вести переговоры и помнить о благодарности. И эта встреча, этот неожиданный союз, дарил слабую, но тёплую надежду: может быть, и другие «монстры» Чёрных гор окажутся не просто воплощением ужаса, а такими же затерянными, искажёнными, но живыми душами, ищущими своё место в мире, пережившем Туман.

Вождь галантов вывел их на сквозной, залитый тусклым светом выход из тоннеля. Они оказались на крутом, каменистом склоне уже на той стороне Чёрных гор. Воздух здесь был другим — суше, холоднее, с привкусом пыли и увядающей листвы. По расчётам Бенедикта они провели в тоннелях около недели, практически без длительных привалов. Монахи были измотаны.

— Посмотрите на небо! — воскликнул человек. — Совсем скоро «Двулунный глаз». Мы вышли незадолго до рассвета двадцать пятого дня Фаренира.

— Пока ты не сказал, я искренне верил, что путь занял меньше времени. — Андроник обернулся. — Горы мешают разглядеть Аннурилас, хотя её свет мы видим. Ты прав, скоро солнце взойдёт.

— Ни лун, ни звезды уже не видно, — согласился Антиох. — Все эти бесконечные тяжёлые подъёмы и быстрые спуски изрядно измотали нас. Надо как можно скорее найти трактир.

— «Двулунный глаз». — Пробормотал вождь. — Середина осени. Завтра.

Он указал толстым, волосатым пальцем вниз, на едва заметную тропинку, которая змеилась по почти отвесному склону к далёкому, более пологому спуску. Путь к ней лежал по узкому, скользкому карнизу, где можно было двигаться только гуськом, прижимаясь к скале.

Монахи с замиранием сердца ступили на эту дорогу. Только Сырок чувствовал себя в полной безопасности, летая вокруг и изредка приземляясь то на плечо Бенедикта, то на голову Антиоха. Путь они преодолели под пристальным взором вождя галантов. Сам вождь остался на выходе из тоннеля. Он следил, чтобы трое чужаков добрались живыми до безопасного склона. Оказавшись на месте, монахи оглянулись и кивнули в знак благодарности.

Вождь растворился в темноте тоннеля. Троица же осмелилась взглянуть на то, что их ожидало ниже. Там, в долине, притулилась к подножию гор человеческая деревня. Фермерское кольцо, небольшое, ухоженное, напоминало масштабами их родной Пинотаж. А в центре, на невысоком холме, высилась ратуша с острым, горделивым шпилем — явный признак имперской власти Антарианской империи, в частности королевства Антариа. Других колец — ремесленного, храмового — видно не было. Лишь два: простое фермерское и, судя по более крупным домам у подножия ратуши, знатное.

Они уже собрались начинать долгий спуск, как путь им преградила… тень. Нет, не тень — существо. Оно появилось так внезапно, словно материализовалось из самого воздуха. Нижняя часть его тела, мощная и гибкая, покрытая переливающейся чешуёй, извивающимся кольцом перекрыла тропу. Человеческий торс, мускулистый и голый по пояс, был напряжён, как тетива лука, а в руках змеелюд сжимал длинное, тонкое копьё с изогнутым наконечником. Но самое поразительное было не в теле, а в голове. Змеиная, с узкими, вертикальными зрачками, она была повёрнута к ним, и в её безразличном, холодном взгляде читалась не враждебность, а… хитрая, оценивающая дружелюбность. Как у торговца, который уже решил, как вас облапошить, но пока сохраняет вежливую улыбку.

— Приветствую, путники с запада, — прошипело существо. Голос был сухим, шипящим, но чётким. — Я — Сафир. Страж перевала.

Монахи замерли. Андроник, всегда самый прямой, первый нашёл слова.

— Мир тебе, Сафир. Мы… просто проходим. Ищем знаний.

— Знания — как змеи, — ответил Сафир, не меняя позы. — Могут укусить того, кто не понимает, как с ними обращаться. Вы спрашивайте. Я решу, стоит ли отвечать.

— Какая вера у твоего народа? — спросил Андроник, вспомнив разговоры о многобожии.

— Ичцааг, — без колебаний ответил змеелюд. — Десять богов пути и судьбы. И… Великая Мать Тайтария, что породила их. Она не входит в счёт. Она — над всем.

— А что насчёт Красноглазых Гринхов? — вступил Бенедикт, стараясь звучать твёрдо. — Они здесь?

Вертикальные зрачки Сафира сузились до тонких щёлочек.

— Они… возродились. Из пепла и болотного тумана. И готовы заявить о себе. Это всё, что вам нужно знать. Не ищите их. Они найдут вас сами, если посчитают нужным.

Антиох, почувствовав, что разговор катится в сторону угроз, попытался сменить тему.

— А история вашего народа? Почему вы здесь, у перевала?

Сафир издал нечто вроде сухого, шипящего смешка.

— История? История — это сагузары. Рукокрылые львы с жалом скорпиона. Живут высоко в скалах. Охотятся. Вынуждают нас… быть настороже. Покидать укрытия. Мы — стражи границ, своих и чужих.

Он выпрямился, его змеиная половина приподнялась, делая его ещё выше.

— Вам не следует вмешиваться в дела змеелюдов, люди и нелюди. Идите в свою деревню. Решайте свои насущные проблемы. — И прежде чем они успели что-то ответить, тело Сафира начало терять чёткость. Его окутала та же мерцающая, искажающая свет дымка, что была у крылатого вальда. Через мгновение на тропе никого не было. Только лёгкое шевеление пыли и ощущение, что за тобой пристально наблюдают из пустоты.

— Магический покров, — пробормотал Антиох. — Как у вальда. Значит, не только они этим владеют.

Они ещё какое-то время стояли на месте, обсуждая произошедшее. Десять богов и Мать-прародительница. Сагузары — новые чудовища в их копилку знаний. Уклончивые ответы о гринхах. И чёткое, недвусмысленное предупреждение не соваться в дела змеелюдов.

— Что-то мне подсказывает, что наше «расследование нападений» как-то очень удобно пересекается со всеми этими местными… разборками, — мрачно заметил Андроник.

— Да, — согласился Бенедикт, глядя на деревню внизу. — И эта деревня… похоже, единственное место, где мы можем получить информацию, не связанную напрямую ни с галантами, ни со змеелюдами. Пойдём.

Деревня внизу, с её аккуратными домиками и имперским шпилем, казалась островком знакомого порядка в этом море странностей и скрытых угроз. Но, глядя на неё, монахи не чувствовали облегчения. Они чувствовали, что просто меняют один лабиринт на другой. И что самые важные ответы, как и самые большие опасности, скрыты не в человеческих поселениях, а там, куда их ведёт нить поручения Дюрсо и их собственного любопытства — к восточному хребту Чёрных гор, где возрождаются гринхи, живут сагузары и скрываются тайны, ради которых настоятель готов стать монстром.

Спуск с горы занял остаток дня. Тропа, сначала узкая и каменистая, постепенно переходила в наезженную грунтовую дорогу, ведущую прямо к деревянным воротам деревни. И пока их ноги мерно отбивали шаги по пыльной земле, языки работали не менее активно. После встречи со змеелюдом Сафиром тишина, царившая между ними, взорвалась потоком слов, вопросов и догадок.

— Давайте упорядочим, — призвал Антиох, его голос был ровным, аналитическим, как будто он вёл учётную книгу, а не обсуждал встречу с загадочным существом. — Первое: магический покров, скрывающий от глаз. Владение им подтверждено у двух рас: крылатых вальдов и змеелюдов. Возможно, это родовая магия, связанная с их… изначальной природой или средой обитания.

— У вальдов — небо и скалы, у змеелюдов — вероятно, пещеры и камни, — добавил Бенедикт, подхватывая ход мысли. — Оба народа — скрытные, не идут на контакт. Но вальд из «Марли» жил среди людей, а змеелюд явно охранял границу. Разное отношение.

— Второе: верования, — продолжил Антиох. — Мы видели три модели. Наш Пинотаж и Дюрсо — жёсткое поклонение Титанам с догмами. Храм «Мерло» в Зуматаре — включение местных легенд и даже ереси о Матери. А тут — откровенное многобожие. Десять богов Ичцааг плюс верховная Мать-прародительница.

— Третье: «возродившиеся» расы, — вступил Андроник, скрестив руки на груди. — Галанты — гибриды или деградировавшие вальды. Змеелюды — явно древняя раса, пережившая Туман. Эти… гринхи, о которых все говорят шёпотом. И «собакоголовые» анубианты. Мир до Начала Отсчёта был населён куда больше, чем мы думали. И Туман не всех стёр. Кто-то выжил, изменившись. Кто-то… возрождается сейчас.

— Что подводит нас к четвёртому: арканты, — голос Бенедикта стал тише. — Мы видели три типа. Василевс и ему подобные — трагедия, мутация, страдание. Книар — монстр, рождённый изменением и местью. Семья Самсона в «Марли» — принятие, адаптация, даже продолжение рода. И есть ещё «Аркантовые морзы» — бунтари, возможно, агрессивные. Аркант арканту рознь. И наше задание «расследовать нападения» упирается в вопрос — нападения кого? Гринхов? «Морзов»? А может, тех же сагузаров, про которых змеелюд говорил?

— Пятое: политика, — Антиох тяжело вздохнул. — На Розенроте — борьба за влияние между «Детьми Титанов» и «Мирантом». Здесь, в королевстве Антариа, — охота «Ануэльского ордена» нурринов на аркантов. И где-то на востоке — королевство змеелюдов Золуссон под чьим-то патронажем. Мы идём не по пустыне. Мы идём по полю, усыпанному ловушками из межплеменных и межрасовых конфликтов.

— И шестое, самое главное, — Андроник остановился и посмотрел на них. — Дюрсо. Он хочет не просто стать аркантом. Он хочет стать особенным. Магическим. Он ищет силу. А сила, судя по всему, может быть связана и с древними расами, и с их богами, и с самим Туманом. Мы ищем одно, он — другое, но тропы, похоже, ведут в одну точку. В Чёрные горы.

Они снова пошли, каждый переваривая сказанное. Система, которую они пытались выстроить, была шаткой, полной пробелов и противоречий. Но сам процесс обсуждения помогал отогнать чувство полной потерянности.

Когда они добрались до ворот деревни, звезда Аннурилас была прямо у них над головами, а «Двулунный глаз» несколько южнее.

— Как сказал вождь галантов — середина осени, — Андроник посмотрел в небеса.

— Месяц прошёл с той самой проповеди, — заметил Антиох.

— Мы потратили на дорогу меньше, чем я ожидал, — признался Бенедикт.

Наконец, их взгляды устремились на ворота. Деревянные, крепкие, с имперским гербом — человеческой фигурой на щите — на дубовой доске. У ворот стоял караульный — молодой парень в потёртой кожаной кирасе, с копьём, которое было скорее подпоркой, чем оружием. Он смотрел на приближающихся монахов с туповатым любопытством, но без открытой враждебности.

— Куда путь держите, странники? — спросил он, после чего протяжно зевнул.

— Ищем ночлега и… информации, — ответил Антиох, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Мы служители культа Титанов, с Розенрота.

Караульный скривился.

— Культисты? У нас своего храма нету. Настоятель из города раз в месяц наезжает. Но ночлег в «Заигранном горне» найдёте. Таверна вон там, у ратуши. Только с деньгами туго не будет?

— Справимся, — кивнул Антиох.

Их пропустили. Шагнув за ворота, они оказались в другом мире. Не в лабиринте страхов и загадок, а в простом, бедном, пахнущем навозом и дымом человеческом поселении. Здесь были свои проблемы, свои радости и своя, простая правда. После встреч с вальдами, змеелюдами и разговоров о древних богах эта обыденность казалась почти нереальной.

— Значит, — тихо проговорил Бенедикт, оглядывая покрытые опавшими листьями крыши, — здесь мы ищем не магию и не древние тайны. Здесь мы ищем связь. Связь между этой деревней и тем, что происходит в горах. Связь между людьми и теми, кого они называют монстрами. Потому что если Дюрсо ищет силу в горах, а в деревнях у подножия этих гор живут люди… то где-то здесь должна быть точка пересечения.

Они направились к высокому шпилю ратуши, рядом с которым располагался «Заигранный горн». Их сумки были не тяжелы, но груз новых знаний, догадок и предчувствий давил на плечи не хуже камня. Но теперь, хоть и смутно, у них начала вырисовываться карта не только местности, но и той сложной, опасной игры, в которую они были вовлечены. И следующий ход нужно было сделать здесь, среди этих простых домов и настороженных людей.

Глава 15. Деревня Анаис.

«Заигранный горн» действительно казался инородным телом, вросшим в грубую кладку крепостной стены. Это было не уютное деревянное строение, а суровое каменное коробкообразное здание с узкими, как бойницы, окнами. Входная дверь, обитая железными полосами, скрипела на петлях, пропуская их внутрь.

Атмосфера внутри соответствовала внешности. Низкие каменные своды, почерневшие от копоти факелов, пропахшие потом, кислым элем и дымом очага. Стены были исцарапаны, с засохшими пятнами не то вина, не то крови. За грубыми столами сидели крепостные крестьяне и несколько угрюмых ремесленников в пропылённых одеждах. Ни богатых одежд, ни знаков династий, ни даже рабов, которых они ожидали увидеть. Эта деревня казалось, давно забыла о роскоши и жила лишь самым необходимым.

Антиох, оценив унылую обстановку и скучающие лица, нашёл свободный угол, уселся на пустую бочку и достал лютню. Он не стал петь — слова о Титанах или дальних странствиях могли насторожить. Вместо этого его пальцы извлекли из инструмента бойкую, ритмичную мелодию без слов, простую, но залихватскую, такую, под которую хотелось притопывать ногой. Сначала на него смотрели с подозрением, но скоро несколько голов начали непроизвольно покачиваться в такт. Денег у посетителей почти не было, но в брошенную к его ногам потёртую шапку посыпались жала — мелкие, почти ничего не стоящие монетки с грубой чеканкой. Но это была их благодарность, и Антиох кивал в ответ с нейтральной улыбкой.

Пока музыка заполняла зал, Бенедикт и Андроник подсели к массивной деревянной стойке, за которой стоял трактирщик — коренастый, лысый мужчина с умными, усталыми глазами и руками, покрытыми старыми ожогами.

— Добрый вечер, — начал Бенедикт. — Мы путешественники. Скажите, как называется это место?

— Анаис, — коротко бросил трактирщик, вытирая кружку. — Захолустье. Дыра. Как видите.

Рядом, прислонившись к стойке, сидел пьяный, обветренный мужчина. Услышав разговор, он мутно воззрился на монахов.

— Анаис… — забормотал он с горечью. — Деревней зовут теперь. А раньше… был городок. Не велик, но живой. Пока эти твари… — он махнул рукой в сторону гор, — змеелюды проклятые, во время Войны за территории не давали житья. Вырезали караваны, жгли поля… Больше половины тогда ушло, кто куда. А за одиннадцать лет… — он икнул, — тихо стало. Тихо и пусто. Дома брошенные потихоньку на дрова растащили. Вот и вся деревня.

Трактирщик кивнул, подтверждая слова пьяницы, но без особой эмоции.

— Так и живём.

Андроник, решив прощупать почву, спросил прямо:

— А что местные думают о культе «Дети Титанов»?

Трактирщик на мгновение замер, его взгляд скользнул по лютне Антиоха, затем вернулся к Андронику.

— Храмов близко нет. Люди… не доверяют. Слишком многое произошло… но… — он снова посмотрел на Антиоха, под чью музыку уже парочка парней в углу начала притоптывать, — если ваши песни разгоняют тоску и вы не будете тут проповеди читать… можете остаться. Комната на троих наверху есть. Бесплатно. Вместо платы за музыку.

Это было больше, чем они могли надеяться. Бенедикт, воспользовавшись моментом, спросил тише:

— А нападения змеелюдов… прекратились?

Трактирщик наклонился ближе, его голос стал чуть слышен под переборы струн.

— Прекратились. Но не потому, что они стали мирными. Потому что за них взялись по-серьёзному. Золуссон, их же королевство где-то на востоке, объявил охоту на «агрессивных сородичей». И «Ануэльский орден» нурринов подключился. За информацию о змеелюдах-разбойниках платят неплохо. Вот и поутихли.

Андроник, чувствуя, что разговор пошёл в нужное русло, задал главный вопрос:

— А что насчёт нападений на храмы «Детей Титанов» в этих краях? Слышали что-нибудь? Какого влияние оставшихся храмов?

Лицо трактирщика стало совершенно бесстрастным. Он отвёл взгляд, снова принявшись за кружки.

— Все храмы в этой части Чёрных гор… либо разорены, либо истреблены. Вы опоздали. — Он выдохнул, и в его голосе прозвучала не злорадство, а усталая констатация факта. — Те, что ещё стоят… бедствуют. Едва себя прокормить могут. Влияние? Какое уж тут влияние. Выживают вопреки. И, — он добавил, уже почти шёпотом, — стараются лишний раз не показываться. Чтобы не привлечь внимания тех, кто их разоряет.

Трактирщик замолчал, взял поднос и пошёл разносить эль, дав понять, что разговор окончен.

Бенедикт и Андроник обменялись тяжёлыми взглядами. Слова хозяина совпадали с посланием Дюрсо о слабом влиянии культа, но расходились с его версией о «личерах и морзах». Причиной были вполне конкретные силы: межрасовые войны, политика нового королевства змеелюдов и охота нуррианского ордена. И «Дети Титанов» здесь были не гонителями ереси, а жертвами, загнанными в угол и балансирующими на грани выживания.

Когда Антиох закончил играть и подошёл к стойке, ему кратко пересказали услышанное. Он кивнул, его лицо было задумчивым.

— Значит, наша цель — не просто «расследовать нападения», — тихо подытожил он. — А понять, кто и зачем добивает остатки нашего культа здесь. Змеелюды? «Ануэльский орден»? Или те самые «Аркантовые морзы»? Или… все они понемногу? И наше появление здесь, как посланцев культа, может быть не помощью, а последней каплей, которая привлечёт внимание к этим несчастным, доживающим свой век храмам.

Они поднялись в предоставленную им комнату — тесную, холодную, но с крышей над головой. Сырок, наконец, вынырнул из-под одежд Бенедикта и устроился у изголовья его койки. Ложась на жёсткие соломенные тюфяки, они понимали, что Анаис — лишь первая остановка на их долгом пути по Вальденроту.

Разбудил их утром звук разбитой посуды и крики трактирщика. Сырок, ещё не привыкший к шуму, забился в складки плаща Бенедикта, оставив снаружи лишь любопытный кончик клюва. Трактир был пуст — местные уже разошлись по полям и мастерским или вовсе не заходили. Воспользовавшись моментом, монахи снова подошли к хозяину, который заспанно протирал стойку.

— Ещё один вопрос, — начал Антиох, опуская на дерево несколько жал, заработанных вчера. — В деревне есть кто-нибудь… из нашего брата? Служитель культа, пусть даже отшельник?

Трактирщик подумал, поскрёб щетину.

— Есть один. На восточной окраине, в старом домике у стены. Странный тип. Сам рассказывал, будто был когда-то «чистокровным рингваром», пока не… превратился в личера. В десятом году, под тем самым кровавым дождём, стал тем, кого зовут «аркантовым морзом». Хотя с виду обычный цыган… — трактирщик пожал плечами, — ну, смуглый, уши острые. Говорит, к вере пришёл сам. Не навязывает её. Тихий.

Монахи переглянулись. Аркантовый морз… и отшельник? Это звучало слишком противоречиво, чтобы быть правдой. Или слишком важно, чтобы это игнорировать. Поблагодарив трактирщика, они направились к восточной окраине.

Домик оказался крошечным, прилепленным к самой крепостной стене, будто гриб-паразит. Он выглядел заброшенным, но дымок из трубы говорил об обратном. Они постучали.

Дверь открыл мужчина. И в тот же митр их озарило. Аркантовый морз. Но они уже видели цыган Ориспа в Зуматаре. Смуглая кожа, выразительные черты лица… Перед ними стоял типичный цыган, только с острыми ушами. Только вот само название «цыган» для его народа, видимо, было чужим, а «аркантовый морз» или «аркантовый антарий» — тем клеймом, которое прилипло к ним недавно, вероятно, из-за их странных, с точки зрения других, магических способностей.

— Мир вам, братья, — произнёс мужчина. Его голос был спокойным, глубоким, а глаза смотрели на них с пронзительной, почти болезненной ясностью. — Я — Феоктист. Входите, пока есть время.

Они лишь заглянули в бедную, но чистую келью. Феоктист не впустил их.

— Ближайший храм нашего культа — в городке Соас, — сообщил он. — Два дня пути на северо-восток. Там ещё теплится жизнь.

Антиох хотел спросить об «Ануэльском ордене», но Феоктист, словно угадав, поднял руку.

— Не тратьте время. Я… чувствую ваши мысли. Не читаю, а скорее… слышу их эхо. Вы хотите знать о нурринах-охотниках. Двое здесь рыщут. Таумель и Ангинхель. Члены «Ануэльского ордена». Расследуют, по их словам, деятельность змеелюдов и… убийство сагузара недалеко отсюда.

Это было ново и тревожно. «Ануэльский орден» интересовался не только аркантами, но и змеелюдами, и даже сагузарами — теми самыми крылатыми львами со скорпионьими хвостами.

— Я рад бы принять вас как гостей, — с искренним сожалением в голосе сказал Феоктист, уже надевая поношенный плащ, — но мне нужно отлучиться. Дела, которые не терпят отлагательств.

Обойдя монахов, он обернулся и посмотрел на них с особым вниманием.

— И ещё одно. Если на вашем пути встретится дед Ихор… относитесь к его словам со всем скепсисом, на который способны. Он видит мир сквозь призму старой боли и… особых грибов, что растут у него в огороде. Правду от вымысла уже давно не отличает.

С этими словами он кивнул и быстрым, лёгким шагом скрылся за углом, оставив монахов на пороге его кельи с новой порцией информации, которая не проясняла, а лишь запутывала картину ещё больше.

— Значит, — проговорил Бенедикт, когда они отошли от домика, — «аркантовые морзы» — это в том числе цыгане Ориспа. И они не обязательно монстры. Феоктист — живое доказательство.

— А «Ануэльский орден» уже здесь, — добавил Антиох, озираясь, словно ожидая увидеть двух нурринов в мрачных плащах. — И их интересует убийство сагузара. Что важнее для них — змеелюды или это убийство?

— И кто такой дед Ихор, и почему Феоктист так нас предупредил? — завершил Андроник.

Они стояли на пустынной улице восточной окраины Анаиса, чувствуя, как паутина местных тайн, слухов и скрытых сил сжимается вокруг них. Было новое направление — Соас. Были новые имена и предупреждения.

Чтобы развеять свои подозрения, они решили поговорить с хозяином «Заигранного горна». Он выглядел умным мужчиной и мог знать немало нужных им деталей. Троица вернулась в трактир и положила на стол несколько лауртов.

— Обычно в Анаисе лауртами платят за еду, выпивку и информацию. Задавайте свои вопросы, все сразу, я подумаю, что смогу на них ответить, — произнёс хозяин заведения. Меня зовут Хорст, как-то не довелось представиться ночью.

Трактирщик методично подобрал лаурты со стола, звонко бросив их в железную шкатулку где-то у ног. Его движения были медленными, расчётливыми. Он остался стоять, опершись на стойку толстыми руками, его умные, усталые глаза переходили с одного монаха на другого.

— Задавайте, — повторил он. — Но не ждите, что я расскажу всё, что знаю. Некоторыми знаниями дорожу больше, чем простыми лауртами.

Антиох кивнул, понимая правила игры. Он начал с самого очевидного, чтобы задать тон.

— Феоктист. «Аркантовый морз». Он опасен? И правда ли, что он был «чистокровным рингваром» до превращения?

Хорст фыркнул.

— Феоктист? Опасен? Не больше, чем эта стойка. Тихий, себе на уме. Про рингвара… кто его знает. Он так говорит. «Чистокровный рингвар» — это практически вымершая раса, как вы сами знаете из легенды. Если и выжил кто-то кроме шести Великих Домов, то их мало. Его история про кровавый дождь и превращение… может, правда, может, бред отшельника. Но он не врёт со зла. Верит в то, что говорит.

Бенедикт задал следующий вопрос:

— «Ануэльский орден». Нуррины Таумель и Ангинхель. Что они здесь ищут на самом деле? И правда ли, что они расследуют убийство сагузара?

Лицо Хорста стало каменным. Он отвёл взгляд, будто разглядывая пятно на стене.

— Орден… они платят. За глаза и уши. За молчание. Говорят, что охотятся на змеелюдов-нарушителей границ. И заодно… да, что-то про убитого сагузара. Тушу нашли в трёх днях ходьбы отсюда, у подножия хребта. Изуродованную. Не зверем, а… оружием. Или магией. — Он помолчал. — Но что ищут на самом деле… не знаю. И знать не хочу. Слишком любопытные дохнут первыми в этих краях.

Андроник, не теряя времени, вклинился:

— Дед Ихор. Кто он? И почему Феоктист советует не доверять ему?

На этот раз на лице трактирщика мелькнула тень чего-то, похожего на смесь презрения и жалости.

— Ихор… старик. Живёт за деревней, у края болот. Когда-то был солдатом. Что-то увидел во время Войны за территории… или ему почудилось. С тех пор не в себе. Выращивает особые грибы. Ест их, варит из них зелья. После них ему являются видения. Он говорит с духами гор, с призраками погибших, с самим Туманом, клянусь. Иногда в его бреду есть крупица правды. Чаще — просто бред. Феоктист прав. Подходите к нему, только если готовы слушать сказки безумца и сами не сойти с ума, пытаясь отделить зёрна от плевел.

Антиох задал последний, самый важный вопрос:

— Храмы «Детей Титанов». Ты сказал, они разорены или едва выживают. Кто их разоряет? Змеелюды? «Аркантовые морзы»? Или… кто-то ещё?

Хорст глубоко вздохнул. Он оглянулся, хотя в трактире кроме них никого не было, и понизил голос до едва слышного шёпота.

— По-разному было. Сначала, давно, — змеелюды. Потом… были налёты каких-то тварей. Не людей. Быстрых, тихих, с горящими красными глазами. Говорили, это и есть «морзы» — те самые зеленокожие. Но… — он сделал паузу, — в последнее время… перед тем как храм окончательно гибнет, там появляются люди. Или те, кто выглядит как люди. Хорошо вооружённые. Организованные. Они не грабят золото. Они забирают книги, свитки, странные артефакты…, а иногда и самих выживших монахов. Потом исчезают бесследно. — Он выпрямился, и его шёпот стал ещё тише. — Один парень, что чудом сбежал из Соаса, лепетал про «учёных в чёрном». Про то, что их интересовали не сокровища, а… «образцы изменённой плоти и духа».

Он отшатнулся от стойки, его лицо снова стало непроницаемым.

— Всё. Лаурты отработаны. Больше вопросов не будет. И… если вы идёте в Соас, — он добавил уже обычным голосом, но с явным предостережением, — смотрите в оба. Дорога туда уже не та, что была. И в самом городке… не все встречные — те, за кого себя выдают.

Он развернулся и скрылся в тёмном проёме, ведущем в кладовую, ясно дав понять, что аудиенция окончена.

Монахи вышли из трактира на пустынную улицу Анаиса. Солнце уже стояло высоко, но его свет не согревал. Слова Хорста висели в воздухе, тяжёлые и зловещие.

— «Учёные в чёрном», — повторил Бенедикт, и в его голосе звучал ужас. — Забирают книги… и «образцы». Это звучит как…

— Как «Мирант», — закончил за него Антиох, и его лицо было бледным. — Или кто-то очень на них похожий. Но здесь, в Антариа, по словам того полукровки, «Миранта» почти нет. Значит, либо они действуют скрытно, либо это… «Ануэльский орден» нурринов занимается тем же самым.

— Или кто-то третий, — добавил Андроник. — Тот, о ком все молчат. Тот, кто убил сагузара и кому нужны древние знания и… «изменённая плоть».

Они стояли, глядя на дорогу, ведущую на северо-восток — к Соасу. Эта дорога теперь казалась не путём к ответам, а тоннелем, ведущим в самое логово опасности. Обдумывая хаос, воцарившийся в голове, монахи решили поспрашивать Феоктиста обо всём, чтобы лучше разбираться в ситуации. Они ждали в тишине, прислушиваясь к ночным звукам Анаиса — скрипу флюгера, шелесту ветра в щелях стены. Феоктист вернулся, когда луны уже высоко стояли в небе. Он выглядел ещё более усталым, но в его глазах по-прежнему горел тот же ясный, пронзительный огонёк. Увидев их, цыган совсем не удивился, лишь молча отпер дверь и жестом пригласил внутрь.

В тесной келье пахло сушёными травами и старой древесиной. Они уселись за грубый стол, на котором стояли глиняный кувшин с водой и кружки. Феоктист сел напротив, сложив перед собой смуглые руки с длинными, тонкими пальцами.

Бенедикт, не теряя времени, начал первым.

— «Аркантовые морзы». Кто они на самом деле?

Феоктист вздохнул, будто ожидая этого вопроса.

— Слово-ярлык. Клеймо. Так теперь зовут всех, кто не вписывается в старые категории — ни человек, ни нуррин, ни кнурл, ни знакомый аркант. По слухам, известным мне, это могут быть гибриды аркантов с другими расами. Или… мутация «воскресших», идущая по особому пути. Ящик, в который сваливают всё непонятное и потому страшное.

— А вы? — спросил Антиох, глядя ему прямо в глаза. — Ваша история.

Феоктист откинулся на спинку стула, и его взгляд ушёл куда-то вдаль, в прошлое.

— Легенда гласит, что чистокровных рингваров больше не существует. Остались лишь Великие Дома в Рингтелле, да и те… не совсем чисты. Я помню время до Тумана. Помню смутно, как сон. Мои родители… были гибридами. Нуррин и рингвар. А я… я родился чистокровным рингваром. Понял это, когда осознал, что магия природы, кровь нурринов, мне недоступна. Зато я чувствовал… другое. Текучие пески времени, эхо ещё не случившихся событий. Магию времени. — Он произнёс это просто, без пафоса, как констатацию факта. — Потом… меня укусила красная гадюка в болотах. Я умер. И стал личером. Существом, пожирающим плоть. О том времени… почти ничего. Только обрывки ужаса, голода, тьмы. А потом пришёл год кровавых дождей. И под этим дождём… я проснулся. В этом теле. Близком к прежнему, но уже другим. «Аркантовый морз». — Он развёл руками. — Так я сделал вывод. Цыгане династии Ориспа, да и другие… мы не просто сброд. Мы — уцелевшие с дотуманных времён гибриды. Арканты и рингвары. Я — живое тому доказательство.

Андроник, впечатлённый, спросил о другом:

— А вера змеелюдов, Ичцааг? Она здесь распространена?

Феоктист покачал головой, и на его губах появилась лёгкая, грустная усмешка.

— Нет. Совсем. «Детям Титанов» здесь не доверяют, но и чужих богов не жалуют. Во время Войн за территории храмы нашего культа… становились прибежищем для всех подряд. Для беженцев, для дезертиров обеих сторон, для тех, кто просто боялся. В них видели не духовный центр, а… укреплённый лагерь, нейтральную полосу. Отсюда и недоверие. Кто его знает, чьи интересы ты сейчас защищаешь — Титанов или тех, кому дал крышу над головой?

Бенедикт вернул разговор к более осязаемым существам:

— «Галанты»? Кто они?

— Люди, — твёрдо сказал Феоктист. — Или то, что от них осталось. Гибриды с какой-то другой расой, возможно, с теми же вальдами. Туман и жизнь в изоляции, под землёй, их… упростили. Они деградировали. Но искра разума ещё тлеет. Как вы убедились.

И тут Антиох задал самый жгучий вопрос:

— Гринхи. Что вы знаете о них?

Улыбка Феоктиста стала чуть шире, но осталась недоброй.

— А смотря какие? Гринхи с зелёными глазами — подвид нурринов из глухих чащ Нэйлира. Мирные, скрытные, добродушные в своём кругу. А красноглазые… — его голос стал холоднее, — это аркантовые морзы. Довольно агрессивные. Их преображение пошло по пути ярости и силы.

— Они могут нападать на храмы? — уточнил Андроник.

— Красноглазые? Могли бы, — Феоктист пожал плечами. — У них есть мотив — ненависть к любой устоявшейся системе, особенно религиозной. Но доказательств у меня нет. Только слухи и… логика их природы.

Антиох, складывая в голове пазл, спросил последнее:

— Значит, личеры… после излечения, или пробуждения, как вы, могут становиться либо аркантами, либо… аркантовыми морзами?

Феоктист медленно кивнул.

— Да. Кажется, так. Туман, или то, что его вызывает, не просто меняет тело. Оно… предлагает пути. Один ведёт к форме, близкой к исходной, но искажённой — аркант. Другой — к чему-то новому, гибридному, порой более дикому — морз. А третий… — он коснулся пальцем своего виска, — оставляет пустую оболочку личера. Всё зависит от исходного «материала» и… может, от силы духа, что осталась в момент превращения. По крайней мере я так себе это представляю.

В келье воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитиля в масляной лампе. Откровения Феоктиста переворачивали всё с ног на голову. Он был не просто отшельником, а ключом к пониманию. Рингвар, личер, морз, цыган — все эти ярлыки сливались в одну, трагическую и сложную, историю выживания и трансформации.

Он дал им не просто ответы. Он дал им систему. Туман как катализатор, предлагающий разные пути изменения. Арканты, морзы, деградировавшие гибриды вроде «галантов» — всё это ветви одного древа, растущего из праха старого мира.

Прощаясь на пороге уже под утро, Феоктист сказал им на прощанье:

— Вы ищете правду о нападениях. Но помните: в этих горах сейчас бушует не война, а метаморфоза. Старое умирает, новое рождается в муках. И очень многие хотят контролировать этот процесс. Будьте осторожны в том, чью сторону вы выберете, или какую правду решите открыть. Некоторые истины… лучше пусть остаются погребёнными.

Он закрыл дверь, оставив их в предрассветной тьме с головой, полной ошеломляющих откровений, и с новым, ещё более глубоким пониманием той чудовищно сложной игры, в которую они ввязались.

Глава 16. Дед Ихор.

День в Анаисе прошёл для каждого по-своему. Антиох вернулся в мрачные своды «Заигранного горна». Публика в этот раз была не столь апатичной — слух о бесплатном менестреле разошёлся. Его музыка, более лиричная, с намёками на знакомые деревенские мелодии, быстро нашла отклик. В шапку летели не только жалы, но и пара лауртов, а также несколько кусков чёрного хлеба и вяленого мяса — плата натурой. К вечеру он заручился молчаливым согласием Хорста на ещё одну ночь в обмен на выступление.

Бенедикт, уединившись за амбарами на краю деревни, посвятил день Сырку. Он усложнял задания: не просто «принеси предмет», а «найди человека в синей рубахе» или «укажи на того, кто говорит о горах». Ротфэл, хоть и уставал, проявлял поразительные способности. Он не просто запоминал образы, а учился выделять ключевые признаки из мысленного потока Бенедикта. К концу дня он мог уже с некоторой точностью находить в толпе человека по мысленному описанию одежды. Это был огромный прорыв.

Андроник же, под видом простодушного кнурла-батрака, ищущего работу, слонялся по Анаису. Его внешность и прямой взгляд вызывали у одних подозрение, у других — снисхождение. Он болтал со старухами у колодца, помогал донести вёдра, подносил дрова хромому кузнецу, подслушивал разговоры в единственной лавке. И везде, в конце концов, разговор сходился на деде Ихоре.

— Старый Ихор? — фыркала одна из женщин, полоскавшая бельё. — Да он с ума спятил окончательно. Грибы свои ест, про духов гор лопочет. Говорит, наших парней и девок крадут. С ума сойти! Кто их в этой дыре красть-то будет? Сами сбегают в ближайшие города, вот и всё.

Но в тоне её голоса Андроник уловил не просто раздражение, а затаённую, глубокую тревогу.

— А много сбежало? — невинно спросил он.

— Да кто их считал… — женщина отмахнулась, но её руки замерли в воде. — В последние год-два… будто и правда больше обычного. Да и не прощаются, не пишут…

Другие рассказы были схожи: Дед Ихор, живущий на отшибе, клеймит власти, шепчется с призраками и настаивает, что в окрестных холмах есть «гулкие пещеры», откуда по ночам доносится странный гул, а молодёжь исчезает не по своей воле. Большинство считало его безумцем, но само количество пропавших, судя по обрывкам разговоров, было тревожным.

Вечером, собравшись в своей тесной комнатке под крышей «Заигранного горна», они поделились добытым. На столе лежали скудные припасы, купленные на выручку Антиоха.

— Итак, — начал Антиох, разламывая хлеб. — Феоктист дал нам теорию. Мир в процессе метаморфозы. Арканты, морзы, «галанты» — разные стадии или варианты изменения. Он сам — пример сложного пути: рингвар, личер, морз. Его история связывает воедино многое.

— А дед Ихор, — добавил Андроник, с наслаждением разминая свои суставы, — даёт нам… практическую проблему. Он может быть сумасшедшим. Но сумасшедшие иногда видят то, что многие люди предпочитают не замечать. Пропажа молодёжи… если это правда, это слишком серьёзно, чтобы списывать на «отъезд в город».

— И это перекликается со словами Хорста, — задумчиво сказал Бенедикт, делясь с Сырком крошкой хлеба. — Про «учёных в чёрном», которые забирали из храмов не только книги, но и… «образцы». Людей. Монахов. Что, если эти «учёные» заинтересованы не только в духовенстве? Что, если им нужны… свежие, здоровые тела? Для своих экспериментов? Или для чего-то ещё?

В комнате повисла тяжёлая пауза. Картина складывалась чудовищная. Таинственная организация регулярно похищала людей в захолустьях, где их исчезновение мало кого волновало. И делала она это под прикрытием либо войны, либо слухов о монстрах.

— Феоктист сказал, что многие хотят контролировать процесс метаморфозы, — тихо проговорил Антиох. — Что, если эти похищения — часть такого контроля? Сбор «материала» для изучения, для попыток направлять изменения? Или… для создания своих собственных, управляемых «морзов» или аркантов?

— Дюрсо, — хрипло выдохнул Бенедикт. — Он ищет способ стать аркантом-магом. Где он может искать знания? У тех, кто уже давно этим занимается. У этих самых «учёных».

Мысли кружились, сцеплялись в ужасающую логическую цепь. Миссия «расследовать нападения на храмы» могла быть ширмой, чтобы отправить их в самый эпицентр чего-то гораздо более масштабного и страшного. Или, что ещё хуже, Дюрсо мог сознательно отправить их навстречу этим «учёным», как… как подношение? Или как разведчиков?

— Нам нужно встретиться с дедом Ихором, — твёрдо сказал Андроник. — Неважно, безумен он или нет. Его «гулкие пещеры» могут быть ключом. Если там что-то происходит — мы должны это проверить. Потому что следующей целью этих… сборщиков… после храмов и деревенских парней, могут стать как раз такие места, как поселение «Марли». Или мы сами, как носители «инородных» качеств.

Они договорились на утро разыскать старика. Ложась спать под завывание ветра в щелях крыши, каждый чувствовал, как груз ответственности становится невыносимым. Они были не просто соглядатаями или изгнанниками. Они, сами того не желая, оказались на передовой тихой, безжалостной войны — войны за жизни. И их следующий шаг вёл не к просветлению, а в самое сердце тьмы — к болотам, безумному старику и тайне исчезающих людей.

Утренний «Заигранный горн» был пуст и мрачен. Хорст, как обычно, сонно протирал стойку. Антиох положил на неё один-единственный лаурт — плату за конкретный, не самый дорогой ответ.

— Дед Ихор, — сказал он. — Мы слышали его истории. Что в них правда?

Хорст поднял на него взгляд и громко, неприятно рассмеялся.

— Правда? В бреднях сумасшедшего старика? Да вы что! Он этими своими сказкам уже всем уши прожужжал. Про похищения… — Он фыркнул, убирая лаурт. — Ему только надо было оправдание, чтобы своего внука, Кевина, буйного, в подвал на неделю запереть за какую-то провинность. Вот и придумал, мол, «крадут молодёжь, берегитесь». А парень сбежал, конечно, как только смог. Все об этом знают. Беднягу старик потом снова в подвале запер, когда поймал… это повторялось неоднократно…, а вот и он к слову…

В этот момент дверь скрипнула, и внутрь вошёл сам Кевин — долговязый, угловатый парень лет восемнадцати, с насмешливым огоньком в глазах и недовольной складкой у рта. Увидев монахов, он нахмурился, но Бенедикт, действуя быстро, окликнул его.

— Прости, мы ищем твоего деда. Не мог бы проводить?

Кевин оценивающе оглядел троицу.

— К старику? Да ради Титанов. Только вы ему не очень-то верьте, мозги он себе грибами проел. — Он пожал плечами. — Ладно, пошли. Скучно тут всё равно.

Путь к дому на окраине занял не так много времени, но Кевин успел наговорить много всего. Он жаловался на деда: «Тиранит, никуда не пускает, всё про какие-то пещеры и похищения бредит», расспрашивал о мире за стенами Анаиса, о кораблях, о других расах. Его любопытство было ненасытным и немного наивным, выдавая в нём парня, который отчаянно хочет вырваться из своей дыры.

Дом деда Ихора оказался покосившейся избушкой на краю ближайшего болота. Воздух здесь пах сыростью, грибами и чем-то сладковатым. Кевин постучал и крикнул:

— Деда, гости к тебе! Культисты какие-то!

Долгое время из-за двери не было ни звука. Потом послышался шаркающий шаг и хриплый голос:

— Кевина впущу. Остальных — нет.

— Да они из «Детей Титанов», — не отступал внук. — Хотят тебя послушать. Говорят, если аргументы твои убедительные будут — поверят.

За дверью наступила пауза. Затем щёлкнул засов, и та приоткрылась ровно настолько, чтобы впустить Кевина. Но прежде чем она захлопнулась, Антиох успел сказать:

— Мы не из тех, кто слепо верит или слепо отрицает. Мы ищем правду, какой бы странной она ни была.

Ещё одна пауза. Потом дверь распахнулась шире.

— Входите. И быстро.

Внутри было темно, пахло дымом, грибами и старостью. Дед Ихор оказался сгорбленным, но ещё крепким стариком с седой, взлохмаченной бородой и безумно-яркими, пронзительными глазами. На его плече сидел хромой, облезлый ротфэл, преданно смотревший на хозяина.

— Садитесь, — буркнул Ихор, указывая на табуретки. — А ты, — кивнул он Кевину, — заткнись и слушай, если не хочешь снова в подвал.

Кевин смерил деда презрительным взглядом и плюхнулся в угол, но, к удивлению монахов, замолчал, лишь время от времени отпуская язвительные комментарии по поводу «табуретки» — ротфэла, которого дед звал Яшей — и «дедовых сказок».

Беседа была долгой и тяжёлой. Ихор говорил сбивчиво, перескакивал с темы на тему, иногда его глаза затуманивались, и он бормотал что-то невнятное, будто разговаривая с невидимыми собеседниками. Но сквозь этот бред проступала чёткая, леденящая логика. Он показывал им зарубки на косяке — отметки исчезновений за последние годы. Называл имена, описывал обстоятельства — всегда ночью, всегда в окрестностях определённых холмов. Говорил о «гуле из-под земли», который слышал сам, и о странных, не пахнущих людьми, следах.

Его аргументы были убедительными. Слишком много деталей, слишком много совпадений, чтобы быть просто вымыслом сумасшедшего.

И тогда, в пылу спора с перебивающим его Кевином, старик выпалил:

— Да ты в моих старых записях копайся меньше, оболтус! Не тебе судить, в кого и зачем я когда-то клинок вонзал!

Кевин замер, а потом злорадно ухмыльнулся.

— Ага! Значит, правда! Ты и вправду был в том ордене, Мат-Алууре! Консультант, ага! И убивал!

В избе повисла гробовая тишина. Ихор сжался, его яркие глаза на миг потухли, наполнившись древней, животной усталостью и чем-то вроде стыда.

— Был, — хрипло признался он. — Консультантом. По… старым дорогам, по ядам, по следам. И да… убивал. По приказу. Тех, кто мешал… исследованиям.

Он поднял на монахов взгляд, и теперь в нём не было безумия, лишь холодная, горькая ясность.

— А теперь они, видимо, решили, что и я могу помешать. Или что я знаю слишком много. Поэтому мои рассказы — бред сумасшедшего. Поэтому молодёжь пропадает, а все думают — сбежала. Удобно, правда?

Монахи сидели, ошеломлённые. Пазл снова сдвинулся с мёртвой точки, но картина стала ещё страшнее. Дед Ихор был не просто старым солдатом с повреждённой разумом. Он был бывшим агентом Мат-Алуура — того самого ордена учёных-убийц, о котором они слышали. И его нынешние «бредни» были, возможно, попыткой загладить вину или предупредить о том, частью чего он сам когда-то был.

— Какие исследования вёл Мат-Алуур? — тихо спросил Антиох.

— Сначала — природа Тумана, — так же тихо ответил старик. — Потом — природа изменений. Арканты, морзы… как контролировать, как направлять, как использовать. А потом… как создавать. — Он закрыл глаза. — Им всегда нужен был свежий… материал. Для опытов. Сначала — добровольцы из числа своих адептов. Потом — пленные, преступники. А когда и их перестало хватать… — Он махнул рукой в сторону деревни.

В комнате было слышно лишь тяжёлое дыхание старика и тихое поскрипывание Яши на его плече. Кевин сидел в углу, бледный, все его насмешки испарились.

— Значит, — пробормотал Бенедикт, с трудом выговаривая слова, — нападения на храмы… похищения людей… это всё… одна организация? Мат-Алуур?

— Часть — да, — кивнул Ихор. — Но не только они. Слишком много игроков потянулось к этому… пирогу из силы и безумия. И вы, детки, — он посмотрел на монахов, — вы теперь в самой гуще. И если вы будете копать… они вас найдут. Как нашли других.

Он не стал говорить, кто такие «другие». Не нужно было. Монахи и так поняли. Они встали, благодаря старика. Уходя, Антиох обернулся на пороге.

— А пещеры? «Гулкие пещеры» — они настоящие?

— Настоящие, — без тени сомнения сказал Ихор. — Идите на запад от холма с тремя соснами. Там, где земля проваливается. Но будьте готовы к тому, что найдёте. Или к тому, что найдёт вас.

Монахи вышли на болотистый воздух, чувствуя, как почва уходит у них из-под ног в прямом и переносном смысле. Дед Ихор оказался не безумцем, а опальным, раскаявшимся палачом, пытающимся остановить орден, который когда-то обслуживал. И его свидетельство перевешивало все скептические смешки трактирщика. Теперь у них было направление — на запад от холма с тремя соснами. К «гулким пещерам». К возможному логову тех, кто похищает людей и разоряет храмы. И к встрече с силами, о которых они раньше лишь слышали — с орденом Мат-Алуур. Он, вопреки слухам, был не просто жив, а активен и опасен как никогда. Их путь в Соас пришлось отложить. Сначала стоило проверить слова старика. Ибо если он говорил правду, то они оказались на пороге открытия, которое могло стоить им жизни.

Тишина у холма с тремя чахлыми соснами была обманчивой. Стоило монахам, следуя указаниям деда Ихора, свернуть на запад, как их уши уловили первый, едва различимый гул. Не ветра в расщелинах, не подземной реки — это был низкий, монотонный, рукотворный гул. Вроде водяной мельницы. Гул механизма, перемешанный с приглушёнными, искажёнными эхом, голосами.

Они крались, прижимаясь к скалам, пока не нашли источник звука — полускрытый вход в пещеру, искусственно расширенный и укреплённый деревянными подпорками. Оттуда лился холодный, пахнущий озоном и металлом воздух, и доносился тот самый гул.

Осторожно заглянув внутрь, они замерли. Пещера была огромным, освещённым тусклыми лампами помещением, похожим на лабораторию или кузницу кошмаров. Но больше всего поражало не оборудование — алхимические приборы, стеклянные мутные колбы, длинные столы — а клетки. Они стояли вдоль стен. Прочные, с толстыми прутьями. И в них находились существа. Мохнатые, с красно-коричневой шерстью, с человеческими, но искажёнными страданием лицами — «галанты». Не те дикие, но разумные проводники. Эти были испуганными, забитыми, многие были со свежими шрамами.

