Три книги о любви
Часть первая
ТРИ КНИГИ О ЛЮБВИ
Чтение книг — полезная вещь,
Но опасная как динамит.
Я не помню, сколько мне было лет,
Когда я принял это на вид.
Мне скучно смотреть сегодня кино —
Кино уже было вчера...
...И я ухожу, оставляя листок
С единственным словом: «Пора».
В.Р. Цой «Пора»
Часть первая и местами вторая с обилием неуместных эпиграфов.
«Девятнадцатая глава»
Я видел вчера новый фильм –
Я вышел из зала таким же, как прежде,
Я знаю уют вагонов метро,
Когда не известны законы движенья,
И я читал несколько книг,
Я знаю радость печатного слова,
Но сделай лишь шаг – ты вступишь в игру,
В которой нет правил.
Б.Б. Гребенщиков "Время луны"
1.
Однажды, когда до пятницы было еще бесконечно далеко, а четверг, казалось, никогда не кончится…
Да-да, друзья, мы с вами снова в Лесу, хотя, быть может, давно уже не друзья.
Ну так вот, в это удивительное время, когда – ну, вы и сами уже поняли, когда именно, - именно тогда-то наш старый знакомый – уже почти незнакомый, но всё равно очень старый, - медвежонок по имени Винни-Пух, с некоторых пор и до самого кончика носа – славный Рыцарь де Медведь (что хоть и поменьше Короля, но зато наверняка побольше Купца) совершил-таки свой главный Подвиг.
Он. Пересчитал. Деревья. В. Зачарованном. Месте.
И вот с тех самых пор он был ужасно разочарован.
- Это какое-то неправильное Зачарованное Место, - произнёс наш милый медвежонок вслух и на всякий случай ещё разок пересчитал деревья. Но ничего не изменилось – их было ровно столько, сколько было, и не одним больше или хотя бы меньше.
Короче говоря, нашего славного Рыцаря постигло великое РАЗОЧАРОВАНИЕ.
Такое длинное и сложное слово не могло не угнетать простого Ай-да-Медведя, у которого в голове вместо настоящего ума были всего-навсего опилки, и он решил поделиться им с Совой или хотя бы с Кроликом.
Однако, как оказалось, у настоящего ума есть существенные недостатки в сравнении с теми же опилками – его обладатели не в силах понять всю глубину РАЗОЧАРОВАНИЯ.
- А-а… - равнодушно протянул Кролик – тоже уже старый и, должно быть, потому не такой умный, как прежде. – А я думал…
Что же думал Кролик, осталось загадкой, и Винни-Пух отправился в "Савешник", у входа в который сиротливо торчала всё та же покосившаяся табличка с надписью: "Посторонним В."
- Привет, Сова! – крикнул Пух. И добавил на случай всяческих недоразумений: - Медведь пришёл!
Никто не ответил Пуху, и он решился войти, не дождавшись приглашения.
"Если я буду ждать приглашения, то Сова может так и не дождаться меня, - размышлял он, переступая порог знакомого ещё со времен, когда здесь жил Пятачок, "Савешника". – А так она у меня дождётся…"
***
Он не порвал тогда черновик. Даже не забрал себе – сдал вместе с чистовиком, меченным фиолетовой кляксой штампа Центра в левом верхнем углу.
Штампом Литературного Центра.
- Где ты сейчас? – мимоходом интересовались не особенно близкие приятели, которые, вообще-то, не особенно и приятели.
- В ЛиЦе, - усмехался Тимофей, с удовольствием изучая ненадолго, но всё же явно глупеющие лица не особенно приятелей.
- В каком? – переспрашивали некоторые.
- В своём, - и продемонстрировать улыбку в пол своего лица, которое, скорее, наглая морда или даже мерзкая харя. Были и другие варианты: гнусная рожа, тупое рыло, мурло оборзевшее…
Рыцарь Печального Образа…
Славный Рыцарь сэр Винни-Пух де Медведь.
Со временем ЛиЦе превратился в ЦеЛи, и по коридорам Центра носились безбашенные прониканты и прочие их коллеги, разрывая тишину истерическими воплями:
- Я – цель! Я – цель!..
И глаза мигают тревожными датчиками, и с завистью смотрят вслед "дурноватым" их товарищи, временно отдыхающие, но, несомненно, мечтающие об очередном проникновении…
- Я – цель! Я – цель!..
Люди на улицах сторонились их в такие моменты, а в другие – не замечали. Даже когда брали с полки с детства знакомую или же недавно вышедшую, но уже ужасно модную книгу – даже тогда не замечали…
- Я – цель! – кричали со страниц знакомые и незнакомые герои. – Я!..
Не замечают. Не узнают.
***
В тот первый, экспериментальный год, к показному удивлению организаторов Центра, на должности проникантов был просто чудовищный конкурс. Едва ли не больший, чем в театральные ВУЗы или в международные отношения всякие. Говорят, реклама сыграла свою роль. Ходят слухи, что в текстах афиш-объявлений и статей в газетах и журналах работал Тот Самый – Самый Первый Проникант…
А может всё дело было в обещанном окладе (он же – стипендия) и единственном экзамене.
Сочинение.
И – всё.
"Глава девятнадцатая, в которой мы снова встречаем Винни-Пуха и всех-всех-всех".
Только и всего.
И Тима тогда всё для себя решил – кто же ещё решит для него за него кроме него, если не он сам?
И вот теперь носится по соблазнительно широким и длинным коридорам Центра, вопя:
- Я – цель! Я – цель!
И в голове гудят колокола Нотр-Дама, и средневековый Париж дышит в лицо запахом выплескиваемых из высоких окон нечистот, и красавица Эсмеральда пляшет на площади перед величественным собором, и…
- Я – цель! Я – цель!..
И завидуют коллеги-прониканты.
Пусть завидуют. Правильно делают.
***
- Привет, Пух!
Он всегда появляется неожиданно. И всегда он стоит за спиной. Наверное, выходит из-за того самого то ли шестьдесят четвертого, то ли того, которого нет, Дерева.
- Привет, Пух! – раздается за моей спиной, и Зачарованное Место спешит обернуться вокруг меня и броситься навстречу знакомым лицом Кристофера Робина…
И вдруг замирает, изумлённо тирлимбомбомкнув в набитой опилками голове – потому что лицо гостя незнакомо.
"Должно быть, это какой-то Новый Зверь, - думаю про себя, то есть про него. – Бука какой-нибудь. Или Бяка. Или ещё какой Слонопотам…"
- А! – говорю, чтобы как-то поддержать то, что может стать разговором. – Это ты!
- Ага, - соглашается Новый Зверь. – Это я!
Поддержанный сразу с двух сторон, разговор пытается устоять. Чтобы не дать ему упасть, спрашиваю у этого, который Бука или Бяка:
- А ты кто?
- Ты не узнал меня, Пух? – удивляется он так искренне, что я тоже удивляюсь тому, что не узнал его.
- Наверное, опилки в моей голове немного смешались, потому что им трудно вспомнить, кто ты, - бурчу, шагая навстречу Незнакомому Зверю. – Они ещё помнят, что я – Пух, а если ты скажешь им, кто ты, они будут помнить и это. Я так думаю.
- Я… Я – Кристофер Робин… - шепчет Неизвестный Зверь, опускаясь на траву и всхлипывая.
- Да-а… - как будто верю я. – А я тогда как будто Слонопотам.
Он улыбается. И мне кажется, что я как будто узнал его. Как будто он и впрямь Кристофер Робин, а я вовсе не какой-нибудь как будто Слонопотам, а самый что ни наесть Ай-да-Медведь.
- А что ты здесь делаешь… Кристофер Робин?
- Ничего, - утирает он слёзы слишком большой для Кристофера Робина ладонью. – Ничего. Мне теперь можно.
- Тебе теперь сто лет?
- Что? Сто? Нет… Но это уже не важно, Пух.
И это стало не важно. И мы ничего не делали, и даже не делали вид, что узнали друг друга – мы и впрямь друг друга узнали.
- Привет, Винни!
- Привет, Кристофер Робин!
- Глупенький мой мишка, как же я тебя люблю!
- А я-то как!
Мы говорили ни о чём
И занимались тем же,
И было как бы не причём,
Что мы не те, что прежде.
Мы говорили ни про что,
Не говоря ни слова,
А если разговор стихал,
Мы начинали снова…
Я назвал эту песенку Молчалкой – но так как она не очень получилась, и получилась какой-то очень уж грустной, я промолчал её Кристоферу Робину. Он понял.