Увидев монахов, они разом притихли, а потом разразились тихим, отчаянным шёпотом, который нарастал, как волна:

— Вы… вы люди… помогите… мы не звери…

— Мы из Анаиса! Из деревни! Они взяли нас…

— Змеелюд… с хвостом и чешуёй, голова… змеиная…

Они говорили наперебой, сбивчиво, но картина вырисовывалась жуткая. Их похищали по ночам. Приводили сюда. И здесь… превращали. Змеелюд-учёный с человеческим торсом и ногами, змеиной головой и хвостом проводил над ними эксперименты, вводя какие-то зелья. Результатом было это ускоренное, мучительное превращение в «галантов» — не естественная деградация поколений, как у их проводников, а насильственная, искусственная мутация.

— Он… он говорил, что очищает кровь… что возвращает к истинной форме… — рыдала одна женщина-галант, сжимая мохнатыми лапами прутья.

— Говорил, мы — недоразумение, не чистокровные люди, лишённые магии гибриды… что он исправляет ошибку Титанов… — добавил мужчина, пытаясь скрыть свой новый, звериный оскал.

Монахи стояли, онемев от ужаса. Теория Феоктиста о «метаморфозе» обретала чудовищное, конкретное воплощение. Здесь не просто изучали изменения — здесь их вызывали, ставя опыты на живых людях. И делал это… змеелюд. Но не Сафир, страж границы. Другой. Учёный. Вероятно, связанный с тем же Мат-Алууром или с каким-то иным, столь же бесчеловечным орденом.

«Очищает кровь… возвращает к истинной форме…» Эти слова отдавались в памяти эхом слов Дюрсо о «воле Титанов» и его собственном желании стать «особым» аркантом. Была ли здесь связь? Искал ли Дюрсо контакта с такими, как этот змеелюд-экспериментатор?

Антиох жестом приказал пленникам замолчать. Он подошёл ближе к клеткам, его лицо было белым как мел.

— Где он? Змеелюд?

— Ушёл… недавно… с двумя другими… в чёрных одеждах, похожими на людей… — прошептал один из галантов. — Сказал, что везут «особый образец».

Особый образец. Эти слова заставили кровь похолодеть. Что, если следующим «образцом» станет кто-то из «Марли»? Или… они сами?

— Мы вытащим вас, — твёрдо сказал Бенедикт, но его голос дрожал. Он уже искал взглядом замки на клетках.

— Нет! — резко остановил его Антиох. — Сейчас нет. Если мы их выпустим, поднимется шум. Те охранники или сам змеелюд вернутся. Нас перебьют, а их снова поймают или убьют.

— Но мы не можем просто…

— Мы и не будем, — перебил Антиох. Его ум лихорадочно работал. — Мы должны узнать больше. Кто этот змеелюд? Кому он служит? Где они держат «особый образец»? Только тогда мы сможем помочь по-настоящему — поднять тревогу в Анаисе, может, связаться с теми, у кого есть сила.

Он повернулся к узникам.

— Держитесь. Мы вернёмся. С помощью. Запоминайте всё, что слышите, что видите. Имена, детали. Это поможет вам потом.

Их прощание было безмолвным — лишь полные надежды и страха взгляды из-за прутьев. Монахи выбрались из пещеры, их души были отягощены открывшейся бездной страдания. Они нашли не просто следы похитителей. Они нашли самую суть того зла, которое пожирало Анаис: холодные, расчётливые эксперименты над живыми людьми, оправдываемые какими-то извращёнными идеями о «чистоте» или «истинной форме».

Ноги сами повели их обратно — но не в Анаис, где им могли не поверить или где уже могли быть глаза и уши у тех, кто стоял за этим. Их путь вёл к тем, у кого была причина ненавидеть подобные эксперименты и сила что-то противопоставить. Возможно, к змеелюду Сафиру, который охранял границу от «агрессивных сородичей». Или к «Ануэльскому ордену», который, по слухам, охотился на змеелюдов. Или… к самим «Аркантовым морзам», если они действительно боролись с системой, превращающей людей в монстров.

Но сначала им нужно было бежать. Потому что где-то в этих пещерах бродил змеелюд-учёный с «особым образцом». И возвращение его могло быть вопросом минут. Они ускользнули в наступающие сумерки, унося с собой невыносимую тяжесть увиденного и жгучую необходимость действовать.

Смеркалось. Сердца монахов колотились в такт их быстрым шагам, а в ушах всё ещё стояли шёпоты и рыдания из-за прутьев. Первой и единственной мыслью была необходимость в союзнике, который поймёт. Феоктист. Его домик у стены показался им теперь не убежищем отшельника, а единственной незыблемой крепостью в этом безумном мире.

Они ворвались внутрь, не стуча. Феоктист, сидевший в медитации, открыл глаза — не удивлённые, а словно ожидавшие их. Антиох, задыхаясь, начал выпаливать увиденное: клетки, галанты, их признания, змеелюд-экспериментатор. Бенедикт добавил детали про «особый образец». Андроник мрачно стоял, сжимая кулаки так, что его пальцы побелели.

Феоктист слушал, не перебивая. Когда они закончили, в его глазах не было ни паники, ни удивления. Была лишь холодная, обречённая ясность.

— Значит, уже здесь, — прошептал он. — Не на границах, а в самом сердце человеческого поселения.

Он поднялся, прошёл в дальний угол кельи и выдвинул потайную нишу. Оттуда отшельник извлёк небольшой, туго скрученный мешочек из кожи ящерицы и длинную, тонкую духовую трубку из тёмного дерева.

— Синдансель, — коротко пояснил он, развязывая мешочек. Внутри лежали десятки тончайших игл какого-то растения и несколько сухих, гибких стебельков, похожих на лозы. — Иглы — для духовой трубки. Пробивают плоть и на несколько мгновений подавляют любую активную магию в существе, на которое попали. Стебель — растираешь по лезвию или наконечнику стрелы. Яд не убивает, но вызывает мышечные спазмы, порой даже паралич на час-другой. Особенно эффективен против существ с сильной магической природой, потому что подавляет врождённые силы.

Он вручил мешочек Антиоху, а трубку оставил себе.

— Идём к старосте. В ратушу. Если эксперименты ведутся здесь, под носом у людей, то либо староста в сговоре, либо он сам уже не тот, кем кажется.

Четвёркой они вышли в ночь. Ратуша Анаиса с её высоким шпилем высилась в центре, освещённая парой тусклых фонарей. У её массивных дубовых дверей, как и полагалось, стояли двое стражников — такие же угрюмые, заспанные деревенские парни в потрёпанных кирасах, каких они видели днём у ворот. Ничто не предвещало беды.

Но когда они были уже в двадцати шагах, Феоктист вдруг резко дёрнул Антиоха и Бенедикта за плащи и оттащил их за толстый ствол старого вяза, росшего неподалёку. Андроник инстинктивно последовал за ними.

— Что? — прошипел Антиох.

— Не двигайтесь, — приказал Феоктист, и в его голосе звучало напряжение. — Я раньше… никогда близко не подходил. А зря. Чувствуете?

Монахи напряглись. Сначала — ничего. Потом… едва уловимое давление в воздухе, слабый, фоновый «гул», не звуковой, а скорее ментальный. Ощущение приторной сладости, навязчивой идеи, что всё в порядке, что эти люди на посту — свои, обычные.

— Магия духа, — выдохнул Феоктист. — Внушение. Иллюзия. Они заставляют видеть то, что хотят, чтобы вы видели.

Он бесшумно зарядил в свою трубку одну из игл. Его движения были плавными, выверенными. Отшельник не забыл навыков, даже если давно не практиковался. Он приложил трубку к губам, прицелился.

Два почти неслышных снаряда устремились в цель. Иглы, сверкнув в свете фонарей, вонзились точно в глаза стражников.

Эффект был мгновенным и леденящим. Стражи не закричали от боли. Они схватились за лица, издав шипящий, нечеловеческий звук. И вокруг них воздух замерцал, словно дешёвая театральная декорация. Подёргался, поплыл и разорвался.

Исчезли потрёпанные кирасы, простоватые лица. На их месте стояли двое змеелюдов. Их торсы были мускулистыми и человеческими, руки и ноги — такими же, но от поясницы вниз тянулись мощные, покрытые переливчатой чешуёй змеиные хвосты. А вместо человеческих голов — змеиные, с узкими, вертикальными зрачками, которые сейчас сузились от боли и ярости. Они шипели, вытаскивая иглы из глазниц, из которых сочилась тёмная кровь. Иллюзия, скрывавшая их истинную сущность, рассеялась вместе с подавлением их магии.

Трое монахов и отшельник затаились за деревом, глядя на это перевоплощение. Ужас и понимание обрушились на них лавиной. Ратуша Анаиса, символ имперской власти и порядка в этой дыре, охранялась не людьми, а змеелюдами в масках. Значит, староста… либо мёртв, либо сам является частью этого кошмара. Значит, весь Анаис был не просто деревней на границе, а прикрытием, ширмой для лаборатории в пещерах. И всё это время они ходили прямо по лезвию ножа, даже не подозревая об этом.

Феоктист медленно перезарядил трубку, его лицо было каменным.

— Теперь вы видите, — прошептал он. — Война уже здесь. И она давно проиграна. Эта деревня — не дом для людей. Это кормушка для их экспериментов. И староста… он либо кукла, либо один из них.

Змеелюды-стражи, оправившись от первоначального шока, начали озираться, их раздвоенные языки выскользнули, пробуя воздух, пытаясь уловить запах нападавших. Времени на раздумья не было. Они стояли у самого сердца лжи, и теперь им нужно было решить: отступить и попытаться найти помощь извне, или рискнуть всем, чтобы выяснить как можно больше о происходящем внутри ратуши, и, возможно, спасти того самого «особого образца». Но выбор осложнялся одним: они только что выдали своё присутствие. И скоро весь Анаис, или то, что им управляло, начнёт на них охоту.

Глава 17. Битва за Анаис.

Решение созрело в считанные секунды. Отступать было некуда — их уже обнаружили. И к тому же, внутри мог быть «особый образец», возможно, ещё живой человек или одно из уязвимых существ вроде тех «галантов». Молча, обменявшись взглядами, они поняли друг друга.

Антиох и Бенедикт натирали лезвия своих коротких клинков гибкими, сочащимися соком стебельками синданселя. Яд покрыл металл, придавая ему тусклый, липкий блеск.

— Сейчас, — прошептал Феоктист, снова поднося трубку к губам и нацеливаясь уже не в глаза, а в крупные чешуйчатые тела змеелюдов, которые начинали идти в их сторону, угрожающе шипя.

Но первым в бой ринулся Андроник. Его терпение лопнуло. С яростным рыком, больше похожим на скрежет камней, он выскочил из-за укрытия. В правой руке он сжимал свой собственный, тяжёлый нож, в левой — более лёгкий, но острый меч Феоктиста, оба смазанные ядом. Он не пошёл — он понёсся, используя свою низкую посадку и мощь кнурла для стремительного рывка. Не добежав пары шагов, он оттолкнулся от земли, совершив невероятный для своего веса прыжок, и обрушился на змеелюдов сверху, как каменный град.

Клинки со свистом рассекали воздух, нацеливаясь в шеи под чешуйчатыми головами. Но змеелюды были быстры. Их хвосты дёрнулись, взметнулись, как щиты. Оба клинка с неприятной плотностью вонзились не в горло, а в толстую чешую хвостов, застряв почти по рукояти.

Андроник рухнул на землю между ними, вырвав из их хвостов своё оружие с клоком чешуи и тёмной крови. Змеелюды взревели от боли, но не упали. Яд не парализовал их, но явно лишил магии. Твари пытались использовать её, гримасничали и махали руками, пытаясь призвать потерянные силы.

— Сейчас! — крикнул Антиох.

Он и Бенедикт выскочили следом. У них не было мощи Андроника, но была отчаянная решимость и тренированная сноровка монахов, привыкших к труду и дисциплине. Бой превратился в хаотичный, яростный водоворот в тусклом свете фонарей.

Андроник, яростно отбиваясь, отвлекал на себя удары хвостов и выпады копий, которые змеелюды успели схватить у дверей. Их движения были стремительными, гибкими, смертоносными. Яд, возможно, замедлял их, но не останавливал.

Антиох уворачивался от ударов хвоста, чувствуя, как воздух свистит у его виска. В какой-то момент он вклинился, клинок скользнул по чешуе, найдя щель между чешуйками у ребра. Лезвие вошло глубоко. Змеелюд зашипел, размахивая хвостом, но не отступил.

Бенедикт, стараясь не думать о том, что он впервые в жизни сознательно пытается убить, действовал на опережение. Он поймал момент, когда один из змеелюдов развернулся к Андронику, и нанёс удар в спину, в район почки — там, где анатомия, даже изменённая, была уязвимой. Клинок встретил сопротивление, но вошёл.

Это были не быстрые, изящные смерти. Это была мясорубка. Несколько мучительно долгих минут шипения, лязга металла о чешую, сдавленных криков, тяжёлого дыхания. Феоктист, стреляя оставшимися иглами в суставы и глаза, старался сковать их движения.

Наконец, яд, физические повреждения и истощение сделали своё. Первый змеелюд, тот, в которого вонзился Антиох, медленно осел на свой хвост, его змеиные глаза остекленели. Второй, израненный Бенедиктом и измученный яростными атаками Андроника, рухнул рядом, издав последнее, булькающее шипение.

Тишина, наступившая после битвы, была оглушительной. Они стояли, опираясь на колени, задыхаясь, в одеждах, забрызганных тёмной, нечеловеческой кровью. Воздух пах медью, ядом синданселя и смертью.

— Внутрь, — хрипло проговорил Антиох, вытирая клинок о плащ. — Быстро. Пока не подняли тревогу.

Они перешагнули через тела стражей-змеелюдов и толкнули массивные двери ратуши. Внутри их встретили не административные помещения, а мрачный, пустой зал с лестницей, ведущей вниз, в подземелье. И оттуда, снизу, доносился тот же озонный запах и приглушённое эхо хриплого стона.

Они спустились, готовые к худшему. И обнаружили не кабинет старосты, а ещё одну лабораторию, меньше той, в пещерах, но не менее жуткую. А в центре, на столе под красно-розовым переливающимся стеклянным шаром, лежал связанный, но живой пленный. Это был не человек. Это был молодой крылатый вальд, подобный Кириону из «Марли». Одно его крыло было неестественно вывернуто, на груди виднелись свежие швы. Рядом на столе лежали инструменты и записи на языке, который они не понимали.

«Особый образец» был найден. И он дышал. Их риск оказался не напрасным, но цена только что заплаченной битвы и открывшаяся глубина заговора означали, что настоящая война только начинается. И теперь им нужно было не только спасти этого вальда, но и понять, как уничтожить эту чудовищную организацию, которая ломала жизни прямо под носом у ничего не подозревающего мира, кем бы она ни была.

Они замерли, собираясь осторожно поднять истекающего кровью вальда со стола. В этот момент в проёме двери, ведущей обратно наверх, появилась фигура. Невысокий, сутулый человек в поношенном, но когда-то дорогом камзоле старосты.

Феоктист, стоявший ближе всех к выходу, вздрогнул.

— Торвин?.. — прошептал он, а потом его лицо исказилось предчувствием. — Бегите! Это не он!

Но «староста» не стал скрываться. Его голос, был знакомым сухим шипением, искажённым злобой и высокомерием:

— Сначала всадник на сагузаре, подчинённый самой императрицы Ланиты… Потом нуррины из Ануэльского ордена… Теперь вы трое. Ещё и нашего отшельника Феоктиста втянули.

Монахи обернулись, крепче сжав окровавленное оружие. Перед ними стоял уже не Торвин, староста Анаиса. Иллюзия была сброшена. Это был Сафир. Тот самый страж перевала. Его змеиная голова была поднята, вертикальные зрачки сузились до щёлочек, полных холодной ярости. Человеческий торс был напряжён, а хвост беспокойно бил по каменным плитам пола.

— Я же просил вас, не лезть в дела змеелюдов, — прошипел он, медленно спускаясь по лестнице в подвал. — Чем вы слушали? Ладно, не важно… Мои люди уже ходят по вашим монастырям под видом «учёных в чёрном». Вам нас не остановить!

Его слова прозвучали как приговор. Он раскрыл масштаб заговора. Не просто местная лаборатория. Целая сеть, внедрённая в структуры культа, возможно, и в другие организации. Имперский всадник, нуррианский орден — все они, оказывается, наступали на пятки этой тайной силе змеелюдов.

Сафир приготовился к прыжку, его хвост собрался в тугую пружину. Но прыжок так и не состоялся.

Из темноты за его спиной, с верхней площадки лестницы, метнулась тонкая, чёрная тень. Стрела или арбалетный болт. Не из дерева, а из тёмного, почти невидимого в полумраке металла. И наконечник был не обсидиановый, как показалось сначала, а из какого-то матового, поглощающего свет камня.

Снаряд с глухим звуком вонзился Сафиру прямо в основание шеи, там, где чешуя была тоньше. Змеелюд вздрогнул, издал короткий, хриплый звук, больше похожий на выдох, чем на крик. Его глаза округлились от шока, затем остекленели. Он замертво рухнул вниз по ступеням, тяжело скатившись к их ногам.

По его бездыханному телу, перешагивая с осторожностью старого охотника, спустился дед Ихор. В руках он держал простой арбалет. Лицо старика было сосредоточенным, без тени безумия, которое они видели раньше.

— Наблюдал за вами, — хрипло сказал он, не глядя на труп. — Следил с самого утра. Видел, как полезли в пещеры. Видел бой у дверей. Понял — придётся вмешиваться. Не для вас — для них. — Он кивнул на изуродованного вальда на столе.

Он подошёл ближе, его старый, но цепкий взгляд скользнул по их окровавленным клинкам, по снаряду в горле Сафира.

— Фоктрат, — пояснил он, указывая на наконечник. — Минерал. Редкий. Подавляет магию в небольшом радиусе вокруг себя. Пока в теле — блокирует все чары, все иллюзии, всю силу, что идёт изнутри. Узнал о нём… от Мат-Алуура. Когда ещё был им полезен.

Он выдернул болт из тела почти беззвучно. Камень наконечника был чист, без крови. Ихор достал охотничий нож и выколол глаза Сафиру, вонзив лезвие глубоко, до самого мозга. Потом он пронзил сердце змеелюда тем же ножом.

— Так он точно не сможет исцелиться. Они, — он пнул труп носком сапога, — думали, что магия и тайна — их щит. Что их иллюзии непробиваемы. Не учли, что старый охотник кое-что помнит.

Феоктист молча смотрел на старика, и в его глазах читалось сложное чувство — признание, уважение и горечь.

— Значит, ты и вправду был одним из них, — с трудом произнёс он, сглотнув.

— Был, — отрезал Ихор. — И теперь расплачиваюсь. Каждый спасённый… чуть облегчает груз. — Он посмотрел на вальда. — Его надо уносить. Сейчас. И вам всем — уходить. Сафир был не один. Когда он не выйдет на связь, придут другие. И тогда фоктрата на всех не хватит.

Его слова вернули их к реальности. Они только что убили важную фигуру в заговоре. Лаборатория была раскрыта. Теперь вся машина мести змеелюдов готовилась обрушиться на это место. И на них.

Вытащить раненого вальда из подземелья оказалось непросто — он был без сознания, а одно его крыло неестественно волочилось. Андроник, самый сильный, взвалил его на плечи, стараясь не задевать свежие швы. Они выбрались из ратуши в холодную ночь, где их уже ждала не тихая деревенская улица, а тревожное оживление.

Весть о шуме у ратуши, видимо, разнеслась. Перед зданием столпилась вся немногочисленная деревенская стража — человек двадцать. В тусклом свете факелов их лица были напряжёнными, растерянными. Среди них монахи узнавали знакомые черты — кузнеца, трактирщика, Кевина.

Ихор, не сказав ни слова, шагнул вперёд. Он вытащил из-за пазухи небольшой колчан и, прищурившись, начал метать перед собой, в толпу стражников, короткие, толстые болты. Они не летели с силой арбалетного выстрела — старик просто бросал их под ноги людям, в сторону, на землю.

И началось нечто невообразимое.

Там, где падал болт с тусклым фоктратовым наконечником, воздух будто вздрагивал. И образы начинали рассыпаться. Словно невидимая рука срывала маски. Один за другим «стражники» теряли человеческие черты. Пропадали потрёпанные кирасы, грубые лица, знакомые позы. Вместо них появлялись чешуйчатые торсы, извивающиеся хвосты, змеиные головы с холодными, безжалостными глазами. Иллюзия, державшаяся на их коллективной магии духа, была уничтожена подавляющим излучением редкого минерала.

Половина отряда, а может и больше, оказалась змеелюдами в совершенной маскировке.

Наступила секунда оглушительного, шокового молчания. Люди-стражи, настоящие, оставшиеся в своём облике, смотрели на своих вчерашних товарищей, соседей, начальников… и видели монстров.

А потом грянул хаос. Но не панический. Гневный, яростный, праведный. Эти люди жили в страхе, хоронили своих пропавших, слушали бредни деда и не верили им. И теперь правда встала перед ними в самом чудовищном виде. Их деревня была не домом, а клеткой, а они — стадом, за которым присматривали пастухи-змеи.

— Предатели! — закричал кто-то. — Убийцы!

— Где моя дочь?! — взревел другой, хватая вилы.

Начался бой. Нестройный, отчаянный, жестокий. На улицы высыпали люди с косами, вилами, топорами и парой настоящих мечей. Они набросились на змеелюдов. Те, лишённые своей магии, оказались в невыгодном положении. Их хвосты и копья были страшным оружием, но ярость обманутых людей, умноженная на действие фоктрата, лежавшего на земле и мешавшего их чарам, уравняла шансы.

Монахи, Феоктист и Ихор отступили к стене ратуши, образовав живой щит вокруг Андроника и раненого вальда. Они не вмешивались. Их роль была уже сыграна — они сорвали покровы. Теперь это была битва жителей Анаиса за свою душу, за право называть свою землю домом, а не фермой для экспериментов.

Антиох, Бенедикт и Феоктист стояли, переводя дух, наблюдая, как знакомые им по трактиру и улицам лица сражаются не на жизнь, а на смерть. Ихор, прислонившись к стене, перезаряжал свой арбалет, готовый прикрыть отступление или добить особенно опасного противника, но в основном его старые, острые глаза следили за полем боя с холодной оценкой профессионала.

Иногда из темноты в них летели метательные копья, пущенные змеелюдами, понявшими, кто был настоящим виновником разгрома. Но монахи и Феоктист, уже ободрённые победой над Сафиром, отражали их клинками или просто уворачивались, прикрывая собой беспомощного вальда.

Бой длился недолго, но был свирепым. Когда последний змеелюд рухнул, пронзённый косой, на окровавленной площади воцарилась тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием победителей и стонами раненых. Люди стояли среди тел бывших соседей-монстров, не веря своим глазам, пытаясь осознать глубину предательства.

Один из них, старший по званию, теперь уже наверняка настоящий, подошёл к группе у стены. Его лицо было в крови и грязи, в глазах — пустота и вопрос.

— Кто вы? — хрипло спросил он. — И… что это было?

Ихор поднял голову. Его голос, обычно хриплый от возраста и грибов, прозвучал на удивление чётко:

— Правда, сынок. Горькая, но единственная. Наша деревня была прикрытием для их лабораторий. Они похищали наших, превращали в тех, кого мы зовём «галантами», и в других… существ. А этот, — он кивнул на вальда, — их новый «образец». Слушайте теперь нас, если хотите выжить. Потому что они уже знают, что мы здесь. И скоро придут не с иллюзиями, а с настоящей силой.

Наступила пауза, тяжёлая, как камень на груди. Люди стояли среди тел, глядя на странную группу у стены ратуши: двух монахов, кнурла с крылатым существом на плечах, цыгана-отшельника и старого грибника с арбалетом. В их глазах читалась смесь благодарности, шока и полной растерянности. Мир, который они знали, рухнул за один считанные часы.

Возвышаясь над толпой на полголовы, широкоплечий кузнец с окровавленным молотом, выступил вперёд. Его голос, хриплый от крика, разрезал тишину:

— Старосты больше нет. Предатель оказался… тварью. Назначим нового. Пока не поздно.

Он обвёл взглядом своих, а затем указал молотом на деда Ихора.

— Ихор. Он знает этих тварей. Он нашёл способ убить их. Он старый, да, но мозги на месте, когда не грибами объедается. Пусть ведёт, пока не придумаем что получше.

Предложение было настолько неожиданным, что даже сам Ихор оторопело моргнул. Однако вокруг раздались нестройные, но решительные голоса согласия:

— Пусть ведёт!

— Лучше уж он, чем опять змея под личиной!

Ихор открыл было рот, вероятно, чтобы отказаться, сослаться на возраст и прежние поступки, но встретил десятки пар глаз, полных отчаянной надежды. Эти люди только что потеряли всё — иллюзию безопасности, доверие к власти, возможно, близких. Им нужен был хоть какой-то якорь, символ сопротивления. И старый, знающий врага, пусть и безумный на вид, грибник оказался самым подходящим кандидатом.

Он тяжело вздохнул, и в его взгляде промелькнуло знакомое монахам выражение — усталая, горькая ясность.

— Ладно, — прохрипел он. — На неделю. Пока не прибьют нас всех или не прогонят. Но слушаться будете безоговорочно. Первое, что делаем — не хоронимся по домам.

Он резко приблизился к кузнецу.

— Укрепляем периметр фермерского кольца. Все, кто может держать лопату или таскать брёвна — на стены и валы. Концентрируемся на западе. Оттуда, с Чёрных гор, они и придут, когда узнают, что мы здесь наворотили.

Его слова подействовали как удар хлыста. Растерянность сменилась целеустремлённой лихорадочностью. Деревня, ещё минуту назад парализованная шоком, ожила. Не было паники, не было беспорядочной беготни. Люди, будто вспомнив давно забытые навыки ополчения, начали действовать слаженно. Кто-то побежал за инструментами, другие стали сносить заборы и ненужные постройки для материала, женщины и подростки начали свозить тележки с камнями и землёй к западной окраине, где поля упирались в подножие тёмных склонов.

Ихор, скинув на мгновение позу отстранённого старика, стал отдавать короткие, чёткие распоряжения, указывая на слабые места в старом частоколе, планируя где сделать насыпь, а где — частокол понадёжнее. В нём проснулся не просто бывший солдат, а тактик, знающий, как оборонять позицию.

Антиох, Бенедикт, Феоктист и Андроник с вальдом на плечах оставались в стороне, наблюдая за этим преображением.

— Что будем делать? — тихо спросил Бенедикт. — Остаёмся помогать обороняться?

— Недолго, — ответил Антиох, его взгляд был устремлён на запад, в сторону чёрного силуэта гор. — Мы раскрыли часть заговора, но не весь. У них там, в горах, лаборатория больше. Хотя «особый образец» у нас. — Он кивнул на вальда. — Они придут за ним. И за нами. Наша задача — не дать им забрать ни его, ни нас. Но также… выяснить, кто стоит за всем этим. Не просто змеелюды-учёные. Кто разрешил им действовать под видом «учёных в чёрном» в храмах? Кто такой всадник на сагузаре на службе императрицы? Пока деревня готовится к штурму, у нас есть немного времени, чтобы узнать больше.

Он посмотрел на Феоктиста и подошедшего к ним Ихора.

— Мы остаёмся, пока деревня не укрепится. Потом… нам нужно идти туда, откуда пришла беда. В горы. С этим, — нуррин указал на вальда, — или без него. Но с правдой.

Ихор кивнул, его старые глаза блеснули в свете факелов.

— Укрепятся за пару дней. А пока… помогите, где можете. И присматривайте за нашим крылатым гостем. Он, — дед ткнул пальцем в сторону вальда, — может многое рассказать, если очнётся. О том, что творится в их логовах.

Ночь сменилась предрассветным сумраком, но работы не прекращались. Стук молотков, скрип тачек, отрывистые команды — Анаис, маленькая, забытая деревушка, превращалась в крепость. И в центре этого шторма приготовлений стояли пятеро чужаков: монахи, начавшие всё это, безумный старик, ставший лидером, и таинственный цыган-морз, хранящий молчание. Они знали, что эта оборона — лишь начало. Настоящая битва за правду ждала их в тёмных ущельях Чёрных гор. Но сначала им предстояло выдержать первый, самый яростный удар.

Три дня в Анаисе прошли в напряжённом, почти лихорадочном ожидании. Воздух был густ от запаха свежесрубленного дерева, вспаханной земли и страха. Укрепления вокруг фермерского кольца росли на глазах — неказистые, но прочные частоколы, земляные валы, ловушки из заострённых кольев. Все глаза были прикованы к западу, к угрюмому массиву Чёрных гор, откуда ждали удара.

И вот, на рассвете четвёртого дня, дозорные заметили движение. Два силуэта отделились от тёмного подножия гор и медленно, но уверенно двинулись в сторону деревни. Деревня замерла. Все заняли свои места на импровизированных стенах. Дед Ихор, ставший за эти дни неформальным лидером, забрался на самую высокую смотровую площадку и приложил к щеке свой арбалет, заряженный болтом с тусклым фоктратовым наконечником.

— Тише, — прошипел он, когда рядом оказались монахи. — Смотрите.

Силуэты приближались. Это были не змеелюды — слишком прямоходящие, слишком… знакомые по силуэту. Когда они вышли из утренней дымки, стало ясно — это нуррины. Высокие, стройные, в практичной кожаной броне, которая была серой с тёмными, запёкшимися пятнами крови. На них было много крови. И не человеческой — она имела странный, коричневатый оттенок, знакомый по недавней битве. Змеелюдская кровь.

— Ангинхель и Таумель, — пробормотал Ихор, не отрывая глаз от прицела. — Те самые, что в ордене.

Он подпустил их ещё ближе, на расстояние уверенного выстрела, а затем резко опустил арбалет и дважды выстрелил — но не в них. Два болта с фоктратом вонзились в землю прямо перед шагающими нурринами, в двадцати шагах от первых укреплений.

Эффект был тот же, что и со стражами: если бы на нурринах была какая-либо маскирующая иллюзия, она бы рассеялась. Но ничего не произошло. Ангинхель и Таумель лишь слегка вздрогнули от неожиданности, остановились, а затем медленно подняли руки, показывая, что пришли с миром. Их лица под капюшонами были усталыми, суровыми, но без тени змеиного коварства.

— Ближе, — скомандовал Ихор, выходя из-за укрытия. Его арбалет был снова заряжен, но теперь направлен в землю. Монахи и несколько деревенских с копьями вышли следом.

Когда нуррины подошли ближе, их можно было рассмотреть подробнее. Исцарапанная когтями и опалённая чем-то кислотным броня. Заживающие раны на ушах и лицах. Оба выглядели так, словно минуту назад были на пороге смерти и выбрались.

— Вы… из «Ануэльского ордена», — сказал Антиох, не как вопрос, а как констатацию.

— Да, — хрипло ответил Таумель, тот, что был постарше. Его голос был уставшим, но твёрдым. — И мы пришли не врагами. Скорее… союзниками, хотя и запоздалыми.

— Рассказывайте, — коротко бросил Ихор, не опуская арбалет.

Нуррины переглянулись. Заговорил Ангинхель, его молодое лицо было напряжённым.

— Власти Антариа… давно замечали странные исчезновения. Здесь, у Чёрных гор, людей словно земля поглощала. Сначала думали — разбойники, дикие твари. Потом стали находить… останки. Непонятные. Императрица Ланита отправила своих лучших агентов — всадников на сагузарах. Они расследовали, находили лаборатории, уничтожали их. Но… система была глубокой.

Он сделал паузу, глотнув воды из фляги, которую ему протянул Бенедикт.

— Анаис… был уникальным случаем. Здесь убили всадника. Сагузара зарезали, всадника… пытали, прежде чем убить. Это был вызов. Прямой вызов империи. Тогда Ланита обратилась за помощью к Рингтеллу. А императрица Ануэль… наша покровительница… прислала нас. «Ануэльский орден» — не просто охотники. Мы исследователи и воины. Наша задача — понять угрозу, чтобы уничтожить её корень.

Таумель решил дополнить, и в его голосе звучало удовлетворение:

— Мы только что… зачистили. Крупную лабораторию. В пещерах дальше по хребту. Те самые «гулкие пещеры», о которых, мы слышали, болтает местный старик. — Он кивнул в сторону Ихора без тени насмешки. — Гул был не от магии. От водяной мельницы на подземной реке.

Монахи переглянулись. Значит, та пещера, где они видели клетки, была лишь малой частью. Была целая сеть. И эти двое нурринов прошли через неё, как нож через масло.

— А змеелюды-учёные? — спросил Антиох.

— Часть убита, часть скрылась глубже в горах, — ответил Ангинхель. — Но мы нашли документы. Планы. Они работали не сами по себе. У них был… покровитель в Рингтелле. Кто-то из Малых Домов, судя по печатям. Они поставляли ресурсы, прикрытие. А змеелюды ставили эксперименты. Не только над людьми. Над аркантами, над вальдами… пытались смешивать виды. Искали способ… наделить своих покровителей магией духа и времени, не изменив их внешность. Только они итак знают много об артефактах и крови. Змеелюды пользовались доверчивыми покровителями и их влиянием в своих целях, до сути которых мы пока не докопались.

Слова висели в воздухе, леденя душу. Это был уже не местный ужас, а часть какой-то грандиозной, чудовищной игры могущественных сил.

— Значит, ваш орден… теперь наш союзник? — осторожно спросил Бенедикт.

— Против этой конкретной угрозы — да, — твёрдо сказал Таумель. — Мы здесь, чтобы помочь очистить эту территорию и найти тех, кто стоит за этим. Нам нужна информация. И мы готовы предложить защиту. Ваша деревня, — он обвёл взглядом укрепления, — сделала больше, чем можно было ожидать. Но против организованного наступления змеелюдов или… других сил, которые могут прийти… вам понадобится больше, чем частокол.

Взгляд Ангинхеля стал прямым и тяжёлым.

— А вам, служителям культа, можно спокойно продолжать путь, — сказал он. — Куда бы он ни привёл. Можете не волноваться — деревня Анаис под защитой.

Антиох встретил этот взгляд. Внешне он оставался спокойным, но внутри всё напряглось. Слова звучали правильно, но за время изгнания и странствий он научился доверять не словам, а тому, что за ними стоит. Он позволил тому странному, болезненному дару, пробудившемуся в нём недавно, протянуть невидимые щупальца к сознанию нуррина.

Он не «читал» мысли в полном смысле — это был хаос образов, ощущений, обрывков планов. Но в этом хаосе не было лжи, направленной на них. Не было скрытого коварства, желания использовать или устранить. Вместо этого он уловил усталую решимость, холодную ярость, направленную на тёмные пещеры и неизвестных покровителей в Рингтелле. И чёткий, уже формирующийся план: использовать захваченные в лаборатории документы, найти связи, вычислить имена, обезглавить змеелюдов-учёных, а не просто отрубать хвосты.

Это была игра другого масштаба. Игра империй, орденов, Великих и Малых Домов. Та игра, где они, трое опальных монахов с сомнительным прошлым и птицей на плече, были не игроками, а пешками. Очень уязвимыми пешками.

Антиох медленно выдохнул, отводя свой ментальный «взгляд». Он кивнул Ангинхелю — коротко, без улыбки, но с пониманием.

— Мы благодарим за защиту деревни. И за… ясность.

Троица решила не отвлекать Ихора и нурринов из ордена от защиты Анаиса. Антиох, Бенедикт и Андроник вернулись в трактир. Хорст, узнав правду о старосте, теперь смотрел на них почти как на родных. Он сам был готов заплатить монахам за услугу, оказанную Анаису, но те отказались. Оказавшись втроём в своей комнатке в «Заигранном горне» они наконец выдохнули и расслабились. Антиох поделился своим решением:

— Мы остаёмся здесь ещё на несколько дней. Поможем окончательно укрепить оборону, дождёмся, пока вальд придёт в себя — он может знать что-то важное. А затем… мы идём в Соас.

Бенедикт нахмурился.

— Но разве орден не поможет? Они кажутся… честными.

— Именно поэтому, — тихо сказал Антиох. — Они честны в своей войне. Но их война — не наша. Они будут искать в Рингтелле, полезут в политику, в заговоры Малых Домов. Нас там раздавят в первую же неделю. Наше дело — другое. Храмы. Нападения на них. И то, как всё это связано с экспериментами. Соас — следующая точка на нашей карте. Там, возможно, ещё теплится жизнь культа, и там мы можем найти ответы, которые «Ануэльский орден» не станет искать.

Андроник молча кивнул. Он видел масштаб сил, с которыми столкнулся орден. Он чувствовал, что их место — не в этой грандиозной битве титанов, а в тихих, заброшенных уголках, где истина прячется под слоями пыли и страха.

— К тому же, — добавил Антиох, глядя в окно, где у стены дед Ихор что-то объяснял нурринам, указывая на карту, — пока они отвлекают на себя внимание главных сил змеелюдов и их покровителей, у нас будет больше шансов добраться до Соаса и сделать своё дело без лишних глаз за спиной.

Решение было принято. Они не бежали от опасности. Они выбирали свой фронт. Фронт, где битва велась не за троны и влияние, а за души, за понимание, за спасение тех, кого все уже списали со счетов. Анаис теперь был под защитой. У них появилось небольшое окно возможностей. И они намеревались им воспользоваться, чтобы наконец-то докопаться до корней личной трагедии культа. Путь в Соас лежал перед ними — не как бегство, а как следующий, необходимый шаг в их собственной, тихой войне за правду.

Глава 18. Встреча с Сэт.

Следующий день в Анаисе прошёл под знаком странного, хрупкого затишья. Опасность не исчезла — все знали, что где-то в горах змеелюды зализывали раны и строили новые планы, а в Рингтелле мог плестись заговор, — но на деревню больше не давил немедленный ужас. Появилась передышка.

Антиох проводил время в «Заигранном горне». На этот раз его музыка была иной — не развлекательной и не тоскливой, а умиротворяющей, медитативной. Он играл мелодии, напоминавшие о простых радостях: о первом весеннем дожде, о тепле очага, о тяжёлой, но честной работе. Это была музыка для исцеления душ, потрясённых предательством и насилием. И люди слушали, затихая, находя в звуках лютни минутный покой.

Бенедикт и Андроник, в свою очередь, взяли на себя другую, не менее важную задачу. Вместе с Феоктистом они обходили дома, где жили семьи, чьи родные пропали и, возможно, томились в клетках в пещерах или уже стали «галантами». Их проповедь была не о догматах Титанов, а о сострадании и принятии. Они говорили о том, что сущность человека — не в его облике, а в памяти, в любви, в душе. Говорили о Самсоне из «Марли» и его сыне Пиро. Говорили даже о Феоктисте, который, будучи «аркантовым морзом», сохранил разум и веру. Это была трудная работа. Глаза слушателей были полны слёз, гнева, недоверия. Но семена сомнения в старых предрассудках были посеяны. Кто-то начал задавать вопросы о том, как найти и помочь своим, если те ещё живы и разумны.

Вечер застал монахов в их комнате, где они обсуждали планы на отъезд в Соас. И тут в открытое окно влетели два знакомых силуэта.

Игнис, их верный связной, сел на плечо Антиоха, устало ткнувшись клювом в его щёку. А второй, более крупный и строгий на вид ротфэл с печатью Пинотажа, опустился на спинку стула, принадлежавшего Бенедикту.

Сначала они вскрыли послание от Шрама и Черепа:

«Дела. Дюрсо разоткровенничался с нашим подставным „учёным“. Выболтал три способа стать аркантом, которые выискал. Первый: перелить или выпить „особую кровь“. Работает только на людях, источник крови не указал, но явно не человеческий. Второй: обжечься жидким фоктратом. Вызывает медленную, болезненную мутацию, но, по его словам, „контролируемую“. Третий: стать личером, а затем „излечиться“ — как Василевс, получается. Он помешан на идее стать аркантом-магом. Ищет „стабильный“ метод. Ш. и Ч.»

Монахи переглянулись. Теории Феоктиста и ужасы, увиденные в пещерах, обретали новое, личное измерение. Дюрсо не просто интересовался аркантами. Он составлял каталог способов стать им. И один из способов напрямую касался фоктрата — того самого минерала, который подавлял магию и, оказывается, в жидкой форме мог вызывать мутации.

Затем они развернули официальное послание от Дюрсо:

«Возлюбленным братьям. В Пинотаже царит мир и благочестие. Дела культа идут своим чередом. Требую подробного отчёта о ходе вашего расследования. Какие выводы сделаны? Какие угрозы выявлены? Немедленно отправьте ответ с моим гонцом. Да направят вас Титаны на путь истинный. Настоятель Дюрсо.»

Фразы «мир и благочестие» и «дела идут своим чередом» после сообщения Шрама звучали зловещей насмешкой. А требование отчёта… это была ловушка. Или проверка. Они должны были что-то написать. Но что? Правду о змеелюдах-экспериментаторах, о заговоре в Рингтелле, о «способах становления аркантом»? Это могло либо подлить масла в огонь его мании, либо навлечь на них гнев, если он сочтёт их слова выдумкой или ересью.

Антиох взял перо и небольшой лист бумаги. Он писал медленно, обдумывая каждое слово.

«Досточтимому настоятелю Дюрсо. Достигли окраин Чёрных гор. Обстановка сложная. Влияние культа на данной территории минимально. Столкнулись с деятельностью враждебных сил, использующих древние артефакты и практики, связанные с искажениями плоти — арканты, так называемые „морзы“. Угроза исходит от организованных групп, возможно, имеющих покровительство в высших кругах соседних государств. Расследование продолжается, двигаемся к уцелевшему храму в Соасе для сбора информации на месте. Подробности доложим по завершении этапа. Да хранят вас Титаны. Братья Бенедикт, Антиох, Андроник.»

Он не солгал, но и не сказал всей правды. Это был отчёт, который мог успокоить Дюрсо, показав прогресс, но не дающий ему конкретных опасных знаний.

Антиох привязал свёрток к лапке ротфэла и выпустил его в ночное небо. Птица, не мешкая, взяла курс на юго-запад, к Пинотажу.

— Теперь, — сказал Антиох, глядя, как исчезает в темноте точка, — мы свободны на время. Он будет ждать следующего донесения после Соаса. А к тому времени… мы должны узнать больше. Достаточно, чтобы решить, что делать дальше: продолжать эту игру с ним или… начать свою.

Они легли спать, но сон не шёл. В голове кружились три пути становления аркантом, образ Дюрсо, лихорадочно ищущего «особую кровь» или жидкий фоктрат, и тени змеелюдов в пещерах. По крыше барабанил осенний дождь, который был не в силах смыть их переживания.

Утро застало Анаис в тумане, но не том, что навевал страх, а в обычном, предрассветном, несущем запах влажной земли. Монахи, собрав нехитрые пожитки и попрощавшись с Хорстом, который на этот раз отказался от платы, направились к домику Феоктиста. Они хотели попрощаться с отшельником, возможно, получить от него последние советы перед дорогой в Соас.

Но у низкой двери кельи их ждала неожиданная картина. На пороге, оживлённо беседуя с Феоктистом, стояли Ангинхель и Таумель. Нуррины из «Ануэльского ордена» выглядели менее измотанными, но в их глазах горел тот же сосредоточенный огонь.

Увидев монахов, Ангинхель кивнул, а на его суровом лице мелькнуло подобие улыбки.

— Рад, что вы ещё здесь. Мы как раз обсуждали с братом Феоктистом один… проект. Может, заинтересует и вас, прежде чем отправитесь по своим делам.

Феоктист, стоявший в дверном проёме, пропустил их всех внутрь. В тесной келье пахло травами и чем-то новым — резким, химическим запахом, исходящим от нескольких стеклянных колб и медного котла, который нуррины, видимо, принесли с собой.

— Речь идёт о галантах, — начал Таумель, указывая на оборудование. — Тех, что в клетках. Мы вывезли выживших из пещер, разместили в амбаре под охраной. Они… в ужасном состоянии. И физическом, и психическом. Превращение, через которое их провели, было варварским.

— Мы изучали архивы в лаборатории, — подхватил Ангинхель. — Нашли черновики, записи. Змеелюды бились над обратной трансформацией, но у них не получалось — их методы были слишком грубыми. Но мы… у нас есть доступ к знаниям ордена. И у нас есть теория. Основанная на знахарстве и… на свойствах крови.

Он посмотрел на Антиоха и Бенедикта.

— Гаокреновый спирт, — кивнул Таумель. — Сильнейший катализатор алхимических процессов. Разогретый до точки кипения, он становится проводником для «памяти» крови. Если влить в него кровь носителя исходной, неискажённой формы — в данном случае, человека… и дать выпить это галанту…

— Теория гласит, — вступил Феоктист, — что спирт, заряженный «памятью» человеческой формы, запустит в их организмах процесс обратной метаморфозы. Они не станут прежними на сто процентов — шрамы останутся, память ужаса никуда не денется. Но они могут получить облик, очень близкий к привычному человеческому. Достаточный, чтобы жить среди людей, не вызывая ужаса. Чтобы вернуться домой.

Предложение повисло в воздухе, ошеломляющее и пугающее. Это было не просто лечение. Монахи посчитали это алхимией высшего порядка, граничащей с той самой «метаморфозой», что породила аркантов и морзов, но направленная вспять.

— А почему наша кровь? — спросил Бенедикт, чувствуя, как у него холодеют руки.

— Потому что ты человек, а Антиох нуррин с человеческой кровью, и вы не тронуты изменениями, — ответил Феоктист. Его голос был тихим, но твёрдым. — Ваша кровь несёт «чистый» образ. Это лишь теория. Но у нас больше нет вариантов. Без этого они либо сойдут с ума окончательно, либо их придётся… изолировать навсегда. Как монстров.

Антиох молча смотрел на котёл, на серьёзные лица нурринов, на полные мольбы глаза Феоктиста. Это был риск. Неизвестный ритуал, использование их собственной жизненной силы. Но в памяти стояли лица тех, кто смотрел на них из-за прутьев. И образ Самсона и его сына Пиро — доказательство того, что жизнь может продолжаться даже после ужаса.

— Сколько крови? — наконец спросил он.

— Немного, — быстро ответил Ангинхель. — Чаша с каждого. Спирт усилит и размножит эффект. Но… процесс будет небыстрым. И, мы думаем, не для всех сработает.

Антиох взглянул на Бенедикта. Человек был бледен, но в его глазах читалась та же решимость — долг помочь, даже ценой личного риска. Андроник, стоявший сзади, мрачно кивнул: он понимал, они не смогут отказаться.

— Делайте, — сказал Антиох.

— Мы поможем, — добавил Бенедикт.

Последующие часы прошли в напряжённой, почти благоговейной тишине. В амбаре, куда их привели, на соломе лежали десятки галантов. Одни были в полном оцепенении, другие метались, издавая жалобные звуки. Ангинхель и Таумель, надев толстые перчатки, начали работу с опасным спиртом, нагревая его в котле на магическом огне низкой температуры. Когда жидкость начала пузыриться, издавая странное, поющее гудение, Феоктист жестом подозвал монахов.

Острым, раскалённым лезвием каждый из них сделал надрез на ладони. Тёплая, голубая кровь закапала в подставленные серебряные чаши. После чего была добавлена в кипящий спирт.

Произошло нечто необъяснимое. Мутная жидкость в котле на мгновение вспыхнула мягким, золотистым светом, а затем приобрела глубокий аквамариновый оттенок. Химический запах сменился сладковатым.

Осторожно, с помощью длинных ковшей, смесь разлили по глиняным кружкам. Феоктист и нуррины начали подносить их галантам, тихо уговаривая, поддерживая их мохнатые головы.

Что происходило дальше, было и страшно, и прекрасно. Некоторые существа начинали биться в судорогах, их тела искривлялись, шерсть постепенно выпадала, обнажая кожу розовато-белого цвета. Клыки выпадали, заставляя галантов сплёвывать их с кровью. Глаза становились голубыми. Процесс был мучительным, но тихим — галанты были слишком слабы для криков. Через некоторое время судороги стихали, и они погружались в глубокий, исцеляющий сон.

Не на всех это подействовало. Некоторые, самые изуродованные, лишь слабо всхлипывали, не меняясь. Все понимали, что им нужно было дать больше полученной усиленной крови, но не могли. Остальные же лежали теперь с чертами, в которых угадывались знакомые лица жителей Анаиса. Они не стали прежними — шрамы, остатки шерсти на отдельных участках, у некоторых странный цвет кожи, но в остальном — вполне привычные люди.

Антиох и Бенедикт стояли, прислонившись к стене амбара, чувствуя слабость от потери крови, но и странное, глубокое облегчение. Они не стали свидетелями чуда полного исцеления. Но они увидели шанс. Шанс на возвращение, на исправление хотя бы части того ужаса, что принесли в этот мир змеелюды-экспериментаторы.

Вечер после алхимического ритуала выдался тяжёлым, но странно умиротворяющим. Андроник, всегда практичный, сумел незаметно наполнить небольшую, прочную флягу остатками гаокренового спирта, аккуратно закупорив её.

— На всякий случай, — пробормотал он, встречая вопросительный взгляд Антиоха. — Кто знает, что ещё попадётся нам по пути. Может, кому-то ещё понадобится… помощь.

Ночь они провели в келье Феоктиста. Тесное помещение было наполнено тихими разговорами и запахом целебных отваров, приготовленных отшельником. Усталость взяла своё, и они заснули глубоким, восстанавливающим сном.

Утро было ясным. Пока они собирались, к ним заглянул Кевин. Парень, переживший шок предательства и принявший на себя груз взросления, теперь выглядел более собранным, хотя в его глазах ещё читалась подростковая неуверенность. Он принёс свежего хлеба и расспрашивал о дороге, о том, что ждёт их в Соасе, пытаясь, видимо, представить, каково это — уйти из Анаиса.

Именно в этот момент Феоктист, выглянув в крошечное окошко, ведущее в его заросший сад, нахмурился.

— У нас гость. Незваный.

В густой зелени, среди тыкв и кабачков, мелькнуло движение. Там был кто-то низкий, коренастый, с нуррианскими чертами лица, но одетый в лохмотья, покрытые болотной грязью. Женщина. Она кралась, стараясь оставаться незамеченной, и уже успела сорвать небольшой кабачок.

Уговорить её выйти было непросто. Она металась, как затравленный зверь, её глаза, цвета неспелого помидора, блестели диким, недоверчивым страхом. Пришлось действовать хитростью. Феоктист выставил на камень у сада две дымящиеся плошки с похлёбкой. Антиох жестом попросил Бенедикта использовать Сырка. Молодой ротфэл, сидя у него на плече, сосредоточенно уставился на женщину, проецируя в её сторону простые, тёплые образы: миску еды, безопасное место у огня, доброе лицо Феоктиста.

Соблазн еды и успокаивающее ментальное внушение подействовали. Женщина, озираясь, вышла из зарослей, схватила кабачок с плошками и, отступив в угол, начала жадно есть. Позже её уговорили помыться в бочке с дождевой водой.

Когда женщина вернулась, чистая, но всё ещё в своих лохмотьях, от неё было не отвести глаз. Это была нуррианка, но её фигура была необычайно пышной и крепкой, как у человека, привыкшего к тяжёлому труду. Волосы, тёмные и спутанные, она откинула назад, открыв лицо с резкими, но не лишёнными своеобразной красоты чертами. Представилась она просто:

— Сэтаниэль. Или Сэт. Больше не помню ничего. Проснулась в болотах лет пять назад. Там и жила.

Взгляд Кевина, уже заинтригованного, прилип к её выдающейся груди. Сэт заметила это. Не смутившись ни капли, она подошла к парню так близко, что её грудь почти коснулась его живота. Кевин отпрянул, покраснев как рак. Сэт же с невозмутимым видом сунула ему в рот сырую, толстую ножку какого-то гриба.

— На, съешь. От смущения поможет.

Кевин, опешив, машинально прожевал и проглотил. Через несколько секунд его глаза закатились, и он рухнул на пол.

— Мухомор, — равнодушно пояснила Сэт, пока Антиох и Феоктист тянулись к юноше. — Сырой. Но немного. Отравится, поспит, увидит сны цветные. Ничего страшного.

Проникнув в сознание Кевина, Антиох и Феоктист подтвердили: парень бредил о летающих кабачках и танцующих деревьях, но жизни и рассудку ничего не угрожало.

Когда Кевин пришёл в себя, смущение его никуда не делось, но к нему добавилась досада. Чтобы как-то загладить проступок и дать Сэт хоть какую-то одежду, парень протянул ей свою новую чистую рубаху. Феоктист же, видя, что мальчишка остался в одном белье, снял с себя старую рясу, дал Кевину и быстро нашёл в куче грязных вещей ещё одну на замену. Жест получился неловким, но искренним.

Пока Кевин отходил от грибных грёз, а Сэт, закутавшись в рубаху, с любопытством осматривала келью, за столом разгорелся спор. Кевин, подогретый пережитым и, возможно, остатками грибного воздействия, горячо доказывал бессмысленность молитв Титанам, которые «давно сгинули или им плевать». Феоктист и монахи, каждый со своей позицией, от мистического принятия Феоктиста до догматичного, но уже шаткого служения Бенедикта, возражали. Спорили о происхождении рас, о природе Тумана, о том, что такое вера — костыль или компас. Сэт слушала, не вмешиваясь, её умный, изучающий взгляд переходил с одного спорщика на другого, будто впитывая новые для себя понятия.

Когда страсти поутихли и пора было отправляться в путь, Феоктист развернул карту и ткнул пальцем в точку к северо-востоку.

— Соас. Два-три дня ходьбы. Городок небольшой, но там есть рынок, кузница, конюшня. Сможете найти припасы и, если повезёт, коней. Дорога дальше будет легче верхом.

Он благословил их коротко, но тепло: монахов — как братьев по вере, Кевина — как юношу, нашедшего в себе смелость задавать вопросы, и Сэт — как заблудшую душу, нашедшую временный приют.

Их маленький отряд теперь состоял из пяти человек: трое монахов, скептичный подросток и загадочная нуррианка с провалом в памяти. Они вышли за ворота Анаиса, оставляя позади деревню-крепость, где кипела жизнь, борьба и надежда на исцеление. Путь в Соас лежал перед ними — путь к новым ответам, новым опасностям и, возможно, к разгадке тайн, которые хранила в себе Сэтаниэль, проснувшаяся в болотах аркантовым морзом, но не помнящая, кем была до этого.

Глава 19. Город Соас.

Путь до Соаса оказался долгим и утомительным. Мощёная дорога вилась серпантином через холмы и чахлые перелески. Атмосфера в маленьком отряде была странной. Они шли молча — монахи, погружённые в свои мысли о предстоящем посещении храма и встрече с собратьями; Кевин, то задумчивый, то бросающий вызов любым догмам; и Сэт, чьи острые глаза, казалось, запоминали каждый камень, каждое растение, будто сверяя их с пустотой в своей памяти. Все пятеро и Сырок успели насквозь промокнуть под осенним ливнем и сделать единственный долгий привал, чтобы обсохнуть. К утру четвёртого дня компания добралась до Соаса.

Внешняя крепостная стена города, сложенная из тёмного, пористого камня, предстала перед ними не как неприступная твердыня, а как унылый, но основательный барьер. У самых ворот, в тени стены, они заметили кучку оборванных, но оживлённо жестикулирующих людей — местных пропойц, греющихся на солнце.

Антиох, помня уроки Нозона и Анаиса, решил не лезть в город, не разузнав обстановки. Он подошёл к ним, предложил поделиться остатками дорожных припасов. Мужчины, пахнущие дешёвым перегаром и потом, охотно разговорились.

— «Детей Титанов» ищете? — один из них, с лицом, иссечённым оспой, фыркнул. — Да тут их лет пять как не жалуют. Градоначальник, старый хрыч, давно уже строителей храма прогнал, проповедников за ворота выставил. Остались только местные верующие, да и тех слишком мало, чтоб хоть на что-то повлиять.

— А змеелюды были? — поинтересовался Андроник.

— Был один, — кивнул другой, похудее. — Месяц назад, не больше. Весь в дорогих тряпках, важный такой. Говорили, из королевства ихнего, Золуссона. Только недолго погулял. В город его допустили, на не дальше ремесленного кольца. Спрашивал о «странниках в чёрном», о пропавших людях, а потом словно в воздухе растворился. Говорят даже за сдачей не вернулся в трактир, заплатил-то за несколько ночей вперёд.

Они также, охотно, дали практические советы: указали на самую дешёвую конюшню у восточной стены и на единственную в городе публичную библиотеку — «дырявую крышу с книгами», как они выразились. Получив за информацию ещё пару лепёшек, пропойцы поспешили скрыться в подлеске, завидев вдалеке патруль.

Но самым ценным оказался их невольный урок о местных порядках. Кевин, наивно спросивший, не рабы ли они, был грубо осмеян.

— Рабы? Да ты что! Мы — крепостные! — с гордостью, смешанной с горечью, пояснил старший. — У нас своя лачуга есть, огород, семья. Вон, у Гришки коза. Рабы — это те, кого продают на рынке, как скот. Мы же… привязаны к земле. До двадцати семи не уйти, да и потом — только с дозволения старосты или уплатив выкуп. А они, — он кивнул на уходящих стражников, — следят, чтобы мы знали своё место.

Первым делом в городе путники отправились в лавку торговца одеждой, минуя фермерское кольцо. Очередь в библиотеку неподалёку растянулась на десяток человек — видимо, грамотность здесь ценилась. Они оставили в ней Андроника, который своей внушительной внешностью мог удержать их место, а сами решили прикупить немного вещей.

Обновление гардероба было необходимо — особенно для Сэт в рясе Феоктиста и для Кевина в потрёпанной, пропахшей дымом одежде. Для Сэт подобрали практичные штаны, рубаху и короткий кафтан из грубой, но прочной ткани — удовольствие не из дешёвых, но Антиох, подсчитав остатки, согласился. Кевину же повезло больше: второй торговец, разбирая завал, нашёл кучу старых, но постиранных и целых вещей, которые собирался продать за символическую цену рабам, и отдал парню даром — «чтоб не позорил город».

Вернувшись к библиотеке, они обнаружили, что очередь рассосалась. Внутри их встретил сам хозяин — Шираз, худой, сутулый человек с остроумными глазами. Он объяснил правила: лаурт в час с человека, книги по темам — на выбор.

Библиотека стала для них островком спокойствия и знаний. Антиох и Сэт обнаружили общий интерес к редким трактатам по магии — он к теории духа, она к чему-то более привычному для нурринов, к природной магии. Сэт быстро поняла, что не владеет ею, но книгу не отбросила. Шираз, заметив их интерес, попросил быть поосторожнее с дорогими нуррианскими фолиантами.

— Штраф тридцать лауртов за любую неосторожную каплю слюны или пота, — прикрикнул он. — Есть рядом с книгами о магии строго запрещено. За пятна тоже штраф, так что следите за чистотой рук.

Антиох и Сэт сглотнули, переглянулись, но промолчали. Андроник присоединился к ним с книгой о кнурлах, которую нашёл на полке. Они между делом обсуждали магию и склонности к ней, абсолютно забыв о миссии и связанных с ней проблемах.

Бенедикт погрузился в исторические хроники и апокрифы. Он искал упоминания о катастрофах до Тумана, но находил в основном городские легенды, мифы о падающих звёздах, разверзающейся земле и гневе забытых божеств. Прямых свидетельств, как и чёткой картины прошлого, не было — всё тонуло в тумане не только магическом, но и историческом.

Кевин же сначала увлёкся беседой с Ширазом, расспрашивая о городе, его истории, о правах у разных сословий. Библиотекарь, казалось, находил удовольствие в общении с любознательным юнцом. Но затем жажда справедливости и юношеский максимализм взяли верх. Идея о несправедливости рабского положения аркантов, которая витала в воздухе, засела в нём глубоко. Он начал пытаться «просвещать» первых встречных — пару ремесленников у колодца, старуху-торговку. Его речи о том, что «арканты — это бывшие люди, они заслуживают свободы», были искренними, но крайне несвоевременными в городе, где рабство было узаконенной и привычной нормой.

Вскоре к месту его «проповедей» подтянулись любопытные, а затем и стражники. Кевин, вовремя сообразив, что натворил, юркнул в переулок и, петляя, вернулся в библиотеку, бледный и взволнованный.

— Они… они не понимают! — выдохнул он, когда монахи и Сэт окружили его. — Говорят, что это «имущество», «скот»! Как можно…

— Как можно не знать законов империи, в которой живёшь? — сухо прервал его Антиох. В его голосе звучала не злость, а усталое раздражение. — Ты мог навлечь беду не только на себя, но и на всех нас. Нас здесь и так не жаловали. А теперь мы — ещё и компания смутьяна.

Кевин потупился, осознав свою ошибку. Шесть часов в библиотеке обернулись не только новыми знаниями, но и первым серьёзным промахом. Они вышли из здания в полдень, заплатив Ширазу шесть лауртов, и направились к указанной пропойцами конюшне-таверне, теперь уже с осознанием, что в Соасе им нужно быть не просто осторожными, а невидимыми. Их миссия — найти уцелевший храм или его следы — осложнилась. Теперь, помимо недоверия к культу, они рисковали привлечь внимание властей как подстрекатели.

Тусклое осеннее солнце сдвинулось на запад, когда они нашли конюшню «Старый пони», которая полностью оправдывала своё название — внутри стоял запах немытой шерсти, сена и старости, а кобылы действительно были дряхлыми и печальными. Рядом ютилась одноимённая таверна — убогое, но крепкое здание из тёмного дерева.

Переговоры с трактирщиком, угрюмым человеком с лицом, напоминающим сморщенное яблоко, прошли быстро. Денег на всех не хватало, но Антиох предложил сделку: два дня выступлений его и Сэт в обмен на ночлег, еду и выпивку для всей компании. Хозяин, оценив лютню и необычный вид Сэт, кивнул — в этом захолустье любое развлечение было на вес золота.

Пока они устраивались, Кевин, не в силах усидеть на месте, решил «разведать» Ядро Города — район за внутренней стеной, где жили зажиточные купцы, чиновники и прочая знать. Его попытка закончилась плачевно: он чуть не угодил в лапы патруля, и единственным спасением оказалась зловонная яма с отбросами, куда он прыгнул, не раздумывая. Вытащили его оттуда, воняющего и подавленного, Андроник и Бенедикт. Они отмыли парня в водопое для лошадей, а потом, чтобы не вызывать лишних вопросов, переодели в грубую, но чистую рабскую одежду, купленную у конюха за пару жал.

Тем временем в таверне Сэт неожиданно получила от трактирщика «подарок» — старую, пыльную лютню с поломанным грифом и без струн.

— Выбросить жалко, а тут, гляди, пригодится, — буркнул он.

Антиох, взяв инструмент в руки, на мгновение сосредоточился. Его пальцы коснулись дерева, по которому пробежала лёгкая дрожь. Из волокон самой лютни, с помощью магии природы, он вытянул тонкие, прочные, жильные струны, натянул и настроил их. Лютня зазвучала — небогато, но чисто.

Вечер в «Старом пони» разделил компанию. Кевин, уязвлённый провалом и запахом, который, казалось, въелся в кожу, запил горечь парой кружек дешёвого сидра. Хмель и юношеская бравада сыграли с ним злую шутку: он попытался заигрывать с дочерью одного из заезжих купцов. Дело едва не кончилось потасовкой, а затем и арестом за «оскорбление благородной девицы». Бенедикт и Андроник, вмешавшись, с трудом отмазали парня, пообещав трактирщику дополнительную работу и извинившись перед купцом. После этого Кевина под конвоем отправили в их комнату, приставив к нему Сырка — птица сидела на сундуке и смотрела на парня укоризненно, проецируя в его голову образы спокойствия и сна.

А в зале в это время царило невиданное оживление. Антиох и Сэт, водрузив стулья на самый большой стол, как на трон, начали своё представление. Антиох играл — на этот раз что-то зажигательное, с элементами цыганских мотивов. Сэт почувствовала в них что-то родное и начала пританцовывать и даже напевать что-то одним голосом, без слов. Её лютня звучала редкими всполохами, мягко дополняя мелодию Антиоха. Музыка смешивалась с какой-то первобытной, животной харизмой Сэт, создавая неотразимый коктейль. Ночью оба менестреля хором запели, приглашая в трактир новых и новых посетителей. Таверна была забита до отказа.

Под утро, когда Антиох и Сэт, осипшие и уставшие, наконец слезли со своего «трона», Бенедикт и Андроник отправились на ещё спящий рынок — купить провизию в дорогу. Кевина оставили под присмотром Сырка и спящей Сэт.

Но покой был недолгим. Вернувшись, Бенедикт и Андроник застали сцену: Кевин, всё ещё в рабской одежде, с отвращением осматривал себя, а потом, в приступе юношеского бунта против всего мира, швырнул рубаху и штаны в камин. Грубая ткань вспыхнула, и в зал повалил едкий дым. Посетители закашлялись, загалдели. А самое страшное — на пороге появился патруль стражников, привлечённый шумом и запахом гари.

— Поджог! Нарушение порядка! — рявкнул старший, и его взгляд упал на монахов — очевидных чужаков и подозрительных личностей.

Трактирщик, бледный от ярости и страха перед штрафом, уже готов был указать на них пальцем. Но в этот момент Антиох и проснувшаяся Сэт встали между стражей и хозяином. Они не говорили. Антиох просто посмотрел на старшего, а Сэт, не отводя глаз, слегка наклонила голову. Магия духа, тонкая и неотразимая, полилась от них волной. В сознании патрульных всплыли мысли: случайность, упало, само загорелось, ничего страшного, мелкий беспорядок, не стоит внимания. Или что-то в этом роде. Иллюзия была мимолётной, но мощной. Лица стражников на мгновение обмякли, замешательство сменилось раздражённым безразличием.

— Ладно, — буркнул старший, потирая виски. — Но штраф за нарушение тишины и… копоть. Плати, хозяин, и чтобы больше такого не было.

Трактирщик, ошеломлённый неожиданным поворотом, но чувствуя, что отделался легко, поспешно отсчитал монеты. Когда стражи ушли, он обернулся к монахам. Его взгляд был уже не просто сердитым — он был полным ледяной ненависти.

— Вон. Все. Сейчас же. Вы принесли мне одни убытки и проблемы. И возьмите с собой этого… этого юного идиота, пока я сам не позаботился о нём.

Им пришлось уйти. Едва они переступили порог «Старого пони», как Бенедикт и Андроник набросились на Кевина. Их сдержанность лопнула. Андроник схватил парня за грудки, а Бенедикт, трясясь от гнева, тыкал пальцем ему в лицо:

— Ты что, с ума сошёл?! Мы тебя вытаскиваем из дерьма, а ты нас в него же и втаптываешь! Из-за тебя нас чуть не арестовали, хозяин чуть не разорился!

— Я не хотел быть рабом! — выкрикнул в ответ Кевин, вырываясь. Его глаза наполнились слезами злости и унижения. — Вы меня в это тряпьё одели! Я не скот!

— Ты ведёшь себя как скот! Как несмышлёный птенец, который гадит там, где спит! — прогремел Андроник.

Это было слишком. Кевин дёрнулся, вырвался из хватки кнурла и, не оглядываясь, бросился бежать вглубь города, в лабиринт ещё пустых утренних улиц.

Монахи и Сэт стояли, переводя дыхание, глядя на его удаляющуюся спину. Сердца были полны ярости, разочарования, усталости. Но и понимания. Парень был не злодеем. Он был запутавшимся, обиженным миром подростком, который пытался бунтовать против всего, не понимая последствий.

— Бросьте, — устало сказал Антиох. — Не догоните. Да и… может, так лучше. Для него. Для нас. Город большой, может, остынет, образумится.

Они молча подобрали свои сумки, которые рабы вынесли из таверны. Сэт стояла в стороне, безмолвная, её лицо было непроницаемым. Солнце только начало подниматься над крышами Соаса, окрашивая их в багровые тона. Они вышли за ворота, оставив позади город, который встретил их недоверием, а проводил скандалом и потерей одного из своих — пусть и самого проблемного члена их маленького отряда. Путь вперёд теперь казался ещё более одиноким и неопределённым. А где-то в лабиринте каменных улиц бродил Кевин. Одинокий, злой и потерянный, не зная, что ждёт его в этом большом, чужом и жестоком мире.

Пьяницы у ворот, узнавшие монахов, были неприятно настырны. Их советы о том, где купить «отличных, недорогих кобылок», пахли таким же навозом, как и ближайшая конюшня. Бенедикт, всё ещё кипевший после утренней истории с Кевином, готов был прогнать их, но Антиох, вечно прагматичный, остановил его ледяным взглядом.

— Пьяный язык — иногда лучший проводник по чужому городу, — тихо произнёс он. — Они знают все потаённые углы. Но покупать больных кляч мы не будем.

Он бросил пару жал в грязную ладонь самого словоохотливого.

— Информация оплачена. Теперь исчезните, пока мы не решили, что ваши лица портят вид.

Пьяницы, хихикая, растворились в утреннем тумане. Андроник, наблюдавший за этим, фыркнул:

— Деньги на ветер. Эти клячи сдохнут, не дотащив нас до реки.

— Поэтому коней купят те, кто в них смыслит и кого не обманет первый попавшийся жулик, — заключил Антиох, поворачиваясь к Сэт. — Ты знаешь, как выбирать выносливое животное. Я обеспечу честную сделку. Бенедикт, Андроник — остаётесь здесь, следите за пожитками. И… если увидите того идиота, не бейте его сразу. Попытайтесь удержать.

В его голосе прозвучала усталая нота. Потеря Кевина была не просто неприятностью — это была трещина в их и без того шатком положении. Но стоило двигаться вперёд.

Рынок в ремесленном кольце был другим миром после убогого «Старого пони». Здесь пахло дорогой кожей, овсом и деньгами. Сэт, молчаливая и сосредоточенная, вела Антиоха от одного торговца к другому. Она не говорила, лишь показывала пальцем на недостатки: дрожащие суставы, тусклую шерсть, потёртости от неправильной сбруи. Её глаза, обычно отстранённые, были остры и внимательны, как у хищной птицы.

Антиох же вёл переговоры. Он не торговался яростно, как Бенедикт, и не пускался в хитрости. Его метод был пронзительным и холодным. Он смотрел на торговца, и его магия духа, тончайший щуп, проникала в поверхностные мысли: жадность, страх перед долгами, желание сбыть брак. Затем Антиох озвучивал свою цену — всегда чуть ниже справедливой, но так, чтобы продавец понимал: этот полукровка знает толк в лошадях. Сделки заключались быстро, почти без слов, под приглушённое ворчание ошеломлённых торговцев.

Они вернулись к воротам с тремя крепкими, хотя и не молодыми, конями и одной выносливой, смирной кобылой. Бенедикт и Андроник уже ждали, мрачные и настороженные. Кевина с ними не было.

— Ничего? — спросил Антиох, хотя ответ читался в их позах.

— Как в воду канул, — буркнул Андроник, поглаживая морду подошедшему к нему коню. — Хороших привели. Не подвели.

****

Тем временем Кевин метался по глухим переулкам Соаса. Унижение, злость и остатки вчерашнего сидра кипели в нём, превращаясь в опасную, юношескую решимость.

— Они думают, я никто? Они прячутся, как крысы? Я им покажу! Я начну восстание! Освобожу рабов, сожгу эти проклятые склады!

Его «восстание» началось и закончилось на задворках кожевенного цеха. Подкравшись к сараю с сыромятными шкурами, он поджёг угол соломенной крыши украденным факелом. Огонь вспыхнул с сухим треском. Патруль, услышав шум и увидев дым, прибежал быстро. Но вместо героической битвы Кевин увидел лишь холодные, презрительные лица стражников.

— Опять этот парень, — сказал один, даже не обнажая меча.

Они не стали лезть в уже пылающее строение. Просто забросали вход горящими головнями, отрезав путь к отступлению. «Пусть горит со своим бунтом», — читалось в их глазах. Дым заполнил сарай. Кевин, кашляя, отступал вглубь, понимая всю идиотскую глубину своего поступка. Огонь лизал балки над головой. Он был в ловушке.

И тут сквозь дым и пламя шагнула тень. Высокая, с неестественно плавными движениями. Это был не человек. Его шерсть под светом огня отливала тёмным рубином, а глаза светились тусклым внутренним светом. Он не сказал ни слова. Одной сильной рукой он отшвырнул горящую балку, другой схватил охваченного ужасом Кевина, прижал к себе, как тюк, и прыгнул. Высоко и далеко, с грузным, но мощным толчком, пробившись сквозь уже рушащуюся стену сарая на соседнюю крышу, а оттуда — в тёмный переулок.

Стражи, видевшие лишь обрушение конструкции, удовлетворились. «Сгорел», — решили они и ушли.

Аркант по имени Петер опустил Кевина на землю. Парень дрожал, его одежда тлела, на руках и щеках краснели свежие ожоги. Петер осмотрел его с бесстрастной внимательностью.

— Глупо, — произнёс он хриплым, редко используемым голосом. — Бессмысленно. Но умирать молодым — ещё бессмысленнее. Ты был с теми монахами. Они наверняка у ворот. Пойдём.

****

У ворот компания уже грузила припасы на коней. Настроение было подавленным. Бенедикт мрачно смотрел на дорогу, Андроник проверял подпруги, Антиох и Сэт молчали.

И тут они появились: Петер, несущий на руках обожжённого Кевина, и стража, готовая схватить арканта-раба в любой момент. Зрелище было настолько невероятным, что даже Антиох потерял дар речи на мгновение.

— Ваш парень, — буркнул Петер, бережно укладывая Кевина на землю. — Вытащил из огня. Он говорил в бреду о «монахах» и «несправедливости». У него ожоги, шок. Но жив. Меня зовут Петер.

Бенедикт бросился к парню, уже нащупывая флягу с водой и бальзам из сумки. Андроник смерил Петера оценивающим взглядом:

— И зачем тебе это, Петер? У аркантов, слыхал, своих забот хватает.

Петер медленно повернул к нему своё нечеловеческое лицо.

— Я был рабом у местных последователей культа. Они отпустили меня на волю, но те стражники об этом не знают и слоняются за мной. Пока эти патрульные не решились упечь меня в клетку и продать как городского раба, — Петер покосился в сторону стражников, — я хочу присоединиться к вам. С вами, монахами, как-то спокойнее. Меня точно не схватят при чужаках.

Антиох обменялся взглядом с Бенедиктом. В глазах идеалиста читалась немедленная готовность помочь. В глазах тактика — холодный расчёт. Аркант. Сильный и свободный, ещё и лояльный к культу. Но ещё одна метка на них, ещё один риск. Однако отказать теперь — значило подписать смертный приговор и Кевину, и, возможно, себе, оставив свидетеля их «преступления» против порядка Соаса.

— Сажай его на кобылу, — тихо приказал Антиох Андронику, кивнув на Кевина. — Он в коме или просто в забытьи. Не важно. Петер… иди с нами. Но помни: наш путь — не твой. Мы идём не к убежищу, а к центру бури.

— Я привык к бурям, — просто ответил аркант.

Антиох и Андроник взгромоздились на одного коня, Бенедикт на второго, Петер на третьего, Кевин и Сэт поехали на кобыле. Они вместе отправились на восток.

Глава 20. Привал.

Путь на восток от Соаса по просёлочным тропам был утомительным. Дорога петляла между холмов и редких рощ. Компания держалась в стороне от главного тракта, поэтому даже на лошадях они потратили на дорогу добрых пятнадцать дней. Приходилось избегать патрули и устраивать вынужденные ночёвки и остановки, чтобы пройти незамеченными. Когда сумерки последнего календарного дня осени начали сгущаться, они оказались у южного берега моря-озера Гортэй. Антиох настоял на том, чтобы углубиться в подлесок у берега. Место для лагеря выбрали в небольшой ложбине, скрытой зарослями папоротника и молодыми елями.

Ночь прошла на удивление спокойно. Несмотря на страх Антиоха, что за ними следят. Если это было правдой, то наблюдатели не решались напасть. Единственным тревожным знаком было появление ротфэла незадолго до рассвета. Птица бесшумно спикировала с тёмного неба и устроилась на плече Андроника, сунув клюв в складки его плаща. Кнурл, дремавший вполглаза, нащупал в складках маленький, туго свёрнутый цилиндр пергамента. Он развернул его, скосив глаза на спящих товарищей. Письмо было от Дюрсо. Прочитав короткий, чёткий приказ, Андроник спокойно свернул послание и сунул его за пазуху. Будить остальных не стал.

Первым проснулся Петер. Аркант, казалось, почти не нуждался во сне. Он встал с места, где сидел, прислонившись к дереву, и без лишних слов принялся хлопотать у потухшего костра: раздул угли, поставил на треногу котелок с водой, начал нарезать припасённую вчера дикую морковь и вяленое мясо. Его движения были точными, экономными, лишёнными суеты.

Запах еды и лёгкий шум разбудили остальных по очереди: сначала Бенедикта, вечного стража порядка и долга, затем Андроника, который лишь приоткрыл один глаз, увидел Петера у костра и снова его прикрыл, наслаждаясь последними мгновениями покоя. Следом поднялся Антиох — его пробуждение было мгновенным, как щелчок, взгляд сразу же стал аналитическим, оценивающим безопасность периметра. Сэт проснулась последней, беззвучно, просто открыв глаза и уставившись в кроны деревьев, прежде чем сесть.

Кевин же не шевелился. Он лежал, кутаясь в плащ, лицо было бледным, под глазами — тёмные круги. Бенедикт первым подошёл к нему, осторожно потряс за плечо, позвал по имени. В ответ — лишь прерывистое, хрипловатое дыхание. Бенедикт приложил ладонь ко лбу парня — кожа была горячей и сухой.

— Он в забытьи, — тихо сказал он, больше себе, чем другим. — Организм отключился. Шок, ожоги, истощение… Душа ушла вглубь, чтобы зализать раны.

— Будем присматривать, — без эмоций констатировал Антиох. — Кормить бульоном, поить водой, мазать бальзамом. Он крепкий. Должен выкарабкаться.

В его голосе не было ни теплоты, ни раздражения — лишь холодный учёт ресурса. Кевин стал обузой, но обузой, которую теперь нельзя было бросить.

Когда все, кроме Кевина, собрались у оживающего костра, Андроник, хлебнув горячего бульона, вытащил из-за пазухи пергамент.

— Ночью почта пришла, — произнёс он, разворачивая листок. — От нашего дорогого настоятеля. Маршрут меняется. Нам не в Чёрные горы. Нам — в храм Каберне. На восточном берегу Безграни.

Тишина повисла густая, как утренний туман. Бенедикт первым нарушил молчание, его лицо исказила гримаса гнева и разочарования:

— Опять! Сначала одно, потом другое! Он что, с нами в шашки играет?!

— Он нас использует, — холодно поправил Антиох, не отрывая взгляда от огня. — Как пешек. Отправил подальше от Пинотажа, теперь перенаправляет в нужную ему точку. Храм Каберне… Это на самой границе с Нэйлиром. Далее — только владения нурринов. Интересный выбор.

Андроник кивнул, свернув письмо:

— И путь указан: на север вдоль побережья, по самой кромке нуррианских земель. Не входя, но и не отходя далеко. Как будто ведут на поводке вдоль забора.

Несмотря на горечь и недоверие, спорить с приказом не имело смысла. У них не было иного плана, а Каберне, действительно мог хранить знания.

Позавтракали молча, каждый погруженный в свои мысли. Петер ел стоя, отвернувшись, будто стесняясь своего присутствия или прислушиваясь к лесу.

Тишину нарушил Андроник. Он доел свою порцию, облизал ложку и, глядя в костёр, задумчиво произнёс:

— Вот думаю… если Титаны — дети, то кто же тогда мать? Или отец? Свет? Тьма? А может, звезда, с которой они упали?

Бенедикт аж поперхнулся.

— Андроник! Хватит! — выпалил он, вскакивая. — Это чистейшая ересь! Догматы ясны: Титаны пришли извне, они Первые, они и есть начало!

— К догматам присоединяюсь, — ледяным тоном добавил Антиох, его взгляд стал острым, как бритва. — После болтовни с Сафиром тебе пора бы очистить разум, а не засорять его новыми бреднями.

Сэт, молча наблюдавшая, лишь покачала головой, всем своим видом выражая осуждение.

Андроник не смутился. На его широком, бородатом лице мелькнула хитрая усмешка.

— Ересь, говорите? А змеелюд-то, Сафир, упоминал бога-прародителя. Мол, создал он богов поменьше, а те уж нас, всяких разных. Интересная версия, правда? Сливается кое с чем из прочитанного…

— Ещё одно слово, — тихо, но очень отчётливо сказал Антиох, — и мы обсудим твои «чтения» с применением магии духа. Чтобы выяснить, не осквернён ли твой разум. Тема закрыта. До Каберне.

Но закрыть тему оказалось невозможно. Она витала в воздухе, как дым от костра. Не выдержав тягостного молчания, Бенедикт сам вернулся к ней, но с другой стороны:

— Ладно, пусть ересь. Но… противоречия-то остаются. Люди и магия. Откуда? Если только Титаны… Арканты и дети… Самсон и его сын. Это не вписывается. Никуда.

— Легенды лгут, — вдруг прошептала Сэт, не глядя ни на кого, играя веточкой в земле. — Или забывают. У меня… провалы. Но обрывки… они не сходятся в целое. Как сломанная плитка мозаики.

— Вот именно, — подхватил Андроник, уже без вызова, с искренним интересом. — А что, если наши «догматы» — это как раз такая плитка, которую кто-то специально подогнал, чтобы картинка казалась целой? А настоящая картина — другая.

Антиох вздохнул, понимая, что остановить этот поток уже не удастся. Он видел, как Бенедикт мучается, как в его чёрно-белом мире рушатся последние опоры. Видел холодный, аналитический интерес в собственных мыслях. Им нужны были факты, а не спекуляции.

— В Каберне, — повторил он, но на этот раз его голос звучал не как запрет, а как цель. — Если там уцелела библиотека… В архивах старше Пинотажа могут храниться летописи, не прошедшие цензуру Дюрсо и ему подобных. Там будем искать ответы. А не в догадках у костра.

Спор о Каберне разгорелся с новой силой, но теперь это была не ссора, а почти академический диспут, приправленный долей отчаяния. Библиотека храма стала для них символом спасения — не физического, а интеллектуального, возможностью разобраться в хаосе, в который превратилась их вера и реальность.

— Если настоятель и послушники живы, они будут связаны догмами Пинотажа, — горячо доказывал Бенедикт. — Нам придётся предъявить письмо Дюрсо и действовать строго по уставу, просить официального дозволения. Иначе нас сочтут отступниками!

— Официальное дозволение даст нам доступ только к тем полкам, которые они сочтут нужными, — парировал Антиох, его голос был спокоен и холоден, как сталь. — Если там и есть тайные знания, они будут спрятаны. Нам нужен будет доступ к фондам, закрытым для рядовых братьев. Возможно, даже к подвальным хранилищам.

— Значит, конфликт с настоятелем неизбежен? — спросила Сэт, её тёмные глаза скользнули от одного к другому.

— Неизбежен, если он — слепой исполнитель воли Дюрсо, — заключил Антиох. — Но если у него есть свой разум… тогда есть шанс на диалог. Или на обход.

Андроник молча слушал, медленно перебирая чётки из резных костяных бусин — его давнишний, незаметный для других ритуал размышления. Он не верил в официальные доступы. Его план был проще: осмотреть периметр, найти слабое место — будь то люк, забытое окно или болтливый кладовщик. Но говорить об этом сейчас, когда Бенедикт кипел от праведного рвения, а Антиох строил многоходовые схемы, было преждевременно.

В разговор он включился лишь тогда, когда Бенедикт, в пылу спора, с раздражением упомянул «тех полоумных еретиков», чьи бредни только смущают паству.

— Юродивых? — переспросил Андроник, и в его голосе прозвучал внезапный интерес. — Тех, что помнят то, чего не должно быть? И отрицают то, во что все верят?

— Именно, — кивнул Антиох, и его обычно непроницаемое лицо на миг исказила тень… не то смущения, не то страха. — Я встречал одного. Нуррина, как и я. Он смотрел на меня и говорил, что мои воспоминания… ложные. Навязанные. Что я, возможно, старше, чем мне кажется. А потом начал бормотать про восстание в Рингтелле, которого в хрониках нет. Про сотни драконов в небе — настоящих, огнедышащих тварей. И про кровавые дожди… не те скупые капли десятого года, а настоящие потоки, заливавшие улицы по щиколотку.

Тишина повисла тяжёлой пеленой. Даже Бенедикт замолчал. Рассказ Антиоха выходил за рамки обычного бреда. В нём была пугающая конкретика.

— В Пинотаже был старик, жил при пекарне, — тихо, будто нехотя, сказал Бенедикт. — Он клялся, что видел… огромную сову. С женской грудью. Летала над полями и выла.

Нелепость образа на мгновение разрядила напряжение. Андроник фыркнул, Сэт скривила губы. Даже Антиох позволил себе лёгкую усмешку.

— Вот это магия духа, так магия, — с сарказмом заметил Андроник. — Кто-то явно перестарался. Либо с головой у старика было неладно, либо какой-то шутник внушил ему этот… образ.

— Возможно, — согласился Антиох, но в его глазах не было смеха. — Но что если это не просто бред? Что если это обрывки чего-то настоящего, искажённые и гипертрофированные, как в кривом зеркале? Восстание, драконы, кровавые потопы… и летающая сова с… э-э-э… атрибутами плодородия. Все части одной разбитой картины, которую мы не можем собрать.

Чтобы сбросить мрачное настроение, Сэт вдруг принялась наигрывать на лютне Антиоха насмешливый, озорной мотив. Бенедикт, подхватив идею, начал напевать:

— Сова летела, грудь полна… сеять разум с высоты жаждала она…, а нуррин-монах, что лютню украл… про сову ту всем рассказал!

Андроник громко рассмеялся. Антиох же нахмурился, но в уголках его глаз дрогнуло что-то, похожее на улыбку.

— Я не крал её, — произнёс он с привычной, почти рефлекторной обидой. — Я арендовал. Официально.

— Да, да, «арендовал за брагу», — передразнил его Андроник, подмигивая. — Кладовщик устроил скандал, его отстранили, и пошла гулять сказка, что брат Антиох — мелкий воришка. А ты её не опровергал. Почему?

Антиох на секунду замялся, что для него было редкостью. Потом пожал плечами, и в его голосе прозвучала непривычная нота самоиронии:

— Это… было забавно. Людям нравилась простая история про вора-монаха. Она была… удобнее. Правда же была скучной: заплатил, получил, бумаги потерялись. А легенда — живая. Пусть думают, что вор. Мне от этого ни жарко, ни холодно.

Это неожиданное признание заставило всех на мгновение замолчать. За внешней холодностью Антиоха скрывался странный, почти циничный подход к своей репутации. Он позволял миру думать о нём плохо, если это было выгодно или просто смешно.

Их раздумья прервал Петер. Он подошёл к костру, держа в руках дымящуюся сковороду, с которой исходил сладковатый, аппетитный запах.

— Тыквенные оладьи, — хрипло произнёс аркант. — Пока вы спорили, я нашёл одну тыкву. На краю поля, за подлеском.

Он разложил золотистые лепёшки на чистых листьях. Но его последние слова заставили Антиоха мгновенно насторожиться.

— На краю поля? — переспросил нуррин, его взгляд стал острым, анализирующим. — Ты был один. Ты видел кого-то?

Петер медленно кивнул, его глаза сузились.

— Не видел. Чувствовал. Кто-то наблюдал из чащи. Не зверь. Кто-то разумный, может был не один, неуверен. Стоял неподвижно. Долго. Потом он… или они скрылись, когда я повернулся в их сторону.

Тишина в лагере стала иной — густой, липкой, полной невысказанной угрозы. Весёлое настроение испарилось мгновенно. Все взгляды устремились к Антиоху.

Тот уже был на ногах, его слух и магия духа напряжённо прощупывали окружающий лес.

— Петер, покажи, где именно, — приказал он коротко. — Андроник, Бенедикт — оружие наготове, но без лишнего шума. Сэт, будь готова к бою или к бегству. И не шумите. Нашего спящего друга будить не будем. Пока.

Оладьи на листьях остывали, забытые. Пресловутая библиотека Каберне, юродивые и огромные совы внезапно показались далёкими, почти абстрактными проблемами. Здесь и сейчас, в подлеске, в центре чужого королевства, за ними следили. И неизвестно, были это простые разбойники, шпионы Дюрсо, лазутчики змеелюдов… или что-то ещё более странное и опасное, что предпочитало наблюдать из темноты, прежде чем сделать свой ход.

Сосредоточенность группы была прикована к тёмной стене леса на востоке. Андроник, сжимая рукоять меча, медленно поворачивался, пытаясь уловить движение. Бенедикт, бледный, стоял над спящим Кевином, готовый прикрыть его своим телом. Сэт замерла в полуприседе, пальцы сжимали рукоять ножа за поясом. Антиох, закрыв глаза, всем существом прощупывал окружение тонкой паутиной магии духа, ища хоть малейший отблеск чужой мысли, злого умысла.

Именно в эту секунду предельного напряжения со стороны запада, от тракта, прилетел Игнис. Маленький, стремительный ротфэл спикировал почти бесшумно, и только лёгкий шелест крыльев заставил Антиоха вздрогнуть и открыть глаза. Птица уцепилась коготками за наплечник его плаща, сунула клюв под отворот и сняла с лапы крохотный, туго свёрнутый кожаный свиток.

— Игнис, — выдохнул Антиох, и в его голосе прозвучало не облегчение, а новая, острая тревога. Вести от Шрама и Черепа в такой момент не сулили ничего хорошего.

Он развернул свиток. Глаза пробежали по лаконичным, выведенным угловатым почерком строчкам. И вдруг все мускулы на его лице застыли. Цвет лица, обычно бледного, стал землисто-серым. Рука, держащая пергамент, слегка дрогнула — настолько тонко, что заметил бы только самый внимательный наблюдатель. Андроник, стоявший ближе всех, увидел эту дрожь и нахмурился.

— Антиох? — тихо спросил Бенедикт, не отрывая глаз от леса. — Что там?

Антиох не ответил сразу. Он снова перечитал послание, будто не веря собственным глазам. Потом медленно, очень медленно поднял голову. Его взгляд, обычно такой пронзительный и расчётливый, был пустым, направленным в никуда. В нём читался не страх, а полная, абсолютная переоценка всех расчётов, всех планов, всей реальности.

— Наблюдатели… могут подождать, — наконец произнёс он, и его голос звучал чужим, плоским, лишённым всякой интонации. — Это от наших друзей из Пинотажа. От Шрама и Черепа.

Он перевёл взгляд на Бенедикта, и в его глазах вспыхнула ледяная искра.

— Ты спрашивал, что там. Там… конец. Или начало чего-то совершенно чудовищного.

Он протянул свиток Бенедикту. Тот, наконец оторвав взгляд от чащи, взял пергамент. Андроник и Сэт невольно придвинулись, чтобы читать через плечо.

«Мы опоздали. Дюрсо как-то выяснил, что за кровь нужна для превращения, и добыл её в каких-то неразумных количествах. Всю выпил и стал аркантом с магией духа. Теперь у него козлиные длинные ноги, рога и человеческие торс, голова и руки. Ш. и Ч.»

Тишина, наступившая после этих слов, была гробовой. Даже лес вокруг будто замер, прислушиваясь.

Бенедикт прочитал строки один раз, потом ещё, его губы беззвучно шевелились. Цвет с его лица ушёл полностью. Пергамент выпал из ослабевших пальцев и упал к ногам Андроника. В глазах Бенедикта было не просто потрясение. Это был крах всего. Его настоятель, столп веры, символ порядка и догмы… добровольно, жадно, в «неразумных количествах» испил крови, чтобы превратиться в того, кого считал волей Титанов. В арканта. И не просто в арканта, а в некоего… странного гибрида. «Козлиные ноги… рога…» Вся вера Бенедикта, уже дававшая трещины, рухнула в одно мгновение с оглушительным грохотом. Он не закричал, не зарыдал. Он просто сел на сырую землю, уставившись в пространство, его тело обмякло, как у тряпичной куклы.

Андроник поднял свиток. Его смуглое, бородатое лицо стало каменным. Хитреца и прагматика в его глазах не осталось — только холодная, безжалостная ярость.

— «Неразумные количества», — прошипел он, сжимая пергамент так, что костяшки пальцев побелели. — Он знал. Всегда знал. Весь его культ «спасения» аркантов, все эти проповеди… это был просто способ собрать материал для своих опытов. Найти нужный рецепт. А мы… мы были источником неудобных вопросов. Какой изящный, едкий трюк — выслать нас на Вальденрот.

В его голосе звучала не только злость, но и горькое восхищение чудовищным размахом обмана.

Сэт не прочитала, но увидела реакцию всех. Она посмотрела на Антиоха, на его окаменевшее лицо, на Бенедикта, сидевшего в ступоре. Её собственное лицо, обычно невыразительное, напряглось. Она не до конца понимала значения слов, но поняла суть: тот, кто был центром их старого мира, стал чем-то иным. И это было страшнее любой засады в лесу. Она молча отошла к лошадям, начала проверять подпруги — её практичный ум искал выход в действии, в готовности к бегству от этой новой, неосязаемой угрозы.

Антиох наконец заговорил. Он не повышал голоса, но каждое слово падало, как отточенный ледяной осколок.

— Он не просто стал аркантом. Он стал аркантом с магией духа. Как капитан Дюраэль. Как… я. Только неизмеримо сильнее, ибо выпил «неразумные количества». Он теперь не просто предатель и еретик. Он — живой портал ко всем нашим мыслям, если захочет. К мыслям всех, кто связан с Пинотажем. К нашим воспоминаниям. К нашим планам.

Он посмотрел на спящего Кевина.

— Он ведёт нас, как овец. И теперь… теперь у него рога.

В этой последней фразе прозвучала горькая, почти истерическая ирония. Их пастырь превратился в козлоногого деспота.

— Наблюдатели в лесу… — начал было Андроник.

— Могут быть его глазами и ушами, — закончил за него Антиох. — Или глазами его новых союзников. Или вообще кем угодно. Это не важно. Важно то, что наша цель изменилась.

Он обвёл взглядом их всех — сломленного Бенедикта, яростного Андроника, готовую к бою Сэт, безучастного Петера, спящего Кевина.

— Мы идём в Каберне не за ответами из книг. Мы идём туда, потому что это, скорее всего, ловушка. Но ловушка, в которую мы должны войти, чтобы понять его истинные намерения. Чтобы найти способ остановить не змеелюдов, не Рингтелл…, а его. Нашего бывшего отца-настоятеля, который продал свою человечность за силу и теперь, возможно, возомнил себя Титаноизбранным.

Он выхватил свиток из руки Андроника и швырнул его в костёр. Пергамент вспыхнул ярким пламенем, на миг осветив их потрясённые лица.

— Забудьте о догмах. Забудьте о вере в прежнего Дюрсо. Теперь у нас один враг. И он знает о нас всё. И он ждёт.

В лесу, на востоке, ветер шевельнул ветвями. Но теперь это уже не казалось угрозой. Это казалось насмешливым дыханием самого хаоса, который воцарился в Пинотаже и в их головах.

Глава 21. История Фарика.

Дальнейшие действия были отточенными, почти рефлекторными. Шок от новости о Дюрсо требовал выхода в движении, в простой, понятной работе. Сэт и Андроник тушили костёр и закапывали золу, Антиох сворачивал свою палатку. Бенедикт, всё ещё бледный, но поднявшийся с земли по внутреннему долгу, молча собирал разбросанные вещи, его движения были медленными, как у человека в трансе.

Петер наблюдал за ними минуту, а затем, без лишних слов, подошёл к Кевину. Он бережно, но уверенно подхватил бесчувственное тело парня и взвалил его на могучее плечо, как мешок с зерном. Это зрелищное действие на мгновение отвлекло всех.

— Хоть в одном плюс, — хрипло проговорил Андроник, затягивая ремни на вьюке. — Парень не услышал этой… вести. Его мозг и так перегрет. Ещё и это… не думаю, что выдержал бы.

— А что он вообще видит? — спросила Сэт, наклоняясь, чтобы поднять упавшую ложку. Её взгляд на секунду сфокусировался на бледном лице Кевина. Она слегка поморщилась, словно прислушиваясь к далёкому эху. — Хаос. Огонь… и цепи. Много цепей. Он во сне освобождает рабов. Снова и снова.