Он потому и вернулся.
Он всё понял.
- А сколько тебе теперь лет, Кристофер Робин?
- Это уже не важно, Пух.
- Это хорошо… А когда тебе будет сто лет, ты мне скажешь?
- Скажу… Хотя мне уже не будет. Никогда.
- А так бывает – чтобы никогда?
- Бывает, Пух. Теперь всегда будет так – никогда.
И так было.
И так будет.
И так хочется есть, что я, почесав животик, спрашиваю у своего лучшего друга:
- А не пора ли нам немножечко подкрепиться? Маленький Пятачок будет очень рад нам.
И мы пошли. И всю дорогу я молчал свою новую Молчалку, глядя на своего нового Кристофера Робина.
"Жаль, что я не Слонопотам, - подумал я про себя. – Тогда это был бы вовсе не Кристофер Робин, а всего-навсего Бука или Бяка. А потом пришёл бы настоящий Кристофер Робин, и ему было бы сто лет, и мне было бы… было бы девяносто девять лет, а вместе нам было бы… было бы… Было бы так же весело и хорошо, как раньше, когда Кристоферу Робину не нужно было никуда уходить, и я не молчал бы сейчас Молчалку, а пел бы Весёлую Дорожную Шумелку, и…"
И тут мы пришли к самому моему дому, и Пятачок очень обрадовался и сразу меня узнал и не сразу – Кристофера Робина, и то только после того, как мы ему всё-всё рассказали, и тогда он обрадовался ещё больше.
А потом на часах было одиннадцать, и было самое время немножечко подкрепиться.
***
- Почему ты тогда написал от первого лица?
Пожимаю плечами. Не знаю. Захотелось.
- Но ведь в черновике ты…
- В черновике – не я, - перебиваю всё-таки Костю. Костя стоял у истоков ЦеЛи, он же был председателем приёмной комиссии, и даже немного – проникантом. – В черновике – не я, - повторяю для пущей убедительности. – Там только буквы. Просто буквы.
- Молодец! – заслуживаю дружеский хлопок по плечу. – Моя школа! Проникант, не умеющий написать "Я" с большой буквы – не проникант! Так держать!
Так и держу. Поддерживаю разговор.
Разговор двух идиотов в курилке. То есть, в туалете. То есть, от места, конечно, ничего не зависит. Будь мы в трамвае, в метро или просто на улице – разговор так бы и остался разговором двух идиотов.
А вот и третий.
- Всем привет!
- И вам того же!
- Кого же?
- Его же!
- Сам ты!
- И я тоже!
Вот это уже больше похоже на разговор. Правда, участники всё те же, хоть и стало их больше на один.
Этот один – Саша.
- Я – цель, - хвастаюсь, протягивая Саше Костины сигареты, случайно и крайне неосмотрительно забытые тем на подоконнике.
- Все там будем, - радуется за меня Александр свет Батькович. – Курение – оно, знаете ли, вредит нашему здоровью.
Пачка "мальборы" по дуге летит в писсуар. Мне бы Костя подобной выходки не простил, но с Сашей он просто не справится, поэтому молча и обиженно давится дымом последней, отпущенной ему нынче судьбой сигареты.
- Я вам этого не прощу, - изрыгает он с последними клубами дыма. – Будете у меня проникать в предупреждение Минздрава за это!
- А это ведь мысль! – остужает закипающего Константина осенённый чужой идеей Саша. – Ты прикинь, какие там тиражи! Это ж весь мир курить бросит!
- Или зачахнет и вымрет – курение-то вредит нашему здоровью, - хмыкаю.
- Ну вот вы и будете воплощать! – грозится Костя. – А я буду бросать или чахнуть и вымирать в это время.
Разговор трёх идиотов в курилке. Место и время действия значения не имеют. Главное – характеры!
Я – цель! – пульсирует радостью набитый опилками мозг. – Я – цель. Я – цель…
Из писсуара, никак не желая тонуть и медленно покачиваясь, предупреждает Минздрав. У окна Костя хлопает себя по карманам в поисках потерянного счастья, и что-то втирает про тиражи табачных изделий Саша.
Хорошо-то как, Господи!
Последнее я произношу вслух. Потому что и впрямь хорошо.
Пусть так и будет.
***
В "Приёмнике" – Тимофей это не придумал, так было начертано над входной дверью, видимо, вместо "оставь надежду, захвати вторую обувь…" – было не продохнуть от всякого рода Шумелок, Пыхтелок, Кричалок и прочих всяких Послушайте-Я-Какой-А-Сами-Заткнитесь. В глазах рябило от масок, коротких красных маечек (чувствовалось разлагающее влияние диснеевской мультипликации), натуральных медвежьих шкур и иных предметов наглядной агитации "Голосуйте за меня!". Кто-то вещал голосом Леонова, то и дело затягивая очередную песенку, некоторые цитировали оригинальный английский текст, хвалясь произношением и доступом к первоисточнику, а то и к первоизданию. У стены, набычившись, стоял, хмуро оглядывая творящееся вокруг великовозрастное безумие, мальчик лет тринадцати в коротких штанишках с синими подтяжками, летней курточке и пробковом шлеме, на вопросы, кто он, отвечавший с очаровательным акцентом: "Я Кристофер Робин. Я только что из Леса".
Тимофей сначала даже захотел уйти – что ловить при такой-то конкуренции?
- Привет, Пух! – на чистейшем русском окликнул его, заставив вздрогнуть от неожиданности, тот самый мальчик.
- Привет, - пришлось улыбнуться в ответ. – Ты тоже? Поступать?
Мальчишка неопределённо повёл плечами, поправил игрушечное ружьё за спиной – и ушёл, не ответив.
За спиной переругивались десятка два Евгениев Леоновых, то и дело раздавалось идеальное английское произношение не совсем цензурных выражений, употребляемых на родине плюшевого любимца детей всего мира, да и просто творился всяческий Таинственный Шум…
А Тимофей решил остаться – до конца.
- Это они здорово придумали – с "Приёмником", - хлопнул его кто-то по плечу, заставив опасно пошатнуться. – Меня зовут Саша, но для тебя это не имеет никакого значения, потому что у тебя всё равно никаких шансов.
Неожиданный знакомый производил впечатление габаритами и искренней радостью на круглом лице. Среди прочего нарочитого веселья он был… Он просто был – среди нарочитого веселья. Сашей зовут, хоть это и не имеет значения.
- Я – Тимофей, хоть это и не имеет значения. А почему ты решил, что у меня нет шансов?
- А ты оглянись! – габаритный Саша довольно резво провернулся вокруг своей оси, как будто ненароком зацепив парочку увлечённых беседой знатоков оригинального языка. – Такой конкур! – крикнул он, с акцентированным ударением на последнем слоге. – И все – Винни или хотя бы Пухи! Ну куда тебе с твоим свиным рылом в этот ряд?
- А я, может, на Пятачка хочу со своим свиным рылом, - не очень убедительно попытался оправдаться Тимофей.
- Не, друг! – без труда раскусил его немудреную хитрость Саша. – Ты Пухом хочешь быть! А не быть тебе Пухом! – закончил он радостно, чтобы тут же с тоской добавить: - Вечный вопрос: быть или не быть?.. Ну как? Похож? - И снова веселье плещется в взгрустнувших секунду назад глазах.
- На кого? На Гамлета? – новое знакомство начало с одной стороны уже несколько угнетать Тимофея, но с другой стороны было незакрытое окно и второй этаж.
Оскорблённая невинность в Сашином лице медленно перерастала в негодование, пока не вылилась истошным воплем души.
- Какой ещё Гамлет?! Осёл! Я – осёл! Иа-иа! Неужели не видно? – уже спокойно и даже несколько заискивающе поинтересовался Тимин собеседник.
С другой стороны по-прежнему была распахнутая рама, и Тимофей поспешил согласиться.
- Эти все – тоже ослы! – доверительно сообщил Саша, устраиваясь рядом на подоконнике. – Потому что считают себя медведями. Обломится им, помяни моё слово! И тебе обломится, Тима! Я тебе как друг говорю и советую: иди свиньёй! Пятачком, в смысле! Сработаемся!
Дружеский хлопок по плечу – и Саша пропадает в толпе бессчётных Винни и бесчисленных Пухов. На заду у него болтается хвост. Серый. С кисточкой.