Антиох кивнул, не глядя.

— Значит, сознание борется. Не убегает в забытьё, а прокручивает свою боль, пытаясь её преодолеть. Это хороший знак. Он не сломлен. Просто… осмысливает всё.

Они двинулись к опушке, к невидимой линии, за которой начинался тракт. Возник самый практичный вопрос: идти ли через деревни?

— Мы должны избегать поселений, — тихо, но твёрдо сказала Сэт. Её глаза метнулись к Петеру с его ношей, к их собственным необычным чертам. — Слишком много внимания. Слишком много вопросов. Лучше сказать, что мы… торговцы. Или менестрели.

— Нет, — раздалось почти одновременно от Антиоха и Бенедикта. Их голоса звучали по-разному: у Антиоха — как холодный приказ, у Бенедикта — как хриплое, но страстное отрицание.

Антиох взглянул на Сэт, и в его взгляде не было прежнего менторского превосходства, только усталая решимость.

— Наша миссия, какой бы извращённой её ни сделал Дюрсо, формально остаётся прежней: мы — монахи «Детей Титанов». Мы должны напоминать жителям Вальденрота, что храмы — не просто строения. Что мы даём приют, лечим, кормим. Что мы — оплот против хаоса для всех: для людей, для аркантов, для юродивых. Если мы скроемся, мы признаем свою вину. Мы сыграем на руку той… твари, в которую он превратился. Мы должны нести свою веру. Пусть даже нам в неё больше не верится.

— Он украл у нас веру, но не украл наш долг! — в голосе Бенедикта впервые с момента прочтения письма прозвучал огонь — горький, отчаянный, но всё ещё живой. — Мы должны гордиться своим служением! Гордиться тем, что мы делали, а не тем, кем он стал! Мы покажем людям лицо истинного служения, а не его извращённую маску!

Они остановились, ещё не выйдя из тени деревьев на открытое пространство. Спор разгорелся с новой силой, но теперь это был спор не о тактике, а о самой сути их существования.

— Гордость? — скептически протянул Андроник. — Гордость накормит нас, когда в деревне увидят арканта с телом через плечо и полукровку с нуррианскими чертами? Гордость защитит от стражников, которые свяжут нас с «еретиками из Пинотажа», слухи о которых уже, уверен, разошлись? Мы должны выжить, чтобы дойти до Каберне. А не пронести знамёна через все селения, чтобы нас побили камнями на третьем же постоялом дворе!

— Андроник прав в части осторожности, — вмешался Антиох, пытаясь найти баланс. — Но Бенедикт прав в принципе. Мы не можем отказаться от того, кто мы есть. Это наша единственная опора. Но мы можем… фильтровать правду. Мы идём в Каберне по поручению Пинотажа. Это — не ложь. Мы верим в помощь страждущим. Это — не ложь. О том, что поручитель превратился в рогатого деспота… эту часть мы, пожалуй, опустим.

— То есть будем лгать, прикрываясь полуправдой, — резюмировала Сэт. Её слова не были обвинением, лишь констатацией. Она смотрела на них, и в её глазах читалось понимание: они зашли в тупик, из которого нет честного выхода.

— Это не ложь окружающим, — тихо сказал Бенедикт, и в его глазах мелькнула боль. — Это ложь… самим себе. Чтобы продолжать идти.

Тема неизбежно упёрлась в самый приземлённый вопрос. Бенедикт, вздохнув, обернулся к Антиоху.

— И о деньгах. Нам нужно растянуть то, что есть. Платить только за самое необходимое. Без твоих… излишеств.

Антиох нахмурился.

— Каких излишеств? Я не транжира.

— Аренда лютни за бочку браги? — мягко, но настойчиво напомнил Бенедикт. — Дорогие лечебные снадобья, когда можно обойтись травами? Ты мыслишь, как тактик, Антиох, но иногда твой расчёт лишён… скромности. Ты платишь за результат, не считая жал. Сейчас не время для этого. Каждая монета — это день пути, миска похлёбки, пучок сена для коня. Мы должны быть скромнее.

Антиох хотел было возразить, но замолчал. Он посмотрел на свои руки, на простую одежду, на скромный свёрток пожитков. Бенедикт был прав. Его прагматизм всегда был направлен на достижение цели, а не на экономию ресурсов в долгой, изнурительной гонке. Это был новый, неприятный урок.

Они стояли в нерешительности на границе леса и дороги. Перед ними лежал тракт — символ и опасности, и возможности. Они были разобщены, подавлены, ведомы призрачной миссией от чудовища, в которое превратился их лидер. У них не было единого плана, только хрупкий компромисс: идти открыто, но осторожно; нести веру, в которую почти не верили; тратить скудные деньги с расчётом на долгое, тёмное путешествие в неизвестность, где конечной точкой могла оказаться не библиотека, а ловушка, расставленная их же бывшим отцом.

Петер, молча нёсший на плече их самую очевидную и беззащитную проблему, первым шагнул из тени на солнечную, пыльную дорогу. Его фигура, увенчанная беспомощным телом, была красноречивее любых слов. Кем бы они ни были — монахами, беглецами, лжецами или искателями правды — им предстояло идти по этому пути вместе. И первый шаг был сделан.

Треск веток прозвучал, как выстрел из арбалета, в напряженной тишине. Все замерли. Антиох и Бенедикт синхронно развернулись к подлеску, руки потянулись к оружию. Но кроме шелеста листьев — ничего.

— По ним совсем не скажешь, что они богаты… — донёсся из чащи сдавленный, полный искреннего изумления голос. В нём было больше завистливого любопытства, чем угрозы.

Антиох, игнорируя странное восклицание, сузил глаза, пытаясь разглядеть движение в тени. Он был так сосредоточен, что не заметил, как по контурам его плеч и предплечий, будто притянутые напряжением его магии духа, вспыхнули и заплясали несколько крошечных пурпурных огоньков. Они не жгли ткань, а лишь мерцали призрачным светом, как светлячки, пойманные в невидимую паутину.

Андроник заметил их первым. Он хмыкнул, собираясь указать Антиоху на это странное явление, но тут же отвлёкся. Из кустов метрах в десяти от них послышался яростный шелест и сдавленное ругательство — кто-то явно в панике пытался сменить позицию, запутавшись в ветвях.

Внимание всех приковалось к тому месту. Бенедикт, не сводя глаз с куста, медленно поднял руку, призывая к тишине. Его лицо выражало крайнюю степень озадаченности. Он явно пытался прочесть мысли скрывающегося, и то, что он там нашёл, его глубоко смутило. Он мельком, с каким-то недоумением, взглянул на Андроника, а затем громко и чётко обратился к невидимке:

— Объясни свою внешность.

В кустах наступила тишина. Потом раздался тяжёлый вздох, и из-за зарослей папоротника, с выражением крайнего недовольства на уродливом лице, выкатилось… существо.

Оно было не выше полутора метров, с кожей цвета заплесневелой бронзы, покрытой бугристыми наростами. Большие, круглые глаза цвета неспелого лимона смотрели на монахов с обидой и усталой покорностью. На шее — толстый, потёртый кожаный ошейник с обрывком цепи. Тело было прикрыто накидкой, сшитой из грубого мешка, подпоясанного верёвкой.

— Ну вот, заметили, — буркнуло оно хриплым голосом. — Теперь я вас видел, вы меня видели. Можете убивать. Или вести к хозяину за наградой. Только не бейте, ладно? Голова и так трещит.

Антиох медленно опустил руку, всё ещё державшуюся за рукоять кинжала. Его аналитический взгляд скользнул по ошейнику, по жалкой накидке, оценил полное отсутствие боевого духа.

— Раб, — констатировал он без эмоций. — Беглый или на задании?

— А какая разница? — огрызнулось существо, но тут же, под тяжестью взглядов, сникло. — Зовут Фарик. И… да, был я человеком. До Года Кровавых Дождей. Того самого, десятого.

Он сел на корточки, словно силы его оставили, и начал рассказывать. История полилась устало, без надежды на сочувствие, просто как констатация факта:

— Над нашей деревней сцепились эфинор и красный дракон. Небесная битва, грохот, огонь, когти… Я, дурак, выбежал посмотреть, прятаться не стал. Эфинор… крылатый лев, вы его, наверное, не видели… он был ранен. Дракон пробил ему горло или вену — не разглядеть с земли. И хлынул оттуда фонтан. Крови светло-фиолетового цвета, наверное. Не знаю. И лился он прямо на меня.

Фарик потёр лицо корявой ладонью.

— Я уже тогда был… не как все. Кожа зеленоватая, глаза такие же, перепонки тут, — он ткнул пальцем в сторону подмышек. — Родился таким. Дразнили. А после того душа… всё пошло кувырком. Я… усыхал. Рост терял. Кости хрустели и сжимались. Лицо… вы сами видите. Кожа слегка потемнела, стала как старая кора. И стало меня от всего тошнить. От еды, от запахов… Пришлось уйти. Потом попал в кабалу. Так и живу.

Бенедикт слушал, и гнев в его глазах сменился на странную, болезненную жалость. Он молча достал из своего мешка оставшийся тыквенный оладушек и протянул Фарику.

— Ешь. Ты давно не ел нормально.

Фарик настороженно понюхал подношение, потом отломил крошечный кусочек, положил в рот. Его жёлтые глаза расширились от удивления.

— Съедобно… — пробормотал он и начал жадно есть.

— Петер, — обратился Бенедикт к арканту. — Видел ли ты когда-нибудь подобное?

Петер, до этого молча наблюдавший с научным интересом, отрицательно качнул головой.

— Нет. Мутация… От крови другого существа. Звучит до боли знакомо…

— А живёшь как? — спросил Андроник практично. — Чем питаешься? Почему не сбежишь?

Фарик пожал своими узкими плечами.

— А куда бежать? Я — урод. Человеком не быть. А таким… хоть ошейник, да кормят. Иногда. Жру… что дадут. Падаль, отбросы, коренья. Тошнит, но не умираю. А сейчас… — он посмотрел на Антиоха с чистой, немудрёной завистью. — Вы ж богатые. Я видел, как вы про монеты говорили. У вас коней много. Вот и сорвалось… Извините.

Он сказал это без намёка на иронию. Он искренне считал их, одетых в поношенную дорожную одежду, с парой тощих коней, невероятными богачами. Эта деталь была настолько трагичной и настолько искренней, что даже Антиох не нашёл, что сказать.

Бенедикт взглянул на своего товарища. В его глазах читался немой вопрос: «Вот он — страждущий. Вот он — тот, кому мы должны нести веру и помощь. Что мы можем ему предложить? Гордость? Догмы? Или миску похлёбки и направление к ближайшему храму, настоятель которого, возможно, тоже вот-вот отрастит рога?»

Они стояли в лесной тишине, слушая, как Фарик доедает оладушек, а пурпурные огоньки на плечах Антиоха, наконец замеченные остальными, медленно гасли, будто растворяясь в свете дня.

Фарик, сытый и немного осмелевший, повёл их не по дороге, а по едва заметной тропинке, ведущей в сторону от тракта. Она вилась между заброшенными полосами и вывела к небольшой, убогой ферме. Домик был крошечным, сложенным из неотёсанного камня и глины, с дырявой соломенной крышей. Рядом — такой же ветхий сарай и огромный, ухоженный огород, контрастирующий с общей бедностью.

Из дома, услышав шаги, вышла женщина с напряжённым лицом, изборождённым ранними морщинами и заботой. Увидев Фарика в сопровождении вооружённых незнакомцев, она не испугалась, а нахмурилась, и в её глазах вспыхнула материнская ярость.

— Фарик! Опять шатался где не надо?! Я же говорила — сиди на огороде, пока отца нет! Принесут тебя обратно в ошейнике и синяках, или вообще не принесут!

Её тон был резким, но в нём слышалось не злость хозяина, а отчаянная тревога близкого человека. Фарик потупился, как провинившийся ребёнок.

— Прости, Лена… Они… они не плохие. Монахи.

Лена оценивающе оглядела группу. Её взгляд задержался на Петере с его ношей, на непривычных чертах лиц. Скепсис сменился настороженным любопытством.

— Монахи? Из каких таких?

— Мы следуем в Каберне, — учтиво, но без привычной напыщенности ответил Бенедикт. Он, как и все, уже оценил бедность этого места. — Ваш… Фарик наткнулся на наш привал. Мы накормили его и решили проводить, чтобы убедиться, что он в безопасности.

— А то мало ли кто в лесу шляется, — добавил Андроник, его практичный ум уже искал выгоду из ситуации. — У вас, случаем, бинтов простых не завалялось? Льняных? Наш товарищ ранен, — он кивнул на Кевина на плече у Петера.

Лена смягчилась. Она кивнула и скрылась в доме, вернувшись с небольшим, но чистым рулоном грубого льняного полотна.

— Берите. Денег не надо. За Фарика спасибо, что не тронули. Его и так… — она махнула рукой, не договорив.

Но Фарик, окрылённый их добротой, вдруг выступил вперёд.

— Хозяйка, они добрые! Смотри!

Он сосредоточился, его жёлтые глаза зажглись изнутри слабым, болотным светом. Воздух перед ним затёк рябью, и появилась иллюзия — полупрозрачная фигура молодого человека. Ростом он был намного выше нынешнего Фарика, с зелёной, но со здоровой кожей, обычными чертами лица. На нём была простая крестьянская рубаха. Это был он. Человек.

— Вот каким я был… до того ливня, — прошептал Фарик, и в его голосе прозвучала такая тоска, что даже Антиох отвернулся.

Лена смотрела на призрачный образ, и на её глазах выступили слёзы.

— Перестань, дурак, нервы трепать, — сказала она грубовато, но тронула Фарика за плечо. — И не «фриком» ты был, и не «фрик» теперь. Ты у нас Фарик. И всё.

Бенедикт был потрясён. Не иллюзией — подобное он видел и не раз. А тем, что эта жалкая, изуродованная тварь обладала магией. И использовала её не для выживания или воровства, а чтобы показать утраченное человеческое достоинство. Он молча вытащил из кошеля несколько лауртов — скромную сумму, но для этого места — целое состояние.

— Возьмите, — сказал он, протягивая монеты Лене. — За бинты и… за вашу доброту к нему.

Лена отшатнулась, будто её обожгли раскалённым железом.

— Да что вы! Не надо! Мы не нищие!

— Это не милостыня, — вмешался Антиох, его голос звучал неожиданно мягко. Он понял ход мыслей Бенедикта. — Это плата за будущее. Вы сможете рассказывать о щедрости «Детей Титанов». Рассказывайте, не стесняйтесь. И если сможете — поставьте на краю огорода маленький алтарь, просто камень. Чтобы путники знали: здесь живут добрые люди, и им покровительствует наш культ.

Идея «покровительства» и благодарности сработала. Лена, всё ещё колеблясь, взяла монеты. Её глаза засветились уже не слезами, а надеждой.

— Расскажу! Всем соседям, всем, кто на ярмарку поедет! И камень… да, мы с отцом найдём подходящий! Святилище! — Она посмотрела на них с новым, почти благоговейным уважением. — Спасибо вам, братья. Вы… не такие, как о вашем культе болтают.

Эта последняя фраза больно кольнула Бенедикта, но он лишь кивнул.

Они не стали дожидаться возвращения главы семьи. Покидая ферму, они оглянулись. Нищета была вопиющей. Но в этой нищете теплилась странная, упрямая доброта — к уроду-рабу, которого считали своей семьёй. И надежда, которую они, сами того не желая, посеяли за несколько лауртов и пару добрых слов.

Вернувшись на дорогу, они до сумерек скакали молча. Коней не гнали, перестали торопиться. Картина контрастов давила: уродливый Фарик с магией и человеческой душой; его бедные, но достойные хозяева; обещание строить святилище культу, чей глава только что превратился в чудовище.

— «Не такие, как болтают», — наконец произнёс Бенедикт, и в его голосе звучала горечь. — Если бы она знала…

— Она знает то, что увидела, — перебил Антиох. Его лицо было задумчивым. — Она увидела монахов, которые накормили её «фрика», не тронули его, заплатили за бинты и пообещали покровительство. Для неё это — истина о нашем культе. Возможно, сейчас — единственная.

Он посмотрел на свёрток бинтов в руках Андроника.

— Иногда миссия — не в том, чтобы дойти до великой библиотеки. Иногда — в том, чтобы купить бинты у доброй женщины и дать ей надежду. Даже если у тебя её нет.

Андроник фыркнул, но беззлобно.

— Дешёвая надежда. За пару монет.

— Для них она бесценна, — тихо сказала Сэт. — И для нас, возможно, тоже. Чтобы помнить, зачем вы всё это начали.

Они шли дальше, оставляя позади крошечный островок человечности в море страха и превращений. Огоньки на плечах Антиоха давно погасли, но ощущение, что за ними следят, не исчезло. Только теперь это было чувство не только угрозы, но и странной ответственности. Они несли с собой не просто весть, а искажённое отражение веры, которое для кого-то могло стать единственным светом в темноте.

Глава 22. Мутация Петера.

Спустя ещё пятнадцать дней — петляя, избегая патрулей, иногда разворачиваясь и возвращаясь на маршрут спустя несколько часов, совершенно не торопясь — они достигли леса Нертэй. Листва уже давно опала, кое-где успел выпасть снег, но температура не опускалась ниже минус пяти. Сам лес встретил их глухой, древней тишиной. Воздух был густым от запаха хвои и гниющих листьев. Место для привала выбрали в небольшой естественной котловине, скрытой от посторонних глаз буреломом и высокими лысыми кустами. Решили задержаться на сутки — дать отдых коням, сменить бинты у Кевина, который по-прежнему не приходил в себя, и главное — дать отдых собственным нервам, перегруженным чередой потрясений.

Развели маленький, почти бездымный костёр. Петер снова взял на себя кухню, а остальные расселись вокруг, не в силах сразу заснуть. Тишина между ними была не комфортной, а тягучей, полной невысказанных мыслей.

Бенедикт, разминая усталые ноги, первым нарушил молчание. Он посмотрел на Петера, который аккуратно нарезал какие-то найденные коренья.

— Петер… там, на той ферме. Ты думал остаться. Я это почувствовал. Почему не остался? Там, кажется, к твоим… к аркантам относились бы лучше, чем в Соасе.

Петер не поднял головы, но его пальцы на миг замерли.

— Доброта хозяев — не защита от соседей, — произнёс он своим хриплым, монотонным голосом. — Они защищают Фарика, потому что он их. Свой. Чужого арканта… могли бы и принять из страха, или из жалости. А могли бы и сдать, когда придут сборщики податей или пройдёт слух о «беглом уроде». Там лучше, чем в Соасе. Но «лучше» — не значит «безопасно». С вами… пока что цель есть. Путь. Это лучше, чем сидеть и ждать, когда твою безопасность кто-то нарушит.

Его прагматизм был мрачным, но не лишённым логики. Он предпочёл двигаться в сторону возможной ловушки с группой, чем оставаться в хрупком, иллюзорном покое.

Разговор сам собой повернул к истокам. Андроник, пристально разглядывавший Петера в свете пламени, заметил:

— Ты, кстати, не такой… выдающийся, как некоторые из твоих сородичей, встреченных нами ранее. Ближе к человеку. Если бы не глаза да шерсть с рогами…

Петер наконец поднял взгляд, и в его светящихся зрачках мелькнула тень чего-то похожего на горькую усмешку.

— В Соасе рабов плохо кормят. Превращение требует энергии. Если её нет… тело меняется не полностью. Останавливается на полпути. Я не монстр, но и не человек. Я… недоаркант.

Он сказал это без жалости к себе, как констатацию биологического факта.

Сэт, сидевшая, обхватив колени, вдруг спросила, и в её голосе впервые прозвучала не просто любознательность, а глубокая потребность понять:

— Почему? Почему все их так боятся? Ненавидят? Они же… тоже люди. Были ими… когда-то.

Бенедикт и Антиох переглянулись. Ответ лежал в самых тёмных уголках их прошлой службы.

— Потому что не все превращения проходят… мирно, — начал Бенедикт, его голос стал тише. — Мы видели тех, кого боль и ужас сводили с ума. Они рычали, как звери, крушили всё вокруг, не узнавали родных. Их сила… она могла убить. Иногда приходилось… — он замолчал, сглотнув.

— Приходилось убивать, чтобы защитить других, — холодно закончил за него Антиох. — Это первое. Второе — многие не переживают саму мутацию. Умирают в агонии. И их семьи видят, как сосед, выживший, ходит с новым лицом, и ненавидят его. Видят в нём убийцу их родного человека, разносчика чумы. Страх и горе — плохие советчики.

— Но это же не их вина! — настаивала Сэт, и в её глазах вспыхнуло непонятное ей самой возмущение.

— Большинство людей ненавидит то, чего не понимает, — повторил Бенедикт с горькой мудростью, до которой сам недавно дорос. — И боятся они не только аркантов. Они боятся перемен. Боятся, что завтра это случится с ними. А ненавидеть кого-то проще, чем жить в страхе.

Петер медленно кивнул, подбрасывая щепку в огонь.

— Он прав. И есть… третье. То, о чём не говорят те, кто не прошёл через это. Ты начинаешь ненавидеть сам факт того, что выжил. Каждый день просыпаться в этом теле… это пытка. Боль физическая проходит. Душевная — нет. Некоторые сходят с ума от этого. Или… начинают искать смерти. Провоцируют стражу, нападают на людей, лишь бы те прикончили их поскорее. Это не злоба. Это… отчаяние.

Он помолчал, глядя на пламя.

— А ещё… воспоминания. Они приходят обрывками. Или… накладываются друг на друга. Ты помнишь, как пахал поле в девятом году, и в то же время помнишь, как сражался в железных доспехах под знаменем с драконом, которого никогда не видел. Одно стирает другое. Голова раскалывается. Эфиноры в девятом году вернули память тем, кто родился до Туманных Времён. Но нам, «новорождённым», нам они вернули хаос. Обрывки чужих жизней. Картины, которые не совпадают с этим миром. И ты не знаешь, что из этого правда, а что — бред умирающего мозга.

Его монолог, произнесённый ровным, лишённым эмоций тоном, был ужаснее любой патетики. Он обнажал внутреннюю трагедию, куда более страшную, чем внешнее уродство.

Антиох, слушавший всё это с каменным лицом, наконец прервал тягостную паузу. Его голос прозвучал резко, почти грубо:

— Хватит. Не надо копаться в этих ранах. Рядом с нашим храмом в Пинотаже есть приют. Для таких, как ты. Там помогают. Учат жить с новым телом, успокаивают разум. Там и тебе, Сэт, место найдётся, если захочешь.

Он сказал это как о неизбежном факте, как о решении проблемы. Но в его словах, при всей их практичности, прозвучала и горькая ирония. Он предлагал убежище в логове чудовища, которое этот приют создало. Он говорил о помощи, которую, возможно, оказывали лишь для того, чтобы изучать подопытных, искать «нужную кровь».

Бенедикт, однако, подхватил, стараясь вложить в слова искренность, которой, казалось, уже не осталось:

— Он прав. Послушники… мы… делали всё, что могли. Учили принимать свои новые особенности, помогали с памятью, лечили душевные раны. Чтобы вы не жаждали погибнуть от своей или чьей-либо руки. Чтобы вы нашли в себе силы жить.

Он посмотрел на Петера, а затем на своё отражение в потемневшей воде котелка. Он говорил о прошлом. О том времени, когда он ещё верил, что делает благое дело. Теперь эти слова звучали как эпитафия той, старой вере. Но даже эпитафия могла дать слабую надежду тому, кто в ней отчаянно нуждался. И Петер, медленно кивнув, снова опустил взгляд на костёр, приняв эту надежду — хрупкую, возможно, ложную, но единственную, что у него сейчас была.

Костёр потрескивал. Лес Нертэй хранил своё молчание, будто внимая этой странной исповеди уродства, страха и отчаянной попытки найти опору в мире, где все опоры рушились. Они сидели вокруг огня — монах, потерявший веру; тактик, ведущий свою группу в ловушку; кнурл-прагматик; девушка с провалами в памяти; и аркант, ненавидящий факт своего существования. Объединяло их только одно: дорога вперёд, в темноту, где ждали либо ответы, либо окончательная гибель.

Идея родилась как логичное продолжение их успеха в Анаисе. Если кровь монахов, смешанная с гаокреновым спиртом, помогала «галантам», то, возможно…

— Тебе не обязательно оставаться таким, — осторожно начал Бенедикт, глядя на Петера. — То, что помогло тем… «галантам» в Анаисе… человеческая кровь. Возможно, она сможет… откатить и твои изменения. Хотя бы частично.

Петер замер, его светящиеся глаза пристально уставились на человека. В них не было надежды — лишь глубокая, животная настороженность. Антиох, наблюдавший, внутренне сомневался, но не стал препятствовать. Эксперимент. Опасно, но данные могут быть ценны.

Бенедикт, движимый смесью жалости, вины и отчаянного желания что-то исправить, достал свою походную чарку. Не колеблясь, он провёл лезвием ножа по ладони, сжал кулак и нацедил в чарку голубую струйку. Небольшое количество — несколько глотков.

— Выпей, — сказал он, протягивая чару Петеру. — Может, поможет.

Петер взял чарку, понюхал её содержимое с тем же выражением, с каким дикий зверь нюхает непривычную пищу. Потом одним движением опрокинул всё в горло.

Эффект был ужасающим. Глаза арканта закатились на мгновение, а когда он снова открыл их, зрачки расширились, почти поглотив свечение. Он выпрямился, его движения стали резче, точнее. Он повернулся к Бенедикту, и на его обычно бесстрастном лице застыла гримаса странного, жадного благоговения.

— Брат Бенедикт… — просипел Петер, и его голос стал на удивление вкрадчивым. — Приказывай. Что угодно. За новую порцию… приказывай.

Его хищный, немигающий взгляд был прикован к Бенедикту, вернее, к его руке, с которой ещё сочилась капля крови. Он сделал шаг вперёд.

Андроник, сидевший ближе всех к бесчувственному Кевину, инстинктивно вскочил и встал между аркантом и парнем, широко расставив руки. Его глаза метнулись к лицу Петера, и он увидел там не просто жажду, а что-то первобытное, рабское по отношению к источнику крови.

— Эй, дружище, полегче, — заговорил Андроник, стараясь звучать спокойно, но его голос был натянут как струна. — Крови много не бывает. Давай обсудим, какую работу ты можешь сделать? Периметр проверить, например? А то за нами, говоришь, следили…

Пока он говорил, Антиох и Бенедикт медленно, стараясь не делать резких движений, отступали к лошадям.

— Наркотик, — тихо выдохнул Антиох, его мозг работал на пределе, анализируя каждую деталь поведения Петера. — Чистейший наркотик. Вызывает мгновенную зависимость, подчинение… и обострение хищных инстинктов.

— Титаны… что же мы наделали? — прошептал Бенедикт, с ужасом глядя на своего «пациента».

Андроник продолжал болтать, отвлекая Петера, который теперь слушал его лишь вполуха, постоянно поглядывая на Бенедикта.

Человек, собрав волю в кулак, сделал шаг вперёд. Его голос дрожал, но прозвучал властно:

— Петер! Отойди от лагеря! Стань там, — он указал на опушку, — и вознеси хвалу Титанам! Молись, пока не усмиришь свои… желания!

Приказ, отданный «источником», подействовал мгновенно. Петер склонил голову в покорном кивке.

— Как прикажешь… — пробормотал он и, шатаясь, как пьяный, отошёл на указанное место.

Он поднял лицо к звёздам, его губы беззвучно шевелились. Но время от времени его взгляд, полный мучительной жажды, возвращался к группе. И однажды, встретившись взглядом с Антиохом, он прошептал так, что все услышали:

— Нуррин… твоя кровь пахнет… почти как человеческая. Но… с дымком. Интересно…

Ледяная струя страха пробежала по спине Антиоха. Его кровь тоже была приманкой.

— Что же делать? — в ужасе спросила Сэт, впервые за вечер выглядевшая по-настоящему испуганной. — Он… он не отцепится теперь.

Девушка сделала паузу, выдохнула и осмотрела остальных.

— Мою кровь, — предложила она, протягивая руку. — Может, моя…

— Нет! — резко оборвал Антиох. — Ты «воскресла». Мы не знаем, что было в тех болотах. Твоя кровь может сделать ещё хуже. Нельзя.

Бенедикт, бледный как смерть, обвёл взглядом всех. Его взгляд упал на Андроника, который всё ещё стоял на страже, но уже с выражением глубокой озабоченности на лице.

— Андроник… — голос Бенедикта сорвался. — Ты… кнурл. Твоя кровь… возможно, она не вызовет такой реакции. Или вызовет, но другую. Мы должны попробовать. Надо его… «переключить» с человеческой крови.

Андроник долго смотрел на молящегося Петера, на его спину, напряжённую от сдерживаемого импульса. Потом вздохнул. В его глазах не было страха, лишь усталая решимость и доля цинизма.

— Ладно. Эксперимент так эксперимент. Только… давайте по-умному. Чтобы не пришлось мне потом за ним бегать, как за пьяным ребёнком.

Он полез в свою бездонную сумку и вытащил литровую железную кастрюльку, а затем — ту самую фляжку с гаокреновым спиртом, припасённую «на всякий случай». Фляжка была почти полной.

— Так… логика подсказывает, что разбавленную выпить проще, чем чистую, — пробормотал он себе под нос. Сначала он отхлебнул из фляжки сам — для храбрости или для обеззараживания, потом вылил около половины спирта в кастрюлю. — Полкастрюли, — решил он.

— Держите, — сказал кнурл Бенедикту, передавая фляжку. Потом взял свой острый, как бритва, нож. Он глубоко вздохнул, приставил лезвие к внутренней стороне левого предплечья… и провёл.

Боль была острой, но ожидаемой. Однако волнение, страх и, возможно, эффект только что выпитого спирта сыграли с ним злую шутку. Рука дрогнула. Разрез получился глубже и длиннее, чем он планировал. Пурпурная кровь хлынула мощной струёй прямо в кастрюлю, с громким плеском смешиваясь с спиртом.

И тут случилось непредвиденное. От боли, того же волнения и выпитого спирта его внутренняя магия, обычно такая контролируемая, вырвалась наружу. Он неосознанно пожелал, чтобы жидкость нагрелась, чтобы рана прижглась. И по краю кастрюли, которую он держал в правой руке, пробежали алые язычки пламени. Оно было мгновенным, но мощным. Железо раскалилось докрасна за секунды. Спирт с кровью внутри взбугрился и громко закипел, едкий пар ударил в нос, а пена стала подниматься к самым краям, угрожая выплеснуться и поджечь всё вокруг.

— Андроник! — закричал Антиох, бросаясь вперёд.

Было уже поздно. Кнурл, увидев бурлящую у него в руках смесь и почувствовав головокружение от потери крови, выпустил кастрюлю из ослабевших пальцев. Она с грохотом упала на землю, обжигающая жидкость выплеснулась на мох, зашипев. Андроник пошатнулся. Его лицо стало белым как мел. Он успел лишь невнятно пробормотать: «Вот… проклятье…» — прежде чем глаза его закатились, и он рухнул на землю рядом с Кевином.

Последующие минуты были хаосом. Бенедикт и Антиох, забыв про Петера, бросились к другу. Антиох сорвал с себя пояс и наложил жгут выше локтя, а Бенедикт, дрожащими руками, засыпал глубокий порез остатками целебного бальзама и намотал на него почти все бинты, купленные у Лены. Кровотечение, наконец, остановилось, но земля вокруг была тёмной и липкой.

Сэт, побледнев, придвинулась к двум бесчувственным телам — Кевину и теперь ещё и Андронику. Она положила руку на лоб кнурла — он горел. Девушка молча сняла с себя плащ и укрыла обоих.

На опушке, Петер, привлечённый запахом горелой крови, спирта и шумом, медленно обернулся. Его расширенные зрачки скользнули по окровавленной земле, по бледному лицу Андроника, по суетящимся монахам. На его лице не было прежней хищной жадности. Было что-то иное — смятение, а может, и проблеск ужаса перед тем, что он сам натворил и что из-за него произошло. Он не двинулся с места, продолжая стоять как вкопанный, но теперь его молитва, если она ещё продолжалась, была обращена не к Титанам, а куда-то вглубь самого себя, в пустоту, где только что зародился новый, страшный голод.

Их было уже двое, лежачих. И один стоящий на грани, чья природа только что открылась им с самой ужасной стороны. Надежда, что была у них час назад, обратилась в пепел и кровь. А впереди была только долгая, тёмная ночь в лесу Нертэй и страх перед тем, что будет, когда взойдёт солнце.

Бенедикт, видя, как страдает Андроник из-за своей неудачи, а кастрюля с драгоценной и опасной смесью валяется на земле, действовал на инстинктах. Он указал на неё Петеру, всё ещё стоявшему в трансе на опушке.

— Пей! Выпей это! — выкрикнул он, больше от отчаяния, чем от расчёта.

Для Петера, чей разум был затуманен наркотической зависимостью от человеческой крови, это прозвучало как приказ хозяина. Не колеблясь, он подошёл, поднял ещё тёплую, дымящуюся кастрюлю и залпом выпил её до дна — кипящую кровь, спирт, пепел и грязь.

На мгновение ему показалось, что стало легче. Жажда, направленная на Бенедикта, притупилась, сменившись странным, тяжёлым жаром во всём теле. Он послушно вернулся на место и продолжил своё бессмысленное бормотание. Но вскоре начался кашель — сухой, раздирающий. Затем тело свела первая судорога. Мышцы спины и ног напряглись так, что он мог бы переломить берёзовую жердь. Он скрючился, издав хриплый стон, потом неестественно выгнулся назад, копыта впиваясь в землю. Это продолжалось недолго, но было ужасающе.

Когда Петер, наконец, рухнул на землю, монахи осторожно подошли. Первое, что они увидели — его глаза. Тусклое свечение погасло, уступив место глубокому, чистому аметистовому цвету, точь-в-точь как у Андроника. Он смотрел сквозь них, не видя, губы шевелились без звука. Потом его снова скрутило, и на этот раз конвульсии не прекращались.

— Смотрите! — прошептал Бенедикт, и в его голосе, сквозь ужас, прорвалась дикая, иррациональная надежда. — Рога… они… трескаются. Отваливаются!

Действительно костяные наросты на лбу Петера покрылись сетью трещин и отпали, как сухая глина. Конвульсии усиливались, и с каждым новым спазмом из его тела выбивались клочья короткой, жёсткой шерсти, обнажая гладкую, тёмную кожу под ней.

Когда Петер пришёл в относительное сознание, это было хуже конвульсий. Он взвыл — низко, протяжно, по-звериному — и вцепился руками в свою меняющуюся челюсть, ноги судорожно подгибались, копыта рыли землю.

Антиох и Сэт синхронно сконцентрировались. Волны магии духа — холодной, успокаивающей, внушающей иллюзию отсутствия боли — обрушились на сознание арканта. Тело его немного обмякло, но руки так и не отпускали челюсть, будто кости грозились вывернуться наружу.

Бенедикт, стиснув зубы, попытался проникнуть в его мысли, чтобы понять, что происходит. Но вместо мыслей его накрыла волна чистой, неописуемой агонии. Он ахнул и отшатнулся, бледный как полотно, его собственные руки задрожали так, что он не смог бы удержать перо.

— Ноги… челюсть… — он выдохнул, с трудом переводя дух. — Ломаются… и срастаются по-новому… заново…

Андроник пришёл в себя как раз в момент нового приступа Петера. Он метнулся к подопытному, увидел аметистовые глаза арканта и услышал его стон. На лице кнурла отразилась мука вины.

— Вот проклятье… вот я идиот… — прошептал он хрипло. — Вино… остатки вина в моей сумке… может, притупит…

Антиох, не теряя времени, вытащил почти пустую кожаную флягу. Ему и Бенедикту с трудом удалось оторвать руки Петера от лица. Нуррин зажал ему нос и влил остатки креплёного вина в горло. В этот момент он заметил, что морда арканта уже не так выдаётся вперёд, черты стали… мягче.

Петер захлебнулся, изо рта у него вырвалась кровавая пена, смешанная с вином. Они едва удержали его, не дав захлебнуться насмерть. А Сэт, не отрываясь, продолжала своё гипнотическое бормотание, вбивая в его разум одну идею: «Не больно. Спокойно. Спи».

Постепенно, общими усилиями, волны боли отступили до терпимого уровня. Петер просто лежал, прерывисто дыша, его тело вздрагивало уже не от спазмов, а от истощения. Бенедикту, который всё ещё чувствовал эхо агонии, вручили бутыль с остатками вина, куда Андроник, слабой рукой, добавил пару капель своего спирта «для крепости». Человек залпом осушил её, и дрожь в руках наконец прекратилась.

Оставив Петера на траве под присмотром Сэт, трое мужчин вернулись к едва тлевшему костру. Ночь была глубока и уже по-зимнему холодна. Усталость валила с ног, но спать не хотелось — волнение и шок всё ещё гуляли по жилам.

— Этот спирт… гаокреновый, — тихо начал Андроник, его лицо было серым от потери крови. — Он из растения. Гаокерен. Растёт на болотах. Ты, Антиох, природу чувствуешь. Может… может, сможешь его вырастить? Хоть травинку? Чтобы… ну, на случай, если ему опять станет плохо. Или нам.

Антиох, обычно скептичный, на этот раз лишь кивнул. Он закрыл глаза, уронил ладони на покрытую талым снегом землю у костра. Он искал… не зная что. Отзвук той странной, горькой силы, что была в спирте.

Сэт, видя его напряжение, опустилась рядом и воткнула пальцы в грунт. Её магия была примитивнее, грубее — она просто разрыхлила, сделала землю мягкой, податливой, полной скрытых сил.

И случилось чудо. Из земли у костра, там, где пролилась кровь Андроника и вылился спирт, проклюнулся тонкий, сизый росток. Он тянулся к лунному свету с неестественной, пугающей скоростью, выпуская стебель.

Бенедикт, ещё не оправившийся от вина и боли, не стал ждать. Он наклонился и впился зубами в первый сочный побег. Вкус был ужасен — горький, едкий, с оттенком железа и пепла. Но почти мгновенно по телу разлилось тепло, а напряжение стало уходить.

Стебель, будто чувствуя атаку, потянулся в сторону — прямо к лицу Сэт. Та, не моргнув глазом, поймала его губами и откусила кусок. Жевала с тем же бесстрастным видом, с каким делала всё. Рост растения тут же прекратился — его сила, казалось, перешла в того, кто его потребил.

Антиох, видя это, начал быстро срезать стебли ножом, собирая странный урожай. Андроник, превозмогая слабость, тоже дотянулся и оторвал кусок, пожевал, скривившись. Петеру, который лежал без движения, просто влили в глотку остатки спирта из фляжки.

В этот момент аркант приоткрыл глаза. Аметистовые, бездонные, как у кнурла. Андроник, встретившись с ним взглядом, вздрогнул. Он видел в них не просто цвет — в них отражалась часть его собственной сущности, теперь навсегда вплавленная в этого несчастного.

— Кажется… он стал меньше, — неуверенно произнёс Бенедикт, присматриваясь к лежащей фигуре. — Но… не уверен. Ночь, тени…

Перед самым рассветом, когда силы окончательно покинули их, они сварили на том же костре простой суп из сушёных грибов, купленных ещё в Соасе. Грибы, как выяснилось, были не совсем обычными. Или гаокерен вступил с ними в реакцию.

Суп вызвал лёгкие, но яркие видения.

Бенедикт увидел Титана. Не великана из легенд, а существо из света и теней, которое смотрело на него с бездонной, нечеловеческой печалью. Оно не говорило, лишь протягивало руку, и в ладони его таял, как снег, маленький храм Пинотажа.

Антиох увидел отца. Не воспоминание, а именно его — седого нуррина в дорожном плаще. Отец стоял у дороги, спиной к нему, и смотрел в сторону Чёрных гор. Потом обернулся, и на его лице не было ни гнева, ни любви. Только вопрос. Беззвучный, но оглушительный: «Зачем?»

Сэт… её лицо в свете костра оставалось непроницаемым. Но глаза расширились, зрачки поглотили радужку. Что она увидела? Прошлое ли, поглощённое болотами? Будущее? Или нечто, не имеющее названия на человеческом языке? Она не сказала ни слова, лишь крепче сжала колени руками.

Петер спал тяжёлым, беспробудным сном, его новое, гладкое лицо было искажено гримасой, застывшей между болью и облегчением. Он определённо стал меньше, и его черты теперь напоминали странный, болезненный гибрид арканта и кнурла.

Они уснули там же, у потухшего костра, под сенью древнего леса Нертэй — маленькая группа изувеченных душ, связанных теперь не только общей целью, но и общей кровью, общей болью и странной, галлюциногенной ночью, которая стёрла ещё немного границ между тем, кем они были, и тем, кем становились.

Солнце стояло высоко, пробиваясь сквозь хвою частоколом косых лучей. Холод стал более заметным, все укутались и свернулись калачиком, подтягиваясь инстинктивно друг к другу. Только разбудило их не это. На ноги их поднял их крик. Это не был стон боли — это был чистый, первобытный испуг.

— Где шерсть?! Где рога?! — голос Петера, всё ещё хриплый, но лишённый прежней монотонности, звучал почти истерично. Он сидел, скрестив ноги, и обеими руками ощупывал своё лицо — гладкое, без рогов, с твёрдым, но уже явно очерченным подбородком и скулами. — Что с моим лицом? Я… я человек?

Он посмотрел на свои руки — тёмно-смуглые, с короткими, крепкими пальцами, без когтей. Они всё ещё были крупнее человеческих, но форма изменилась. Он вскочил на ноги, и уже не на копыта, а на что-то среднее между копытом и стопой, и зашатался, непривычно оценивая новый, более низкий центр тяжести. Он был всё ещё высок, но уже не гигантом — ростом примерно с человека, всё ещё на голову выше Андроника.

Антиох и Бенедикт, проснувшиеся мгновенно, поднялись. Антиох, с характерным ледяным спокойствием, просто указал пальцем вокруг.

— Шерсть — там. Рога — вот, — он пнул ногой один из отвалившихся накануне костяных осколков. — А человеком ты не стал. Посмотри на кожу. И на рост.

Петер послушно посмотрел на свою руку, затем на руку Андроника, который, бледный и ослабевший, но уже бодрствующий, молча протянул свою для сравнения. Кожа Петера была темнее, почти как у старого дуба, в то время как у Андроника — цвет загорелой глины с медным отливом.

— Ты теперь кнурл, — констатировал Антиох, и в его голосе прозвучала странная смесь усталости и… удовлетворения. Эксперимент, пусть и чудовищный, дал результат. Пугающий, непредсказуемый, но результат.

Наступила тягостная пауза. Что сказать существу, которое за одну ночь сменило вид? Как себя вести? Бенедикт молчал, переваривая чудовищность произошедшего — они не просто помогли, они пересоздали разумное существо. Сэт, не глядя ни на кого, методично раздувала костёр, будто в этом рутинном действии можно было найти точку опоры. Андроник и Петер просто смотрели друг на друга, как два далёких сводных брата, пытающиеся найти общие черты.

Антиох, видя всеобщий ступор, попытался вернуть ситуацию в хоть какое-то русло. Его шутки были плоскими, почти рефлекторными.

— Ну что, брат Петер, теперь ты официально наш наземный тягловый скот. Без обид. Копыта ещё остались — вспашешь нам поле, если что.

Бенедикт, поймав его взгляд, неуверенно ухмыльнулся:

— Зато рога не цепляются за низкие ветки. Удобно в лесу.

Их попытки были жалкими, но они разрядили напряжение. Сырок, вернувшийся с утренней разведки, с характерной для ротфэлов бесцеремонностью спикировал и уселся прямо на голову Петеру, принявшись чистить перья. Этот абсурдный жест заставил бывшего арканта на секунду застыть, а потом неловко потянуться рукой к птице, как бы проверяя, реально ли это.

Петер, немного успокоившись, съел остатки вчерашнего грибного супа. Галлюцинации накрыли его — бледные тени, дрожащий воздух, — но он смотрел на них с отстранённым любопытством, понимая их природу. Его разум, казалось, прояснился, избавившись от тумана боли и отчаяния.

Андроник, наблюдавший за ним, решился на эксперимент. Он подозвал Петера.

— Смотри. Кнурлы… мы кое-что можем. — Он сосредоточился, и на его ладони вспыхнуло крошечное, но ослепительно яркое золотое пламя. Оно не жгло его кожу, а будто танцевало на ней. — Золотое пламя. Управление огнём в крови. Я, честно говоря, не мастер, но основы…

Он сдул пламя с ладони, и оно, шипя, погасло в воздухе. Потом, сделав глубокий вдох, кнурл выдохнул короткую, ослабевшую струйку того же золотого огня. После этого он тяжело опустился у костра, лицо покрылось испариной.

— Силы… много отнимает. Не привык.

Петер смотрел, заворожённый. Потом повторил движение рукой. Сначала неуверенно, но вскоре на его собственной ладони тоже вспыхнуло золотое пламя — чуть тусклее, менее контролируемое, но то самое.

— Получается, — прошептал он с изумлением. Затем попытался повторить дыхание. У него не вышло выпустить струю, но из его рта с хрипом вырвался небольшой, хаотичный огненный шар, который, описав дугу, упал в костёр и ярко вспыхнул.

Лицо Андроника озарилось смесью триумфа и ужаса.

— Видишь? Ты…

Но Петер, не дав ему договорить, поднял руку уже в другом жесте. Его взгляд стал остекленевшим, и Бенедикт почувствовал знакомое, холодное прикосновение к своим мыслям. Магия духа. Петер и ею владел. Он неосознанно продемонстрировал это, проверяя границы своего нового «я».

Андроник отпрянул, его первоначальная уверенность сменилась глубоким сомнением.

— Стой… стой. Магия духа — это гибридная или человеческая сила… или… аркантская, как у Дюрсо. Кнурлы так не могут. Значит… ты не полноценный кнурл. Ты… гибрид. Что-то новое.

Бенедикт вмешался, пытаясь как-то систематизировать хаос:

— Но он получил твою кровь, Андроник! Кнурлианскую! И мою, человеческую! Может, в нём смешалось? Тело приняло кнурлианскую форму, потому что её было больше… или она была сильнее? Но способности остались от прежней природы и… от нашей крови тоже?

— Это алхимический кошмар, а не биология, — мрачно заключил Антиох. — Мы смешали кровь человека, арканта и кнурла, подогрели магией и отчаянием. Получили… Петера. Уникальный экземпляр. Спорить, кто он теперь, — всё равно что спорить, огонь — это тепло или свет. Он и то, и другое.

Спор зашёл в тупик. Андроник, прижимая руку к перевязанной ране, смотрел на Петера со сложной смесью отвращения, вины и какого-то болезненного родства. Он не мог принять его как сородича. Остальные же, не будучи кнурлами, видели более очевидные изменения: новый цвет кожи, новый рост, контроль над огнём. Для них Петер стал «почти кнурлом» — достаточно, чтобы считать трансформацию успешной, и достаточно странным, чтобы продолжать бояться.

Кевин всё это время лежал неподвижно, вне диспута. Петер, закончив свою демонстрацию, молча уставился на новые руки, сжимая и разжимая кулаки, будто пытаясь ощутить в них память о копытах и когтях. Он не был ни аркантом, ни кнурлом, ни человеком. Он был Петером. Изгнанником из одного вида и непринятым в другой. Его путешествие продолжалось, но теперь он нёс в себе не только память о боли, но и груз новой, неопределённой природы. И единственные, кто был рядом — это такая же группа потерянных душ, не знавших, что с ним делать.

Глава 23. Переправа.

Сэт, с привычной для неё практичной безэмоциональностью, разогрела остатки того самого грибного супа. Она приподняла голову Кевина и, не церемонясь, стала вливать ему в горло тёплую жижу, ложка за ложкой. Парень рефлекторно глотал, но глаза не открывал.

— После такого зелья он, пожалуй, до Каберне проспит, — заметил Андроник, стараясь звучать легко, но его взгляд на Кевина был обеспокоенным. — И хорошо. Меньше проблем.

Сэт, закончив кормление, на мгновение приложила пальцы к его вискам. Её брови чуть дрогнули.

— Он слышит, — тихо сказала она. — Часть наших разговоров. Видит… сон. Про… сову. Ту самую.

Она имела в виду бредни старого юродивого из Пинотажа. Абсурдный образ вдруг обрёл пугающую конкретность, став частью кошмара травмированного сознания.

Однако, когда Бенедикт проверил пульс и лоб парня, его лицо стало серьёзным.

— Ему хуже. Лихорадка. Может, пока мы спали, его что-то укусило? Какие-нибудь лесные твари? Или… инфекция от ожогов пошла?

Они не смогли найти явных следов укусов, но тревога поселилась в лагере прочнее. Теперь у них было два уязвимых члена группы: один в забытьи от огня и стыда, другой в шоке — от алхимического эксперимента. И оба были обузой.

Собирая вещи, Андроник развернул очередную часть карты его матери, сверяясь с маршрутом. Другие члены группы обычно не заглядывали в неё, потому что путь вырисовывался сам собой, независимо от них. В этот же раз Бенедикт и Антиох заглянули через могучие плечи кнурла. Они заметили заботливо проложенный безопасный маршрут через лес Нертэй. По пути было несколько лесных деревень. Разгорелся с новой силой спор — заглядывать в них или нет?

— Можем зайти, — неопределённо сказал Бенедикт. — Узнать новости. Может, пополнить припасы…

— И привлечь внимание, — немедленно парировал Антиох. — Спросят про Кевина. Увидят Петера — нового, странного. Начнутся перешёптывания. А если слухи о Дюрсо уже долетели… Нас могут связать с «ересью из Пинотажа». Нет. Мы и так похожи на передвижной зверинец и лазарет.

— Но миссия… — начал было Бенедикт, но сам запнулся. — Какая теперь у нас миссия? Нести веру храма, настоятель которого превратился в рогатого деспота?

— Наша миссия сейчас — добраться до Каберне живыми и с минимумом шума, — резюмировал Андроник. — Каждая деревня — это риск. Риск вопросов, риск доноса, риск, что Кевину станет совсем плохо и ему нужен будет знахарь, который начнёт лечить и спрашивать. Мы не знаем, какие «открытия» нас там ждут. Вероятно, новые проблемы.

На том и порешили. Монахи, Сэт и Петер с Кевином начали пробираться осторожно, по лесным тропам. Изредка останавливались на привалы и сверялись с картой, чтобы быть как можно дальше от поселений, но и не сбиться с маршрута при этом. Ориентиров было достаточно — странной формы холмы и деревья, сами деревни, укромные пещеры. Путь оказался на редкость безопасным, но длинным, из-за излишней осторожности. Андроник считал сутки, поэтому они точно знали, что вышли из леса на тридцать седьмой день Яродана.

Оказавшись за пределами леса, группа вышла на развилку, где одна дорога вела к ближайшему селению, а другая — прямо к паромной переправе, колебаний не было. Молча, по одному, их маленький караван свернул на ту, что вела к реке. Желание поскорее оставить за спиной Антарианские земли, пересечь водную преграду и ступить на путь к храму-загадке перевесило всё. Сырок летел чуть впереди, оглядываясь и сверяясь с темпом своих хозяев.

Дорога петляла среди пологих холмов, и однообразный стук копыт по земле вновь развязал языки. Тема была неизбежной.

— Так кто же он? — снова спросил Бенедикт, кивнув на Петера, который ехал чуть поодаль, молчаливый и сосредоточенный на своих новых ощущениях.

— Кнурл, — упрямо повторил Антиох. — Огонь показал. Рост, кожа.

— Аркант, — так же упрямо стоял на своём Андроник. — Магия духа осталась. Ни один чистокровный кнурл так не может. Он… мутант. Помесь. Диковинка.

Сэт слушала, не вмешиваясь. Петер же, обернувшись, произнёс своим новым, более звучным голосом:

— Я — Петер. Этого пока достаточно. Аркантом быть — больно и стыдно. Кнурлом быть… не знаю. Но огонь в руках держать… это хорошо. Это тепло, а не боль.

Его слова, простые и честные, на время прекратили спор. Он не вписывался в их категории, и, возможно, это было к лучшему. В мире, где границы между видами рушились, быть «просто Петером» могло оказаться самой надёжной позицией.

Переправа встретила их не пустым причалом, а деловитой фигурой мужчины средних лет. Он починял сеть, но взгляд его был острым и оценивающим. Одежда была простой, но крепкой, пропитанной запахом реки и рыбы.

— Давно не было путников, — сказал он, не отрываясь от работы. — Особенно таких… разношёрстных. Куда путь держите?

Они объяснили, что им на восточный берег Безграни. Паромщик кивнул:

— Перевезу. Но предупреждаю — с деревенскими я не вожусь. Только до середины реки на рыбалку вывожу, да и то редко. Свои дела у них, свои у меня.

— А как вы рыбу ловите? — спросил Андроник, окидывая взглядом причал и не видя ни одной удочки или сети, кроме той, что была в руках мужчины.

Паромщик усмехнулся и, не вставая, протянул руку к воде. Пальцы его совершили лёгкое, закручивающее движение. Вода у самого берега вздыбилась, образовав небольшой, плотный водоворот, из которого на снег выплеснулась крупная рыбина. Он повторил жест — ещё одна.

— Благословение, — сказал он просто, вытирая руку о штаны. — С рождения. Сколько помню себя — уже так умел. Потому и живу тут. С рекой мы… понимаем друг друга.

Слова «благословение» и «с рождения» задели что-то в монахах. Антиох обменялся взглядом с Бенедиктом.

— Мы — братья культа «Детей Титанов», — осторожно начал Бенедикт. — Следуем в храм Каберне, на восточном берегу. Слышали, он подвергался нападениям.

Паромщик перестал улыбаться. Он внимательно посмотрел на них, на их одеяния, на амулеты.

— Слыхал про вас. И про гринхов слышал. — Его голос стал серьёзнее. — Держитесь вдоль берега и идите на север. К границе Нэйлира не суйтесь без крайней нужды. Нуррины… у них своих проблем хватает, а чужих монахов им не надо. Особенно сейчас.

Когда дело дошло до оплаты, Антиох высыпал в протянутую ладонь несколько нуррианских гларов. Монеты были редкими и ценными в этих краях.

Паромщик замер, перебирая их с неожиданным, профессиональным интересом.

— Глары… — пробормотал он. — Редкость. Только нуррины да богатые купцы из приграничных городов могут их себе позволить. — Он поднял взгляд на Антиоха, потом на всю группу. — Вы вторые за неделю, кто так щедро платит. Несколько дней назад тоже перевозил… компанию. Не монахов. Охотников, что ли. Заплатили гларами, не торговались. Тоже на тот берег.

Эта информация повисла в воздухе, густая, как речной туман.

Бенедикт, желая понять масштаб бедности, спросил:

— А местные… деревни… чем платят?

Паромщик фыркнул:

— Жалами, если вообще платят. Кое-как наскребут, да яйцами и овощами дополнят. У них толком ничего нет. Все крепостные, а то и рабы. Что вырастят на клочке земли, тем и живут. Продадут на ярмарке излишки за жалы — вот и все их деньги. Да и уйти-то им некуда — закон не велит. Не положено им по рекам на паромах кататься. Потому я с ними редко связываюсь.

Его слова нарисовали мрачную картину безнадёжности, контрастирующую с его собственным вольным, хоть и одиноким, существованием.

Погрузка на широкий, неуклюжий паром прошла в напряжённом молчании. Когда они отчалили, паромщик встал на корме, даже не прикасаясь к веслу. Он просто смотрел на воду, сложив руки, и река вокруг парома… замерла, а потом потекла в нужном ему направлении, мягко подталкивая судно к противоположному берегу. Это было тонкое, мощное и абсолютно беззвучное владение магией воды.

На середине реки, глядя на играющую в лучах солнца воду, Сэт не выдержала. Она опустила руку за борт, и её пальцы, казалось, нащупали невидимые нити течения. Рыба, шевельнувшаяся рядом, вдруг сама выпрыгнула из воды и шлёпнулась на палубу. Бенедикт, который по пути раскрыл магию духа, тоже попытался повторить — у него получилось с третьей попытки, рыбина была меньше, но он сиял от гордости. Антиох, чья магия была связана с духом и природой, подошёл к делу аналитически: он не притягивал рыбу, а создавал в воде иллюзию косяка планктона, заманивая добычу в ловушку из настоящих водорослей, которую потом вытащил.

Андроник только качал головой, бережно придерживая свою перевязанную руку:

— Мои стихии — огонь и земля. Рыбу я только испепелю или раздавлю.

Петер попробовал сосредоточиться, но его новая, хаотичная природа не слушалась. Вода вокруг его пальцев лишь слегка замутилась, но никакой рыбы не последовало. Он сжал кулаки, разочарованный.

Кевин, тем временем, лежал на сложенных плащах, его лицо пылало. Они смачивали ему лоб и губы водой, но это помогало мало. Лихорадка крепко держала его в своих тисках.

Восточный берег Безграни встретил их низкими, поросшими ивняком берегами и густым, но более светлым лесом, уходящим на три стороны света — север, восток и юг. Воздух пах иначе — меньше пыли дорог и больше хвои.

Попрощавшись с паромщиком, который лишь кивнул на прощание и направил своё судно обратно, они отошли от воды и устроили привал на небольшой поляне в сотне шагов от берега. Усталость навалилась на всех сразу.

Сырок, который всю дорогу бесцеремонно использовал голову Петера как удобный насест, наконец взмыл в воздух и скрылся в кронах деревьев. Он отправился на разведку, совмещённую с охотой.

Они молча развели костёр, почистили пойманную рыбу. Бенедикт первым нарушил тишину, глядя на Петера, который осторожно ощупывал своё новое лицо:

— Вторые за неделю, кто платит гларами… Кто эти охотники? И за кем они охотятся на этом берегу?

— Возможно, за нами, — тихо сказал Антиох, подбрасывая в огонь щепку. — Или за теми, кто в Каберне. Или… за кем-то ещё. Но они уже здесь. И у них есть преимущество.

Они сидели у костра на незнакомом берегу, с тяжело больным мальцом, с тайной за спиной и тайной впереди. Река Безгрань осталась позади, но ощущение, что они переплыли из одной беды в другую, лишь усилилось. Путь на север вдоль берега, мимо чужих границ и враждебных лесов, казался теперь не просто дорогой, а бегством с поля боя, на которое они уже опоздали.

Антиох воспользовался магией, чтобы соорудить ледяные блоки из снега. Из этих блоков они возвели вокруг костра заметное, но надёжное укрытие. На страже их сна остался только вернувшийся Сырок, все остальные легли спать.

Утро на восточном берегу было туманным и сырым. Первым проснулся Андроник — его беспокоила рана, и не только физическая. Он сразу почувствовал неестественную тишину. Костёр давно потух, Петер спал, свернувшись калачиком, на нём дремал Сырок, Кевин лежал неподвижно, а место Сэт у потухшего очага было пусто. Её плащ, лютня, даже её скромный свёрток — всё исчезло. Выглядело так, словно она замёрзла, проснулась, оделась и вышла на разведку. Только кнурла пронизывала тревога, а не колючий холод.

— Проснитесь, — его голос, обычно такой насмешливый, прозвучал резко и тревожно. — Сэт нет.

Бенедикт и Антиох вскочили мгновенно. Нуррин, не теряя времени, закрыл глаза, пытаясь протянуть щупальца своей магии духа в округу, ища знакомый, тихий узор мыслей Сэт. Ничего. Лишь пустота, прерываемая смутным беспокойством Петера и бредом Кевина.

— Она не могла просто уйти, — пробормотал Бенедикт, уже на коленях у её лежанки. Он водил руками над смятыми листьями и мхом, как бы ощупывая воздух. — Ни за что бы не бросила нас…

Он прикоснулся ладонью к тому месту, где должна была лежать её голова. И вдруг вскрикнул, отдёрнув руку, как от огня. Перед его внутренним взором промелькнул образ: темнота, ледяной ветер, проснувшаяся и вышедшая Сэт, а потом чьи-то крупные, волосатые руки, схватившие её снаружи. Обрывок. Воспоминание, вплавленное в само место её сна.

— Её взяли! — выдохнул он. — Она вышла на разведку из нашего укрытия! Кто-то схватил её у выхода!

Андроник, тем временем, уже всматривался в снег. Он нашёл их — огромные, глубокие отпечатки босых ног с широкими пальцами. Они вели от выхода в лес. Но через несколько шагов следы обрывались, а дальше… ветки были аккуратно отодвинуты, снег прикопан, но так, словно старались минимизировать признаки. Наспех, но профессионально заметённая тропа.

— Не она ушла. Её унесли, — мрачно констатировал Андроник. — И замели следы. Но первые шаги… они были поспешными. Не успели замести.

Они двинулись дальше, оружие было наготове. Тропа вела вглубь леса, к старой, заброшенной волчьей колее. И не доходя до неё, в небольшой ложбине, они наткнулись на него.

Тело лежало навзничь. Это был гринх — зеленокожий великан, вдвое шире в плечах, чем Бенедикт, с красными, затуманенными смертью глазами и слегка заострёнными ушами. Но это был не молодой воин. Лицо его было покрыто глубокими морщинами, кожа обвисла, редкие седые волосы торчали клочьями. Он выглядел так, будто умер от крайней старости за одну ночь. Рядом валялись два изящных, явно нуррианских клинка в простых ножнах, а на теле — грубая, но прочная меховая броня.

Бенедикт, осторожно приблизившись, осмотрел тело. Не было ран, признаков борьбы.

— Он… состарился. Мгновенно. Словно прожил сотню лет за секунду. Это… магия времени.

Антиох, игнорируя отвращение, принялся обыскивать подсумки на поясе гринха. Среди прочего мусора его пальцы нащупали грубый, но узнаваемый клочок ткани. Он вытащил его. Это был обрывок мантии темно-синего цвета с вышитым по краю серебряным узором — изображающим лики титанов. Герб «Детей Титанов» тоже нашёлся, только был порван.

— Он не простой разбойник, — тихо сказал Антиох, разглядывая трофей. — Или был не простым. Этот обрывок… он мог быть трофеем. А мог быть знаком.

Дальше следы обрывались начисто. Снег у колеи был будто выглажена невидимой рукой — ни отпечатков, ни сломанных веток.

— Значит, его приспешники были аккуратнее, — заключил нуррин, вставая. — Этот принёс её сюда, к месту передачи. Она испугалась, инстинктивно ударила его своей магией… состарила до смерти. А те, кто ждал, вырубили её и замели следы. Профессионалы.

— Или у них свой маг, — добавил Андроник, пожимая плечами. — Но зачем? Чтобы выкуп у нас просить? У нас нет денег. Разве что… — его взгляд упал на Петера, который настороженно наблюдал со стороны.

— Чтобы использовать её магию, — мрачно сказал Бенедикт. — Время… это полезная сила. Можно состарить врага. Можно… ускорить рост растений, вызревание зелий, ржавление замков. Гринхи… они не самые развитые, но хитрые. Если узнали, что она может такое…

Антиох снова попытался прощупать округу магией духа, но снова наткнулся на глухую стену. Ни страха, ни боли, ни даже мыслей Сэт.

— Они уже далеко. Или у них есть защита от такого чтения. В любом случае, идти напролом вслепую — смерти подобно.

Молча, с тяжёлым сердцем, они вернулись в лагерь. Петер, увидев их лица, всё понял без слов. Он лишь опустил голову.

Они сидели у холодного очага, глядя на пустое место Сэт. Они потеряли не просто спутницу. Они потеряли часть своей странной, но уже сложившейся семьи.

Андроник первым нарушил гнетущее молчание:

— Значит, план меняется. Идём в Каберне — теряем Сэт навсегда. Идём искать Сэт — теряем время, рискуем всем, идём в ловушку вслепую.

— План не меняется, — холодно произнёс Антиох, но в его глазах горел тот же огонь беспокойства. — Мы идём в Каберне. Это единственная известная точка. Если похитители хотели её магии для чего-то большого… возможно, они ведут её туда же. К храму, где хранятся знания. Или к его руинам. В любом случае, наше направление прежнее. Только теперь мы идём не просто за ответами. Мы идём навстречу бою.

Все кивнули друг другу. Взгляды устремились к Кевину, монахи боялись потерять и его. Парень открыл глаза, когда солнце уже стояло высоко. Его взгляд был мутным, блуждающим, но он сфокусировался на самой странной фигуре в лагере — на Петере. Аркант-кнурл сидел поодаль, сжимая и разжимая свои новые руки, будто пытаясь понять их границы.

— Ты… — прошептал Кевин, его голос был сухим, как осенний лист. — Ты другой. Потому что пошёл с нами? Это… это награда?

Петер медленно повернул к нему своё новое, гладкое лицо с аметистовыми глазами. В них не было ответа, только тихая растерянность.

Бенедикт, услышав голос, подошёл и опустился рядом. Его лицо было усталым и печальным.

— Не награда, Кевин. Следствие. Опасного, безрассудного…, но необходимого действия. — Он коротко, без прикрас, объяснил, что случилось: кровь, спирт, мука, трансформация. Не чудо, а алхимический акт отчаяния.

Кевин слушал, слабо кивая. Его разум, ещё не оправившийся от лихорадки и бреда, ухватился за самую простую идею.

— Значит… моя кровь… — он с трудом поднял руку, посмотрел на тонкие, бледные запястья. — Если дать её… другим. Как Петеру. Все арканты… все могли бы стать… кем-то другим. Лучше. Без боли.

Этот порыв был таким же чистым, наивным и самоубийственным, как его попытка поджечь склад. Он видел не риск, не наркотическую зависимость, не агонию перерождения. Он видел решение. Исправление мира одной жертвой.

Бенедикт сжал губы. Вид этого измождённого, но всё ещё горящего незрелым идеализмом мальчишки вызвал в нём внезапную, острую волну гнева. Не на Кевина, а на всё: на несправедливость мира, на предательство Дюрсо, на потерянную Сэт, на эту бесконечную дорогу смерти и боли.

— Твоя кровь? — его голос прозвучал резко, почти жестоко. — Ты предлагаешь себя в жертву, после всего? После того как в Соасе своим ребячеством чуть не погубил всех нас? После того как бросился в огонь из-за горстки обид? Ты думаешь, мученичество — это игра? Это боль, Кевин! Это агония, которую пережил Петер! И она может убить! Ты не исправишь мир, став его удобрением! Ты должен…

Он не договорил. Взгляд Кевина, который сначала сосредоточенно слушал, стал расфокусированным. Свет в его глазах померк, не успев вспыхнуть обидой или протестом. Его дыхание, и без того слабое, просто… остановилось. Лёгкий выдох, и больше ничего. Его рука, которую он с таким трудом поднял, бессильно упала на грудь.

Бенедикт замер, его слова повисли в воздухе, превратившись в эпитафию, которую парень даже не успел полностью осознать. На лице монаха отразились шок, вина и ярость — на себя, на судьбу, на всё.

— Проклятье, — выдохнул он тихо, но с такой силой, что раздался скрип зубов. — Проклятье!

Он не зарыдал. Не упал на колени. Он встал, лицо стало каменным, и он принялся за дело с методичной, почти механической точностью, как будто в этом ритуале можно было найти спасение от груза вины. Он собрал сухой валежник, аккуратно сложил погребальный костёр, достаточно высокий и крепкий. Потом, с помощью молча подошедшего Андроника, перенёс лёгкое, почти невесомое тело Кевина на приготовленное ложе из веток.

Антиох наблюдал за этим молча. Когда всё было готово, и Бенедикт замер с горящей веткой в руке, не в силах сделать последний шаг, нуррин сделал его за него. Он не стал читать догматичных молитв из устава Пинотажа. Вместо этого он запел. Тихим, низким голосом, без сопровождения лютни. Это была не погребальная песнь «Детей Титанов», а что-то древнее, горькое, с нотками странствующих мелодий, которые он, возможно, слышал в детстве от отца-нуррина или подхватил в своих скитаниях. В песне не было слов о вечном покое или прощении Титанов. В ней была тоска по дороге, по утраченному дому, по тем, кто ушёл, не завершив своего пути. Она была о Кевине — не о глупце или герое, а о мальчишке, который заблудился в слишком взрослом и жестоком мире и сгорел в нём.

Бенедикт опустил факел. Огонь с сухим треском охватил костёр, быстро взметнувшись вверх. Они стояли вчетвером — Бенедикт, Антиох, Андроник и Петер — и смотрели, как пламя пожирает последние следы юношеского максимализма, глупости, отваги и боли, которые воплотились в Кевине. Дым, густой и тёмный, поднимался к небу, унося с собой ещё одну часть их прежней, более простой жизни.

Когда костёр догорел, они молча развеяли пепел по ветру, в сторону широкой, равнодушной Безграни. Никто не проронил ни слова. Не было больше нужды в упрёках, объяснениях или утешениях. Был только пепел, тяжёлое молчание и дорога впереди, которая теперь казалась ещё длиннее, темнее и безжалостнее. Они потеряли Сэт. Они потеряли Кевина. И они всё ещё не знали, что ждёт их в конце пути, кроме возможной ловушки и призрачных ответов, возможно, уже никому не нужных.

Глава 24. Кира и Вазген.

Лагерь после похорон Кевина был тихим. Два костра потрескивали в унисон: на одном Андроник с Петером жарили пойманную рыбу, на другом Бенедикт помешивал похлёбку из кореньев и последних запасов крупы. Дым клубился по земле, лениво и медленно, заполняя собой и характерным запахом пространство. Движения монахов были размеренными, почти ритуальными — работа, заглушающая боль и пустоту.

Антиох сидел в стороне, прислонившись к седлу. Пергамент лежал перед ним, чернильница была открыта, но перо в руке так и не коснулось страницы. Он не писал отчёт Дюрсо. Он пытался выстроить в сознании карту — не для отчёта, а для себя. Чтобы понять, в какой точке огромной, враждебной шахматной доски они находились.

В его уме, как тени от двух костров, мелькали образы:

Ратуша Пинотажа, полная страха и скрытой ненависти к аркантам. Василевс с его начинающейся мутацией. Хитрый, испуганный взгляд Дюрсо, отправляющего их в «ссылку».

«Марли». Семья арканта Самсона и его сын Пиро. Крах догмы о бесплодии. Первая трещина.

Соас. Рабские ошейники, презрительные взгляды стражников, жадные глаза торговцев. Изгнание культистов как норма.

Анаис. Подземные лаборатории, «галанты» в цепях, холодная ярость Сафира. Его слова: «Мои сородичи притворялись учёными в чёрном…».

Затем — встречи с Ануэльским орденом, их предупреждения о заговоре в Рингтелле, о тёмных покровителях змеелюдов.

Он складывал кусочки, как сложную мозаику, ища скрытый узор, великую игру могучих сил — империй, древних орденов, тайных культов. Он подозревал вездесущую руку «Мирант» или интриги нуррианских лордов. Ответ предполагался масштабным, сложным, достойным его тактического ума.

И тут на его голову, с тихим шелестом крыльев, опустился Сырок. Птица устроилась в его волосах, наклонила голову и уставилась на него своими круглыми, невинными глазами. В них не было ни страха прошлого, ни тревоги за будущее. Только настоящее: здесь, сейчас, тепло костра, запах еды.

«Вот она, — мелькнула у Антиоха горькая мысль. — Простота. Есть, спать, летать. Никаких заговоров. Никаких отчётов чудовищам».

Он позавидовал птице — её свободе от этой паутины догадок, долга и предательства. И в этот миг зависти к простоте его осенило. Мысль ударила, как обухом по голове, настолько была очевидной, что её невозможно было не заметить. И оттого она была ещё более ошеломляющей.

Он резко выпрямился, сбросив с головы удивлённого Сырка. Птица с негодующим щебетом взмыла вверх.

— Дурак, — прошептал он сам себе, и в его голосе звучало не самоуничижение, а ледяное прозрение. — Полный, совершенный дурак.

Он всё искал сложный заговор. Тайную войну титаноравных существ. Интриги на уровне континентов. А ответ лежал на поверхности. Он был простым, глупым, человеческим и оттого — абсолютно правдоподобным.

— На западе, — сказал он уже громче, обращаясь не столько к другим, сколько фиксируя мысль вслух. — На западе Вальденрота, откуда мы только что ушли… на храмы нападали не «Мирант». Не ануэльцы. Не призрачные покровители из Рингтелла.

Он встал, и его глаза горели холодным, ясным огнём.

— На них нападали змеелюды. Во главе с Сафиром и ему подобными. Те самые, что превращали людей в «галантов» в Анаисе. И на них нападали… местные жители. Те самые горожане Соаса, что ненавидели аркантов. Те самые крестьяне, что видели, как помощь уходит «чужакам». Те самые, кого «Дети Титанов» разочаровали, обманули или просто… оставили без внимания.

Он обвёл взглядом Бенедикта, Андроника, Петера, которые замерли, слушая его.

— Всё это время мы искали великого, зловещего кукловода. А его не было. Была простая ненависть. Простой страх. Простое разочарование. И горстка рептилий, которые этим воспользовались, чтобы вести свои мелкие, жестокие эксперименты. Нападения на храмы — это не часть большого плана. Это… стихийное бедствие. Следствие. А не причина.

Он снова посмотрел на пустой пергамент. Отчёт Дюрсо? Какой теперь может быть отчёт существу, которое само стало воплощением того, против чего якобы боролось? Но для себя он понял главное: они бежали от одной тени, боясь другой, более глобальной. А настоящая опасность была проще, приземлённее и оттого — страшнее. Она была в обычной человеческой и не только злобе, которую нельзя победить великим заговором, которую нельзя переиграть сложной тактикой. Её можно было только пережить. Или стать её жертвой.

Его прозрение не принесло облегчения. Оно принесло новую, более тяжёлую горечь. Мир рушился не из-за эпических битв Титанов, а из-за тихого, повседневного гниения. И они, со всей своей верой, магией и поисками правды, были всего лишь крошечными щепками в этом потоке грязи и разочарования. Но теперь, по крайней мере, они видели врага не как мифического змея, а как отражение в луже у дороги — уродливое, простое и бесконечно знакомое.

Тихое обсуждение мрачных выводов Антиоха было прервано неожиданным появлением. Из чащи подлеска, бесшумно, на тонких лапах, вышла молодая лиса. Но её поведение было неестественным: шерсть взъерошена, взгляд бегающий, а на морде застыл лёгкий, но отчётливый оскал. Она не рычала, но её поза говорила о крайнем напряжении и готовности к бегству или атаке.

Бенедикт первым заметил её. Их взгляды встретились. В глазах человека, привыкшего к страданиям людей и аркантов, он увидел что-то знакомо-чужое: животную боль и иррациональную агрессию, сплавленные воедино.

— Смотрите, — тихо сказал он, не двигаясь. — Зверь. Больной. Бешеный, что ли.

Его сердце, уже ожесточённое смертью Кевина, сжалось. Ещё одна страдающая тварь на их пути. Прагматичное решение пришло мгновенно.

— Антиох, прикончи её. Пока не набросилась и не покусала кого.

Антиох, не колеблясь, кивнул. Он плавно поднялся, его рука потянулась к ножу за поясом. Лезвие блеснуло в рассеянном лесном свете.

Лисёнок, увидев движение и блеск металла, взвизгнул и метнулся обратно в кусты с такой скоростью, что остался лишь след из рыжей шерсти.

И тут из той же чащи раздался голос. Резкий, молодой, полный возмущения.

— Эй! Сам-то ты не больной, что ли, раз выставляешь нож на показ, не разобравшись?!

Антиох замер, брови взлетели вверх. Звук был странным — будто говорил не человек, но и не зверь. Андроник, прислушавшись, фыркнул:

— Да это девчонка какая-то. С лисицей говорит, что ли?

Бенедикт, уже поднявшись и взяв в руки топорик на всякий случай, осторожно подошёл к краю подлеска.

— Кто там? Покажись!

— А вам-то что? — последовал дерзкий ответ. — Реакция у вас, у культистов, прямо-таки… убийственная. На больного зверя — нож, на голос из леса — топор. Так и миссионерствуете?

Кусты раздвинулись, и из них вышла девушка. На вид ей было лет восемнадцать, человеческих, не больше. Рыжие, как осенний лист, волосы были собраны в беспорядочный пучок, из-под которого выбивались пряди. Лицо — очень человеческое, с правильными, даже миловидными чертами, но её уши… они были чуть длиннее человеческих и отчётливо заострены кверху. Глаза, цвета весенней листвы, смотрели на них с вызовом и настороженным любопытством. За спиной у неё был простой, но добротный лук и колчан. А за её ногами, дрожа всем телом, жался тот самый лисёнок.

— Это Жуля, — сказала девушка, кивнув на лису, и в её голосе впервые прозвучала защитная нежность. — Она не бешеная. Она… напуганная. А вы её испугали ещё больше. — Затем она посмотрела на их лагерь, на два костра, на мрачные лица. — А у вас тут… горе. Что случилось?

Антиох и Бенедикт молча обменялись взглядом и синхронно попытались прощупать её мысли. Бенедикт наткнулся лишь на лёгкое сопротивление и смутное чувство тревоги за лису. А вот Антиох, чья магия была тоньше и настойчивее, прорвался сквозь защиту. Он увидел не образы, а скорее… эмоциональный отклик на их недавнюю песню: одиночество, любопытство, тень собственной потери.

— Мы хоронили спутника, — сухо, но без прежней резкости сказал Антиох, отвечая на её вопрос. — Юношу. Его звали Кевин.

Бенедикт, опустив топорик, но не выпуская его из рук, спросил:

— А тебя что сюда привело? Не часто тут, думаю, встречаются… одинокие девицы с лисами.

— Дым увидела, — пожала плечами девушка. — И песню услышала. Странную. Непохожую на здешние. Подумала, может, путники, может, помощь нужна… или сами могут помочь. Засела в засаде, послала Жулю посмотреть. А вы тут ножами машете.

Пока шёл этот напряжённый диалог, Петер, который всё это время молча наблюдал, вдруг встал и, без лишних слов, приволок к месту разговора небольшой, но ровный пенёк. Он поставил его перед девушкой и молча отошёл. Жест был простой и невероятно человечный.

Растроганная или сбитая с толку девушка осторожно присела. Они угостили её похлёбкой и рыбой. Ела она с аппетитом, но не теряла бдительности.

— Вы не очень-то… убиваетесь, — заметила она, обводя взглядом их лица. — По вашему товарищу. Я думала, культисты плачут и молятся громко.

— Мы уже выплакали всё, что могли, — горько сказал Бенедикт. — А молитвы… наши молитвы, кажется, никто не слышит. Или слышат не те, кто должен.

Наконец, насытившись, девушка вытерла рот тыльной стороной ладони и представилась.

— Меня зовут Кира. Я из… ниоткуда, можно сказать. Была деревня Оддо, на самой границе. Пока в Год Кровавых Дождей над ней не сцепились дракон и эфинор. От деревни и пепла не осталось. Я выжила чудом. С тех пор… кочую. С Жулей.

Её история, рассказанная просто, без пафоса, отозвалась в них знакомой болью потери дома.

Антиох встал, его взгляд стал собранным, тактическим.

— Сидеть здесь больше нельзя. Дым и песня привлекли Киру, могли привлечь и кого похуже. Собираемся. Выходим на тропу. — Он посмотрел на Киру. — Ты идёшь своей дорогой или…?

— Вы в Каберне, да? — угадала Кира, и в её глазах блеснул интерес. — Я слышала про него. Я… могу показать дорогу. Знаю эти леса. Если, конечно, вы не будете тыкать в мою Жулю ножами.

Предложение было более чем своевременным, учитывая потерю Сэт и их незнание местности. Бенедикт кивнул.

Монахи, Петер и их новая спутница быстро собрались. Кобылу Сэт, оставшуюся без хозяйки, отдали Кире — «чтоб не пропадала и не стала добычей волков», как сказал Бенедикт. Петер, всё ещё слабый, взгромоздился на одного коня с Андроником, который ворчал, но не протестовал. Бенедикт и Антиох оседлали своих коней.

Так их группа, уменьшившаяся накануне, неожиданно пополнилась новым членом — дерзкой, загадочной полунуррианкой с рыжей лисой. Они двинулись на север, вдоль берега Безграни, оставив позади место привала, прах Кевина и тяжёлые мысли. Лошадей не гнали, делали короткие привалы. Конец года, когда на небосводе была только золотая Нирмо, они встретили в пути. Наступил первый месяц ледяного шестнадцатого года — Эйрин. Ночи стали ощутимо холоднее, поэтому Андроник, Петер и Антиох помогали всем согреться блуждающими огнями. Примерно к пятому дню Эйрина они достигли небольшой, тихой заводи. Лошади еле перебирали ногами, поэтому было решено сделать первый за долгое время длинный привал.

Вода была почти неподвижна, отражая свинцовое небо. Однако, внезапно она разволновалась. Существо вышло из неё так же естественно, как из-за дерева. Это был вальд, но не такой, какого описывали книги в Пинотаже. Его шерсть, намокшая, отливала глубоким синеватым оттенком, словно морская глубина. Глаза, большие и выразительные, были цвета спелой баклажанной кожуры. Но самое необычное — его уши. Они не были остроконечными или округлыми, а напоминали небольшие, гибкие плавники, слегка шевелившиеся, будто улавливая не только звуки, но и колебания воздуха.

Бенедикт, никогда не видевший вальдов вживую, инстинктивно откинулся и повёл коня назад.

— Антиох, нож… — прошептал он, а рука его уже потянулась к собственному.

Антиох, однако, не шевельнулся. Его аналитический взгляд скользнул по фигуре вальда, по его спокойной позе, по тому, как он одной мощной лапой придерживал крупную, ещё бьющую хвостом рыбину-талгора. Угрозы не было.

Кира действовала быстрее мысли. Её взгляд сфокусировался на вальде, и тончайшая, успокаивающая нить магии духа протянулась от неё к нему: «Мир. Мы не враги. Не навредим».

Вальд, почувствовав это, лишь слегка наклонил голову. Он даже не потянулся к внушительному мечу, висевшему за спиной в промасленных ножнах. Он вышел на берег, тяжёлыми, но бесшумными шагами, и остановился, осматривая путников с невозмутимым любопытством.

— Много разных путешественников развелось в последнее время, — произнёс он голосом, похожим на низкое урчание, смешанное с журчанием воды. — Люди, полукровки… кнурл… и кто ты, дитя леса? — Его фиолетовый взгляд остановился на Кире и её заострённых ушах. — Меня зовут Вазген. Я не трону вас.

— Мы заблудились, как и многие, — ответила Кира, не опуская глаз. — Ищем путь и теряем друзей.

Жуля, почуяв мощный, водный запах незнакомца, жалко взвизгнула и прижалась всем телом к ноге кобылы, стараясь стать невидимой.

Антиох, не верящий словам, но верящий мыслям, тихо проник в сознание вальда. Ожидая найти настороженность, скрытые планы или агрессию, он обнаружил… удивительно простой и мирный поток. Мысли о том, как лучше приготовить талгора — запечь на углях или сварить уху с кореньями. О том, не испугалась ли рыжая лисица. О лёгкой усталости после долгой рыбалки. Ни капли злого умысла.

Убедившись, нуррин сделал едва заметный знак Бенедикту — «спокойно». Затем обратился к вальду напрямую:

— Нас зовут Антиох, Бенедикт, Андроник, Петер и Кира, — нуррин указал на каждого по очереди небрежными жестами. — Мы ищем нашу спутницу. Её похитили ночью. Рядом мы нашли труп… очень старого гринха. Будто он прожил сто лет за миг.

Вазген медленно покачал головой, водяные капли сверкнули на его сизой шерсти.

— Жаль слышать о потере. Но зеленокожих с красными глазами я здесь не видел. Они предпочитают леса погуще и подальше от большой воды.

Андроник, чьё любопытство уже перевесило осторожность, выступил вперёд:

— А мы идём к храму! Тому, что на северо-востоке. На него нападали гринхи, с клыками, красноглазые… ты не слышал?

Вазген снова покачал головой, и в его фиолетовых глазах мелькнуло искреннее непонимание.

— Храм? Здесь, у Безграни, нет храмов ваших, двуногих. Только наши тотемы да священные омуты. Любое существо без шерсти, появись оно здесь, вызвало бы много вопросов. Или копьё в бок. — Он обвёл их взглядом. — Здесь живут только мои сородичи. Вальды речной крови. Каатэльты, как зовём себя мы. Вы, сухопутные, зовёте нас земноводными.

Андроник не смог сдержаться:

— Я никогда не видел вальдов! Только читал! Хочу посмотреть, как вы живёте, какие у вас обычаи…

Антиох вздохнул:

— Андроник, не напрашивайся. У них своих дел хватает.

Но Вазген, кажется, был скорее польщён, чем раздражён. Он мерно хлопнул тяжёлым хвостом по мокрой земле.

— Почему нет? Путь к нашим вигвамам лежит как раз по вашему направлению, если вы идёте на север. Можете разделить с нами трапезу. Талгора хватит на всех. — Он взвалил рыбу на плечо. — И… вы упоминали гринхов с красными глазами. К нам как-то приходили «рогатые вальды». Так мы их прозвали. С редкой шерстью и рогами, растерянные, будто заблудившиеся щенки. Мирные, но грустные. Мы дали им еды и указали дорогу вглубь материка, подальше от воды. Не любят они воду, наши сородичи.

Его слова о «рогатых вальдах» — мирных аркантах — стали ещё одним маленьким осколком мозаики. Группа обменялась взглядами. Риск? Безусловно. Но также возможность узнать больше о местности, получить проводника и, возможно, услышать вести о Сэт или о том, что творится в этих лесах.

— Мы принимаем ваше приглашение, Вазген, — сказал Антиох, отдавая ему лёгкий поклон. — С благодарностью.

И так, их маленький караван, ведомый теперь сизошёрстым вальдом с фиолетовыми глазами и огромным талгором на плече, двинулся дальше на север, оставляя позади заводь. Лес вокруг, казалось, прислушивался к их шагам, а впереди ждала деревня каатэльтов — новый, совершенно иной мир, живущий по своим, древним и непонятным для монахов, законам.

Глава 25. Деревня каатэльтов.

Деревня каатэльтов открылась им не сразу — сначала послышался запах влажной древесины, дыма и свежей рыбы, а лишь потом из-за поворота тропы показались сами строения. Она раскинулась вдоль самого берега, там, где могучие корни спящих деревьев сплетались с каменными валунами, создавая естественный фундамент. Поселение было просторным, но не густонаселённым. Между аккуратными вигвамами из коровьих шкур и древесной коры было много свободного пространства. Снег вокруг утоптали равномерно, образовав подобие рыночной площади, также на нём была тонкая ледяная корка.

— Большой дом с каменным основанием — там живёт наша альфа, — кивнул Вазген в сторону солидного, почти крепостного на вид длинного дома, из трубы которого вился дымок. — А вон там, за садом, моя хижина.

Его собственное жилище выглядело куда скромнее — низкий, прочный вигвам, окружённый огородом. Грядки были обозначены, но припорошены снегом. Вокруг них была живая заснеженная изгородь, которая напоминала виноградники.

Взгляд Антиоха, как всегда аналитический, сразу выхватил главное: центр деревни. Пять огромных, древних деревьев. Их стволы, обвитые резными символами, стояли по вершинам почти идеального пятиугольника. А в самом центре, на каменном возвышении, дымился исполинский котёл, достаточно большой, чтобы сварить в нём крупного талгора целиком.

— Интересная планировка, — тихо заметил Антиох, придерживая коня. — Пять деревьев, котёл… Это место силы? Или подготовки к празднику?

Вазген обернулся, его плавниковые уши мягко шевельнулись.

— И то, и другое, гостевой брат, — пророкотал он. — Но праздник уже почти прошёл. Вы пришли ко дню Последнего Ритуала для молодняка.

— Последнего? — переспросил Бенедикт, всё ещё осматривающий деревню с настороженным, но уже более любопытным взглядом.

— Да. Когда наши детёныши становятся достаточно сильными и мудрыми, чтобы принять в себя не только жизнь, но и сущность родителей. Кровь, опыт охоты в глубинах, знание течений, силу призыва воды… Всё это передаётся через ритуал у Котла Пяти Древ. После которого они полноправные каатэльты.

Андроник замер, его хитрые глазки сузились.

— То есть… вы… съедаете своих стариков? — спросил он с неподдельным, почти научным интересом.

Вазген издал звук, похожий на булькающий смех.

— Нет, маленький брат. Мы их… впитываем. Вместе с бульоном из Котла. Их кровь растворяется, их дух смешивается с духом рода и переходит к молодняку. Так было всегда. Так сохраняется сила и память нашего маленького племени.

Бенедикт побледнел. Идея показалась ему одновременно чудовищной и… отчаянно логичной в своей жестокой поэзии. Антиох же оценивающе смотрел на котёл, мысленно примеряя эту концепцию к своему собственному, разорванному наследию. Что бы он получил от своих родителей в таком котле? Смятение? Раздвоенность?

— Это сложно понять тем, кто рождается и умирает в одиночку, — тихо сказал Петер, и в его новых, аметистовых глазах мелькнуло болезненное понимание. Он сам был сейчас живым котлом, в котором смешались аркант и кнурл.

Диалог заходил в тупик взаимного культурного непонимания. Видя это, Вазген вздохнул, и его взгляд упал на Жулю, которая всё ещё робко жалась к ноге Киры.

— Вы всё усложняете, — сказал каатэльт, и в его голосе прозвучала лёгкая усталость учителя, объясняющего азы. Он указал мощным когтем на лису. — Вот, смотрите. Она — детёныш леса, быстрый, хитрый, но маленький и боязливый. После нашего ритуала… такие, как она, становятся такими, как я. — Он выпрямился во весь свой внушительный рост, и капли воды, скатившиеся с шерсти, сверкнули на солнце. — Вбирают в себя силу воды, твёрдость камня, мудрость предков и становятся частью чего-то большего. Понимаете теперь?

Этой простой аналогией он поставил точку. Группа молчала, переваривая сказанное. Даже Антиох не нашёл, что возразить. Вальденрот снова ломал их привычные представления, подменяя догмы Пинотажа на иную, более древнюю и странную правду.

— Поняли, — наконец кивнул нуррин, и в его голосе прозвучало некое подобие уважения. — Благодарим за объяснение, Вазген. И… за приглашение в такой день.

— Всякий день — хороший день, чтобы разделить талгора с гостями, — ответил вальд, и его фиолетовые глаза смягчились. — Идёмте. Пока я буду готовить рыбу, вы сможете отдохнуть. Может быть, кто-то из сородичей видел вашу пропавшую сестру или слышал странные звуки в лесу.

С этими словами он повёл их мимо немого Котла Пяти Древ к своему уютному, пахнущему травами и речной сыростью дому, где в тени вигвама уже мерещилось обещание короткой, но столь необходимой передышки.

Тихий дом Вазгена внезапно показался тесным от нахлынувшего напряжения. Неуклюже рассевшись на низких лежанках, покрытых грубыми, но мягкими коровьими шкурами, группа молчала несколько мгновений, пока Вазген разжигал очаг.

Первой нарушила молчание Кира. Её зелёные глаза, отражающие пламя, были полны решимости.

— А что дальше? — спросила она, глядя поочерёдно на монахов. — Вы нашли гринхов. Выяснили, что с храмом. Когда поведёте войну против красноглазых? Наш лес задыхается от них.

Бенедикт вздохнул, потирая переносицу. Усталость и горечь от потери Кевина и Сэт давили на него, но долг оставался долгом.

— Чёткого плана нет, Кира. Наше прямое поручение — дойти до храма Каберне и выяснить, что произошло. Мы — посланники, а не карательный отряд. Действовать будем по обстоятельствам и… по канонам. — Последние слова прозвучали с трудом. Каноны Пинотажа уже давно трещали по швам.

Он посмотрел на девушку, на её нечеловеческие, но и не совсем нуррианские черты.

— А ты… как относишься к Титанам? К их Детям? — спросил он, стараясь звучать нейтрально, но в его голосе сквозило профессиональное любопытство монаха-проповедника, борющегося со скепсисом.

Кира нахмурилась.

— Мои родители из Оддо почитали Духов Леса и Старые Камни. О Титанах я слышала только от странствующих рассказчиков и… от вас. «Дети Титанов». Звучит громко. Но я видела только их, «воскресших» — растерянных, несчастных. Или злых, если их довести.

Петер, сидевший в углу и тихо наблюдавший за пламенем в очаге, поднял голову. Аметистовые глаза сверкнули.

— Но пророчество-то сбылось, — сказал он тихо, но чётко. — После войны за территории, после Великой паники… мертвецы восстали. Это факт. Арканты — факт. Мы… — он запнулся, — я… тому доказательство.

— Я не готова принять вашу веру, — твёрдо заявила Кира, обнимая Жулю. — Но я готова помогать. Лесу. Людям. Вам. Потому что вы пытаетесь что-то исправить.

Антиох, до этого молча наблюдавший за диалогом, мягко вступил:

— Брат Бенедикт иногда бывает излишне… ревностен в вопросах веры. Не обращай внимания, Кира. Никто не требует от тебя немедленного обращения. Нам важнее твоя помощь и твоё знание леса, а не твоя молитва.

Бенедикт вспыхнул от досады, но кивнул, признавая правоту полукровки.

— Спасибо, брат, что смягчил мои слова. Но проблема, о которой мы говорим, реальна, — он повернулся к Кире. — В Соасе нас чуть не сожгли на площади только за упоминание культа. Предвзятость убивает.

— Хватит, — раздался спокойный, но не терпящий возражений голос Вазгена. Он стоял у очага, чистя талгора большим ножом. — В моём доме не спорят о богах. Они или есть, или их нет. От споров рыба не приготовится. А вы все голодны.

Его практичный, земной тон остудил пыл. Все притихли, наблюдая, как ловкие движения вальда превращают рыбу в аккуратные куски, отправляющиеся в горшок с уже кипящей водой и травами.

Тишину нарушал только треск огня и бульканье варева. Затем, уже почти рефлекторно, Бенедикт, глядя на пламя, произнёс:

— Наша цель — монастырь Каберне. Где-то восточнее или севернее.

Нож в лапе Вазгена замер на мгновение. Он медленно поднял голову, и его фиолетовые глаза стали тёмными, как глубина.

— Каберне? — переспросил он, и в его урчащем голосе прозвучала неподдельная тревога. — Это… туда вы идёте?

— Да, — подтвердил Антиох, насторожившись. — Почему спрашиваете?

Вазген отложил нож, вытер лапы о ткань.

— Каберне… он был совсем рядом. Через два дня ходьбы на северо-восток, у слияния двух рек. Наша деревня поставляла им рыбу раз в неделю. Я сам часто её возил. Сидел с монахами у их костра, слушал их странные истории о далёких Титанах, рассказывал им наши — о духах рек и подводных течениях. Они были… хорошие. Тихие. Любили песни.

Он замолчал, глядя в огонь, будто видя в нём отблеск другого, большего пламени.

— Несколько недель назад… мы приехали с очередным обозом. И нашли… пепелище. Камни, почерневшие от копоти. Зола. Вонь гари и… чего-то ещё. Монастырь сожгли дотла. Мы обыскали руины. Никого. Ни живых, ни мёртвых.

В комнате повисла гробовая тишина. Даже дыхание казалось слишком громким.

— Следы? — выдохнул Антиох, его ум уже анализировал, отбрасывая эмоции.

— Следы были, — кивнул Вазген. — Много. От сапог. Огромных сапог. Больше, чем у любого нуррина или человека, которых я видел. И глубокие, будто те, кто их носил, были невероятно тяжёлыми. Я… не стал ждать, чтобы узнать, вернутся ли они. Развернул повозку. И больше не ездил туда. Думаю, никто не выжил.

Он посмотрел на монахов, и в его взгляде теперь читалось понимание и сострадание.

— Так вы… посланники от вашего главного храма? Чтобы узнать правду?

— Да, — глухо ответил Бенедикт, сжав кулаки.

Сердце его сжалось от новой боли — не личной, а общей, от осознания масштаба катастрофы. Ещё один храм. Ещё одна община, стёртая с лица земли. И Дюрсо знал. Он точно знал, что отправляет их на пепелище.

Вазген молча кивнул. Затем он подошёл к полке, снял с неё глиняный кувшин с вином, который собирался поставить на стол. Понюхал и положил обратно. Вместо него он достал откуда-то с пола другой, меньший, запечатанный воском сосуд, стёр с него пыль и поставил перед гостями.

— Это — не для будней. Это — для поминальных тостов и встреч с теми, кто идёт по опасной тропе, — сказал он просто. — Ваши братья из Каберне иногда угощали меня своим вином. Теперь моя очередь.