"Тот самый", - устало подумал Тимофей, через плечо выглядывая наружу. Там – тепло, солнце, лето…
А здесь – медведево какое-то.
И мальчик в пробковом шлеме бежит к расположенному рядом с Центром Парку Победы Революции…
"Привет, Пух".
- Кто поступать? Заходите!
Тимофей легко соскочил с подоконника и вслед за прочими медведями плюшевыми вошёл в зал.
Всем раздали ручки и по два парных листка в клеточку – оба с фиолетовыми кляксами штампов и пометками для особо тупых: "черновик" и "чистовик".
- Сдаете, желательно, оба листка… - начал сурового вида председатель приёмной комиссии – Константин Константинович.
- Желательно, сразу сейчас – и можете идти, - перебил его уже знакомый Тимофею голос из задних рядов.
Кто-то неуверенно захихикал, но быстро стух под гневными взглядами членов комиссии.
- Сдаете, желательно, оба листка – или только чистовик, - продолжил ещё более посуровевший Константин Константинович. – Исправления в чистовике не допускаются. Время ограниченно – два часа. У нас потом ещё два потока…
Так всё и началось.
"Глава девятнадцатая, в которой…"
И маленький мальчик в пробковом шлеме среди беснующихся взрослых говорит только тебе:
- Привет, Пух!..
***
- Почему ты всё-таки написал тогда от первого лица, Тим? Ведь в черновике же…
- Забодал, Костя! – отмахиваюсь раздражённо. - У меня скоро новое большое проникновение, а ты всё с Пухом!
И маленькая Эсмеральда танцует на площади перед Собором Парижской Богоматери…
Я – цель! Я - …
- Вот ты посмотри на них, Тима! Все ведь себя квазимодами мнят! А какие из них квазимоды? Так!.. – Саша досадливо машет рукой, разочарованный в человеческом роде. – То ли дело я! Как я тебе в роли Эсмеральды?
Хрюкаю и валюсь на пол – благо, из туалета вышли уже. Меня бьёт истерика, потом ей помогают в меру сил Костя с Сашей, но даже от их заботливых дружеских пощёчин я не могу сразу успокоиться.
Маленькая Эсмеральда…
Успокаиваюсь. Снова хрюкаю (не зря когда-то Саша звал в Пятачки) – и начинаю, вернее, продолжаю ржать. Костя присоединяется ко мне, а Саша обиженно заявляет, что мы ни хрена не понимаем в искусстве, что издревле в театрах женские роли исполняли…
Потом ржём все трое – аж прихрюкиваем. С нашими-то свиными рылами и в средневековый Париж?
Я – цель! – пульсирует настойчивый маячок в голове. – Я – цель!
***
- Вы кто будете по образованию, молодой человек?
Спрашивающий – тот же самый суровый председатель приёмной комиссии Константин Константинович – едва ли был старше Тимофея, однако "молодой человек" в его исполнении звучал до странности уместно.
- Юриспурдент, - ответил Тимофей с нескрываемым удовольствием.
- Как-как? – у председателя очки поползли на лоб.
Тимофей повторил и с гордостью показал диплом, в котором кто-то излишне грамотный изобразил название специальности. Красиво, печатными буквами, при виде которых Тима когда-то начал было ругаться непечатными словами, но потом нашёл в этом некую прелесть и тихо ей радовался.
- Там так и написано, - пояснил он приёмщику, на всякий случай тыча пальцем в нужное место. – Вот: "Юриспурденция".
- А-а… А я-то думал.
Всего было отобрано около дюжины желающих. Остальным же, как выразился Саша, "земля пусть будет Пухом". Критерии отбора принятым были непонятны, да и последовавшее собеседование с "приёмкой" наводило на малоприятные мысли о розыгрыше. Эдакий "Союз рыжих".
- Рядом с моим домом нет ни одного приличного банка, - на всякий случай сообщил Тимофей Константину, тогда ещё Константиновичу для него. – И квартира на четвёртом этаже.
- Свинья ты, Тима, - ничуть не обиделся председатель, выпуская в сторону собеседника клуб сигаретного дыма.
Тимофей тоже ничуть не обиделся, только хрюкнул от неожиданности, но сделал вид, что просто поперхнулся, и поинтересовался, как Костя, своего-папы-тёзка, пришёл к такому ошеломительному выводу.
- Все – Пухи, один – осёл, - пожал тот плечами. – Должен же быть хоть один Пятачок? Будешь?
- А есть?
- Наш человек.
И Костя – теперь и вовеки веков уже просто Костя – впервые улыбнулся.
Вот такие вот критерии были у этого в высшей степени неестественного отбора.
- Ты зачем сюда пришёл-то, юриспургент?
- Не знаю… Захотелось.
- А буквы знаешь?
- Какие? – Тимофей даже опешил.
- Ну… А, бэ, вэ…
- А! Знаю!
- И всё? Только "а"? Наш человек! Держи – почитай на досуге, завтра вернёшь – и начнём работать.
"А.А. Милн", - представилась потрепанная обложка. И добавила: "Винни-Пух и все-все-все". Из-под ободранного нижнего края обложки бессовестно выглядывало: "Фрунзе "АДАБИЯТ" 1989".
- Очень приятно, - вежливо кивнул Тимофей обложке. – Но у меня уже есть…
- Такой, - совершенно серьёзно произнёс окутанный облаком дыма Костя, - нету.
"Ага, конечно, у меня-то книги хранятся аккуратнее", - бормотал себе под нос принятый, судя по всему, Тимофей, выходя из аудитории, куда уже рвался Саша – тоже на собеседование. Хвост он повязал себе на шею…
Среди деревьев Парка Победы Революции мелькнул знакомый пробковый шлем, но тут же пропал.
Показалось, наверное.
- Привет, Кристофер Робин, - вздохнул Пух… Немного подумал – и вспомнил, что он всё-таки Тимофей. Папу вообще Прокопием звали.
"АДАБИЯТ" упорно притягивал взгляд, вызывающе высовываясь из-под потрёпанной обложки.
- Адабият, - Тимофей произнёс это вслух и повторил пару раз. Звучало как заклинание. "Сим-салявим" или ещё какой "Мутабор"…
Дома на полке ждал такой же "АДАБИЯТ" с рисунками Б.Диодорова и в пересказе с английского Бориса Заходера – разве что, выглядевший значительно моложе своего потрёпанного жизнью близнеца, врученного Костей.
- Адабият, - произнёс Тимофей ещё раз и сел за чтение. Хотя за это и не сажают – как дипломированный юрист он почти мог за это поручиться. – Адабият, блин…
Заклинание было ещё весьма похоже на ругательство…
Почему-то читать хотелось именно потрёпанного жизнью чужака – и родной, домашний томик послушно отправился обратно на полку.
"Глава первая, в которой…"
На словах: "Винни-Пух. Очень приятно!", - что-то случилось со светом. Его попросту отключили. Веерная профилактика в целях экономии.
- Адабият…
Спать не хотелось, но больше делать было решительно нечего. А ведь Костя утром потребует пересказ. С русского на русский…
***
- А кто будет Эсмеральдой?
- А ты бы кого хотел? – хмыкает Костя.
Кажется, я краснею. И спрашивал-то так, для проформы – всё равно ведь не признается. С этим в Центре строго – никто из проникантов не должен знать, с кем из товарищей сталкивается там. Чтобы не нарушать эмоциональные векторы воздействия влиянием посторонних факторов. Если, например, Ромео на уровне подкорки помнит, что его Джульета – Иван Фёдорович Крузенштерн, человек и пароход… Какая уж тут любовь? Нет повести печальнее на свете…
- А может проникант не совпадать полом с субъектом? – интересуюсь чисто для общего развития.
- А твой Винни-Пух какого был пола?
- Почему же был? – возмущаюсь. - Он и есть – мужеского…
- А Пятачок?
Тут он меня и поддел и уел. Кто его знает, к какому потолку привешен этот самый Пятачок?
- Привет, мальчики!
Средневековый Париж – и хрупкая Эсмеральда…
- Здравствуй, Оленька-солнышко! – выдыхает Костя. – Вот разреши наш с Тимом спор. Кто он Пятачок – он или она?
- А у Тимы проблемы с этим?
- С Пятачком-то у меня никаких проблем, - спешу заверить эту парочку. А они ржут. То есть, это Костя ржёт, а Ольга…
А Ольга убегает.