Ужин прошёл почти в полном молчании. Ароматная, наваристая уха из талгора с травами казалась безвкусной. Густое, тёмное вино Вазгена, действительно превосходное, обжигало горло, но не согревало душу. Каждый был погружён в свои мысли.

«Ловушка. Дюрсо послал нас на заведомое пепелище», — думал Антиох, его холодный разум выстраивал цепочки заговора.

«Ещё один храм. Сколько ещё? Где предел падения?» — метались мысли Бенедикта, и его вера, и без того шаткая, дала новую трещину.

«Огромные сапоги… Кто? Зачем?» — размышлял Петер, неосознанно сжимая и разжимая ладонь, в которой чуть теплился призрачный огонёк.

Кира и Андроник молча смотрели на них, понимая, что их путь только что стал ещё мрачнее, а цель превратилась в призрак среди пепла.

Сырок выглядывал из-под одежд Бенедикта в ожидании еды, ему не было дела до забот монахов. Человек заметил это и дал птице кусочек талгора.

Вазген сидел напротив них, его массивная фигура была неподвижна. Он смотрел на огонь, и лишь лёгкое движение его плавников-ушей выдавало, что он прислушивается не только к тишине дома, но и к далёким, тревожным звукам ночного леса за стенами.

Гнетущую тишину после ужина нарушил стук в дверь костяшками по косяку, а затем в проёме возникла ещё одна мощная фигура каатэльта. Этот был чуть моложе Вазгена, с более темной, почти черной с синевой шерстью и пронзительными светло-фиолетовыми глазами, которые без тени смущения обозрели гостей.

— Вазген. Я пришёл проверить слухи. Правда, что ты привёл в деревню двуногих? — Его голос был прямым и не слишком дружелюбным.

— Правда, Арваз, — спокойно ответил хозяин, не вставая. — И они уже разделили со мной хлеб и соль. Вернее, уху и вино.

Арваз внимательно, будто прицениваясь, посмотрел на каждого. Его взгляд задержался на монахах и на аметистовых глазах Петера.

— Альфа беспокоится. Ритуал должен пройти этой ночью. Присутствие чужаков… это риск. Неизвестность.

Антиох встал, делая лёгкий, уважительный поклон, который он подсмотрел у Вазгена.

— Мы понимаем ваши опасения, брат Арваз. Мы не ищем конфликта и не намерены мешать вашим обычаям. Мы просто путники, ищущие утраченных друзей и правду.

— «Рогатые вальды» тоже так говорили, — парировал Арваз, скрестив мощные лапы на груди. — А потом некоторые из них, когда теряли рассудок от тоски или страха, ломали изгороди, пугали детёнышей.

— И потом сами же помогали чинить, — мягко напомнил Вазген, бросая на товарища взгляд. — Помнишь Самнила? Того, что плакал, глядя на воду? Он потом целую неделю дрова для всей деревни колол, чтобы загладить вину.

Арваз хмыкнул, но напряжение в его плечах немного спало. Он кивнул в сторону пустой кружки на столе, и Вазген налил ему вина. Выпив залпом, Арваз вытер морду.

— Ладно. И что им тут нужно, кроме крыши?

Вазген коротко пересказал их цель и гибель Каберне. Они немного поспорили о гринхах. Лицо Арваза стало хмурым.

— Пепелище. Да, мы видели. Мерзкое место теперь. Дух там болен. — Он помолчал. — И вы идёте туда? За правдой? Смело. Или глупо.

— Чаще всего и то, и другое, — сухо заметил Антиох. — Арваз, вы упомянули зеленоглазых гринхов. Мирных. Мы таких не встречали. Только красноглазых, агрессивных. Что, по-вашему, могло их так изменить?

Вальд задумался, почесав когтем подбородок.

— Может… тот дождь из крови, что падал с неба после великих битв крылатых исполинов. Там, где он падал, трава росла ядовитой, а звери сходили с ума. Может, что-то подобное… или чья-то мощная магия испортила их изнутри.

Идея висела в воздухе: кровавый дождь. Что-то внешнее, что могло изменить саму природу существ.

— Арваз, Вазген… ваш ритуал. Тот, что у Котла Пяти Древ. Он меняет сущность, передаёт её от одного к другому, очищает род?

Вазген кивнул:

— Да. Он убирает старое, отжившее, больное… и даёт силу новому ростку.

— А если… если существует нечто, что внедряет болезнь в сущность? Как кровавый дождь в гринхов? — Глаза Антиоха горели холодным интеллектуальным огнём. — Можно ли ваш ритуал… понять, изучить? Не копировать, нет! — он поспешно добавил, видя настороженность вальдов. — Но понять принцип. Чтобы найти способ обратить такое воздействие вспять. Очистить заражённую сущность.

Два вальда переглянулись. Эта мысль была для них новой и странной. Их ритуал был о преемственности, о круговороте внутри рода, а не об исцелении чужаков.

— Это… очень дерзко, — наконец сказал Арваз. — Ритуал священен. Его тайны не для посторонних глаз.

Вазген, однако, задумчиво смотрел на Антиоха.

— Ты просишь многого, гость. Но… ты говоришь с уважением. И вы идёте к братьям в Каберне. Которые были добры к нам. — Он взглянул на Арваза. — Я думаю, альфа должен это услышать.

— Альфа занят, — отозвался Арваз, но без прежней твёрдости. — Но… для такого вопроса, пожалуй, он сделает исключение. Я схожу, поговорю.

Он вышел, и в доме снова воцарилось напряженное ожидание. Прошло не так уж много времени, но то, как вернулся Арваз, заставило всех встать.

Альфу не привели. Его принесли. Четыре могучих каатэльта внесли в дверь деревянный щит, на котором восседал альфа.

Он был стар. Его сизая шерсть местами поседела, а фиолетовые глаза, такие же, как у Вазгена, были глубокими и мудрыми, но отягощёнными знанием. Он не был гигантом, как его носильщики, но в его присутствии чувствовалась тихая, неоспоримая сила, исходящая от самого центра деревни, от тех самых Древ.

Все, включая Вазгена, склонили головы. Даже Антиох сделал это без тени иронии.

— Догиликс, — начал Вазген, — прости, что потревожил. Гости принесли вести и задали вопрос, на который я не могу ответить один.

Он чётко и ясно изложил суть: паломники культа Титанов, их погибшие братья в Каберне, красноглазые гринхи, теория о внешнем заражении и просьба понять принцип ритуала для поиска противоядия.

Догиликс слушал, не двигаясь. Его взгляд скользнул по лицам гостей, задержался на символике на одеждах монахов, на лире Антиоха.

— Каберне, — произнёс он наконец, и его голос был похож на отдалённый гром, на гул подземной реки. — Хорошие двуногие. Пели о каменных великанах, спящих в горах… Мы не смогли их спасти от безумия зеленокожих. Наша вина лежит на воде. — Он помолчал. — Вы хотите взглянуть в самое сердце нашего рода. Чтобы понять, как лечить безумие мира.

— Да, — честно ответил Антиох, не опуская глаз. — Мы ищем любую нить, которая может привести к ответу. Не для власти. Для исправления.

Догиликс долго смотрел на него. Казалось, он видит не полукровку-монаха, а что-то иное: намерение, боль, решимость.

— Ритуал почти прошёл, но эхо ещё звучит у Котла. В полночь мы проведём завершающее очищение. Вы можете наблюдать. С дальнего края. Не ближе внешнего кольца деревьев. Не произносить слов. Не вмешиваться. — Его фиолетовые глаза стали твёрдыми, как аметист. — Это — дань уважения Каберне. И вашему дерзкому поиску. Но это не дружба. Это… долг.

Он кивнул носильщикам, и те так же плавно и торжественно развернулись, чтобы вынести его. На пороге Догиликс обернулся:

— Вазген. Пусть твои гости узнают наши песни и наши истории до полуночи. Чтобы их чужая душа не кричала так громко у нашего священного места.

Когда альфа удалился, в доме выдохнули. Разрешение было получено. Ценой огромного риска и как долг за погибших.

— Ну что ж, — сказал Вазген, доставая ещё один кувшин — на этот раз с чем-то крепким, пахнущим травами и мёдом. — До полуночи есть время. Выпьем. И я расскажу вам о том, как Первый Каатэльт выпросил у Речного Духа его силу… и почему мы до сих пор платим за это долг, принося ему первого талгора каждого сезона. А вы… расскажите мне о своих каменных великанах. Договорились?

И в дымном, теплом свете очага, под аккомпанемент журчания реки вдалеке, началась странная, напряженная, но необходимая подготовка к тому, чтобы в полночь стать свидетелями тайны, не предназначенной для чужих глаз. Бенедикт слушал, поглаживая Сырка и чувствуя, как границы его мира снова размываются, Антиох анализировал каждую деталь, Петер искал параллели с собственной мутацией, а Кира, обняв Жулю, думала о том, что магия этого мира глубже и древнее любых титанов, и, возможно, именно в этой глубине кроется ключ к спасению её леса.

Глава 26. Обряд алтозаркас.

Вазген вывел их к площади, когда последние лучи солнца уже тонули в чернильной воде Безграни, а небо стало багрово-лиловым. Воздух был прохладен, насыщен запахом воды, дыма и какой-то сладковатой, железистой пряности. Они заняли указанное место — за внешним кольцом священных деревьев, на самом краю света от костра и котла.

Прямо сейчас на массивной надстройке над котлом, сколоченной из чёрного дерева, происходило действо, от которого у Бенедикта свело желудок. Там были два взрослых вальда. Их могучие мышцы играли в свете факелов. Они сидели друг напротив друга, упёршись локтями в стол. Их предплечья были надрезаны от локтя до запястья, и тёмная кровь стекала по резной древесине, капая в дымящийся котёл под ними. Это была борьба на руках, но не просто состязание в силе. Каждое напряжение мышц, каждый стон выжимал из ран больше крови, подпитывая священный бульон. В их глазах не было агонии — лишь глубокая, почти трансовая концентрация и решимость.

— Последняя пара дарителей, — тихо пояснил Вазген, стоя рядом. — Их кровь — самая сильная, они отдали больше всего в борьбе.

Когда один из борцов, наконец, прижал руку другого к столу, раздался не крик победы, а глубокий, общий вздох облегчения от собравшихся сородичей. К борцам тут же подошли вальдессы с узлами из больших жёлтых листьев. Развернув их, они показали что-то вроде плоских лепёшек, густо начинённых мелко нарезанным мясом, травами и сочной белой мякотью корнеплода.

— Шаурма, — сказал Вазген с оттенком гордости. — Лучшая пища для восстановления сил.

Борцов накормили, затем ловко обработали их глубокие раны пастой из пахучих трав, остановив кровь, и туго перевязали. Их вели прочь, пошатывающихся, но с высоко поднятыми головами.

А затем пришёл черед молодых.

Они вышли из темноты за деревьями — неуклюжие, длинноногие, больше похожие на уродливых двуногих волков, чем на могучих каатэльтов. Они уже встали на задние лапы, но ладони ещё не обрели гибкости и силы, пальцы с когтями болтались беспомощно. В их глазах, однако, горел дикий, нетерпеливый энтузиазм. Они подошли к каждому из Пяти Древ и прижались к шершавой коре.

За каждым деревом стоял взрослый вальд. По едва заметному кивку Вазгена они подняли лапы. Из воздуха, из самой влаги, сгустились ленты чистой воды, обвили ветви деревьев и, словно живые щупальца, мягко, но неотвратимо обхватили молодых вальдов, прижимая их к стволам. Затем вода вспыхнула холодным синим светом и замёрзла, превратившись в прозрачные, сверкающие на факельном свете ледяные оковы.

Тишина стала абсолютной. Даже ночной лес затих.

Тогда вперёд шагнул Вазген. Его голос, обычно такой спокойный, зазвучал с металлической мощью, разносясь по всей деревне:

— Дети рек! Щенки глубин! Вы стоите у Древ-Праматерей! Кровь ваших отцов и матерей, их сила, их боль, их радость кипит в Котле Предков! Они отдали её, чтобы вы стали больше! Чтобы вы стали нами! Этот обряд — мост через поколения! Вы переходите его по собственной воле?!

Молодые вальды, скованные льдом, издали хор коротких, отрывистых лаев — согласие. В их глазах не было страха, только лихорадочное ожидание.

Началось.

Взрослые каатэльты двинулись в странном, тяжеловесном танце вокруг котла, накинув на плечи грубые овчины, мехом наружу. Их шаги выбивали глухой, гипнотический ритм по земле. Вазген, стоя у котла, воздел лапы к небу.

— Духи воды, что дали нам форму и течение! Духи огня, что дали нам волю и свет! Узрите! Примите! Освятите переход! — Его голос сорвался на гортанный рёв.

И воздух вокруг взорвался магией.

Над площадью, в такт танцующим, вспыхнули и завертелись призрачные символы из чистой воды и живого пламени. Они переплетались, образуя сложные, текучие узоры. Антиох замер, глаза его сузились до щёлочек.

— Нурринал… — прошептал он. — Или его прародитель. Смесь моего родного языка и. чего-то более древнего. Я не могу это прочесть. Это не язык слов… это язык самой сути.

Бенедикт чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Это была не молитва Титанам — это был разговор со стихиями, прямой и мощный, лишённый всякой надстройки.

Гортанное пение взрослых вальдов нарастало, становясь почти невыносимым для уха. И в такт ему из котла, будто повинуясь зову, потянулись толстые, тёмные жгуты. Не пара, не дыма — именно крови. Они извивались в воздухе, точно живые змеи, и устремлялись к раскрытым, ждущим пастям молодых вальдов.

Тело Петера напряглось. Он видел нечто подобное… в себе самом, когда кровь и спирт Андроника смешивались в его жилах. Но это было масштабнее и страшнее.

В глотки молодых волков хлынул поток. Они давились, захлёбывались, но лёд держал их недвижимо. Их тела раздувались, сухожилия натягивались, как струны. И на глазах у изумлённых монахов происходило превращение: шерсть темнела, приобретая сизый оттенок, черты морд становились более каатэльтскими… И глаза. Глаза один за другим вспыхивали тем самым глубоким, фиолетовым цветом, как у Вазгена, как у Догиликса.

У всех… кроме одного.

У того, что был прикован к центральному, самому старому дереву. Его шерсть была рыжей, как осенняя листва. И когда поток крови отступил, его глаза открылись. Они горели ярким, ядовито-красным светом. Как у гринхов. Шерсть его стала ещё ярче.

На площади повисло ошеломлённое молчание. Ритм танца споткнулся. Даже гортанное пение стихло. Вазген, его лицо исказилось от шока и ужаса, бросился к котлу. Схватив черпак, он зачерпнул остатки густой, тёмной жидкости и, подбежав к рыжему, влил их ему в глотку, почти силой. Юный вальд забился в конвульсиях, но красный свет в его глазах погас, сменившись на тусклое, болезненное фиолетовое сияние, словно затянутое дымкой.

Вальдессы поспешно освободили молодых от ледяных оков. Те едва стояли на ногах, шатаясь, их фиолетовые глаза — и один с красным отливом — были мутными, полными пережитого ужаса и мощи. Их увели вглубь деревни, в дома, под руки.

Догиликс, которого внесли на щите, произнёс речь, голос его гремел, но в нём слышалась трещина: «Племя наше стало сильнее! Духи приняли жертву! Мы — едины!» Вазген, бледный под шерстью, добавил что-то о стойкости и долге, но его взгляд постоянно возвращался к тому, центральному дереву.

И тут, словно пытаясь стряхнуть тяжесть произошедшего, из дома Вазгена вышла Кира. Рядом с ней шёл тот самый черношёрстный вальд, Арваз, что приходил ранее. Она несла большой кувшин, а за ней, фыркая от запахов, семенила Жуля и летел важный, надутый Сырок. Появление знакомого, почти домашнего зрелища — девицы с угощением — казалось, разрядило напряжение. Вальды начали рассаживаться за длинными столами, которые вынесли из домов. Начался шумный, нервный пир, словно все пытались криком и едой заглушить увиденное.

Андроник, всё ещё потрясённый, обернулся к Вазгену, который стоял, глядя на пустой, закопчённый котёл.

— Это… это было невероятно, — прошептал кнурл, и в его голосе звучал неподдельный восторг исследователя. — Такая чистая, мощная стихийная вязь… и мутация на уровне сущности… Как часто… как часто вы проводите этот ритуал?

Вазген медленно повернул к нему голову. Его фиолетовые глаза были темны и полны той самой тяжёлой мудрости, которую они видели у Догиликса.

— Для этой группы молодняка… это был последний. Они теперь полноправные каатэльты. Но сам ритуал… — он перевёл взгляд на деревья, на пустой котёл, — он проводится каждую неделю. На протяжении… нескольких лет.

Слова повисли в воздухе, холодные и тяжёлые, как ледяные оковы. Каждую неделю. Несколько лет. Столько крови. Столько силы. Столько… жертв. И один провал, одно красное пятно, которое влилось в их стройный, древний цикл, словно капля той самой «кровавой росы», о которой они говорили за ужином.

Шум пира бушевал вокруг — гул голосов, хлопанье по столам, звон чарок. Но Антиох видел только одного вальда. Догиликс сидел, вернее, возлежал на особом возвышении из шкур и подушек, окружённый почтительным полукругом соплеменников. Он не пил вино, лишь медленно жевал кусок жареной рыбы, его фиолетовые глаза, тяжёлые от лет и власти, скользили по собравшимся, но, казалось, видели что-то далёкое.

Антиох подождал, пока первая волна разгорячённых тостов схлынет, затем с двумя полными кубками в руках подошёл к альфе и сделал тот же почтительный поклон.

— Догиликс. Позволь от имени нас всех ещё раз поблагодарить за доверие. Если вы не против, я бы хотел задать несколько вопросов. Не о ваших тайнах, — поспешил он добавить, видя, как окружение альфы насторожилось, — а о том, что мы только что видели. О красных глазах.

Глаза Догиликса медленно сфокусировались на нём. Он кивнул, коротко и сухо.

— Спрашивай. За твою смелость у Котла и за мёртвых из Каберне — отвечу.

Антиох поставил кубок перед альфой и сел на корточки рядом, чтобы быть на одном уровне.

— Мы говорили о кровавых дождях. О чём-то, что может менять сущность извне. То, что случилось с рыжим щенком… — Антиох осторожно выбирал слова, — это могло быть эхом чего-то подобного? Нечто, что уже в нём было, а ритуал… не очистил, а проявил?

Лицо Догиликса, вернее, то, что можно было разглядеть под седой шерстью, стало каменным. В его глазах мелькнула не просто настороженность, а боль. Он отодвинул кубок.

— Этот вопрос… он тяжелее камня. И касается не только моего племени. — Он поднял голову, и его голос, тихий, но слышный через шум, прогремел над ближайшими столами: — Соплеменники! Гость спрашивает о Рыжих. О тех, кого не приняла вода. Должны ли мы открыть эту рану?

Наступила мгновенная тишина. Потом гул неодобрения, ворчание, резкие жесты. «Нет!», «Не ваше дело!», «Позор!». Арваз, сидевший неподалёку, мрачно смотрел в свою чашу. Вазген, стоявший у края, сжал лапы в кулаки.

Антиох не отступил. Он встал, обращаясь уже не только к альфе, но и к кругу вальдов.

— Я вижу ваш страх! И уважаю его. Но мы только что видели, как в вашем священном круге родилось красное пламя! То же пламя, что горит в глазах гринхов, убивающих всё живое! Мы идём к пепелищу храма, где, возможно, погибли ваши друзья. Разве эти вещи не связаны? Разве молчание спасёт следующего щенка? Или следующую деревню? — Его голос, обычно такой холодный, звучал с непривычной страстью. Он не лгал. Он связывал нити, и они вели в одну тёмную точку.

Арваз резко поднялся, опрокинув скамью.

— Он прав! — прогремел его хриплый бас. — Мы прячем голову в ил, как больной талгор! Рыжие ушли, но что если они не просто ушли? Что если они… стали теми, кто нападает? Мы обязаны знать!

Его слова, словно удар по воде, вызвали новые волны споров. Но тон уже менялся. От простого «нет» к тяжёлому, неохотному «а что если…».

Догиликс поднял лапу. Тишина воцарилась мгновенно.

— Пусть говорит Вазген. Он больше всех пытался им помочь. Его рана — самая свежая.

Все взоры обратились к сизошёрстному вальду. Он долго стоял, глядя на свои лапы, потом тяжело вздохнул и подошёл.

— Это было прошлой осенью, — начал он, и его голос был тих, но каждое слово падало, как камень в глубокий омут. — Со стороны Безграни, с дальнего берега, пришла семья. Каатэльты, но из племени, что живёт выше по течению. Они просили принять их в нашу деревню, пройти наш ритуал. Глаза их молодняка… они уже тогда были не такими. Не ярко-фиолетовыми, а будто подёрнутыми ржавчиной. Мы думали — ослабленная кровь, нужен сильный ритуал.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— Мы провели для них обряд. Такой же, как сегодня. Кровь дарителей была сильной, песни — чистыми. Но… когда всё закончилось, их глаза не стали нашими. Они стали… как спелая клюква. Ярко-красными. А шерсть… она порыжела. Стала, как листва в пору листопада. — Вазген сжал веки, будто стараясь стереть образ. — Они не могли больше дышать под водой. Вода обжигала их, как кипяток. Они стали чужими среди своих.

Кира, слушавшая, затаив дыхание, не удержалась:

— Может, они… просто слишком рано прошли ритуал? Или не так? Может, это неестественно — так взрослеть? — Она посмотрела на Жулю, свернувшуюся у её ног. Лисица встретила её взгляд и едва заметно, но отчётливо покачала головой. Нет. Не в этом дело.

— Нет, — глухо подтвердил Вазген. — Ритуал был правильным. Кровь — принята. Но была принята… искажённой. Как будто в самой их сути уже было что-то чужеродное. Мы не гнали их. Догиликс разрешил остаться. Но они… не вынесли этого. Чувствовали себя уродами, изгоями. Однажды утром мы нашли их вигвамы пустыми. Они ушли. Просто ушли в ночь. — Он посмотрел на свои лапы. — Я считал это своим поражением. Я, хранитель ритуала, не смог сделать их частью целого.

Антиох тихо вдохнул. История звучала до боли знакомо. Он положил руку на могучую, дрожащую от напряжения лапу Вазгена — жест, немыслимый час назад.

— Вазген. На Розенроте, там, откуда мы родом, есть такие же… изгои. Их называют аркантами. Они тоже меняются, тоже теряют свой прежний облик и часто не могут с этим смириться. Одни сбегают, другие впадают в ярость. Но мы, монахи… мы пытаемся помочь. Не всем, увы. Но многим. Потому что это не поражение проводника. Это… рана мира. И её нужно лечить, а не скрывать.

Вазген смотрел на него, и в его фиолетовых глазах мелькнула тень слабой надежды, тут же погашенная грузом ответственности.

— Наша кровь… она очень изменчива, — сказал он уже тише, словно доверительно. — От воды, от пищи, от духа места. Ритуал, завещанный предками, — наш якорь. Он не даёт нам рассыпаться на отдельные, дикие стаи. Он делает нас народом. Так же, как поедание эндарморта делает дикого щенка — диким вальдом. Без этого… мы всего лишь звери.

На этом он умолк, словно исчерпав всю горечь признания. Догиликс тяжело кивнул, дав понять — рассказ окончен. Тайна была высказана, рана приоткрыта, но от этого не стало легче.

Пир вокруг, тем временем, постепенно набирал обороты, словно вальды пытались шумом и весельем зализать рану. Но за столом, где сидели гости и Вазген с Догиликсом, витало молчаливое понимание: они нашли ещё один кусок мозаики. «Кровавый дождь» или нечто подобное не просто создавало красноглазых гринхов. Оно заражало саму суть, искажало древние ритуалы, превращало союзников в изгоев, а изгоев… возможно, в убийц.

Напряжение от ритуала и тяжёлого разговора начало понемногу растворяться в море пива, вина и чего-то крепкого, что вальды называли «слезой речного духа». Андроник, чья кнурлианская натура не выдерживала такого обилия новых впечатлений и алкоголя, сиял, как медный таз.

— Невероятное племя! — восторженно бубнил он, обнимая за шею мрачноватого Арваза, который, к всеобщему удивлению, не протестовал. — Такое гостеприимство! Такие истории! У нас в пещерах только и разговоров, что о руде да плевках… А тут — целая философия в котле!

Бенедикт, обычно сдержанный, тоже заметно ослабил хватку над своими нервами. Он сидел, покачиваясь, с блаженной улыбкой на лице, глядя на звезды. Арваз, заметив его состояние, грузно подошёл и ткнул его в плечо тупым когтем.

— Эй, двуногий. Ты отстаёшь. На, держи. — Он сунул в руки монаху ещё одну массивную роговую чарку, доверху наполненную чем-то мутным и пахнущим мёдом.

— Во имя… во имя взаимопонимания, — пробормотал Бенедикт и выпил, закашлявшись. Мир вокруг него поплыл, но тревога отступила, уступив место тёплой, глупой радости.

Антиох, обычно расчётливый, тоже расщедрился на благодарности, произнося изысканные тосты слегка заплетающимся языком. Они были за мудрость Догиликса, гостеприимство Вазгена и храбрость всех каатэльтов. Его холодный аналитический ум слегка отключился, уступив место редкому чувству человеческого или нуррианского братства.

Постепенно площадь опустела — больше половины вальдов, особенно те, у кого были детёныши, разбрелись по домам. Остались только самые стойкие, да гости. Разговор у очага, где сидели Догиликс, Вазген, Арваз и путники, принял более доверительный характер.

— Вы говорили о смешении кровей, — задумчиво произнёс Антиох, разглядывая вино в своей чаше. — О том, что может помочь аркантам… «рогатым вальдам». А что, если… попробовать кровь каатэльта? Не как в ритуале, а… для исцеления?

Лицо Догиликса, и без того серьёзное, стало суровым.

— Осторожнее с такими мыслями, нуррин. Я видел, к чему это ведёт. — Он помолчал, глядя в огонь. — Был у нас один аркант… рогатый, потерянный, как те, что приходили раньше. Он впал в ярость, его что-то напугало в лесу. В панике он укусил одного из наших — молодого охотника. Впился в руку и… выпил. Много. Возможно, не хотел, но не смог остановиться.

Вазген мрачно кивнул, подтверждая историю.

— Сначала ничего. Потом, через несколько часов… у арканта начало сводить ноги. Они слиплись, кожа посинела, покрылась чешуёй… за несколько долгих, мучительных часов ноги превратились в… в рыбий хвост. Как у больного, недоношенного малька. Мы поместили его в воду, думая, что поможет…, но жабры не выросли. Он захлебнулся, не в силах дышать ни здесь, ни там. Умер на наших глазах.

Тишина вокруг костра стала ледяной, протрезвляя даже пьяного Андроника.

— Наша кровь… она сильная, — тихо добавил Догиликс. — Она меняет. Но меняет согласно своей природе — природе воды, глубины. Для того, кто к этому не готов… это яд. Медленный и страшный.

Петер потрогал своё предплечье, где под кожей бился уже гибридный пульс.

— А…, а у меня получилось, — тихо сказал он. — Со мной смешалась кровь кнурла, Андроника. И человеческая, брата Бенедикта. Я стал… другим. Но я жив.

Антиох кивнул, его ум, скользящий по грани опьянения, все же пытался анализировать.

— Возможно, дело не только в крови, но и в… проводнике. В том, что помогает ей усвоиться. У нас это был гаокреновый спирт. Магический катализатор. Без него… да, это могло бы убить. Ваша кровь — как стихийное бедствие. Чистая, неразбавленная сила воды. Без должного ритуала, без подготовки… она не исцеляет. Она переделывает. И чаще — калечит.

Разговор долго кружил вокруг этой опасной алхимии плоти и духа, о хрупкости баланса, о том, как легко можно из лекаря превратиться в палача. Вазген, слушая истории монахов о мутациях, о боли аркантов, о поисках лекарства, всё больше задумывался. Наконец, он обернулся к Догиликсу.

— Альфа. Я прошу разрешения. Позволь мне пойти с ними.

Все удивлённо взглянули на него.

— Зачем? — хрипло спросил Арваз.

— Чтобы узнать больше, — твёрдо ответил Вазген. — Услышать другие истории. Узнать правду о гринхах, что сожгли Каберне. И… — он посмотрел на Догиликса, — найти тех рыжих. Наших потерянных. Узнать, живы ли. И что с ними стало. Я обязан. Как хранитель ритуала, который их не спас.

Догиликс долго смотрел на своего сказителя и хранителя традиций. В его фиолетовых глазах боролись забота о сородиче и понимание его долга.

— Ты силён духом, Вазген, но мир за Безгранью — чужой и жестокий. — Он вздохнул, и это был звук, похожий на отдалённый прибой. — Но да. Иди. Принеси нам новые истории. И узнай, что творится в лесах. Найди рыжих, если сможешь. Твоё сердце ведёт тебя правильно.

Облегчение и решимость отразились на лице Вазгена. Он кивнул, потом достал из складок своей накидки тяжёлый, резной ключ из тёмного дерева и протянул его Догиликсу.

— Возьми. Ключ от моего погреба. Там, в дальнем углу, под белой тканью, стоит три амфоры с вином, что привезли из Каберне в последний раз. Самого крепкого. — Он бросил взгляд на Арваза. — Дай ему это, когда луна будет полной. Только в пьяном угаре этот упрямец может рассказать историю лучше меня.

Арваз фыркнул, но в его глазах мелькнула тёплая искорка.

Пир же достиг своего апогея. Антиох, окончательно раскрепостившись, взял в руки лютню. Звуки, непривычные для вальдского уха — мелодичные, грустные и озорные — поплыли над догорающими углями. Каатэльты, сначала настороженно, а потом всё более заинтересованно, слушали, подвывали в такт, а самые смелые пытались повторить ритм лапами. Антиох, пьяный и счастливый, учил их простым аккордам, смеялся над их неуклюжими попытками, и в этот момент он был не расчётливым стратегом, а просто музыкантом, делящимся радостью.

К утру, когда первые проблески зари начали серебрить воду Безграни, на площади остались лишь спящие вповалку фигуры. Каатэльты, в знак глубочайшего уважения, сложили у ног Антиоха дары: резную костяную флейту, мешочек с сушёными целебными водорослями, отполированный водой камень с естественным отверстием — «глазом духа». И столько вина было влито в него за ночь, что даже железная воля нуррина дрогнула. Впервые в жизни Антиох, стратег и аналитик, не просто пошатывался, а, пытаясь встать, грузно рухнул на бок, беспомощно и блаженно улыбаясь звёздам, которые уже таяли в свете нового дня. Рядом с ним, улыбаясь во сне, лежал Бенедикт, а Петер и Андроник, прислонившись друг к другу, мирно похрапывали. Кира, единственная трезвая, укрыла их плащами и сидела рядом с Вазгеном, который тихо собирал свою походную сумку, готовясь к пути. Новая странная семья обрела нового, не менее странного, но надёжного проводника. А впереди их ждало пепелище Каберне и тайна красных глаз.

Глава 27. Путь к пепелищу.

Солнце стояло уже высоко, когда Антиох пришёл в себя. Первым делом он ощутил лютню, прижатую к груди так крепко, будто это был щит в последней битве. Вторым — дикую пульсацию в висках и сухость во рту, напоминавшую пустыню. Третьим — то, что он лежит не на лежанке в доме Вазгена, а в колючих голых кустах на окраине деревни. Его плащ был припорошён снегом.

Постанывая, он приподнялся, ощущая, как мир плавно покачивается. «Нуррины… плохо… переносят… „слезу речного духа“…» — промелькнула в голове обрывочная мысль. С трудом отлепив лютню от туники, он побрёл к знакомому вигваму, придерживаясь за стволы деревьев.

У дома Вазгена кипела жизнь, резко контрастирующая с его собственным жалким состоянием. Андроник, бодрый и энергичный, словно и не пил накануне, суетился вокруг телеги, запряжённой их кобылой.

— Да где же он? — приговаривал кнурл, укладывая в телегу мешки с припасами. — Не иначе, как в кустах дрыхнет! Ничего, найдём по дороге, или он нас догонит на своей хмельной волне!

Бенедикт, бледный, но собранный, проверял стремена своего коня. На его лице читалась та же мука похмелья, но подкреплённая монашеской дисциплиной. Петер уже сидел в седле, его новые, аметистовые глаза с интересом наблюдали за сбором. Кира, устроившись в телеге среди тюков, гладила Жулю, свернувшуюся у неё на коленях.

Вазген стоял рядом, в полной походной экипировке. На его спине был надет простой, но прочный рюкзак из кожи, а в руках он держал то, что заставило даже страдающего Антиоха на мгновение забыть о головной боли. Это был двуручный меч. Не просто большое оружие, а произведение искусства, пусть и суровое, утилитарное. Клинок был тёмным, отливающим странным, глубинным сине-зелёным металлическим блеском, словно в нём было заключено само дно Безграни. Но главное — рукоять. Она была обёрнута не кожей, а чем-то вроде чёрной, высушенной и обработанной водорослевой оплёткой, перехваченной серебристой проволокой.

Андроник, заметив взгляд Антиоха, свистнул:

— Смотри-ка, наш стратег ожил! Я тоже обратил внимание на оружие. Вазген, друг, а меч-то у тебя… не из эрбиния ли? Или сплава на его основе? По цвету очень его напоминает.

Вазген кивнул, с уважением глядя на оружие.

— Металл добыли наши предки со дна Безграни, там, где спят каменные сны. Называем его «хладнокровь». Рукоять… — он указал на оплётку, — из кожи глубоководного змея, что не боится холода и тяжести этого металла. Без неё… оружие вытягивало бы силу из того, кто его держит.

— Умно, — оценивающе произнёс Антиох, подходя и с трудом фокусируя взгляд. — Значит, ты серьёзно настроен.

— Раз обещал, — просто ответил вальд.

В этот момент из дома вышел Догиликс в сопровождении двух носильщиков. Альфа выглядел уставшим, но удовлетворённым.

— Всё готово? — спросил он, и его взгляд скользнул по Антиоху с лёгкой, почти человеческой усмешкой. — Надеюсь, наши дары не слишком отягощают?

— Они бесценны, — вымученно, но искренне ответил Антиох, делая лёгкий поклон, от которого мир снова закачался.

— Тогда в путь. Телега — ваша, пока не вернётесь или не найдёте свой транспорт. — Догиликс сделал знак, и один из вальдов подвёл к телеге коня для Антиоха. — Ищите правду. И помните о рыжих.

Последние прощания были краткими. Андроник, проворчав что-то о «неэффективности пешего хода», вскарабкался на облучок телеги и взял вожжи. Вазген покачал головой:

— Мои лапы созданы для земли и воды, а не для тряски на колёсах. Я пойду рядом. Сяду отдохнуть, если устану.

Петер, Антиох и Бенедикт оседлали коней. Кира удобно устроилась среди припасов, предоставив Жуле и Сырку, который с важным видом устроился на краю телеги, роль наблюдателей.

И караван тронулся в путь, покидая гостеприимную деревню каатэльтов. Сырок с весёлым криком взмыл в воздух, начав свой патруль, то исчезая в кронах, то возвращаясь с добычей или просто чтобы усесться на плечо Киры или Петера. Телега скрипела, кони фыркали, а Вазген шёл рядом своим размеренным, мощным шагом, его «хладнокровный» меч был закинут за спину, сине-зелёный клинок иногда поблёскивал в лучах солнца.

Антиох, сидя в седле и борясь с тошнотой, смотрел на тропу, ведущую на северо-восток, к слиянию рек, к пепелищу Каберне. Головная боль медленно отступала, её сменяла привычная холодная собранность. Ритуал, красные глаза, беглые рыжие вальды, смертоносная кровь, меч из глубины… Пазлы складывались в тревожную картину. И они ехали прямо в её центр.

Они остановились на привал раньше, чем планировали. Скрип, исходивший от левого заднего колеса телеги, был не просто раздражающим — он был предательским, режущим тишину леса на много километров вокруг.

— Ничего другого от Догиликса и не жди, — проворчал Вазген, осматривая конструкцию. — Даст телегу, у которой душа ещё в прошлой войне. Хорошо, если колёса не от разных повозок.

Кира и Петер присоединились к нему, пытаясь найти источник звука — то ли разболтавшуюся втулку, то ли треснувшую спицу. Андроник, Антиох и Бенедикт тем временем разводили небольшой костёр и доставали припасы, стараясь не обращать внимания на леденящий душу скрежет.

Именно этот звук и стал для них маяком в тихом лесу.

Они появились бесшумно, как тени. Сначала показались только глаза — жёлтые, горящие хищным любопытством из-за стволов деревьев. Потом стали различимы силуэты: пять вальдов, но не каатэльтов. Их шерсть была более лохматой, неухоженной, в глазах не было глубины и мудрости Вазгена — только голод и дикая настороженность. Это были дикари, те самые, что кочуют от пастбища к пастбищу в поисках эндарморта.

Пока группа возилась с колесом, Петер, к удивлению всех, оказался искусным плотником и уже почти устранил неполадку, дикари вышли на дорогу, тихо окружив путников полукольцом.

Один из них, самый крупный, с шрамом через морду, вышел вперёд. Его глухой, вызывающий рык был адресован Вазгену, чья спина была к нему повёрнута.

Каатэльт неспешно обернулся, нанеся последний удар деревянным молотком по клину. Его фиолетовые глаза спокойно оценили незваного гостя.

— Зачем вставать за спиной, брат? — спросил он, и его голос, обычно урчащий, прозвучал холодно и ровно. — Если есть дело — говори в лицо.

Дикарь оскалился, показывая ряды жёлтых клыков. Он заговорил на ломаном общем языке, слова вырывались хрипло и грубо:

— Наша… дорога. Наша земля. Вы… на ней. Уходите.

— Это общая дорога, — тихо, но чётко сказала Кира, не отходя от телеги. Её рука уже лежала на луке. Жуля, почуяв опасность, жалобно взвизгнула и забилась в самый тёмный угол, под тюки.

— Общая для тех, кто уважает обычаи и не ведёт себя как бешеный волк у чужой добычи, — парировал Вазген, делая шаг навстречу дикарю.

Они начали спорить. Дикарь твердил о праве сильного, Вазген — о традициях и долге гостеприимства леса. Шаг за шагом, на слегка повышенных тонах, они сближались. Напряжение росло, как туча перед грозой.

Антиох, не сводя глаз с леса за спинами дикарей, медленно, чтобы не спровоцировать, достал свой длинный нож. Кира уже натянула тетиву, положив стрелу на полку.

— Движение, — прошептал Антиох Кире, едва заметно кивнув в сторону чащи. — Ещё четверо. В кустах.

Кира метнула взгляд и едва слышно присвистнула. Жуля, словно почувствовав её тревогу, пронзительно пискнула.

Петер, Бенедикт и Андроник сгруппировались у коней и телеги, закрывая тыл. Андроник зажал в кулаке несколько округлых камней, которые подобрал ещё утром.

— Может, решим мирно? — крикнула Кира дикарю с шрамом, но уже по его позе, по тому, как загорелись глаза его сородичей в кустах, было ясно — не получится.

Дикарь с шрамом внезапно рыкнул и бросился на Вазгена, широко замахнувшись когтистой лапой.

Шипение тетивы и глухой удар были почти одновременны. Стрела Киры впилась дикарю прямо в глаз. Он замер на миг, издал булькающий звук и рухнул на землю, судорожно дёргаясь. Не теряя темпа, Кира выхватила вторую стрелу, повернулась и выстрелила почти наугад в мелькнувшее в кустах движение. Раздался визг боли — её стрела угодила в плечо другому вальду. Тот, схватившись за рану, с воем метнулся вглубь леса.

— Предай их! Они слабее! — раздался рядом с Антиохом низкий, властный голос Бенедикта.

Монах, сжав кулаки и сконцентрировав всю силу воли, устремил взгляд на одного из дикарей, который готовился прыгнуть на Петера. Глаза вальда помутились, в них вспыхнула ярость, но уже иного рода. Он рыкнул и внезапно вцепился когтями в спину своего товарища, отвлекая его. Магия духа сработала.

Антиох, видя успех брата, попытался повторить приём, устремив свою волю на другого дикаря. Но тот лишь затряс головой, как бы отгоняя надоедливую муху — его дикая, необузданная природа оказалась сильнее ментального нажима полукровки.

Тем временем Вазген, отскочивший от падающего тела, начал что-то быстро нашёптывать, положив лапу на рукоять своего меча. По тёмному клинку «хладнокрови» пробежали алые прожилки, и он вспыхнул коротким, яростным пламенем. Но в этот момент из леса просвистел камень и угодил Вазгену в бок, заставив его споткнуться и прервать концентрацию. Пламя погасло.

— Ах ты, подлый камень! — взревел Андроник.

Кнурл размахнулся и швырнул один из своих камней в кусты, откуда прилетел снаряд. Раздался глухой удар и взвизгивание. Андроник, не останавливаясь, запустил ещё два камня с такой силой, что кусты зашевелились, и оттуда, пошатываясь, выбрался третий дикарь, с окровавленной мордой и страхом в глазах.

— Беги, пока цел! — крикнул ему Антиох.

Хромой вальд с простреленным плечом мельком взглянул на своих павших и бегущих товарищей, на пылающего гневом кнурла и на монаха с горящими магией глазами… и, не раздумывая, бросился в противоположную сторону, быстро скрывшись в чаще.

Справа от дороги раздался короткий, оглушительно громкий визг, полный такой первобытной ярости, что по спине у всех пробежали мурашки. Из чащи вылетело тело четвёртого дикаря — его глотка была разорвана в клочья, словно это сделал не зверь, а сама стихия. Следом вышел тот, кого Бенедикт подчинил своей воле. Его морда и лапы были в крови, глаза всё ещё горели подчинённым безумием. Он подошёл к монаху и, к всеобщему изумлению, опустился перед ним на одно колено, опустив голову.

— Что с ним? — выдохнул Петер.

— Магия… она сильнее, чем я думал, — произнёс Бенедикт, побледнев, чувствуя странную, тяжёлую связь с существом. — Он… он будет служить. Пока я не освобожу его.

Вазген, отдышавшись, мрачно смотрел на трупы.

— Отправь его к Догиликсу. Скажи… пусть служит племени, искупая свою дикость. Это лучшее, что мы можем для него сделать.

Бенедикт кивнул и, собравшись с силами, отдал мысленный приказ. Подчинённый вальд глухо рыкнул, встал и, не оглядываясь, зашагал в сторону деревни каатэльтов, унося с собой зловещее молчание.

Пока Андроник и Петер быстро обыскивали тела, найдя лишь примитивные амулеты из когтей и костей да немного сушёного эндарморта, Вазген, всё ещё хватаясь за бок, начал свою лекцию:

— Дикари… они не злые. Они — как стихия. Идут по запаху эндарморта. Эта трава… она как якорь для их крови в пору взросления. Без неё… кровь может пойти не туда. Они становятся слабыми, больными, их род вырождается. Вот и кочуют, как одержимые.

— Читал я об этом, — кивнул Андроник, вытирая камень о штанину. — В «Трактате о флоре Вальденрота». Там сказано, что эндарморт содержит нечто, что стабилизирует процесс метаморфозы у диких популяций. Без него их кровь «бунтует», и молодняк может мутировать в нечто… нежизнеспособное. Получается, они не просто дикари — они заложники этой травы.

Обсудив произошедшее и перевязав ушиб Вазгена, они быстро погрузились в телегу. Колесо, наконец, не скрипело. Тишина, воцарившаяся после боя, была теперь тревожной. Они тронулись в путь, оставив позади два тела и тёмное пятно крови на заснеженной дороге. Лес вокруг, казалось, затих, прислушиваясь. Но все они понимали — эта стычка была лишь предвестником. Чем ближе к пепелищу Каберне, тем чаще будут встречаться «стихии» этого леса. И не все из них будут столь же уязвимы для стрел и магии духа.

Дорога, которая сначала была лишь разбитой колеёй, превратилась в сплошное месиво из жидкой грязи, разбавленной талым снегом и чем-то ещё — чем-то склизким и цепким. Колеса телеги буксовали, оставляя глубокие борозды, а кони шли, с трудом вытаскивая копыта из хлюпающей трясины. Когда телега, наконец, с громким чавкающим звуком увязла по самые оси, даже вечно оптимистичный Андроник выругался.

— Это не просто грязь, — пробормотал Вазген, присев на корточки и потрогав жижу пальцами. — Она… движется. Слишком равномерно затягивает. Как будто её кто-то направляет.

Он поднял голову, и его фиолетовые глаза сфокусировались на опушке леса слева от дороги. Остальные последовали за его взглядом. Сначала они увидели лишь зелёную листву. Потом из-за ствола медленно, с ленивой грацией, вышел вальд. Но не каатэльт и не дикарь.

Его шерсть на светлых участках отливала изумрудным, почти нуррианским оттенком зелёного. Телосложение было более стройным, подтянутым, менее массивным, чем у каатэльтов. А глаза… глаза были ярко-изумрудными, с вертикальными зрачками. Они светились острым, умным любопытством. На его морде играла явно довольная собой ухмылка.

— Зелёные вальды, — негромко сказал Вазген, и в его голосе прозвучало что-то среднее между раздражением и усталым признанием. — Нуррианские хвостики. Хетаги. Любят поозорничать.

Зелёный вальд, услышав это, захихикал — звук был удивительно похож на человеческий смешок. Его взгляд скользнул по группе, остановился на заострённых ушах Киры, а затем на классических, благородных чертах лица Антиоха. Ухмылка мгновенно сползла с его морды, сменившись выражением почтительного удивления, смешанного с лёгкой тревогой. Он выпрямился, откашлялся.

— Вазген из Племени Воды, — произнёс зелёный вальд, и его голос был выше, мелодичнее, чем у каатэльта, с заметным акцентом, напоминающим нуррианскую речь. — Прости за… беспокойство. Не ожидал таких гостей на этой дороге. — Его взгляд снова метнулся к Антиоху и Кире. — Особенно таких… благородных.

Вазген фыркнул, но не стал комментировать смену тона.

— Догиликс, как всегда, следит за дорогами спустя лапы, — проворчал он, больше для виду. — Что ты тут устроил, Эка? Или ты уже сменил имя на что-то более пафосное?

Зелёный вальд — Эка — виновато почесал за ухом.

— Охраняю подъезды. После… того, что случилось с монастырём, дикие почуяли слабое место. Целая стая снюхалась, хотела там логово устроить. Пришлось прогнать. А чтобы не вернулись — расставил посты на каждой тропе. Немного… подправил местность для убедительности. — Он жестом показал на грязь.

— Сколько их было? — спросил Антиох, его взгляд был холодным и оценивающим, но без открытой враждебности.

— В той стае? Когда видел в последний раз — штук двадцать боеспособных. Плюс молодняк и самки. Не самая крупная, но наглые.

Бенедикт, откапывая свою ногу из трясины, спросил:

— Эка, верно? А нуррианские поселения есть поблизости? Города?

Эка кивнул, его зелёные глаза вспыхнули.

— Да, Эка. А город есть — Тау-Рат. День хода на восток отсюда. Небольшой, торговый, на перекрёстке речных путей. — Его лицо снова стало серьёзным. — И на него тоже нападали. Те самые… красноглазые. гринхи. Месяц назад. Было жарко.

Слова повисли в воздухе. Ещё один пункт на карте бедствия.

— Выжившие? — быстро спросил Вазген. — В монастыре или в городе?

— В городе — отбились. С потерями, но отбились. В монастыре… — Эка пожал плечами, и в этом жесте была вся горечь. — Я пришёл, когда уже всё кончилось. Дым, пепел. Никого живого не нашёл. Мог ли кто-то успеть уйти в Тау-Рат? Возможно. Но я не видел. И следов таких не находил.

Антиох, Бенедикт и Вазген обменялись взглядами. Город. Следы. Возможные свидетели. Возможная ловушка. План начал вырисовываться сам собой.

— Значит, наш путь лежит в Тау-Рат, — заключил Антиох. — После того, как осмотрим… что осталось.

Эка, видя, что «благородные гости» не собираются его наказывать за испорченную дорогу, заметно оживился.

— Я провожу вас до самого места. И… помогу с телегой. — Он что-то невнятно пробормотал, сделал несколько плавных движений лапами в воздухе.