- Ну, как там у тебя с Пятачком? – подмигивает подлец Костя. Смешно ему.
***
- А, это ты! – обрадовался кто-то за дверью с табличкой "Стучите, если не открывают". – Заходи!
В коридоре, однако, никого не оказалось. Обилие Пухов накануне столь разительно отличалось от нынешнего безлюдья, что, если бы не адрес, Тимофей решил бы, что не туда попал.
- Ну где же ты? – прогромыхало по коридору. – Давай скорей! Тебя все ждут!
Вообще-то, по здравому размышлению Тимофей уже почти решил для себя, что все это глупости, и шёл с утра так – книжку вернуть. Всё равно ведь кроме "адабият" ничего не вычитал.
- Скоро ты там?!
"Заманивают", – решил Тимофей и пошёл к двери, из-за которой взывал Костя свет Батькович. Мысли о "Союзе рыжих" не оставляли.
- Садись! Заждались уже!
На огромном экране мелькала яркими красками заставка к диснеевскому "Винни-Пуху".
- Мне больше "Утиные истории" нравятся, - заявил, усаживаясь поудобнее, Тимофей. На него зашикали.
По окончании изматывающего просмотра – дюжина серий без перерыва на обед и туалет – Костя вышел на центр, заслонив своей тщедушной фигурой в клубах дыма экран, и заявил громогласно:
- Посмотрели? – дождавшись согласных кивков и серьёзных лиц, обращённых к его нескромной персоне, продолжил внушительно. – Забудьте эту фигню! Навсегда. Ты! – указующий перст в сторону недоумевающего Тимофея. – За мной!
- Господин начальник выбрал меня любимой женой! – пискнули в спину. Хлопнувшая дверь надёжно отгородила счастливчика от завистников.
- Прочитал? – вопросительно изогнул бровь Костя, когда они оказались в отдельном кабинете.
- Ага… Про адабият прочитал, и про товарища Фрунзе, и ещё про 1989 год…
- Наш человек! – оборвал суровый председатель приёмки. – Вник?
Тимофей на всякий случай кивнул.
Повисло молчание. Костя задумчиво пускал в потолок кольца, пронзая их орлиным, но близоруким взглядом, Тимофей с тоской наблюдал это феерическое зрелище.
Нарушил молчание всё-таки Костя – в тот самый момент, когда Тима уже почти решился спросить: "Ну, я пойду, может быть?", председатель приёмной комиссии спросил:
- У тебя как с компьютерами?
- На вы и с поклоном, - осторожно приврал потенциальный Пятачок. В конторе, не обременявшей его особенно работой, но приносящей достаточные средства на хлеб и зрелища, компьютеры, конечно, были. Несколько. Много. В каждом кабинете. По два, по три…
"Всё-таки Союз Рыжих…"
- А что думаешь об Интернете?
- Здорово, - хмыкнул понимающе Тимофей. – Наверное…
На языке вертелись ещё "не знаю" и "не пробовал" – но кто ж тебе поверит, юриспургент поросячий?
- А я пробовал, - неожиданно ухмыльнулся Костя. – Ерунда собачья. В книгах интереснее.
Наверное, спросить, а чем же собственно собирается заниматься ЛиЦе, стоило ещё до вступительного сочинения – но уж больно заманчиво выглядело ни о чём конкретно не говорящее объявление – воспалённое воображение рисовало себе какие-то театрально-кинематографические перспективы.
Рассказанное Костей Костиевичем звучало бредом – но затягивало.
Потому что Интернет – фигня. Потом что в книгах интереснее.
***
- Почему всё-таки "Винни-Пух"? – закатывая рукав, спросил Тимофей. – Я всё понимаю – информационное подпространство там, векторы влияния на реальность, автор-произведение-читатель, реальность-текст-традиция… Но почему именно "Винни-Пух"?
На самом деле Тимофей ничего не понимал кроме банального постулата, высказанного Костей: Интернет – фигня в сравнении с этим. Но хотя, привлечённый откровенной авантюрностью происходящего, уже решил для себя идти до конца, понять всё-таки хотелось.
Шприц с чернильно-чёрной жидкостью в прозрачном чреве опорожнился в подставленную послушно и, похоже, опрометчиво вену.
- А это не больно? – запоздало поинтересовался Тима, кивая на опустевший шприц.
- Не забивай себе мозги, - сурово посоветовал-приказал Костя ибн-Костя, расплываясь мутным пятном у Тимофея перед глазами. Лысый колобок в белом халате, орудовавший медицинскими причиндалами, тоже растаял рыхлым снегом в свете весеннего пробудившегося светила. – Текст помнишь?
Голос шёл уже ниоткуда – лаборатория казалась пустой, а все предметы пугали невозможной чёткостью и резкостью очертаний. Стоило перевести взгляд с одной детали на другую… Нет, не стоило – резкость сохранялась и даже кажется нарастала. Не детально, а целиком, словно каждый предмет – в фокусе. Одновременно – каждый. А ты, развесив уши, эти фокусы наблюдаешь, медленно сходя с ума от обилия впечатлений. А тут ещё кто-то спрашивает про текст. Какой текст? Не помню…
Дальше был провал.
***
Впервые увидев жидкость, которую ему и прочим "проникантам" собирались вкалывать, Тимофей малость паникнул.
- Это что? – опасливо ткнул пальцем в антрацитово мерцающую ампулу.
- Это совершенно безвредно, - неожиданно тонким голоском уверил колобок в белом халате – Сергей Сергеевич, заведовавший всей этой алхимией. У них что – все здесь своим папам тёзки? Или каждый сам себе отец, сын и святый дух? Боги, мать их…
- Тебе состав интересен или эффект? – заломил бровь Костя. В лаборатории он не курил и явно был мучим этим – даже руку правую держал так, словно в ней зажата очередная "покуретка". – Привыкания не вызывает.
Наврал ведь тогда Константин – как же не вызывает? Выйди вон, глянь в страждущие глаза временно отдыхающих проникантов – там же самое что ни наесть привыкание и есть. Или – зависимость? Как там правильнее, Тимофей не знал, но жить без этого, как и любой из его коллег, наверное, уже не смог бы.
- Считай, что в жилах твоих отныне не кровь, а типографская краска.
- И до сколько считать? До двух успею?
- Дурак! Каждое слово твоё – на века! Каждый поступок – в летописях!
- Я предпочёл бы более долговечные носители, - буркнул правдоискатель. – В камне там, или ещё в какой бронзе… Чтобы было, что археологам раскапывать какой-нибудь миллион лет спустя.
Костя пообещал – после плановых проникновений отправить "этого придурка любопытного" в настенные росписи или глиняные таблички… Законы Хаммурапи там разные, иероглифы, узелковое письмо инков…
- А вот это не надо! Настенные росписи, назаборные…
- Тогда заткнись! Текст выучил?
Вот всегда так. А ещё друг называется.
"Типографская краска" наводит резкость на предметы, стирая пятна знакомых лиц. Ты – внутри, знать бы только, чего…
Дальше – провал.
2.
Паренёк в камуфляже неопределённой принадлежности на могучем теле, изображающий собою статую у парадного входа в Центр, не удивил и не испугал – оправдал ожидания. Или предчувствия, если хотите.
"Доигрались", - подумал я, но всё же обречённо шагнул навстречу неизбежности.
- Куда? – сурово молвил камуфляж, изображая лицом "кирпич" – тот самый дорожный знак.
- На работу, - признаюсь робко, сожалея уже о собственной недавней решимости.
Камуфляж – вылитый Пятнистый и Полосатый Щасвирнус – изобразил на лбу задумчивость в виде глубочайшей продольной складки, после чего, гордый сознанием собственной значимости, вопросил, пряча в карманы два комплекта указующих и прочих перстов:
- У вас тут люди пропадают?
Большие дяди, должно быть, развлекаются сейчас с Костей и Сергей Сергеичем – а мальчика оставили дверь поддержать в её вынужденном одиночестве. Ну, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не какало…
Воровато оглядевшись и прильнув к могучему камуфлированному плечу, испуганно округлив и даже чуть выкатив глаза, шепчу в накачанное ухо:
- Так вы уже всё знаете?
И горделивая ухмылка мне наградой – мол, а то! Знай наших! Мы вам тут не в бирюльки играем…
- Тима! Тебя долго ждать? – раздался глас вопиющего в дверном проёме за спиной малость дрогнувшего Щасвирнуса – и в клубах дыма (а ведь Минздрав предупреждал!) возникает его близорукость Константин-оглы. В его вопле – железные нотки.