Грязь вокруг колёс телеги вдруг зашевелилась, стала менее вязкой, словно потеряв часть своей «воли». Общими усилиями и с магической помощью Эки они довольно быстро вытащили повозку на более твёрдый грунт.

Дальнейший путь прошёл в разговорах. Эка оказался не только проказником, но и ценным источником информации. Он рассказывал о местности, о повадках дикарей, о слухах, которые ходили среди лесных народов о красноглазых. Он говорил о них с суеверным страхом, называя «детьми кровавой росы».

И так, почти незаметно для себя, затянутые в болтливую сеть зелёного хетага, они вышли на опушку. Лес расступился, открывая вид на то, что ещё недавно было монастырём Каберне.

Перед ними лежало широкое, выжженное пятно. Каменные стены, почерневшие и оплавленные в некоторых местах, стояли как чёрные, беззубые челюсти. От деревянных построек остались лишь груды угля да обгорелые балки, торчащие, как рёбра гигантского скелета. В воздухе, несмотря на прошедшие недели, всё ещё витал слабый, едкий запах гари и чего-то горького. Тишина над пепелищем была абсолютной, мёртвой, давящей. Даже птицы не пели.

Два дня пролетели незаметно. Они остановились, глядя на это молчаливое свидетельство катастрофы. Их цель была достигнута. Но теперь им предстояло самое трудное: шагнуть внутрь и попытаться услышать голоса, навсегда умолкшие в огне. Перед тем как войти, они остановились на ночь рядом.

Глава 28. Каберне.

Утро встретило их холодным светом солнца, выглядывающим из-за лысых деревьев. Было решено оставить коней и телегу на попечение Петера и Эки, который, к своему явному неудовольствию, остался ворчать, но покорно принял пост. Вазген пошёл впереди, и его обычно спокойный голос звучал непривычно тихо, почти шёпотом, отдавая дань уважения месту смерти.

— Он был шедевром, — начал он, глядя на чёрные очертания впереди. — Не из камня, а из дерева. Живого, дышащего. Стоял на этом холме, будто вырастая из него. Внизу, у подножия, была деревушка. Маленькая. Там жили те из нурринов и нуррианок, кто выбрал одиночество, но хотел быть рядом с духом места. И… другие. Те, кого вы зовёте аркантами. Кому не было места в обычном мире. Они строили там свои дома. Монастырь был им всем и храмом, и крепостью, и… семьёй.

Он описал длинное, приземистое главное здание, украшенное диковинной резьбой, где в хитросплетении виноградных лоз, дубовых листьев и стеблей плюща можно было прочесть всю сагу о Титанах — от их пробуждения до Великого Сна. Кельи монахов располагались вокруг, образуя защитный круг. Деревню от монастырского ядра отделяла невысокая, но крепкая стена и живая изгородь из колючего шиповника. А весь холм опоясывал трёхметровый частокол, искусно замаскированный под сплошную стену из тесно стоящих, переплетённых ветвями деревьев.

— Он пострадал меньше всех, — заключил Вазген, указывая на тёмную линию частокола, всё ещё угадывающуюся среди пепелища.

Переступив через груду обугленных брёвен, что когда-то были воротами, Вазген остановился и тяжело вздохнул.

— Сгорело всё, что было над землёй. Но подземелья… подземелья должны были уцелеть. Каберне славился своими погребами и винными криптами. Они вырублены прямо в скальном основании холма.

Пока Вазген говорил, Антиох молча собрал несколько наименее обгорелых балок, обломков резных наличников. С неожиданной ловкостью и сосредоточенностью, не свойственной пьянице из кустов, он соорудил из них высокий, неуклюжий, но пронзительный памятник — подобие столпа, увенчанного перекрестьем из двух обгорелых досок. Встав перед ним, он закрыл глаза и начал тихую, монотонную молитву на нурринале — не громкую проповедь, а личное обращение к каменным снам Титанов, прося покоя для душ, нашедших свой конец в огне.

Остальные, уважая этот момент, начали осматриваться. И сразу их взгляд привлекло главное здание, вернее, то, что от него осталось. Одна из стен обрушилась внутрь, обнажив помещение, которое даже в руинах угадывалось как библиотека. Полы были усыпаны пеплом и обгорелыми обломками стеллажей. И от этого пепельного моря, через всё пространство главного зала и дальше, через пролом в противоположной стене, тянулся чёткий, чёрный след. След не ног, а колёс. Широких, грубых колёс тяжёлой повозки. И по обеим сторонам от этой колеи, словно выпавшие по дороге, лежали груды полуобгоревших, истлевших книг и свитков. Кто-то грузил сокровища знаний в телегу, торопился, ронял, а потом, видимо, спохватившись, попытался замести следы — дальше колея обрывалась, упираясь в груду свежего хвороста и сломанных веток, набросанных небрежно, но с явным умыслом.

Бенедикт, не в силах сдержать боль, упал на колени рядом с одной из полуистлевших книг, осторожно попытался приподнять обложку. Пергамент рассыпался у него в пальцах в чёрную пыль.

— Они… они не просто убили людей. Они убили память, — прошептал он, и в его голосе звучал леденящий ужас, смешанный с яростью.

Антиох, закончив молитву, подошёл к нему. Его лицо было каменным.

— Собираем всё, что ещё можно спасти. Каждый клочок, каждую страницу. Даже если ничего не прочесть, это — свидетельство. Доказательство.

Они принялись за кропотливую, почти священную работу, аккуратно складывая уцелевшие фрагменты в пустые мешки из-под провизии. Вазген и Кира помогали, а Андроник, используя магию земли, старался обнаружить входы в подземную часть Каберне.

— Библиотека была целью, — сказал наконец Антиох. — Или одной из целей. Они знали, что ищут. Или им сказали.

Бенедикт поднялся, отряхивая пепел с колен.

— Нужно осмотреть подземелья. Если что-то и уцелело — так это там. И… может, мы найдём ответ, почему библиотека? Что в этих книгах было такого ценного?

Вазген кивнул, указывая в сторону наиболее сохранившейся части фундамента главного здания, где угадывался спуск вниз, перекрытый обломками, но не заваленный наглухо.

— Там. Вход в крипты и винные погреба. И в подземные кельи для медитаций.

Решение было принято единогласно. Собрав уцелевшие фрагменты знаний и наказав Петеру и Эке быть настороже, а Сырку осматривать пепелище с воздуха, группа — теперь уже без лишних слов, сжатая, как пружина, — двинулась к тёмному провалу в земле, за которым могло скрываться что угодно: от последних свидетельств гибели Каберне до новой смертельной ловушки.

Тишина подземелий была иной — не мёртвой, как наверху, а прислушивающейся. Воздух пах сыростью, гарью и чем-то ещё, металлическим и сладковатым, что заставляло желудки сжиматься. Они прошли мимо рядов маленьких келий, их стены местами были испещрены тёмными брызгами, полы были усыпаны обгоревшими щепками от разбитой мебели. Ни тел, ни даже следов жестокого боя — лишь хаос и следы огня. Как будто обитателей просто… испарили.

Спуск вёл вниз, в более просторное помещение — зал для медитаций, а от него отходил короткий коридор к келье настоятеля. Дверь была сорвана с петель. Внутри царил тот же беспорядок, но и здесь не было ни тела, ни намёка на то, что здесь кто-то погиб. Личные вещи были разбросаны, шкаф опрокинут, но ложе оставалось нетронутым, почти опрятным.

— Пустота, — пробормотал Андроник, проведя ладонью по дальней каменной стене. — Большая. Чувствую эхо за камнем. Но пробивать… нет, не стоит. Магия может обрушить всё.

Вместо этого он принялся за детальный осмотр. Его кнурлианские глаза, привыкшие к полумраку пещер, выхватили едва заметную щель у пола рядом с кроватью. Под ней, в пыли и паутине, он нащупал небольшой, холодный металлический рычаг. Тихий щелчок, и часть стены с глухим скрежетом отъехала в сторону, открывая узкий, тёмный проход, откуда пахнуло влажным камнем, плесенью и… терпким ароматом старого вина.

Винный погреб Каберне оказался обширным лабиринтом из дубовых бочек и пыльных бутылок, скрывавшимся в сердце холма. И среди этого богатства, на простом деревянном столике, лежала стопка аккуратных, перевязанных шнуром тетрадей. Пергамент был плотным, почерк — угловатым, резким.

Андроник взял первую и, пробежав глазами по строчкам, ахнул.

— Это… на кнурлите. Настоятель был кнурлом.

Он начал читать вслух, его голос, обычно такой насмешливый, звучал сосредоточенно и даже с почтением.

Настоятель-кнурл размышлял о природе Титанов не как о воплощениях могущества природы, а как о силах, оставивших после себя «отливки» — расы. Он делал записи о вальдах, отмечая их пластичность, и об аркантах, называя их «живым камнем, ищущим форму». И затем… опыты.

— «…использовал алую кровь, взятую у рыжих вальдов-изгоев. Влил её арканту. Процесс схож с тем, что описан в легендах о нашем собственном Рождении от Каменного Чрева — медленное, болезненное перерождение ткани. Аркант стал… зеленокожим. Глаза покраснели. Но разум сохранил, хоть и одичал. Другой опыт — на корове. Та же кровь. Началась мутация в… нечто вальдоподобное. Но организм не выдержал. Погибла в муках».

Вазген, слушая, побледнел под шерстью.

— Рыжие… Те самые, что ушли. Их кровь… это она.

Андроник продолжал, листая страницы. Настоятель описывал встречу своего подопытного арканта-гринха в лесу с другим, диким — красноглазым, с огромными нижними клыками. Упоминал их схожесть с мирными зеленоглазыми собратьями. Мельком заметил о «летучих гиенах» — вараабах, отмечая отдалённое родство.

Тем временем Антиох и Бенедикт, обыскивая другие уголки столика, нашли отдельную, потрёпанную папку. В ней, на смеси общего языка и грубых пиктограмм, было что-то вроде летописи. Они передали её Андронику.

— «Племя гринхов, что живёт у болот. Дикое, но не злое. Пока. Всё изменилось после того, как вождь, Гракк, узнал от меня же, дурака, о силе крови аркантов и рыжих вальдов. Узнал, что можно умножить число своих сородичей. Посеял раздор в деревне у стен. Некоторые люди и арканты… добровольно пошли на это, желая силы, единства с лесным народом. Другие возненавидели его. Гракк и его сторонники… они сожгли храм. Забрали с собой всех аркантов, что были здесь, и рыжих вальдов. Всех, кто согласился или не смог сопротивляться».

Андроник поднял голову, его глаза горели.

— Здесь… об их маршруте. «…двинутся на юго-восток, обойдя деревню водных родичей рыжих стороной. Уведут своё стадо подальше от воды». И… — он лихорадочно перевернул страницу, — «…только тринадцать аркантов пережили превращение. Стали красноглазыми. Численность же самого племени… не считал. Но их много».

Тринадцать аркантов. Красноглазые гринхи. Похищенная Сэт. Все нити сходились в один тугой узел.

— Они её забрали, — тихо сказал Бенедикт. — Потому что она… нуррианка? Или потому что чувствовали в ней силу? Чтобы пополнить свои ряды? Или…

— Чтобы использовать её магию, — закончил за него Антиох. Его лицо было холодной маской. — Вождь Гракк строит своё племя. Ему нужны сильные воины и маги. Сэт… она подходит. И они идут на юго-восток.

Обсуждение было недолгим. План ясен: Тау-Рат — ближайшая точка, где можно узнать больше, найти следы, пополнить запасы. И двигаться дальше, по пятам за стаей, которая утащила их друга.

Перед уходом Антиох, Бенедикт и Вазген бережно упаковали дневники настоятеля — бесценное свидетельство и руководство по кошмару, в котором они оказались. Андроник же, с почти религиозным благоговением, отобрал семь пузатых бутылок с тёмным, выдержанным вином Каберне, аккуратно уложив их в солому.

— Не только для памяти, — пояснил он, видя их взгляды. — Вино такое… оно может быть сильным катализатором. Или противоядием. Кто знает, что нам понадобится.

Они вышли из подземного мрака, моргая на бледном послеполуденном свете, давившем на глаза после темноты погребов. Первым, кто встретил их, был не Петер и не Эка, а Сырок. Ротфэл сидел на обломке обгоревшей балки, его блестящие глазки были полны беспокойства. Увидев их, он громко каркнул и, взметнувшись в воздух, сделал круг, а затем полетел не назад, к телеге, а вдоль линии чудом уцелевшего частокола, постоянно оглядываясь, словно говоря: «Идите за мной!»

Обменявшись настороженными взглядами, группа последовала за птицей. Сырок привёл их к дальнему углу ограды, туда, где частокол, сплетённый с живыми деревьями, образовал глухую, тенистую нишу, почти не тронутую огнём.

Там, прислонившись к тёмному стволу, сидел настоятель Каберне.

Вернее, то, что от него осталось. Это был кнурл, как и предполагали дневники. Его кожа была покрыта сетью глубоких ран и почерневших, обугленных участков. Одежды почти не осталось, лишь обугленные лохмотья. Но поза его не была позой жертвы, застигнутой врасплох. Он сидел прямо, сложив руки на коленях, а в замерших пальцах одной руки был зажат небольшой, обгоревший по краям кожаный дневник. Его глаза, казалось, были закрыты, но при ближайшем рассмотрении стало ясно — они обращены внутрь, в последнее, что он видел: свою гибель и гибель своего детища.

Андроник, преодолев минутный ступор, осторожно приблизился и, почти с религиозным трепетом, взял дневник из окостеневших пальцев. Он сел на корточки рядом, отряхнул пепел с обложки и начал читать вслух. Его голос звучал приглушённо и монотонно, как заупокойная молитва.

«…всё это — моя вина. Моё высокомерие. Моя слепая вера в знание, лишённое мудрости.

Я открыл им библиотеку. Я думал, что свет разгонит тьму их невежества. Я показал Гракку свитки по элементарной магии огня — простые заклинания для свечей, для очага. Я видел голод в его красных глазах, но принял его за жажду познания. Глупец.

Я дал им ключ. От знания. От силы. А они взяли факел.

Они пришли не за мудростью. Они пришли за оружием. И я им его вручил.

Гракк научился не просто зажигать огонь. Он научился направлять его. А потом пришёл со своей новой силой и потребовал большего — крови, тайн превращений, власти над другими расами. Я отказал. И тогда он показал мне, чему научился. Он спалил первую полку с древними фолиантами. «Если не дашь, сожгу всё», — сказал он. А в его глазах горело уже не любопытство, а та самая ярость, что я разжёг своими уроками.

Я пытался остановить его. Но было поздно. Его воины уже были в стенах. Они подожгли всё, что могло гореть. Они уводили тех, кого считали «перспективным материалом». А я… я бежал сюда, спасая лишь этот дневник. Чтобы хоть кто-то знал. Чтобы хоть кто-то понял.

Не ищите моих убийц. Меня убил я сам. Своим тщеславием. Своей верой в то, что любое знание — благо. Пусть этот пепел будет мне саваном, а эти слова — эпитафией.

Простите меня, братья. Прости, Каберне.»

Андроник замолчал. Последние слова повисли в тяжёлом, гнетущем воздухе пепелища. Никто не сказал ни слова. Даже Сырок притих, усевшись на плечо Антиоха.

Вазген первый нарушил молчание, глядя на обугленное тело собрата по разуму, но не по крови.

— Он пытался исправить ошибку знанием, — тихо произнёс каатэльт. — И ошибка сожрала его знание и его самого.

Бенедикт стоял, сжав кулаки, его вера в чистоту учения Титанов получала ещё один удар: святой муж, оказывается, мог быть слепым гордецом, чьё доброе намерение вымостило дорогу в кошмар.

Антиох смотрел на дневник в руках Андроника, его ум уже анализировал, связывая воедино: Гракк. Самопровозглашённый вождь. Обладает магией огня. Имеет доступ к знаниям о мутациях. Ищет способ увеличить своё племя. Похитил Сэт. Движется на юго-восток. Теперь у врага было имя, мотив и лицо.

— Мы берём дневник, — сказал нуррин, голос его был сухим и лишённым эмоций. — И мы предадим его тело земле. Он заслужил покой, даже если сам его не нашёл.

Они сделали это быстро и без лишних слов, выкопав неглубокую могилу у подножия того самого дерева. Вазген прошептал несколько слов на языке каатэльтов — молитву духам воды, чтобы они омыли душу заблудшего. Антиох и Бенедикт прочитали краткую молитву Титанам о прощении и покое.

Когда последняя горсть земли легла на могильный холмик, они повернулись к телеге. Груз их теперь был не только материальным, но и моральным. У них было вино, дневники, обрывки книг, горькая правда и ещё более горькое чувство ответственности. Смерть настоятеля стала последней точкой в истории Каберне и первой — в их погоне.

— В Тау-Рат, — сказал Антиох, уже садясь в седло. — Узнаём, проходили ли они там. И затем — на юго-восток. У нас есть долг перед мёртвыми. И перед живыми, которых они ещё могут погубить.

Телега, теперь ведомая суровой решимостью, а не просто любопытством, тронулась в путь, оставляя позади два новых памятника на пепелище: один — высокий и грубый, сооружённый Антиохом для всех; другой — маленький, безымянный холмик под деревом, для того, кто всё начал и всё закончил. Сырок, сделав прощальный круг над могилой, устремился вперёд, в сгущающиеся сумерки, будто торопя их к следующей главе этой мрачной саги.

На привале, разбитом в тени старых вязов у замёрзшей лесной речушки, царило сосредоточенное молчание, нарушаемое лишь треском костра и тихим шёпотом страниц. Антиох и Бенедикт, преодолевая отвращение к пеплу и тлению, разложили на расчищенном участке снега спасённые фрагменты библиотеки Каберне. Это была работа ювелира и лекаря одновременно: осторожно стряхнуть сажу, расправить смятый угол, остановить дальнейшее разрушение. Каждый спасённый клочок текста, каждый уцелевший рисунок виноградной лозы на полях был маленькой победой над всепоглощающим огнём.

Андроник же, устроившись поодаль с дневниками настоятеля, погрузился в их глубины. И там, среди рассуждений о мутациях и раскаяния, он наткнулся на раздел, озаглавленный просто: «О Прародительнице».

Он читал про себя, брови всё выше ползли к линии волос. Потом, не выдержав, подозвал остальных.

— Послушайте. Он пишет… о матери Титанов. Или о том, что он ею считает.

И он начал зачитывать отрывки, переводя угловатый кнурлианский слог на общий язык:

«…не богиня в человеческом понимании. Не существо. Скорее… состояние. Рождённое в первозданном столкновении Света и Тьмы, не как противников, а как дополняющих начал. Высшая точка напряжения, из которой могло родиться всё. Но она… она не могла удержать эту силу в себе. Баланс был слишком хрупок, слишком динамичен. Она была самой необходимостью, но не могла обеспечить стабильность этого существования.»

Андроник перевернул страницу.

«Титаны… они не дети в смысле порождения. Они — следствие. Вынужденная мера. Кристаллизация, затвердевание этой неустойчивой пра-силы в конкретные, устойчивые формы. Чтобы мир — Граслинд — не разорвало обратно на составляющие его же стихии. Они не правили миром. Они удерживали его от распада. А потом… исчерпали свой ресурс. Уснули. И оставили после себя осколки — нас.»

Когда он закончил, наступила тишина. Потом Бенедикт резко встал, его лицо покраснело.

— Это… это чистейшая ересь! — вырвалось у него. — Титаны — наши каменные отцы и матери! Они создали мир из хаоса по своей воле! Они не «вынужденная мера»! Это кощунственное, безбожное умствование!

Антиох, хотя и был менее эмоционален, кивнул, его лицо выражало холодное неодобрение.

— Ум кнурла, воспитанный в пещерах и на плавке руды, пытается постичь то, что выше его понимания. Он проецирует свои представления о равновесии плавильного тигля на основы мироздания. Опасные и смутные домыслы.

Андроник пожал плечами, закрывая дневник.

— Я просто прочёл, что написано. Он и сам считал свои мысли еретическими, судя по пометкам на полях. Но… в них есть своя логика. Жестокая и безличная.

— Логика ереси всегда соблазнительна, — отрезал Бенедикт. — Именно поэтому её нужно остерегаться. Лучше не будем возвращаться к этому. У нас и так достаточно проблем с реальными следами ереси, — он кивнул на дневники о мутациях.

Тема была закрыта. Возвращаться к ней больше не стали, как будто боясь, что сами слова могут осквернить их миссию.

Зато работа с книгами приносила видимые плоды. К концу привала им удалось не просто стабилизировать несколько сильно повреждённых фолиантов, но и кое-что прочесть. Это были не богословские трактаты, а практические записи: гербарии местных растений с упоминанием эндарморта и его свойств, описания повадок лесных народов, включая гринхов и вараабов, и даже черновик карты окрестностей с пометками о сезонных тропах. Ценность этих сведений для их погони была неоспоримой.

Упаковывая теперь уже укреплённые и частично понятые книги, они чувствовали не только горечь утраты, но и твёрдую почву под ногами. У них появились факты, карты, понимание врага. Еретические же мысли покойного настоятеля были бережно, но твёрдо убраны на дно сумки Андроника — как опасный артефакт, который, возможно, когда-нибудь придётся изучить, но не сейчас. Сейчас им нужно было догнать стаю, спасти Сэт и остановить Гракка, прежде его алчное пламя поглотит ещё что-нибудь — или кого-нибудь.

Глава 29. Тау-Ратский раскол.

Телега, порой погружаясь по самые оси в снег, мерно катилась по лесной дороге. Мысли каждого были заняты своим: Антиох просчитывал варианты действий в Тау-Рате, Бенедикт мысленно репетировал возможные дипломатические подходы к местным властям, а Андроник тихо напевал что-то кнурлианское, поглядывая на бутылки кабернейского вина, словно проверяя их сохранность. Вазген шёл рядом, его уши-плавники время от времени шевелились, улавливая лесные шорохи.

Внезапно с неба, словно тёмная стрела, спикировал ротфэл. Но это был не Сырок. Этот был меньше, стройнее, с пепельно-рыжим оперением и умными, пронзительно-красными глазами. Он беззвучно приземлился прямо на край телеги, рядом с Кирой, заставив её вздрогнуть, а Жулю — испуганно прижаться к её ногам.

Птица не обращала внимания ни на кого, кроме трёх монахов. Её взгляд переходил с Бенедикта на Антиоха, затем на Андроника, и снова по кругу. Затем она протянула тонкую лапку. К ней был привязан маленький, туго свёрнутый цилиндрик из вощёной кожи, перевязанный чёрной нитью.

Все замерли. Антиох первым опомнился. Медленно, чтобы не спугнуть гонца, он протянул руку и снял послание. Птица, выполнив свою миссию, взмахнула крыльями и устроилась на облучке рядом с Андроником, принявшись чистить перья, словно ничего необычного не произошло.

Нуррин развернул кожу. Его глаза быстро пробежали по строчкам. Лицо его, обычно такое невыразительное, исказила целая гамма эмоций: сначала настороженность, потом удивление, затем жёсткая концентрация и, наконец, холодная, почти ледяная ярость, которую он тут же подавил. Он молча передал послание Бенедикту.

Бенедикт, читая, побледнел так, что даже веснушки на его носу стали заметнее. Рука, держащая кожу, дрогнула.

— Он… он что, совсем с ума сошёл? — вырвался у него шёпот. — Изгнать… нурринов, людей, кнурлов… с Пинотажа? Это же…

— Предательство всего, чему мы служили, — закончил за него Антиох, и его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась стальная напряжённость. — Он не просто отрёкся от нас. Он отрёкся от самой сути культа. От единения рас под сенью Титанов.

Андроник, заглядывая через плечо Бенедикта, присвистнул:

— Гражданская война… Нашему уютному кошмару пришёл кирдык. «Объединённые силы сметут его». Интересно, кто эти силы? Наши бывшие прихожане? Те самые арканты, которым мы помогали?

Вазген, слушавший молча, нахмурился.

— Ваш бывший лидер… он стал рогатым, да? И обрёл магию духа, но не смог ей овладеть. Как щенок с мечом — опасен больше для себя и своих. В таких условиях раскол неизбежен. Сила без мудрости разрушает.

Антиох взял послание обратно, свернул его и спрятал за пазуху, словно это была не кожа, а раскалённый уголь.

— Шрам и Череп предупреждают. И предлагают… выбор. Вернуться в «совершенно другой Пинотаж» или не возвращаться вовсе.

Он посмотрел на своих спутников. На Бенедикта, чья вера в институт храма трещала по швам, но чья преданность идеалам, казалось, только окрепла в огне испытаний. На Андроника, чья лояльность была к ним, а не к абстрактному культу. На Петера, гибрида, который сам был символом нового, непонятого мира. На Киру, у которой никогда не было этого «старого» Пинотажа. На Вазгена, для которого их внутренние распри были странными, но поучительными.

— Наш путь сейчас не на остров, — твёрдо сказал Антиох. — Наш путь — на юго-восток. За Сэт. За Гракком. За правдой о том, что творится с этим миром. Пинотаж… — он сделал паузу, — Пинотаж должен сам решить свою судьбу. Без нас. Возможно, новый Пинотаж, о котором они пишут, будет тем, чем наш старый должен был стать. А мы… мы найдём свой путь. И, может быть, найдём и новый дом. Или построим его сами.

Его слова повисли в воздухе, полные и боли, и странного освобождения. Они были отрезаны. Не просто в ссылке, а по-настоящему. Теперь они были не посланниками храма, а просто… группой. Странниками, преследующими свою цель в мире, который рушился и собирался заново прямо у них на глазах.

Антиох кивнул серому ротфэлу — Эгелю.

— Отвези им ответ. Скажи… что мы получили весть. Что мы следуем своей дорогой. И что, возможно, когда-нибудь наши пути снова пересекутся. На перекрёстке нового мира.

Птица каркнула, поняла, взмыла в воздух и исчезла в кронах деревьев так же быстро, как и появилась. Телега снова тронулась в путь. Но теперь в ней ехали уже другие люди. Не монахи Пинотажа, а нечто большее и меньшее одновременно: свободные искатели в мире, где старые крепости рушатся, а новые ещё не построены. А впереди, всего в нескольких часах пути, ждал первый город в их новой, неопределённой жизни.

Тау-Рат встретил их не высокими стенами, а скорее оживлённой суетой у ворот: торговцы, извозчики, местные жители с корзинами. Привратник, нуррин с усталыми, но добродушными глазами, лишь кивнул на их пропуска от Догиликса и махнул рукой в сторону невзрачного, но крепкого двухэтажного здания у самой стены — гостевого дома «У Странствующего Листа».

Вазген, обменявшись с ними коротким взглядом, отделился от группы.

— Мне нужно к фермерам. У них есть… быстрые способы передать вести через небо. Я должен предупредить Догиликса о рыжих и об алой крови. Найду вас позже.

С этими словами он зашагал вглубь города, его массивная фигура быстро растворилась в толпе.

Остальные вошли в прохладный полумрак гостевого дома. И там, в общей трапезной за скромным столом, их ждало то, во что они почти не смели верить. Трое нурринов в потёртых, но чистых рясах культа Титанов. Их лица были измождены, в глазах стояла печать пережитого ужаса, но при виде своих собратьев эти глаза вспыхнули невероятным, живым светом.

На секунду воцарилась тишина, полная недоверия. Потом Бенедикт, не сдерживаясь, бросился вперёд, и все четверо — выжившие и пришедшие — сцепились в одном крепком, молчаливом объятии. Никаких слов, только сдавленные вздохи облегчения и слёзы, которые стыдливо вытирали рукавами. Даже Антиох, обычно сдержанный, обнял каждого, крепко сжимая их плечи.

— Слава Титанам, что вы живы, — прошептал наконец Бенедикт, отстраняясь и всматриваясь в их лица.

— Слава Титанам, что привели вас к нам, — ответил самый старший из выживших, монах по имени Лиран. — Мы… мы уже думали, мы последние.

Скорбный рассказ о гибели Каберне полился снова, но теперь от первых лиц. Монахи подтвердили догадки: настоятель-кнурл действительно недооценил угрозу, пытался вести диалог с Гракком даже после бунта аркантов, отказывавшихся от насильственных превращений.

— Но откуда они приходили к вам? Эти арканты, до того как всё началось? — спросил Бенедикт, когда первый шок прошёл и они уселись за стол, доставая припасённое вино Каберне. Его вкус был теперь горько-сладким — памятью о мёртвых.

— С берегов Безграни. С северо-восточных болот. Оттуда шёл основной поток «воскресших», а за ними и растерянных аркантов, — ответил второй монах, Элгор. — А храмы у Чёрных гор… там было хуже. Нападали не только гринхи. Там были и арканты, но… обезумевшие от боли, с горящими красным глазами. И мы впервые увидели их — тех, кого вы называете красноглазыми клыкастыми нурринами. Это они похитили нескольких наших братьев-аркантов, приняв за своих «улучшенных» сородичей. Так мы и наткнулись на это племя.

Он рассказал историю, перекликающуюся с дневниками: поначалу — попытка интеграции, обучение грамоте, земледелию, чтобы отучить племя от разбоя. И затем — роковой перелом.

Антиох, слушая, задал ключевой вопрос:

— А зеленоглазые гринхи? И арканты, живущие среди нурринов? Что о них известно?

Монахи обменялись удивлёнными взглядами.

— Брат, ты не знаешь? — спросил Лиран. — «Гринх» — с нурринала, «зелёный помощник». Это те, кто служил нашим общинам веками, мирные, живущие в глухих чащах Нэйлира. А «цайги» — «вестники отмелей» — чешуйчатый народ с северных побережий. Похожи на нас, но адаптированы к воде. — Он понизил голос. — И есть слухи… что если арканту перелить кровь нуррина или нуррианки, он может стать цайгом. Так же, как алая кровь вальда делает гринха красноглазым.

Взгляд всех невольно скользнул к Петеру, этому живому результату смешения кровей.

— Значит, наш друг здесь — уникальный случай, — заметил Андроник. — Кнурлианская и человеческая кровь, приправленная спиртом. Ему нужно особое имя. Как насчёт… «зверг»? Зверь + кнурл. Вроде подходит.

Петер, до этого молчавший, с интересом посмотрел на свои руки, на аметистовый отблеск в глазах Андроника.

— Зверг… Звучит… честно. Я не против.

Тем временем Жуля, сидевшая у ног Киры, уставилась на Сырка, который важно расхаживал по столу, выклёвывая крошки. В её лисий взгляд прокрался откровенный пищевой интерес. Сырок почуял опасность и взлетел, недовольно каркая, на высокую полку.

— Пора, — решил Антиох. — Сырок, лети в Пинотаж. К Шраму и Черепу. Скажи им всё, что услышал: про тридцать воинов-гринхов, тринадцать обращённых аркантов, пленников, про алую кровь, про Гракка, про всё. И что мы идём по их следу на юго-восток.

Ротфэл каркнул, подтверждая, что понял, сделал прощальный круг над столом, бросив последний презрительный взгляд на Жулю, и вылетел в открытое окно, растворяясь в небе.

Обсуждение после его отлёта стало жарким и тревожным. Они спорили о том, что делать при встрече с Гракком и его воинами при встрече — нападать или пытаться вести переговоры. Выжившие монахи корили себя:

— Мы сами дали им оружие — знание! Обучили строить, считать, планировать! И они использовали это, чтобы стать организованней в своём безумии!

Зашла речь и о других опытах.

— Они пробовали и на нурринах, — мрачно сказал Элгор. — Алая кровь… она делает с нами нечто ужасное. Глаза становятся серебряными, пустыми. Кожа покрывается красной чешуёй. Будто мы перестаём быть собой. Гринхи сами испугались того, что создали. С тех пор обходят даже глухие деревни стороной. Боятся, что это проклятие перекинется на них.

В конце долгой, тяжёлой беседы в воздухе повисло очевидное, горькое решение. Лиран тяжко вздохнул:

— Наших сил… сил одного культа… недостаточно. Эта угроза вышла за рамки ереси или бандитизма. Это эпидемия, меняющая саму суть живого. Нужна… нужна помощь королевства. Нэйлира. Хоть и не хочется впутывать в это политику и солдат, которые видят в аркантах и гринхах лишь слуг или чудовищ…

Антиох кивнул, его ум уже просчитывал дипломатические ходы, риски обращения к светским властям.

— Это следующий шаг. Но сначала — след. Мы должны узнать, куда именно они повели Сэт. И только тогда решать, звать ли армию или пытаться действовать точечно.

Ночь медленно опустилась на Тау-Рат, но в гостевом доме «У Странствующего Листа» свет ещё долго не гас. За его стенами копились планы, страхи и решимость. У них теперь было больше знаний, союзников и понимания масштаба катастрофы. Но и враг предстал перед ними не просто дикой ордой, а организованной, пусть и безумной, силой с чёткими, пугающими целями. Путь на юго-восток манил и пугал одновременно.

Следующее утро, однако, было свежим и наполненным запахом хлеба и дыма. За завтраком Бенедикт, всё ещё опьянённый вчерашней встречей с братьями, высказал идею:

— Нам нужно обратиться к главе города. К местному правителю. Объяснить ситуацию, попросить помощи в поисках.

Антиох, отломив кусок лепёшки, медленно покачал головой.

— Городской голова здесь — фигура административная. Его власть заканчивается у ворот. Реальная сила, военная и политическая, у старейшин нуррианских родов. А ещё лучше — у представителя одного из Шести Великих Домов, если таковой здесь имеется. Только они могут выделить серьёзные ресурсы.

По пути к внутреннему кольцу, куда их направлял один из выживших монахов, Антиох невольно погрузился в воспоминания. Его голос стал тише, отстранённее.

— В Лохо-Рате, на Розенроте… там так же. Внешнее кольцо — шум, рынки, мастерские, дома простых горожан. Граница между достатком и бедностью размыта, нуррин-ремесленник может быть богаче торговца. Но внутреннее кольцо… это Ядро. — Он махнул рукой в сторону высоких, гладких стен из светлого дерева, за которыми виднелись лишь верхушки стройных башен и маковки сосен. — Там живёт знать, их свита, и… те, кому больше четырёх сотен лет. Там — центральные хранилища, казармы лучшей стражи, архивы. Планировка всегда одинакова: в центре — Древо-прародитель, вокруг него — дома старейшин, затем резиденции Великих Домов, а уж потом все остальные. Чем ближе к стене — тем меньше значимость. Там даже слуги в десять раз богаче иноместного купца.

У ворот внутреннего кольца их встретила стража — не в простой кожаной броне, как у внешних ворот, а в изысканных кольчугах, их лица были бесстрастны и внимательны. Бенедикт, Антиох и Кира были вежливо, но тщательно досмотрены. Андроник и Петер остались в гостевом доме — присутствие кнурла и зверга в святая-святых нуррианской власти сочли бы, в лучшем случае, дурным тоном.

Их провели не к дому старейшин, а к одной из внушительных резиденций у самого центра — дому с фамильным знаком Великого Дома Эль.

Внутри их встретил нуррин, чья внешность и манера держаться говорили о знатности больше любых титулов. Это был Вайодиэль, второй сын главы дома. Его взгляд был острым, аналитическим, но не лишённым любопытства.

— Антиох из полукровок, Бенедикт-человек из Пинотажа, и… дитя леса с необычными чертами, — произнёс он, жестом приглашая их к низкому столу с чашами лёгкого вина и фруктами. — Вашу историю мне частично пересказали стражники. Но о пропаже вашей спутницы… расскажите подробнее.

Антиох кратко, но ёмко описал всё: их поход через земли людей, происшествие в Соасе, историю Фарика и переправу, похищение Сэт, состаренный гринх, следы, ведущие на юго-восток, и связь с племенем Гракка. Вайодиэль слушал, не перебивая, лишь кивая.

— Ваши догадки о причинах неприязни антарианцев к вашему культу верны, — сказал принц Дома Эль, когда Антиох закончил. — Храмы принимали всех изгоев: и кнурлианских беженцев с разорённых Чёрных гор, и аркантов, и полукровок, и тех, кто чем-либо не угодил местным властям. Для имперских чиновников это выглядело как… рассадник смуты и нечистот. Неприязнь распространилась, как зараза.

Затем разговор перешёл к красноглазым. Объединив информацию от монахов, дневников и собственных наблюдений, они пришли к выводу:

— Они избегают открытых дорог. Двигаются по кронам, вдоль звериных троп, троп диких вальдов. Это объясняет, почему их так сложно отследить, — заключил Антиох.

— На города, подобные нашему, они больше не нападут, — уверенно сказал Вайодиэль. — Урок они усвоили. Но деревни, фермы, поселения зеленоглазых гринхов… они по-прежнему уязвимы. И ваша спутница среди них.

Он замолчал, обдумывая. Потом взглянул на Антиоха.

— Двадцать четыре клинка. Шесть маг природы. Лучшие следопыты и бойцы в ближайшем гарнизоне. Они будут под вашим общим командованием. Но с одним условием: с вами должен идти ваш спутник-каатэльт, Вазген. Он — представитель вальдов в этом конфликте. Его присутствие легитимизирует наше вмешательство в дела леса в глазах других племён и… возможно, поможет найти общий язык с теми, кого мы преследуем, если дойдёт до переговоров.

Антиох кивнул, принимая условие. Затем задал вопрос, который давно вертелся у него на языке:

— А что насчёт… нарридов, кажется? Нурринов с красной чешуёй, которые получились при переливании им алой крови? Как к ним относится империя? И Великие Дома?

Лицо Вайодиэль омрачилось.

— Этот вопрос… раскалывает нас. Даже пример Ротариана, бывшего Фиера, ныне возглавляющего Малый Дом Телхарин для таких, как он… он не всех убеждает. Многие видят в них не нурринов, а продукт осквернения, ошибку, чудовищ. И страх, что эта «болезнь» может распространиться, силён. Им дали убежище, но полного принятия… нет. И вряд ли будет скоро.

Разговор исчерпал себя. Вставая, Вайодиэль сделал серьёзное предостережение:

— Не приближайтесь к внутренней стене в одиночку. Только со стражей и по официальному делу. Древние законы и… древние стражи Ядра не терпят случайных гостей.

Он отдал распоряжения страже, и те, с новым, почтительным отношением, проводили троих обратно через лабиринт чистых, тихих улиц Ядра к шумным воротам, а оттуда — к гостевому дому.

Кира вошла в гостевой дом, а Антиох и Бенедикт решили немного прогуляться. Они бродили и обдумывали происходящее, не говоря друг другу ни слова. Оба чувствовали странную смесь удовлетворения и тревоги. У них теперь был отряд, карт-бланш от власти и ясная цель. Но они также ещё глубже погрузились в политические интриги, расовые предрассудки и получили жёсткое напоминание о том, что в этом мире даже союзники видят в них не просто искателей правды, а инструмент в сложной игре разных сил. Тем временем где-то на юго-востоке, в зелёной чаще, ждала Сэт и племя, которое, возможно, уже жалеет о содеянном или, наоборот, готовится к новой, ещё более страшной трансформации.

Вернувшись в гостевой дом, Антиох и Бенедикт застали картину, от которой у Бенедикта кровь ударила в лицо. Андроник, явно опьяневший уже со второй бутылки кабернейского, размахивал руками, что-то горячо доказывая Кире. Жуля смотрела на это с собачьим недоумением.

— …и выходит, что эта Праматерь — не богиня вовсе, а как бы сама необходимость бытия, понимаешь? — бубнил кнурл. — Как давление в плавильной печи, без которого не выплавить металл!

Кира, подперев щёку кулаком, внимательно слушала, её зелёные глаза блестели интересом.

— Это… логично. Лес живёт по своим законам. Дуб не молится солнцу, но тянется к нему. Река не поклоняется духу воды, но течёт по своему руслу. Может, и правда, всё проще?

— Проще?! — взорвался Бенедикт, шагнув вперёд. — Это не простота, это кощунственное упрощение! — Он схватил со стола недопитую кружку, выплеснул остатки и начал указывать на глину, из которой она была сделана. — Смотри! Если кнурл слепит из глины фигуру и вдохнёт в неё жизнь, эта фигурка станет думать, что всех кнурлов тоже лепят из глины! Она бы не знала иного способа! Так и ты, Андроник, говоришь о «матери», потому что твой ум не может представить творения иначе, чем через рождение! Ты проецируешь своё ограниченное понимание на основы мироздания!

Антиох, сняв плащ, прислонился к дверному косяку.

— Если следовать этой логике, — сказал он холодно, — то «матерью» можно назвать что угодно: изначальный Свет, породивший тень, звезду Аннурилас, солнце Теллин, сам Граслинд или даже одну из лун. Это игра в слова, лишённая смысла.

Андроник фыркнул, отпивая прямо из горлышка.

— А я, между прочим, передумал! Может, это и не «необходимость», а звезда Айтар! Или… или всемогущее бесполое существо. Но нам, смертным, проще представить его в образе матери. Утешительницы. Той, что принимает всех, даже таких вот спорщиков!

Спор разгорелся с новой силой, перетекая от теологии к философии, от философии к личным убеждениям. Часы текли, бутылки пустели, а страсти не утихали. Наконец, Бенедикт, красный от возмущения и вина, хлопнул ладонью по столу:

— Хватит! На улицу. На веранду. Без посторонних ушей. Выскажем всё, что накипело, как братья, а не как враги на ристалище.

Вечерний воздух на веранде был прохладен и трезвящ. Они уселись за грубый деревянный столик, и первым делом Бенедикт и Андроник устремили на Антиоха требующие взгляды.

— Письмо, — сказал Бенедикт без предисловий. — То в трактире. Ты так и не рассказал, что там. Пора.

Андроник кивнул:

— Давно пора. Мы видим, как ты изменился с тех пор. Что там было написано?

Антиох вздохнул. Он долго смотрел на звёзды, которые начали проявляться и выглядывать из-за туч, а потом, тихо и без эмоций, начал рассказывать. О предложении отца. О «лечении» полукровости переливанием крови. О том, что вся семья могла бы стать «чистой», воссоединиться. И о своём отказе.

— Чистокровность… она не делает тебя лучше, — заключил он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала усталая горечь. — Она лишь даёт право смотреть свысока. И если к этому стремиться — становишься либо самовлюблённым дураком, либо расистом. Я не хочу ни того, ни другого.

Наступило молчание. Бенедикт откинулся на спинку стула.

— Да, — наконец сказал он. — Теперь я понимаю. — Он помолчал, а потом произнёс слова, которые, казалось, витали в воздухе с самого начала их странствий: — Так давайте и дальше нести в мир свет и волю Титанов. Но… разными путями.

Они стали вспоминать. Пинотаж, Дюрсо, аркантов, которых одни принимали, а другие боялись. Кевина, рвавшегося к справедливости. Феоктиста, живую загадку метаморфоз. Сэт, потерянную и нуждающуюся в защите. Зеленоглазых и красноглазых гринхов. Вальдов, каатэльтов и дикарей. Весь этот безумный, меняющийся мир.

— Чистокровные, те, кто ценит традиции и порядок… они могут услышать такого, как я, — размышлял вслух Бенедикт. — Да, я бываю резок. Да, я требователен. Но я верю в закон, в иерархию, в силу догмы. Кто-то в этом нуждается.

— А те, кто потерялся, кто чувствует себя изгоем, кто не вписывается… они потянутся к тебе, Антиох, — добавил Андроник. — Ты сам полукровка. Ты понимаешь боль отторжения. Ты можешь говорить о единстве не как о единообразии, а как о гармонии различий.

Их разговор, увлечённый и горячий, не заметил, как на пороге появилась тень. Кира. Она стояла, прислонившись к косяку, и слушала.

— Я поддержу, — тихо сказала она, заставляя всех троих вздрогнуть. — Идею Андроника. О матери… или, скорее, о Природе как о начале всего. Лес, реки, камни — они не выбирают, кто достоин, а кто нет. Они просто есть. И в этом есть своя мудрость и своё милосердие.

Андроник оживился:

— Но не всем будет близка одна концепция! Людям — свой путь, нурринам — свой, вальдам — свой. Их может быть несколько! Главное — чтобы вели к одному.

Идея оформилась. Они спорили до полуночи, с каждой минутой всё больше убеждаясь не только в её разумности, но и в её необходимости. Мир раскалывался. Им нужны были не новые догмы, а новые мосты.

— Посмотрите на вас, — вдруг сказал Андроник, указывая на Антиоха и Киру. — Оба полукровки. Оба с магией духа. Но вы разные. Антиох — почти нуррин, только глаза выдают. Кира — почти человек, но уши и глаза… Это же доказательство! Даже в одном явлении — двоякость, множество форм!

Они допили последнюю бутылку, и в опьянённой тишине родился план.

— Три пути, — произнёс Антиох, и его слова прозвучали как приговор и как обет одновременно. — Бенедикт — «Светлый путь». Путь Закона, Чистоты, Порядка. Традиция, иерархия, сила догмы.

— Антиох — «Тёмный путь», — подхватил Бенедикт, и в его голосе не было осуждения, а лишь признание. — Не «тёмный» как злой. А как… путь Тени, которая существует только рядом со Светом. Путь Изгоев. Полукровок. Поиска. Единство через разнообразие.

— Я — «Путь Баланса», — закончил Андроник, и его глаза горели. — Или… «Путь Сердца». Примирение крайностей. Природа как мать и отец. Принятие мира в его целостности, со светом и тьмой, с камнем и водой.

Они поклялись не конфликтовать, а идти параллельно. Нести свою версию истины тем, кто сможет её услышать. Их целью был не новый раскол, а… примирение. Мир, который мог бы принять себя таким, какой он есть — стремительно меняющимся, пугающим, прекрасным Граслиндом.

Когда они, наконец, разошлись по кроватям, в воздухе ещё висели слова, надежды и запах вина. Но впервые за долгое время каждый из них чувствовал не только тяжесть долга, но и странную, трепетную лёгкость. У них появилась не просто цель — найти Сэт, остановить Гракка. У них появилась миссия. Большая, чем они сами. И они были готовы нести её, каждый своим путём, к одному горизонту.

Глава 30. Спасение Сэт.

Сознание Сэт плыло в густом тумане, прошитом кошмарными вспышками ясности. Горький привкус синданселя и дурманящих трав постоянно стоял на языке. Её тело было слабым, волю парализовали наркотики, которые выводили из неё только по ночам холодной, болезненной процедурой кровопускания — когда её магия времени была нужна похитителям, чтобы уклониться от патрулей или ускорить переход через опасные участки. Она была живым компасом и щитом для отряда из одиннадцати красноглазых гринхов, которые вели её куда-то на юго-восток, в самую глушь лесов Нэйлира.

Всё изменилось, когда сквозь чащу проглянули стены. Невысокие, но крепкие, из тёмного дерева. Городок Эбен-Рат. И на стенах, и у ворот Сэт увидела стражников. Но не людей и не нурринов. Это были гринхи. С зелёными глазами. Спокойные, даже немного рассеянные, они неспешно обходили свои владения. Мысль ударила, как молния: Весь город из них. Мирных.

В тот момент, когда её конвоиры, затаившись в кустах, начали оценивать оборону, Сэт собрала последние крохи ясности. Сжав веки, она пронзила туман в своём разуме тонкой, дрожащей нитью магии духа. Она искала знакомые «огоньки» — жёсткий, холодный свет Антиоха, тлеющий уголь веры Бенедикта. И нашла! Связь была мимолётной, слабой, но она успела выкрикнуть в их сознание свою боль, свой страх, образ зелёных глаз на стенах и красных — в лесу. И послала один-единственный, отчаянный мысленный импульс: Помогите!

Импульс, как камень, брошенный в пруд, разошёлся кругами. И зацепился за чей-то посторонний, близкий ум.

— …а потом она сказала, что моя накидка цвета заплесневелого сыра! — весёлая, глуповатая речь послышалась вдалеке.

— Молчи, Рокстедди, смотри под ноги, — раздался другой голос.

— Кто это? — подхватил третий.

Это был Шреддер. Один из четвёрки патрульных гринхов, проходивших в двадцати шагах от её укрытия. Он замер, нахмурился, его зелёные глаза устремились в чащу.

— Эй, Шред, что встал? Птичку услышал? — Бибоп, самый шумный, хлопнул его по плечу.

— Голос, — пробурчал Шреддер. — В голове. Чужой.

Крэнг, самый молчаливый и, как казалось, единственный, у кого иногда проскальзывали проблески здравомыслия, вздохнул.

— Может, тебе просто поесть пора? Или патруль продолжим? Стены сами себя не осмотрят.