Спешу на зов. Огибая Пятнистого и Полосатого, страшным шёпотом предупреждаю:
- Запомните, я при вас вхожу! Вы – последний свидетель! – И, уже скрываясь в дымовой завесе, хриплю: - Запомните!..
- Это что ещё за балаган? – возмущённо сверкает стеклом вторых глаз Костя. – У нас тут серьёзные люди!
- Ага, - киваю. – Пропадают у нас тут люди – мне уже сообщили.
- Ты о мальчике на входе? Пропащая душа…
Серьёзные люди ждали в просмотровом зале, и ждали, похоже, только меня. Студенты-театралы вовсю развлекали гостей миниатюрами из жизни средневекового Парижа, Сергей Сергеевич мрачно разглядывал мундиры и пиджаки высоких визитёров, консультанты нарочито громко спорили о проблеме уборки помоев вокруг Сен-Шапель, ре-аниматор Сева чего-то там малевал в блокноте (наверняка в очередной раз превращал беднягу Винни-Пуха в квазимоду горбатую) – жизнь кипела. Единственным холодным местом было как раз скопление высоких посетителей, всем своим видом выражающее недоумение по поводу того, "это что ещё за балаган?".
- Тебя все ждут, звезда.
- Да ладно, не такой уж я плохой, как окажется при детальном рассмотрении…
У Кости отвисла челюсть. Почти целая сигарета разъярённым глупыми тореадорами бычком кинулась на пол, расшибив себе лоб до фонтана искр.
- Ты мне это брось! Ты мне давай по тексту! Чучело горбатое! Ты вообще почти не говоришь – и не слышишь к тому же! Так что заткнись – и работай!
Послушно горблюсь и хромаю к сцене. Сейчас я им исполню "Belle" на языке глухонемых, хромых и горбатых рыжих уродов…
- Это вот это мы ждали всё это время?
Хромаю дальше – я вообще-то почти не говорю и не слышу… Только зыркаю в сторону звездануто-погонного обидчика квазимодьим жутким оком. Тот холодно улыбается – но рука рефлекторно тянется туда, где у всяких уродов обычно кобуры болтаются. У этого там сегодня пусто, и он делает вид, что просто почесаться хотел, но передумал.
- Вы обещали, Константин Константинович, изобразить нам, чем же вы тут собственно занимаетесь, - вместо того, чтобы открыть упреждающую стрельбу, звезданутый открыл рот.
Костя часто кивает и даёт отмашку.
Начали.
"Belle" мы, конечно, не поём. Играем в меру отсутствия таланта и переизбытка искренности – чтобы слёзы на глазах, чтобы сердце ёкнуло, чтобы, чтобы…
Странно, но других проникантов в зале нет – только я должен за всех горбатиться.
Я – цель!
Смотрите, завидуйте.
Хромаю, мычу обиженным судьбой Герасимом про свою Муму, сверкаю перекошенным глазом…
- Всё это замечательно, но в чём соль? – спросил серый с искрой пиджак. – И откуда эти странные слухи про исчезновения людей?
Костя начинает втирать им байки о пробах на роли Йорика и Всадника без головы, а я скучаю. Сажусь на пол, обхватываю бесподобно рыжую свою голову лапами – и слушаю Таинственный Шум. С некоторых пор – не иначе как с позапрошлой пятницы! – на меня такое находит. Эдакое поэтическое настроение…
***
- На "Собор" тоже будет экзамен?
Костя глянул на Тимофея и удивлённо приподнял брови над очками. После, не удовольствовавшись этим в высшей мере понятным жестом, приподнял очки над бровями.
- Какой экзамен, Тима? – спросил он участливо.
- Ну… Толпа Винни-Пухов, сочинение, "Глава девятнадцатая, в которой…"
Очки плавно сползли на место, брови тоже вернулись в исходное, от рождения данное, положение.
- Ты вообще читал Гюго?
Тимофей замялся, даже скомкался, шмыгнул носом – сейчас заплачу…
- Ну… Мультфильм диснеевский… Мюзикл опять же…
- И что ты собираешься писать в сочинении? Третье действие мюзикла? – линзы сверкнули неприкрытой иронией.
Тимофей вздохнул, соглашаясь неизвестно с чем. Или не соглашаясь.
- То была проба, - развил свою мысль Константин до состояния усвояемости её всяческими Винни-Пухами плюшевыми. – Теперь всё на жёсткой основе, отбирать кадры будут компетентные органы.
- Ну и кто меня в Квазимоды выбрал?
- А это, Тима, даже не обсуждалось. Ты у нас – ас.
О том, что он – ас, Тимофей знал давно, а вот о квазимодьей своей сущности узнал буквально вот-вот. От этого – в очках и с дымом из ушей – и узнал.
- И снова строгая изоляция проникантов?
- Конечно! Это же правило номер раз! – радостно заверил Костя.
Был соблазн поймать в коридорах Центра Сашу и выпытать из того правду. Хотя – а вдруг он не участвует? Или сам ещё деталей не знает. Тем более о проекте "Собор" Константиныч всерьёз сообщил только на днях, пока ещё продолжается работа над "Девятнадцатой главой". Хотя, опять же – чтобы Саша и не знал деталей?
- Репетиции будем в настоящем театре проводить – пригласили специалистов из ВГИКов разных... А пока – на вот тебе твой текст, учи.
"Адабият!" – ругнулся про себя Тимофей. Текст был чистой воды сценарием – то есть с оригиналом знакомиться не придётся. Программой не предусмотрено.
- Не вздумай читать саму книгу! – словно прочитав его мысли, кинул в спину Костя. – Не грузись зря.
- Ага! – ответил Тима. И уже за дверью добавил мстительно: - Щаз!
Оно ведь всем известно – в книге интереснее.
2 ½.
На заборе написано: «Виктор Цой»,
Но за этим забором ничего нет.
И.Сукачев «Право на выбор»
— Слыхал новость? Василия в «Камасутру» пихнули!
— Ну и как он?
— Вылезать не хочет!
— Оно и понятно...
***
«Это „з-з-з-з-з“ — неспроста», — подумал Винни-Пух сначала. Странный звон, однако, не спешил утихать, и одолеваемый им медвежонок решил зайти с другой стороны — с конца. К сожалению его, в голову ничего путного не пришло, а то, что в ней уже было, было опилками.
Таинственный Звон между ушами пропал — но ненадолго, а лишь затем, чтобы зазвучать с новой силой. Потом еще с новой силой и ещё с новой силой...
Винни-Пух задумался, что было отнюдь не лёгким делом для медведя с опилками в голове, пусть даже и для Ай-да-Медведя.
«Когда я прихожу к Сове, — подумал Винни-Пух сначала, — я долго звоню и стучу ей в дверь, чтобы она открыла, потому что так написано у неё на двери — и обычно она открывает, даже если и придаётся измышлениям и не всегда сразу бывает рада долгожданным гостям — то есть мне, или Пятачку, или Кристоферу Робину, или нам всем вместе, — но потом она всё-таки начинает потихоньку радоваться и...»
Закончить эту необычайно длинную и наверняка умную мысль Пуху помешала другая — короткая и глупая, но неожиданно свежая мысль. Он даже произнёс её вслух:
— Телефон!
И проснулся.
— Да!.. Я!.. Какая к чёрту тревога в... Подожди, часы найду... Что значит — лучше не смотри? А я вот на зло... Ох! Ты там что? Одурели, Костя свет Костиевич? Ты знаешь, который час?! Ах, да, ты же меня предупредил, чтобы я не смотрел... Всё! Конец связи!
Трубка летит куда-то, крича голосом Кости что-то очень нехорошее.
«А ещё интеллигент!» — хмыкнул Тима, закрывая мутные с недосыпу глаза...
— Привет, Пух! — обрадовался ему мальчик в пробковом шлеме и коротких штанишках на небесно синих помочах, скрытых под лёгкой курточкой.
— Здорово, Кристофер Робин! — тоже обрадовался было Пух, но тут же испуганно открыл глаза...
В окно таращилась обалдевшая немного луна. Из угла короткими гудками матерился телефон. В голове раздавался Таинственный Шум.
«Звоните — если не открывают, — устало подумалось Тимофею. — Или как там над дверью у Совы? Ищите — и обрящете?»
Рывком поднимая себя с постели, он уже знал, что сейчас плюнет на недосып и отправится в Центр. Потому что трубка, на самом деле, не гудела короткими «у-у!» — она по-прежнему орала Костиным голосом нечто нелицеприятное.
До здания Центра было недалеко, и по пути Тимофей развлекал себя мыслью — успеет ли он дойти до рабочего места прежде, чем Костик бросит возмущённо на рычажки уже трижды клеенную «скотчем» многострадальную трубку.
Успел.
— Ты, чучело плюшевое! — орали в телефон окутанные дымовой завесой очки. — Ты что — не понимаешь?! У нас тут ЧП!..
Заметив вошедшего Тиму, разгорячённый Костя кивнул ему и тоном ниже по секрету сообщил:
— Я тут как раз тебя костерю...
После чего вопли возобновились с новой силой.
— У нас тут человек пропал! Как ты можешь в такое время дрыхнуть, скотина?! Тут же через пару часов не продохнуть будет от звёзд на погонах! Отрывай зад от простыни — и дуй сюда! Ты что — не слушаешь меня? Да я!..
— Дай, я с ним поговорю, — предложил свои услуги в затянувшихся переговорах Тимофей. — Я-то его как родного знаю. Как себя, можно сказать...
Красное от натужных воплей лицо скрылось в дыму, телефонная трубка бессильно рухнула в протянутую руку помощи. Тимофей приложил её к уху — по ту сторону скромно молчали. Наверное, очень внимательно слушали. Тоже, если подумать, искусство.
— Спит, наверное, — сообщил Тима давящемуся сигаретой начальнику и аккуратно возложил несчастную трубку на рычажки аппарата.
Звон в голове тут же смолк. Зато заговорил Костя. Тихо так, хрипло, устало — пусто от такого голоса становится:
— Издеваешься, сукин кот? А у нас тут люди пропадают.
— Остальные где? — огляделся в кабинете «сукин кот». — Или вообще все пропали?
— Кого ищем, собираем... Остальные уже головы ломают, пока ты там спишь, а я до тебя добраться не могу.
Разогнав широким жестом дымовую завесу, Константин поднялся и командорским тяжёлым шагом направился в просмотровый зал.
— Ты с нами? — оглянулся на пороге.
— Головы ломать? — хмыкнул Тима, изображая ногой парочку эффектных «юк» или «маваш» — в японской терминологии был профаном, как-то больше на практике...
Костя поглядел на товарища новыми глазами — даже очки снял от удивления, так как новые глаза под ними не умещались.
— Круто! — восхитился совершенно искренне. — Хотя не надо. Я ж не в буквальном смысле — про головы-то. Так, фигурально...
В просмотровке было тесно. От неожиданного обилия коллег Тимофей опешил.
— Я-то думал, нас меньше, — шепнул он Косте. — А нас, оказывается, больше, чем я думал.
— Вообще-то нас ещё на два больше... Было. Но два как раз и пропало сегодня... — взгляд на часы. — Нет, вчера пропало. Два.
***
— Вот ты, Костя, умный — очки вон у тебя! — возмущался Саша. — Объясни нам дуракам — как они могли пропасть? Не вернуться? Не выйти? А?
— Бэ! — не растерялся Костя и выпустил облако дыма в целях маскировки и введения оппонента в состояние ступора. — Как и все могут пропасть. Из нас...
Все удрученно молчали. Даже это откровенное «из нас» никого не шокировало — о том, что Константин Константинович и сам проникантом подрабатывает, догадывались почти все. Не увидеть маячок «я — цель!» в глазах может только слепой.
— Что делать будем?
— Все — туда! — предложил Саша, прибывший чуть позже большинства, а потому излишне активный.
— Куда? — спросили все.
— Куда и эти двое!
— А где они? — поинтересовался Тима, оглядываясь на стеллажи с книгами вдоль стен просмотровки.
— Вот в этом-то и проблема, — объяснили опоздавшим все прочие.
А Костя ещё и повторил внушительно:
— Вот в этом! — и грозно постучал указательным пальцем по столу.
На крышке были выцарапаны обычные ругательства, похабные стишки и сердечные признания, человечки и прочие уроды — стол был партой, а парта была когда-то в школе, а в каждой школе бывают такие вот «художники» от слова «худо».
— Может, и впрямь — там? — несмело предположил Тима, кивая на парту.
Все притихли. Все замерли. Все готовились взорваться архимедовым: «Эврика!» — не хватало только ванны с кипятком...
— Дураки, да? — безнадёжно спросил Костя. Словно ледяной водой облил. И тут же продолжил мысль, сверкая «эврикой» в линзах. — Они что — дураки, эти двое? Тима, ты — гений! Они — дураки! И мы тоже!
И «эврика» таки зазвучала. И дрогнули стены, и уползающая на покой луна подпрыгнула вспугнутым зайцем — чтобы взглянуть сквозь узкое окошко на причину шума, и солнце — розовое спросонья, сунулось в окно напротив...
А Тимофей чувствовал себя гением, который всех выручил, хотя не очень к этому стремился. Но не долго.
— Тебя-то туда и отправим! — хлопнула по плечу судьба Сашиной суровой дланью.
***
Там было только дерево — и я внутри. Эдакий очередной замок «Каштаны», лежащий на боку, и нет рядом друга Пятачка, который так здорово пролез бы в «Для писем и газет» и позвал бы на помощь всех-всех-всех.
В голове моей опилки —
И вокруг.
Вы меня уже узнали?
Винни-Пух!
Очень приятно!
Оно и понятно!
Ф-фух!..
Вокруг и впрямь имели место быть прессованные опилки. Эдакая несостоявшаяся бумага, загубленная во имя деревообрабатывающей промышленности. Но, хоть и не состоявшаяся, а всё же бумага! И — буквы. Недоделанный текст, недоделанные писатели, и эти два недоделка, мать их!.. Додумались же.
— Ау! — кричу.
— Кто здесь? — спросил кто-то здесь же поблизости.
— Это я — Винни-Пух! Принёс заметку про нашего мальчика. Двоих. Вы не видели?
— Да тут же ни хрена не видно! — пожаловался кто-то.
В голове моей опилки — так и быть, чтобы слиться с панорамой, голову придётся вскрыть. Плюш расползается по швам — и вот я уже часть всего. А вот я уже и все части вместе. А вот и эти два несчастья...
Обнимаю их по-дружески — и вытаскиваю.
Тянем-потянем!
Как они потом меня благодарили! Как обнимали — как родного, можно сказать. И «спасибо», и «Тимочка», и «может, по пиву?», и «ах вы уроды!»... Хотя последнее уже не мне и не они. Это ибн-Костя костерит экспериментаторов.
— На сарае, знаете, что написано?! А там — дрова!
Они осознали. Они раскаялись. И, похоже, испугались — что-то погасло в глазах. Не пульсирует маячок «я-цель!» — словно кто подбил.
— Это тебе хорошо, Тима. «В голове моей опилки» — и всё о’кей! А нам там каково, когда всё вокруг — дерево, и сами — дерево, и выбраться невозможно — отрезанное информационное пространство.
Короче, эти двое теперь и к обычным текстам боятся приближаться — вдруг затянет? А такого сообразительного Винни-Пуха, как всеми глубоко любимый и обожаемый Тимочка поблизости не будет — смотри на жизнь глазами буквы.
— Побочный эффект, — пожал плечами Сергей Сергеич, изучая на свет свою «типографскую краску». — Эта штука растворяется в крови, и со временем, в зависимости от способностей субъекта и специфики объекта-текста, проникновение может происходить произвольно. Вроде семяизвержения у мальчиков, — пояснил он зачем-то для самых умных.
— Он имеет в виду, что у нас тут переходный возраст, — догадался Саша. — Скоро все начнём в надписи на заборах проваливаться. Прикинь, Тимофееще, идёшь, ни кого не трогаешь, видишь — на заборе матюги. Даже не вчитываешься — сразу оказываешься там, куда других посылают.
Вот такие вот радужные перспективы.
— Ничего, повзрослеем, начнем себя контролировать, — утешил Костя, чрезвычайно утомлённый чрезвычайным происшествием. — Потом будем этим вместо секса заниматься, — зевает. — Книжку взяв в руки...
Саша рассказывает ему, как это называется по-научному, когда с книжкой и взяв в руки, а я отправляюсь по месту прописки — досматривать сны. По пути сначала нарочно изучаю настенные шедевры словесности.