— Кому-то нужна помощь, — упрямо повторил Шреддер.

Рокстедди тут же загорелся:

— Кому? Мы же не знаем…

— Кого найдём, тому и поможем! — широко улыбнулся Бибоп, как будто произнёс гениальную истину.

Сэт, слушая этот абсурдный диалог, едва не задохнулась от отчаяния. Она снова послала импульс, теперь стараясь вложить в него конкретику: «Захват. Город. Пленница.»

В головах патрульных это отозвалось немедленной дискуссией.

— О, так им город захватить помочь нужно? — оживился Рокстедди.

— Или тому, у кого его захватывают? — поразмыслив, добавил Бибоп.

— Если захватчикам — поможем им умереть! — решил Шреддер.

— А если их жертве? — уточнил кто-то.

— Тогда как повезёт!

Терпение Сэт лопнуло. Она вложила в следующий мысленный крик всю свою ярость и страх:

«Красноглазые ублюдки хотят захватить ваш город! Я их пленница! Мне нужна ваша помощь!»

Наступила секунда ошеломлённой тишины. Потом Бибоп неуверенно ткнул себя пальцем в глаз:

— У нас… у нас глаза зелёные, да? Рок, посмотри!

— Да зелёные, зелёные! У меня-то точно! Шред, а у тебя?

— Зелёные! — подтвердил Шреддер, принявшись тыкать себе в лицо.

Только Крэнг молча стоял, наблюдая за этим цирком с выражением лица гринха, который слишком многое видел. Сэт, наблюдая за этим мысленно, поняла, с какой лёгкостью этот «мирный и непутёвый городок» может пасть.

— Заткнитесь уже! — рявкнул наконец Крэнг. — Зелёные у нас глаза! Нужно помочь этим красноглазым…

— Захватить город? — немедленно уточнил Рокстедди.

— Умереть! Не перебивай! Пошли, живо!

Отчаявшись, Сэт послала последнюю крупицу информации: «Я нуррианка.»

Эффект был мгновенным. Все восемь зелёных глаз патрульных расширились. Шутки и балаган исчезли, сменившись внезапной, хрустальной ясностью. Эбен-Рат был не просто городком. Он был ключевым центром по разведению и дрессировке зелёных драконов — живых, быстрых, умных почтовых «птиц» для всего Нэйлира и Эльмира. Похищение нуррианки у самых их стен… это могло разорвать все договоры. Спровоцировать санкции. Даже войну. Никто из них не хотел снова становиться «слугой», участью большинства их сородичей в других землях.

— Густые заросли, вон там, — тихо сказал Крэнг, указывая. — Оттуда шёл голос.

Они двинулись, но Сэт успела предупредить: «Одиннадцать разведчиков. В засаде. Вас ждут.»

Патрульные обменялись взглядами. Четыре против одиннадцати, да ещё и красноглазых, с магией огня… Шансов не было.

— Сколько у нас мечей? — внезапно, громко и бодро крикнул Бибоп.

— Восемь! — хором отозвались остальные, хватая оружие.

— Сколько у нас топоров?

— Четыре!

— Сколько у нас мозгов? — с мёртвой серьёзностью спросил Крэнг.

— Один! — хором рявкнули остальные, указывая на него.

— И хватит, — отрезал Крэнг, но в его глазах мелькнула искорка. — Драконы. За подкреплением. Быстро.

Пока два маленьких изумрудных дракончика срывались с их плеч и уносились вглубь города, Бибоп, решив создать отвлекающий манёвр, с грохотом и треском полез вперёд через кустарник.

— Ой! Дерево! — раздался его возглас, когда он упёрся лбом в нагрудник из коры.

Он поднял голову. Упирался он не в дерево. Над ним возвышался красноглазый гринх, его нижние клыки блестели, а в руках уже клубился алый огонь. Рефлексы Бибопа сработали быстрее мысли. Вспышка стали — и голова захватчика покатилась по земле.

Это был сигнал. Вокруг, среди листвы, вспыхнули десятки пар красных глаз. Вокруг запахло гарью и яростью.

— Отступаем! К стене! — скомандовал Крэнг.

Патрульные начали пятиться, сомкнув щиты и выставив вперёд топоры.

В этот момент желание Сэт обрести свободу достигло критической точки. Она не думала, не концентрировалась. Она просто захотела быть там, среди зелёных глаз, у стены. Пространство вокруг неё сжалось, дёрнулось — и она, с завязанными руками и кляпом во рту, материализовалась прямо между Бибопом и Рокстедди, грубо приземлившись на древки их занесённых для удара топоров.

— Опа! — только и успел выдохнуть Рокстедди.

Двое ближайших красноглазых, выскочивших из укрытия, чтобы схватить сбежавшую добычу, получили топорами по головам от ошеломлённых, но не растерявшихся патрульных. Схватив Сэт под руки, зеленоглазые гринхи бросились к воротам, которые уже начинали открываться, пропуская их.

За стенами начался кошмар. Принесённый ими труп красноглазого, брошенный у ворот, под лучами солнца вдруг воспламенился сам собой, едва не подпалив древесину. Бибоп, недолго думая, взбежал на стену, подхватил обезглавленное тело и с силой швырнул его в одну группу приближающихся гринхов, а голову — в другую. На миг это задержало натиск.

Но основные силы уже подтягивались. Из леса, скрываясь за деревьями, красноглазые начали формировать огненные шары из своего алого, жуткого пламени, которое, как знали в Эбен-Рате, могло легко сжечь их небольшой город дотла.

Стены ответили. Из катапульт с глухим стуком полетели бочки. Не камни, а именно бочки с густой, тёмной жидкостью. Это был яд синданселя. Бочки не долетели до целей, сгорев в воздухе от первых же огненных шаров. Но облака испарившегося яда накрыли фронт атаки. Алый огонь, соприкоснувшись с испарениями, с шипением погас, словно его залили водой. Красноглазые, оставшиеся без своего главного оружия, замешкались.

На стенах Сэт, уже освобождённая от пут и кляпа, задыхаясь и дрожа, увидела эти бочки и вскрикнула — тот самый яд много дней травил её тело. Но сейчас он был их спасением. Она схватилась за амулет на шее и устремила мысль к своим друзьям, крича в их сознание о спасении, о городе гринхов, о нападении, о странном яде, тушащем магический огонь.

А внизу, под стенами, начался обстрел. Баллисты и катапульты Эбен-Рата работали без остановки, засыпая подходы к городу камнями, горшками с горючей смесью и ядовитым дымом. Красноглазые, явно привыкшие полагаться лишь на свою подавляющую магию и ярость, несли потери. Они не знали ни луков, ни арбалетов, ни осадных орудий. Их тактика, эффективная против неподготовленных деревень и маленьких храмов, дала сбой перед организованной обороной специализированного городка.

Сэт, прислонившись к холодному камню стены, смотрела на это безумие, чувствуя, как её тело сотрясает озноб ломки. Но в её сердце, впервые за долгие дни, теплилась надежда. Она нашла союзников. И она дала бой своим похитителям. Теперь всё зависело от того, успеют ли друзья, и сможет ли этот странный, глуповатый, но отважный городок устоять.

****

Утро в гостевом доме «У Странствующего Листа» началось с богословского шторма. Бенедикт, Андроник и Антиох, подогретые ночными откровениями и вином, излагали свою концепцию трёх путей выжившим монахам из Каберне. Те слушали, попеременно бледнея и краснея. Кира, не вынеся духоты спора, ушла на прогулку с Жулей вдоль внешней стены, чтобы впервые в жизни увидеть масштабы настоящего нуррианского города. Вазген, вернувшийся глубокой ночью после отправки послания Догиликсу, проснулся как раз на пике дебатов о целесообразности разделения.

Каатэльт, протирая сонные глаза, выслушал все аргументы. Его фиолетовый взгляд был мудр и спокоен.

— Путь Баланса, — начал он, обращаясь к Андронику, — самый красивый. Как тихая заводь в центре реки. Но её спокойствие понять сложнее, чем бурное течение или твёрдый берег. Он будет труднее всего для принятия.

— Светлый путь, — кивнул он Бенедикту, — полезен. Якорь в бурю. Но остерегайтесь: люди могут схватиться за этот якорь так крепко, что начнут им крушить всё вокруг, что кажется им ненадёжным или иным. Я видел, как вожди племён, узнав о едином «правильном» законе, начинали войну со всеми соседями.

Бенедикт мрачно согласился, вспомнив, как во время войны за территории культ, принимая беженцев, сам стал мишенью для предубеждений.

— Тёмный путь… — Вазген посмотрел на Антиоха. — Он даёт приют всем, кого оттолкнул Свет. Это милосердно. Но помни: в тени часто селятся не только уставшие, но и те, кто ненавидит сам Свет. Как эти красноглазые. Такие могут рождаться везде, где есть отчаяние и горечь.

Андроник, выслушав, поблагодарил вальда.

— Ты прав. Мой путь — самый сложный. Но, возможно, самый нужный в конце концов.

— Мы поможем, брат, — сказал Бенедикт, а Антиох кивнул. — Но при одном условии: поменьше говори о «матери Титанов». Для большинства — это ересь, и она отпугнёт тех, кого мы хотим привлечь.

Вазген нахмурил плавниковые уши.

— А что мешает называть матерью Титанов… саму природу? Лес, реку, камни, звёзды? То, что нас окружает и породило всех? Тогда противоречий между вами не будет.

Идея была настолько простой и гениальной, что повисла тишина. Паломники и монахи переглянулись. В этом было что-то… объединяющее. Даже Бенедикт, после паузы, медленно кивнул: природа как творящее начало — это не ересь, а скорее поэтическая метафора, допустимая в рамках учения.

В этот момент Антиох вздрогнул, схватившись за виски.

— Кто-то… лезет в голову. Далеко. Но знает меня…

— Отец? — предположил Андроник.

— Разве что его ротфэл. Сам он не маг духа, — отрезал Антиох, уже борясь с вторжением.

Бенедикт тоже почувствовал тонкое, настойчивое прикосновение к своему сознанию. Версия с отцом отпала.

После минуты внутренней борьбы они, наконец, впустили «агрессора». И в их сознании, ясно и отчётливо, прозвучал голос Сэт, а за ним полились образы, воспоминания, страх и надежда. История похищения, наркотиков, городка зелёных гринхов Эбен-Рата и его чудаковатых, но отважных защитников. Андроник ахнул, поняв, что слышит всё это не через Антиоха, а прямо в своей голове.

— Я… я очень хотел, чтобы вы все услышали, — смущённо пояснил Антиох. — Видимо, магия сработала сама.

Проблемы были только у Вазгена — врождённый иммунитет вальдов к ментальным воздействиям делал его глухим к этому мысленному хору.

Выпив за здоровье Сэт и её спасителей, они стали ждать сигнала от властей. Но ждать пришлось недолго. Вскоре Антиох снова замер, его лицо стало напряжённым, глаза смотрели в пустоту.

— Она показывает… сражение. Прямо сейчас. Город атакуют. — Он быстро описал увиденное: алые огненные шары, бочки с ядом, хаотичную, но яростную оборону.

Решение не заставило себя долго ждать. Отряд из двадцати четырёх нуррианских клинков и шести магов природы, уже собранный по распоряжению Вайодиэля, ждал на причале. Им предстояло пройти против течения по реке Овиа — согласно карте, она огибала холмы и выходила как раз к западному участку стен Эбен-Рата.

Скорость была критична. Вазген, подойдя к краю причала, опустил лапы в воду и забормотал на языке каатэльтов. Течение под их двумя большими лодками развернулось и заметно ускорилось. Но вальду было тяжело поддерживать такое усилие на большом расстоянии.

— Дай я помогу, — сказал Антиох, сосредоточившись. Он попытался ощутить стихию воды, как это делал Вазген, но его ум, привыкший к анализу, схватился за форму, а не за суть. Он смотрел на борта лодок и думал о скорости, о сопротивлении. Древесина под его взглядом… поплыла. Борта стали более гладкими, обтекаемыми, а отверстия для вёсел… бесследно затянулись.

— Эй! — крикнул один из гребцов, ткнув веслом в теперь уже сплошной борт. Но лодка, лишившаяся тормозящего сопротивления, действительно рванула вперёд с неожиданной скоростью.

— Ладно, — вздохнул капитан отряда. — Значит, плывём, как бревно по горной реке. Гребите, где можете, рулями работайте!

В пути, под рёв воды и ветра, споры о вере уступили место тактическим обсуждениям. Бенедикт, общаясь с нуррианскими воинами, с удивлением обнаружил, что многие из них, строгие и дисциплинированные, с интересом слушают его идеи о порядке, долге и чистоте пути. Светлый путь находил своих первых адептов.

Антиох же думал о другом. Его путь был путём принятия. И кому, как не гринхам — и зеленоглазым, и красноглазым — было нужно это принятие? Он не хотел истребления. Он хотел понять. И, возможно, исцелить.

Через несколько часов, когда первое напряжение спало, Антиох, чтобы отвлечься, взял сеть.

— Поймаем ужин, — сказал он.

Нуррин-монах забросил сеть и вытащил… не рыбу. Из сетей, фыркая и сверкая жёлто-красными, недружелюбными глазами, выбрался дэрхайл. Небольшой, с переливчатой жёлтой чешуёй, он был явно не в восторге от воздушной ванны.

— Ой! Извините! — выпалил Антиох, поспешно распутывая сеть.

Освобождённый дэрхайл сердито щёлкнул хвостом, и под лодками прошла большая волна, едва не опрокинув их.

— Извинись перед представителем водных народов как следует! — отчитал его Бенедикт, делая почтительный жест в сторону скрывшегося в глубине существа. Антиох, красный от смущения, пробормотал новые извинения, дополнив их поклоном.

Следующая попытка, уже на более спокойном участке, была удачнее — сеть принесла пару крупных, серебристых рыб. Пока их готовили, разговор снова вернулся к вере, но уже без споров. Они говорили о том, как лучше доносить идеи каждого пути до разных рас. Вазген, разломив кусок рыбы, добавил:

— Помните о крови. Она для многих — как река. Может менять русло от дождей или течь веками по одному. У ваших аркантов, я думаю, так же. Важно понять: меняет ли их только чужая кровь, или же что-то ещё… как кровавый дождь для гринхов.

Антиох слушал, мотая на ус. Этот кусок пазла был критически важен. Понимание механизма мутации могло стать ключом ко всему: к спасению, к исцелению, к предотвращению новых бед.

Так, за разговорами о вере, крови и долге, под рёв ускоренной реки и в сопровождении внезапных теологических озарений и неудачной рыбалки, они и доплыли. Впереди, в дымке вечера, показались тёмные стены Эбен-Рата. От них тянулись столбы дыма, а воздух доносил слабый, но узнаваемый запах гари и чего-то едкого — сражение ещё не закончилось. Их странное, разрозненное братство готовилось ступить в самый эпицентр бури, которую сами же, пусть и косвенно, помогли разжечь.

Глава 31. Битва при Эбен-Рате.

Стена дрогнула, издав скрежещущий, роковой звук. Не огненный шар, а сконцентрированный, раскалённый до бела луч алого пламени, подобный копью, прошил толстое бревно. Древесина не горела — она испарялась, оставляя после себя дымящуюся брешь шириной в два роста гринха.

— Держи их! — крикнула Сэт, её голос сорвался от напряжения. Она бросила руки вперёд, цепляясь магией земли за почву под самой стеной и стараясь заделать землёй брешь.

Маги природы подключились. Из трещин, из развороченной земли, взметнулись лианы, толстые, как рукава, и сплелись в грубую, живую заплату, мгновенно облепленную грязью и щебнем, которые накидала помогавшая им Сэт. Конструкция была шаткой, но она держалась, сдерживая первый яростный натиск.

Стены ответили. С грохотом, который, казалось, сотрясал самые корни холма, полетели бочки. На этот раз расчёт был точным. Бочки, выпущенные из катапульт с минимальной дистанции, разбились не в воздухе, а прямо в гуще передового отряда красноглазых, уже бежавшего к бреши. Тёмный, вязкий яд синданселя обрушился на них дождём. Шипение было похоже на крик самой стихии огня, встречающей свою погибель. Алые всполохи на их оружии и в глазах погасли, словно задутые невидимым ветром. Магия огня была нейтрализована.

Но ярость — нет. С рыком, больше звериным, чем разумным, красноглазые ринулись вперёд, выхватывая топоры, кривые клинки, дубины — трофейное оружие, собранное за месяцы набегов. Их было много. Слишком много для одного пролома.

— Они стянули сюда львиную долю сил! — крикнул один из старших стражников Эбен-Рата, его зелёные глаза бегали по рядам нападавших. — Где остальные? На других стенах тихо!

Разведка, высланная в первые минуты боя, донесла: никаких признаков атаки с флангов или тыла. Это была вся их сила, собранная в один кулак для удара в ворота. И этот кулак сейчас ломался о временную заплату.

— Готовьте засады на флангах! — скомандовал тот же стражник. — И перекройте все тропы к отступлению в лесу! Если они сюда пришли, то отсюда уже не уйдут!

Пока лучники и метальщики копий сдерживали натиск через брешь, Сэт, стиснув зубы, снова обратилась к земле. Но теперь не к стене, а к земле прямо перед ней. Она не рыла — она просила землю разверзнуться. Почва под ногами красноглазых внезапно провалилась, образовав яму шириной и глубиной в несколько шагов. Маги природы тут же укрепили её склоны, а затем из дна, с треском ломающейся земли, выросли десятки острых, толстых кольев, а между ними — бесчисленные заострённые шипы поменьше.

Сэт, вся в поту, попыталась сделать последнее. Она устремила свою волю в разгорячённые, полные ярости умы нападающих, пытаясь внушить: Ямы нет. Земля тверда. Вперёд.

Но её магия, ослабленная долгим отравлением и стрессом, скользнула по поверхности их сознаний, как вода по маслу. Внушить иллюзию не вышло.

Зато она почувствовала их. Не только ярость. Под ней — слои страха, растерянности, глухой, невысказанной злобы. И не на город. А на… своего вождя. На того, кто привёл их сюда. Мысли были обрывисты, как у зверей, но смысл ясен: «Не хотим… Заставили… Умрём здесь…»

Она отшатнулась, как от ожога.

— Они не все за него! — выкрикнула она, обращаясь к капитану стражи. — Многие подчиняются из страха или под контролем! Их можно расколоть!

Мысль была безумной, но у города не было другого выбора. Капитан кивнул, и в небо взмыли два самых быстрых зелёных дракона — не за подкреплением, а на охоту. Им был дан приказ: найти вождя. Найти Гракка.

А Сэт, собрав остатки сил, снова погрузилась в хаос чужих мыслей. Но теперь она искала не слепую ярость, а трещины в ней. Она нашла несколько умов на задних рядах, тех, кто ещё не полез в яму и не столкнулся с кольями. В их мыслях страх преобладал над гневом. Тончайшими нитями магии духа, как лезвием, она проникла в эти трещины и… перерезала невидимые нити принуждения, страх перед вождём, ослепляющую ненависть.

Эффект был мгновенным и хаотичным. Пятеро красноглазых на самом краю строя вдруг замерли, их налитые кровью глаза расширились от ужаса и внезапной, шокирующей ясности. Они огляделись, увидели яму с торчащими из неё телами сородичей, увидели стены города, усеянные стрелками, увидели своих товарищей, всё ещё рвущихся вперёд с безумным рёвом.

— Что мы… — начал один, но его тут же сбил с ног удар топорищем в спину от того, кто был ещё во власти ярости.

— Предатели! Трусы! — зарычал нападавший.

Образовалась свалка. Небольшая, локальная, но она моментально парализовала часть напора. Красноглазые у ямы, вместо того чтобы обходить её или пытаться вытащить раненых, начали ссориться, тыкать оружием в тех, кто усомнился, а те, в свою очередь, отчаянно отбивались. Задние ряды, видя затор, попытались рвануть в обход, в узкий проход между стеной и лесом. И тут же попали под перекрёстный обстрел из заранее подготовленных засад: из-за деревьев полетели дротики, сети, град камней из пращей. Лес, который был им укрытием, стал ловушкой.

Сэт, опёршись о парапет, тяжело дышала, наблюдая, как атака красноглазых распадается на глазах: часть бьётся в яме, часть дерётся между собой у бреши, часть гибнет в засадах на флангах. Она не выиграла битву. Но она посеяла в рядах врага семя раздора и страха. И теперь всё зависело от того, успеют ли драконы найти сердце этого безумия — и успеют ли подоспеть её друзья с подкреплением, чтобы ударить в самое сердце, пока оно ещё бьётся в груди вождя, спрятанного где-то в зелёной чаще.

****

Корабли, больше похожие на разбитые штормом коряги, чем на суда, наконец вынесло к заснеженному берегу в полумиле от дымящихся стен Эбен-Рата. Группа высадилась, мгновенно рассредоточившись в боевые порядки под спокойными, но быстрыми командами капитана нуррианских клинков. Первым делом попытались связаться с Сэт. Но ответа не было. Вместо знакомого мысленного прикосновения — лишь глухая, тревожная тишина.

— Что-то не так, — пробормотал Антиох, потирая виски. — Не могу её почувствовать.

— Я тоже, — подтвердил Бенедикт, его лицо было напряжённым. — Как будто её… закрыли.

Вазген, принюхиваясь к воздуху, в котором смешались запахи гари, хвои и чего-то кислого, предложил:

— Нужно прикрытие. И скрытный подход. Я могу поднять туман с реки.

Антиох кивнул, его ум уже работал над следующим шагом:

— А я направлю его. И… попробую создать зону, где магия будет подавлена. Чтобы мы могли подойти незамеченными для магических дозоров.

Пока Вазген протяжными, гортанными звуками призывал влагу из реки и воздуха, Антиох сосредоточился. Он представлял себе пустоту, тишину, место, где потоки магии замирают. Но вместо чёткой ауры у него получилось нечто рваное, неустойчивое, больше похожее на ментальную вспышку. Маги природы и Андроник, почувствовав, как на миг дрогнула их связь со стихиями, обернулись с укоризной.

— Что ты делаешь?! — прошипел один из магов. — Ты же нас ослепишь! Мы не сможем ни защитить, ни атаковать!

Андроник покачал головой:

— Идея хорошая, брат, но исполнение… пока оставляет желать лучшего. Не в этот раз.

Пока Антиох и Бенедикт оставались в лагере, пытаясь найти другой способ обнаружить Сэт или вождя, основная группа двинулась вперёд. Андроник, идя в авангарде, вырвал из земли несколько крупных камней и, бормоча заклинание, заставил их облепить его, образуя грубого, но грозного каменного голема размером с медведя. Вазген шёл рядом, его меч «хладнокрови» был уже обнажён, по клинку струились переплетающиеся потоки воды и огня. Нуррианские мечники окружали нестройные ряды нападавших плотным кольцом.

Их путь к стене напоминал прогулку по осиному гнезду. Красноглазые появлялись из-за деревьев, бросались в атаку, но эти выпады были стремительны и неорганизованны — скорее разведка боем, проверка на прочность. Голем Андроника и маги природы без труда отбивали эти налёты, оставляя на земле тела.

Тем временем в лагере Антиох и Бенедикт, соединив усилия, устремили своё сознание на поиск. Они искали не Сэт, а источник хаоса, самую яркую, злобную точку в ментальном ландшафте вокруг — Гракка. Их объединённый мысленный щуп метнулся в сторону леса, наткнулся на стену чужой, мощной, искажённой яростью воли… и провалился внутрь. И там, в самом центре этого урагана ненависти, они увидели её. Сэт. Не физически, а как яркое, упрямое пятно сознания, сжатое, но не сломленное этим чудовищным давлением. Это был не контакт, а мгновенная вспышка — и её было достаточно, чтобы засечь местоположение.

— Нашёл! — выдохнул Антиох, и они бросились догонять отряд.

Когда они нагнали группу, та уже вела бой на опушке. Два десятка тел красноглазых лежали вокруг, но нуррины тоже понесли потери — несколько раненых, двое убитых. А вокруг них, из чащи, выходили всё новые и новые фигуры с алыми глазами. Они не бросались сразу, а обступали полукругом, демонстративно разжигая в ладонях языки того самого, жуткого пламени.

Один из гринхов, видимо, решил проявить инициативу. Он с рыком бросился на Вазгена. Вальд даже не пошевелился. Андроник щёлкнул пальцами, и алый огонь, который гринх направлял на Вазгена, внезапно развернулся и охватил самого нападавшего. Тот взвыл и рухнул, превратившись в пылающий факел. Ещё несколько попыток атаковать нурринов закончились так же быстро и смертельно для атакующих, но им удалось утащить с собой пятерых клинков в могилу.

Бенедикт шагнул вперёд. Его голос, усиленный магией духа, гулко прокатился по лесу, врезаясь в сознание каждого красноглазого:

— Видите? Так будет с каждым, кто поднимет на нас руку!

Антиох поддержал его, проецируя не угрозу, а леденящую уверенность в неизбежности их гибели в случае продолжения атаки.

Вазген же просто взметнул свой меч. Вода и огонь на клинке взвились в спираль, создавая устрашающее, неестественное зрелище. Угроза была троякой: физическая, ментальная и почти стихийная.

Паника, уже зреющая в рядах гринхов, прорвалась наружу. Несколько воинов на задних рядах дрогнули и побежали. Но недалеко. Они застыли на месте, схватившись за головы с гримасами боли. Потом упали, корчась. С остальными начало происходить то же самое.

— Вождь… — прошептал Антиох. — Он приказывает не отступать. И карает ослушников через их же разумы.

Бенедикт, не теряя времени, сменил тактику. Его голос в головах гринхов стал не громом, а настойчивым шёпотом:

— Он ведёт вас на смерть. Он не вождь — он тиран. Вы должны противостоять ему. Сбросьте его цепи.

Антиох присоединился, обращаясь к их страху и желанию выжить.

И тут все трое — Антиох, Бенедикт и даже Андроник — явственно услышали в своих головах короткий, сдавленный, но безудержно радостный смех. Смех Сэт. Вазген же услышал его своими ушами — отзвук долетел со стороны городской стены.

— Она близко! — крикнул вальд. — К стене, через брешь!

Они рванули вперёд, к тому самому пролому, заваленному теперь телами и заросшему лианами. Но путь им преградил последний заслон. Гринх. Но не обычный. Он был под три метра ростом, его мышцы бугрились под самодельной бронёй из кожи и дерева, а в каждой руке он сжимал по огненному шару размером с человеческую голову.

Вазген и Антиох действовали синхронно, даже не сговариваясь. Струя ледяной воды от вальда и сконцентрированный порыв влажного воздуха от нуррина обрушились на гиганта. Огненные шары погасли с шипением, обдав всех паром.

— Сдавайся, — сказал Вазген, поднимая меч. — Или умри.

Трёхметровый гринх, отряхиваясь, хрипло рассмеялся. Его голос был похож на скрежет камней.

— На мечах. Насмерть.

— Принято, — кивнул Вазген.

Бой длился два удара. Первый, молниеносный выпад Вазгена, был направлен на отсечение вооружённой руки. Гигант сумел отпрыгнуть, но кончик «хладнокрови» всё же срезал ему кисть и часть предплечья. Меч выпал. Но вместо того чтобы ждать, пока противник перехватит оружие в другую руку или попытается бежать, Вазген, используя инерцию, развернулся и нанёс второй удар — мощный, диагональный, от плеча до бедра. Массивное тело рассекли почти пополам. Оно рухнуло, и почти сразу же, под лучами солнца, и труп, и меч Вазгена вспыхнули коротким, ясным пламенем — последний салют алой крови.

Оставшиеся красноглазые, увидев гибель своего чемпиона, окончательно запаниковали. Они метались, хватаясь за головы — приказы вождя теперь звучали в их мозгах как огненные кнуты. Антиох, видя это, снова попытался создать ауру подавления. И на этот раз — получилось. Вокруг него на несколько шагов воцарилась неестественная тишина, в которой замер даже треск огня на телах. Магия, даже ментальная, внутри этого пузыря перестала работать.

— Значит, источник контроля — здесь, — выдохнул Антиох. — Кто-то рядом транслирует его волю.

Ему не пришлось искать. Несколько красноглазых, чьи глаза на миг прояснились от боли, с рыками бросились на двоих своих же сородичей, которые стояли с особенно сосредоточенными, стеклянными лицами. Завязалась короткая, жестокая драка, и через мгновение к ногам Антиоха швырнули два изуродованных тела.

— Вещатели, — мрачно констатировал Бенедикт.

Пока они пробивались к бреши, один из красноглазых, не молодой уже гринх с шрамом через красный глаз, шёл рядом, не поднимая оружия. Он говорил, быстро и сбивчиво, словно боялся, что его в любой момент остановит приказ вождя или удар союзников.

— Гракк… он нашёл книги в камнях-что-горят. Учился. Потом нас учил. Огонь…, а потом и мысли чужие слушать, свои вкладывать. Говорил… говорил, раз мы пережили Великий Туман целыми и память не потеряли — значит, каменные великаны сами избрали нас. Чтобы мы… владели землёй. А кто против — тех он… усмирял. Сам или через верных. Сначала уговорами, потом… вот так. — Гринх показал на свою голову.

Вазген, слушая, покачал головой.

— Догиликс, наш альфа… он может быть упрямым и суровым. Но даже он так не делает. Не ломает волю сородича. Потому что сломанная воля — это уже не сородич, а пустая шкура.

Они подошли к бреши. За ней был город, крики боя, дым и — где-то там — Сэт. Они нашли врага, поняли его природу и посеяли в его стане раздор. Теперь оставалось самое трудное: найти самого Гракка и положить конец его безумной мечте о владычестве, купленном ценой сломленных душ и алой крови.

Внезапный крик с башни пронёсся над шумом боя: «С запада! Кто-то идёт!» Это был Бибоп, его зелёные глаза вытаращены от ужаса. Сэт, стоявшая у бреши, рванула взглядом в указанном направлении и сначала увидела только огромную, зловещую фигуру Вазгена с пылающим мечом. Сердце её сжалось, но следом показались знакомые силуэты Антиоха и Бенедикта.

— Свои! — закричала она, заглушая панику вокруг. — Это свои! Держите огонь!

Антиох шёл, стиснув зубы. Аура подавления, которую он растянул на невероятный радиус, пожирала его силы, как огонь сухую траву. Каждый шаг давался с трудом, в висках стучало, мир вокруг начинал плыть.

Сэт и Вазген, заметив его состояние, бросились к нему.

— Он не выдержит долго, — отчеканил вальд, его фиолетовые глаза сузились. — Надо к вождю. Сейчас.

— Убьём его, и всё рухнет, — добавил Бенедикт, уже доставая свой кинжал.

Антиох, превозмогая тошноту, выдохнул:

— Кто-нибудь ещё может держать ауру? — Ответом были качающиеся из стороны в сторону головы. Эта редкая, изнурительная магия была его крестом и его даром.

— Тогда бежим, — просто сказала Сэт. — Он уже знает. Чувствую, как его воля скапливается на краю твоей пустоты, Антиох. Ждёт момента.

Решение было принято мгновенно. Обратившись к тем красноглазым, кто уже сбросил контроль или никогда его не принимал, они попросили: «Прорубите дорогу к Гракку». Те, увидев в них единственный шанс выжить и обрести свободу, с готовностью кивнули. Вазген возглавил этот странный авангард, рядом с ним встали оставшиеся нуррианские клинки. Двое магов природы, шедшие с отрядом, вызвались идти вперёд — их магия могла расчистить путь.

Как только маги пересекли невидимую границу ауры Антиоха, они замерли. Их спины напряглись. Антиох, почуяв неладное, крикнул: «Стойте!» — и бросился к ним. Но было поздно. Двое магов развернулись. Их лица, обычно спокойные, исказила чужая воля. Они взмахнули руками, и ветви ближайшего дерева ожили, извиваясь, как змеи, и с хлёсткой силой впились в плоть Антиоха, поднимая его и пригвождая к стволу. Боль пронзила сознание, аура дрогнула.

— Нет! — рявкнул Вазген. Он не стал рубить ветви. Он просто резко дёрнул за одну из них, используя её как канат, и стянул Антиоха со ствола прямо к ногам ошеломлённых, но уже освобождающихся от контроля магов. Ранен, но жив.

Дальнейший путь стал кошмаром. Антиох, истекая кровью, тащил свою ауру, как каторжник тащит неподъёмную ношу. Каждый шаг отнимал кусок жизни. Сэт шла рядом, обращаясь к красноглазым, её голос звучал в их ушах, как набат:

— Готовьтесь! Когда аура падёт, он ударит по вам со всей силой. Держитесь! Вспомните свою волю! Вспомните, кто вы!

Но гринхи были на пределе. Они прорубали завалы, созданные по приказу Гракка, их руки дрожали от усталости, глаза мутнели. Они слушали Сэт, но были уже почти овощами, неспособными на сопротивление.

Вазген, принюхиваясь, вдруг резко свернул с тропы.

— Сюда! Пахнет пеплом и яростью. Прямой путь.

И они вышли на поляну. Или на то, что от неё осталось.

В центре, над выжженной землёй, парил огненный трон из чистого, багрового пламени. На нём восседал Гракк. Он был огромен, даже больше того трёхметрового гиганта. Его тело было украшено грубыми, но дорогими нуррианскими украшениями — трофеями с убитых. На плечах красовался воротник из рыжей, огненной шкуры — трофей, от которого у Вазгена зашлось сердце. Вождь смотрел на них и улыбался. Спокойно, почти благосклонно. Его красные глаза видели, как дрожит Антиох, как аура подавления рушилась под тяжестью ран и истощения.

— Как вы смеете… — начал Гракк, и его голос был подобен далёкому грому, полному уверенности в своей правоте. — Сам Тёмный Титан позволил нам пережить Туман Забвения, когда память стиралась у всех! Он оставил нас незапятнанными, нетронутыми! Этим он подтвердил наши права на Вальденрот! Мы, кого вы, жалкие нуррины, зовёте презренным «гринх», мы истинные хозяева! В наших жилах течёт кровь красных драконов! Мы — дети Тёмного Титана! А я… я — вестник Его воли!

Он произносил это с фанатичным блеском в глазах, поднимаясь с трона, готовый в момент падения ауры обрушить на них всю мощь своей искажённой веры и магии.

Вазген не стал ждать. Рычание вырвалось из его груди, нечеловеческое, полное ярости за своих сородичей, за изуродованную веру, за всё, что этот безумец осквернил. Он схватил полубессознательного Антиоха и, используя всю мощь своих лап, швырнул его, как живое копьё, прямо в грудь Гракку.

Вождь не ожидал физической атаки. Его концентрация на ментальном подавлении дрогнула. Он грохнулся на землю, огненный трон рассыпался искрами. Антиох, падая на него, в последнем всплеске ярости и отвращения выхватил кинжал. Речи о «Тёмном Титане», это кощунственное присвоение имени того, что для Антиоха было смутной, но своей частью веры, переполнили чашу. Он не целился. Он просто вонзил клинок с такой силой, какой у него уже не должно было остаться, прямо в глотку орущему вождю, вдавливая его глубже ногой, стоя на его груди.

Гракк захрипел, его глаза выкатились, полные не веры, а лишь удивления и животного страха.

Вазген подошёл, его лицо было каменным. Он схватился за воротник из рыжей шкуры и дёрнул, отрывая его от шеи Гракка с куском плоти. Последний судорожный вздох, и свет в красных глазах погас.

Тишина, которая наступила, была оглушительной. Не физическая — вокруг ещё гремел бой у стен. А ментальная. Давящее присутствие, висевшее над всеми красноглазыми, исчезло. Аура Антиоха наконец погасла, и он сам рухнул без сил рядом с телом своего врага.

Гракк был мёртв. Его безумная мечта о владычестве, построенная на украденном знании, алой крови и сломленных воле, умерла вместе с ним. А те, кого он вёл, остались стоять среди пепла, впервые за долгое время чувствуя в своих головах лишь тишину и смутную, болезненную свободу.

— Это было слишком легко и слишком жестоко, — заметил Андроник, подходя к ещё тёплому трупу и смотря на обезображенное лицо Гракка. В его голосе звучало не осуждение, а скорее усталое разочарование от того, до какой низости может пасть разумное существо.

— Он слишком сильно полагался на магию, брат мой… — начал Бенедикт, но Антиох, сидя на трупе, как на троне, перебил его, и в его голосе кипела ярость:

— Ещё и нёс ересь позабористей твой, Андроник.

Нуррин-монах окинул взглядом сбившихся в кучу красноглазых, их глаза теперь были полны не ярости, а страха и растерянности.

— Кто из вас поддерживал его сознательно? Не по принуждению, а по убеждению? — его голос, хриплый от усталости и боли, прозвучал чётко и не терпел лжи. — Выходите. Говорите.

Молчание длилось недолго. Один из гринхов, постарше, с умными, но усталыми красными глазами, сделал шаг вперёд. Он упал на колени перед Антиохом, не в страхе, а в каком-то странном смирении.

— Я… мы… — он сглотнул. — Когда монахи из Каберне пришли к нам, принесли знание о других… о наших зелёных братьях в чаще… вождь обрадовался. Считал, что мы не одиноки. Он сдружился с настоятелем, пил с ним, спорил ночами напролёт о старых легендах, о том, откуда мы взялись. Искали в книгах… нашли упоминания. Датированные временами до Великого Тумана. Там говорилось, что наш народ… веками служил нурринам. Но теперь, мол, живём лучше. — Гринх сжал кулаки. — Это его взбесило. Он стал учиться магии, читать всё подряд. Хотел понять, кто мы на самом деле.

— Что же превратило его в пророка? — спросил Андроник, присев на корточки рядом.

— Они спорили о нашем происхождении. Настоятель и вождь. Иногда до драк доходило. Сошлись на одном: что мы — творение Тёмного Титана. Созданные до людей. По легенде мы не должны были выжить…, но мы выжили, как драконы, как дэрхайлы. А когда он узнал, что арканта можно превратить в гринха нашей и алой кровью… это стало для него знаком. Окончательным. Он уверовал, что избран, чтобы вести всех «воскресших», обращать их, объединять с зелёными…, а потом — захватить Нэйлир, изгнать нурринов, покорить весь Вальденрот. За две недели до того, как спалили монастырь, он перестал туда ходить. Только твердил нам о «высшей цели». Говорил, что мы, может, и есть те самые «рингвары» из легенд. Я… я поверил. А остальных… мы просто подчинили. Силой духа. Он говорил: раз арканты могут стать как мы — это знак. Знак от Тёмного.

Антиох слушал, и гнев в нём медленно сменялся чем-то иным — горьким пониманием.

— Твой вождь был прав в одном, — тихо, но так, что слышали все, произнёс он. — В том, что ваше возрождение через аркантов… в этом могла быть воля Тёмного. — Он увидел, как в глазах гринха вспыхивает надежда, и резко оборвал её: — Но это не значит, что нужно всех истребить! Тёмный Титан никогда не благословлял разрушение! Да, его творения могут казаться… другими. Странными. Но это не повод нападать на детей Светлого! Ты думаешь, Тёмный приказал бы тому, кто идёт его путём, насаждать веру огнём и мечом? Истреблять? Думаешь, почему сошёл Туман Забвения? Хочешь, чтобы он повторился? Хочешь навлечь новый гнев Титанов на весь Граслинд? Из-за чего? Из-за цвета кожи?!

— Он… он ещё говорил, что только вальды с алой кровью, рыжие, имеют право на жизнь. Что они истинно чистокровные, — пробормотал гринх, опуская голову.

Вазген, стоявший рядом, издал низкое, угрожающее ворчание.

— Это не помешало ему сделать воротник из одного такого «чистокровного»! Я знал племя то племя. Они утратили свой облик из-за года кровавых дождей. Даже наш ритуал перестал им помогать. Лишь единицы остались собой! И этот твой «пророк» носил их шкуру как трофей!

Антиох встал, его фигура, окровавленная и уставшая, вдруг обрела неожиданную мощь проповедника. Он заговорил. О Титанах. Об их сне. О том, что ни Светлый, ни Тёмный не говорили о превосходстве одной крови над другой. Что их наследие — это не право властвовать, а бремя ответственности. Что истинный путь Тёмного — это не ярость и разрушение, а принятие изгоев, поиск места для тех, кого отверг свет, поиск гармонии в дисгармонии. Он говорил долго, страстно, срываясь на хрип, и каждое его слово било прямо в сердца растерянных красноглазых. Они слушали, заворожённые, и в их глазах постепенно гасли остатки фанатизма, а на смену им приходило что-то новое — осознание, раскаяние, а у некоторых — зарождающаяся, осторожная вера. Вера не в пророка-тирана, а в путь, который им только что показали. Тёмный Путь обрёл своих первых, по-настоящему добровольных последователей.

Пока Антиох проводил свою первую стихийную проповедь, Бенедикт и Андроник обыскали походный лагерь Гракка. В хорошо спрятанном тайнике они нашли несколько потрёпанных, но целых книг из библиотеки Каберне — те самые, что вождь счёл наиболее важными. Вернувшись в разбитый на краю поляны лагерь, они погрузились в изучение.

Сэт, сидя у костра и попивая травяной отвар, чтобы унять дрожь, вдруг сказала тихо:

— Я… вспомнила. Моё полное имя — Сэтаниэль. Я была певицей. В городе Бога-Рат. Пока… пока на него не напали. Странные нуррины. Бледные, как смерть, с пустыми глазами. Они не грабили. Они… забирали здоровых нурринов. Я сбежала, заблудилась в болотах, а потом… провалы в памяти.

— Личеры, — мгновенно отозвались Антиох и Бенедикт, обменявшись понимающими взглядами. — Мы читали о них. И в этих книгах… — Антиох потряс одним из фолиантов, — здесь есть упоминания. Об их… королях. Значит, с ними, возможно, можно говорить. Договариваться.

— Мне казалось, ими кто-то командовал, — добавила Сэт, содрогаясь. — Но кто… не знаю.

Утром перед гринхами поставили выбор. Искупить вину, участвуя в восстановлении Эбен-Рата и монастыря Каберне, под присмотром магов природы. Или уйти, но с предупреждением, что новая агрессия будет караться без пощады. Большинство, ещё находясь под впечатлением от слов Антиоха, выбрало первый путь и отправилось к стенам города. Меньшая часть, ещё не готовая к такой интеграции, осталась в лагере, обсуждая с паломниками и Вазгеном будущее, а затем двинулась обратно — к пепелищу Каберне и к Тау-Рату, неся с собой семена новой, странной веры и тяжёлый груз переосмысления.

А группа паломников — теперь уже не просто беглецы, а основатели нового течения, обладатели опасных знаний и цели новой миссии — смотрела на карту. Их путь лежал к руинам Бога-Рат. К личерам. К разгадке тайны, которая, возможно, была связана и с кровавыми дождями, и с мутациями, и с самой природой этого безумного, прекрасного мира. У них была цель, союзники, враги и три пути, которые только предстояло проложить. Их путешествие было далеко от завершения. Оно, по сути, только начиналось.

Эпилог. Развилки судеб.

Спустя годы после событий у стен Эбен-Рата, пыль истории осела, и пути героев разошлись, принеся миру Граслинда новые ростки надежды, странные мутации и неожиданные открытия.

Антиох Лохо-Рат, Вазген и Племя Каатэльтов

Восстановление монастыря Каберне стало делом их жизни. Под руководством Антиоха, ставшего настоятелем, и при неусыпной поддержке Вазгена, пепелище превратилось в цитадель нового понимания. «Тёмный Путь», проповедуемый Антиохом, привлёк толпы растерянных аркантов, полукровок и тех, кого отторгал «Светлый» догматизм. Каберне стал не просто монастырём, а символом убежища — самым безопасным местом на востоке Вальденрота, где под одной крышей молились существа разных рас и подвидов.

Вазген, используя мудрость и уважение, заслуженное в бою, совершил невозможное: без единого копья он объединил разрозненные племена каатэльтов в могущественный союз, став их альфой. Их поселения, раскинувшиеся между Каберне и Тау-Ратом, процветали благодаря торговле, рыболовству и… невероятным изобретениям. Вдохновлённый «ходулями» Андроника, Вазген вместе с Антиохом и периодически навещавшим их кнурлом создал каменные самоходные телеги, движимые магией земли. Это изменило перевозки. А ремонтная мастерская с трактиром у дороги и знаменитые концерты в стенах монастыря сделали Каберне не только духовным, но и культурным центром, самым «весёлым» оплотом «Тёмного Пути».

Бенедикт Камамбер Маркез Вартар, Сэтаниэль и Феоктист

Их путь лежал на руины Бога-Рата. Там они не нашли выживших, но нашли ответы — следы, ведущие вглубь пустыни Шалфа, к истокам личеров. Однако их главной победой стал не этот след, а монастырь в ненавистном Соасе. Бенедикт, с присущим ему фанатичным упорством, решил, что если «Светлый Путь» примут здесь, в сердце предрассудков, его примут везде. И он оказался прав. Монастырь Оддо, названный в память о родной деревне Киры (вскоре присоединившейся к ним), стал бастионом закона, порядка и строгой, но милосердной доктрины, привлекавшей людей, жаждавших чётких правил в хаотичном мире. Феоктист, живое свидетельство трансформации, стал лучшим проповедником их дела. Сэтаниэль, найдя покой, на несколько лет осталась с ними, но зов дороги и сцены оказался сильнее. Она ушла, чтобы своими песнями, теперь полными боли и надежды, нести истории о «Детях Титанов» по всему Вальденроту, став легендой при жизни.

Андроник Люциус Гренд, Петер и Кира

Возвращение в Пинотаж было триумфальным. Учение о «Пути Баланса», которое Андроник вынес из горнила испытаний, нашло неожиданного покровителя — самого Дюрсо. Поражённый глубиной и еретичностью размышлений погибшего настоятеля Каберне, Дюрсо увидел в идеях Андроника ключ к примирению враждующих фракций на острове. Пинотаж стал колыбелью «Пути Баланса», а Андроник — его пламенным, хоть и не всегда ортодоксальным, проповедником. Петер, первый зверг, стал живым символом этого пути — гармонии, рождённой из смешения. Они часто навещали друзей в Каберне и Оддо, поддерживая хрупкие мосты между тремя путями. Кира же, прожив несколько лет в Пинотаже, почувствовала, что её место — не в философских диспутах, а в конкретном деле помощи людям. Она присоединилась к Бенедикту в Оддо, найдя в строгой структуре «Светлого Пути» своё призвание. А Жуля, её верная лисица, спустя много лет преподнесла сюрприз, мутировав в вальда-гибрида Галоара — очередное доказательство того, что мир ещё полон загадок и причудливых метаморфоз.

Город Эбен-Рат и Аркантовые Гринхи

Город, едва не павший под натиском безумия, стал символом возрождения и алхимии рас. Простив своих бывших врагов, жители Эбен-Рата приняли красноглазых гринхов, и те стали верными защитниками и умелыми работниками. Этот уникальный плавильный котёл привёл к невиданным явлениям: смешанные браки порождали нурринов с красной чешуёй (Телхаринов), златоглазых рингваров (Нирэвар), желтокожих людей (гелиантов) и низкорослых зелёных гринхов. Именно здесь выяснилось, что часть населения несёт в себе фрионскую кровь, а таких людей стали называть гринтами. Город прославился не только расовым разнообразием, но и инновациями: именно здесь, в попытках замостить улицы, родился асфальт, создаваемый с помощью магии. А для досуга своих пёстрых жителей местные мудрецы изобрели нарды — игру, где удача и стратегия шли рука об руку, как и в самой жизни.

Ихор Фанагор из Анаиса

Старик Ихор, узнав о судьбе внука от его бывших попутчиков, нашёл в себе силы жить дальше. Его уединение нарушила Файя, аркант, вдохновлённая примером Петера и мечтавшая о подобной трансформации. Ихор не просто приютил её — он полюбил и женился на ней. Их странная семья стала маяком в преобразившемся Анаисе, где теперь жило много аркантов. У них родилось несколько детей, и один из них, к удивлению многих, оказался аркантом. В память о погибшем мальчике, чья смерть так много изменила, они назвали его Кевином. Правда, его бурный подростковый период, отмеченный вспышками неконтролируемой агрессии, заставил родителей на время запереть его в подвале для безопасности всех — суровая, но необходимая мера в мире, где сама кровь могла быть и благословением, и проклятием.

Так закончилась одна глава и началась новая. Три пути — Светлый, Тёмный и Путь Баланса — вели своих последователей в будущее, полное опасностей, открытий и надежды.