Надпись «Виктор Цой — жив!», сохранившаяся чудесным образом с бог ведает каких древних времён, меня искренне заинтересовала. А вот «Виктор Цой, мы с тобой!» на той же стене скорее напугала. Как там в архивном КВНе с участием харьковских ментов, что недавно повторяли? «С одной стороны, конечно, жаль, что товарища Элвиса Пресли нет сейчас с нами. Но ведь с другой стороны, как здорово, что нас нет сейчас рядом с ним!».
Дальше почти бегу, стараясь не смотреть на заборы и стены. Потому как с одной стороны, конечно, жаль, но ведь есть и другая сторона.
3.
Мне не нужно других книг
Кроме тебя…
Б.Б.Гребенщиков "Иван-чай"
Ольга появилась в Центре почти сразу после начала его деятельности. Конкретно – в чудное мгновение "срисовки" Тимофея. Впорхнуло в студию эдакое, знаете ли, мимолетное виденье, мелькнуло гением чистой красоты посреди заляпанного всякого рода красителями различного происхождения помещения – и пропало.
Впрочем, это в Центре было в порядке вещей – люди появлялись, пропадали…
Но это появление надолго отпечаталось в Тимином замусоренном бредом происходящего вокруг мозгу, взметнув тучу опилок.
Художник (или, как это называлось в Центре – ре-аниматор) Сева, увлечённый творчески-трудовым процессом, чудного видения не заметил. Художник в тот момент разводил руками, разводил краски и одновременно разводил замершего портретом себе любимому Тиму отказаться от возложенной роли.
- Ну какой ты Винни-Пух? – вопрошал он, воздев пятипалые свои орудия труда к небу потолка, возведя скорбные очи горе. – Ну какой?!
- Ну, такой, - ответствовал никакой Винни-Пух вопиющему гласу творца, заставляя того обратить на себя безумный взор. – Такой вот…
И показал. Изобразил что-то на тему: "А видели медведя гризли? – Вах, дорогой! Почему обижаешь! Зачем – гризли? Ногами запинали!". Должно быть, получилось и впрямь очень похоже, потому что Сева с благим матом кинулся к мольберту…
В тот-то самый момент в студии и появилась на одно чудное мгновение Она.
Окинув взором лучистым и светлым творящееся безобразие, музой бесшумной возникла за Севиным узким плечом, благословила увиденное на холсте улыбкой – и пропала…
Только дверь никак не хотела захлопываться за казавшейся невесомым созданием эфира мимолётной гостьей, словно умоляя вернуться…
Не вняла.
- Ты видел? – ошарашено спросил Тимофей у художника, не решившись броситься вслед прелестнице. – Кто это?
- Это? – Сева оглядел творение рук своих, и, оставшись доволен результатом, возвестил: - Это – ты!
И развернул свой пюпитр (или мольберт? – Тимофей не особенно разбирался в различиях между ними) лицом к косвенному виновнику акта создания.
С холста взирало на мир глазами святого медведеподобное существо, за плечом у которого…
- Вот! Это – кто? – кинулся к рисунку Тимофей, тыча пальцем в светлое создание рядом с явным собой (ну какой ты Винни-Пух? – Ну, такой… Такой вот…).
Сева присмотрелся. На всякий случай прикрыл один глаз. Потом другой. Потом первый открыл – и недоуменно пожал плечами.
- Не знаю. Клякса какая-то… Сама нарисовалась. Хотя, конечно, интересно. Надо будет в Пятачка переделать…
Остановить реализацию творческой мысли Тимофей просто не успел – настолько был поражен варварским цинизмом произошедшего потом. Несколько безжалостных мазков, подобных уверенным движениям скальпеля в руке опытного хирурга – и гений чистой красоты стал Пятачком.
- Да, так хорошо, - оглядев получившееся рядом с только что нарисованным медведем-Тимофеем свинство, всё ещё хранящее в себе ангельские черты, кивнул костлявый, как Разлучительница Собраний, Сева, довольно щурясь. – И хорошо весьма!
- А откуда она… оно… это здесь?
- Не знаю, Тима. Это, понимаешь ли, само на меня находит, когда я рисую.
- Знаю, - кивнул Тимофей, соглашаясь. – У меня так со стихами. Шумелки всякие, Бурчалки там, Пыхтелки…
Он и сам уже думал, что увиденное было не более чем плодом воспалённого воображения – пока не встретил мимолётное виденье вновь – в кабинете у Кости, Костиного сына. Тогда-то и узнал, что она – Ольга Александровна Иванова…
- Кто-кто вы по профессии? – спросил, не поверив на всякий случай.
- Преподаватель, - повторила она медленно и по слогам, как для умственно отсталого. – Словесности. Чтобы было понятнее – русского языка и литературы.
- А… Зачем? – нашёл в себе силы перевести взгляд с чаровницы на дымящегося Константина.
Ольга, однако, ответила сама, мило так и чуть злорадно улыбнувшись.
- Учить вас будем.
Клуб дыма из кресла хозяина кабинета был явным подтверждением этих слов – будут учить.
- Я так и думал, что добром это не кончится, - как мог несолидно шмыгнул носом Тимофей. - Сначала сочинение, потом учительница. Каких, кстати, классов? Я не староват?
Ольга улыбнулась, подошла ближе, присмотрелась, словно выискивая в лице собеседника черты, свидетельствующие о физической неспособности к обучению.
- Знаете, Тимофей, - сделала вывод. – Учиться никогда не поздно.
- Да? – он ещё пробовал ёрничать, понимая, что сломлен и растоптан. – Как насчёт одиннадцати вечера у меня?..
Пощёчина была звонкой, ладошка – неожиданно твёрдой и крепкой.
- Вы мне, Оленька Александровна, лучшие кадры не переводите, - сквозь звон и дым донёсся голос спокойного, как камень, Кости.
- Кадры! – хлестнула, окатила волна презрения. – Наснимает ещё!
Было обидно и больно. И то, и другое - заслуженно.
А на приносимых Севой эскизах то и дело рядом с иконописным Винни-Пухом возникали ангелоподобные Пятачки. А Костя с Сергеем Сергеевичем ругали Севу за самодеятельность, настойчиво требуя, чтобы на эскизах был только один персонаж. А Сева говорил, что так хорошо, и хорошо весьма, и Тима был согласен с ре-аниматором, но его-то мнения как раз никто не спрашивал.
Ольга тоже извинений, даже самых искренних, от "кобелирующих медведей" принимать не желала ни в какой форме. Цветы брались в руки с выражением оскорбленного достоинства, близкого к отвращению, на лице; конфеты принимались даже без намека на ответное приглашение выпить чаю в обед; стихи встречали насмешки; смиренные "ну простите меня, пожалуйста, Оленька…" вызывали недоумённое: "Детский сад какой-то!.."
- Кстати, для вас я – Ольга Александровна! - подобно пощёчине звучало в ответ на преувеличенно-ласкательных "Оленек".
- А можно – уважаемая Ольга Александровна? – срывался Тимофей.
- Можно Машку за ляжку и козу на возу, - злым шёпотом отвечала специалистка в русской и не только словесности. И уходила. Пропадала.
Впрочем, в Центре это было в порядке вещей.
***
- Это что?
- Это где? – переспросил камуфляж, подпирающий собой парадную дверь.
- На стене у входа! Что за "Тима плюс Оля гавно любовь"? – кипятился Константин, раздосадованный неприличностью надписи на фасаде руководимого им Центра.
Охранник только пожимает могучими не по уму плечами.
- Там буква "ры", - говорит, присмотревшись. – Стёрлось, наверное. Там "равно" написано.
- А мне всё равно, что там написано! Чтобы не было!
В Центре было золотое правило – на стенах не писать. Слово, оно ведь не воробей – не вырубишь топором.
А надпись всё равно с удручающей регулярностью появлялась снова и снова. У входа ли, в коридорах. Однажды и вовсе в мужском туалете обнаружилась, вызвав насмешки у невольных читателей. Костя аж сигарету уронил, узрев.
"Тима плюс Оля равно любовь". В тот первый раз и впрямь чёрточка стёрлась. Но почему-то всё получалось именно так – без одной чёрточки…
Тимофей вздохнул – и спрятал маркер в карман. Синим безобразием с двери заветного (Её!) кабинета смотрело всё то же: "Тима плюс Оля…"
Вздохнул – и вошёл… Как на казнь.
Пропал человек.
Впрочем, здесь это нормально.
3 ½.
Есть книги для глаз
И книги в форме пистолета.
Б.Б.Гребенщиков
"Песня вычерпывающих людей"
Вообще-то, стучать в ЛиЦе было не принято, так что Костино неуверенное "да-да?" вряд ли прозвучало, как приглашение – скорее это было недоумение по поводу неуместной и архинесвоевременной шутки. Руководитель Центра был занят – оценивал очередной Севин эскиз на тему "я тут тебе такое квазимодо изобразил...". На эскизе имел место быть гибрид архидьякона Собора Парижской япономатери Клода Фролло с чем-то плюшевым, вероятнее всего – ослом. Какие уж тут шутки в подобный ответственный, можно даже сказать - переломный момент. Если бы автор "художества" оказался рядом, момент стал бы открыто переломным...
Шутка, однако, имела неожиданное продолжение – кто-то поимел смелость войти. Или наглость – с какой стороны посмотреть.
- Какого хрена, Саша? – ласково осведомился Константин, не спеша поднимать светлы очи навстречу незваному гостю.
Но это был не Саша.
- Чего тебе, Тима? – устало вздохнул готовый всё понять и простить Костя.
Но это не был и Тима.
- Оленька, потом! – буркнул занятый до не хочу руководитель.
Но и не Ольга это была.
- Сева! – подняв устрашающий взор, возвестил готовый уничтожить негодного Константин Константинович. – Вот ты-то мне и нужен!..
- Странно, - пожимая идеально квадратными плечами, произнёс отнюдь не Сева, преспокойно усаживаясь по ту сторону стола. – Вроде бы я не предупреждал о намерении вас посетить, да и зовут меня...
- Я вас точно не звал! – храбро заявил хозяин кабинета, но, к своему вящему сожалению - не положения, затравленно поглядывая на не менее квадратные дополнения к посетителю, застывшие по обе стороны аккуратно прикрытой двери. Дополнения имели в руках странные предметы явно автоматического действия, до невозможного похожие на оружие. До невозможного – потому что мальчики в камуфляже на входе в Центр только тем и могли оправдать своё существование, что в идеале никто посторонний с такого угрожающего вида игрушками внутрь здания попасть был не только не должен, но и не мог... Однако же...
- ... Игорь Владимирович, - не принимая возражений, продолжал представление себя гость, устраиваясь поудобнее в не очень располагающем к длительным беседам кресле для посетителей. – И у меня к вам настолько важное и до такой степени неотложное дело, что можно опустить все формальности, и сразу перейти непосредственно к нему.
Одно из дополнений у двери как бы в подтверждение этой глубокой мысли кашлянуло в более чем солидного размера кулак.
Заметив отсутствие возражений, Игорь Владимирович изволили продолжать.
- У меня тут с собой книжка, - молвил он, извлекая нечто из кейса. – Трёхтомник.
Издание было явно серийное – название серии было набрано заглавными буквами посредине каждого тома "книжки".
"Уголовное дело №..."
- Думаю, комментарии излишни, - раскладывая эти шедевры письменного творчества на столе перед хозяином кабинета, поделился соображениями вежливый гость.
Костя снял на всякий случай очки. Когда это не помогло – закурил. Два эти несложные действия помогли не видеть визитёров – забыть о них было сложнее.
- Мне кое-что известно о профиле работы вашего учреждения, и, думается, вы можете стать мне полезны, - нарушил тишину Игорь Владимирович.
- Боюсь, я не совсем понимаю...
- Я объясню. У этой книжки довольно ограниченный тираж – полтора экземпляра... Собственно то, что вы видите перед собой, - поспешил пояснить посетитель, заметив немой вопрос на лице Константина, - плюс примерно половина документов... извините, глав – в наблюдательном деле в прокуратуре. Читателей тоже не особенно много, так что и влияние оказать будет несложно. Имеющие отношение к этому, - широкий жест, указывающий на разложенное на столе "собрание сочинений", - знакомы с содержанием довольно близко, кое-что могут цитировать наизусть, в том числе при проверке показаний на месте. Всё, что требуется от вас, Константин Константинович – узконаправленное влияние.
- В настоящее время все сотрудники заняты, - попробовал возразить Костя. К сожалению своему, тактика защиты была им избрана ошибочная.
- Приятно, что вы не говорите "нет", - обрадовался гость. – А насчёт сотрудников... Одного из "проникантов", причём, как нам известно, ведущего, мои сотрудники доставят сюда в течение ближайших двадцати-тридцати минут, а то и гораздо раньше. Так получилось, что у Тимофея – Прокопьевича, кажется? - выдалась свободная минутка, и мы совершенно случайно знаем, где его можно застать. Других принципиальных возражений нет?
- А вы представляете себе разницу между художественным произведением и... этим? – заискивающе поинтересовался Костя, решив подойти к проблеме с другой стороны.
- А какая разница? Манера изложения? Не параметр. Сухой канцелярский стиль тоже зачастую используется в художественной литературе – в сатирических целях, например...
- Я вас понял, - вздохнул Костя, отбрасывая сигарету, и пряча глаза за стёклами очков.
- Опять же, главные герои – на лицо, - как бы не обратив внимания на его слова, продолжал Игорь Владимирович. – Сюжет... Да вы сами почитайте – не оторваться!
В дверь снова постучали.
- Входите уж, – махнул рукой Константин. Свои не стучат. "Хотя, - закралась неприятная мысль, - утечка информации на лицо. Значит, кто-то работает изнутри".
Двое квадратных вошли Тиму. Знакомому лицу Костя было обрадовался... Но почему из всех проникантов так вовремя "нашли" именно его? Хотя остальные вроде и впрямь все заняты.
- Ну? – нехорошо оглядывая почётный эскорт, молвил Тимофей, переводя возмущённый взор на непосредственного начальника.
- Вот... – развёл Константин руками.
Последовавшее следом безобразие явно предусматривалось незваными посетителями в качестве потенциально возможного, потому как было ликвидировано на корню и в максимально короткие сроки. Это только в плохих книжках приходит Главный Герой и бьёт всех ногами по лицу. В жизни всё оказалось совсем не так – ног было всего две, а всех было четверо, не считая, разумеется, Игоря Владимировича, взиравшего на производимый Тимофеем беспорядок из своего кресла, иронически приподняв одну бровь. Левую.
- Теперь, когда организационные вопросы все решены, - дождавшись скорого окончания беспорядков, молвил спокойный, как скала, Игорь Владимирович, - мы можем вернуться к нашим баранам.
- А может вы своими методами? – высказал дельное предложение Костя. – Обычными?..
Оказалось, что обычные методы посетителя не привлекают. Дело можно сжечь, порвать, развеять по ветру или закопать на перекрёстке семи дорог – дотошные господа из государственных органов исполнительной власти просто-напросто примут меры к восстановлению. Долгая песня, конечно – всех передопросить, "переснять" все имеющиеся в наблюдательном производстве копии, заново повторить все возможные следственные и процессуальные действия, либо же подтвердить факт их проведения и полученные результаты показаниями понятых...
- Как вы изволите видеть, объёму произведения позавидовали бы оба Дюма – но восстановить можно и не такое. Умные люди протоколы печатают на компьютерах – и сохраняют. Опять же – действительность есть действительность, – неопределенно закончил гость.
- Ну и при чём тут наш Центр?
Игорь Владимирович был шокирован встреченным непониманием. Он даже коснулся мочки правого уха – но решил быть терпеливым к чужим недостаткам.
- Вы внедряете вашего сотрудника в этот занимательный во всех отношениях роман, вносите незначительные коррекции – до начала судебного заседания...
Как оказалось, "романчик" взят Игорем Владимировичем в платной и довольно дорогостоящей "библиотеке" с очень строгим абонементом – всего на пару дней. Если не сдать литературу в срок, либо сдать в несколько попорченном виде ("О каких обычных методах может идти речь, Константин Константинович? Всё основано на доверии"), найдутся писатели ("Их там - очень большой и дружный коллектив соавторов"), которые с удовольствием не только восстановят данное редкое издание, но и сляпают на скорую руку ещё пару томов аналогичного содержания, правда, с другими главными героями. Про сроки и говорить нечего – грозят.
- Так что мы с вами, господа, несколько ограничены во времени, - продолжал увещевания Игорь Владимирович под явно неодобрительные взгляды своего сопровождения, которые, однако, не остались незамеченными прочими присутствующими.
- Ну-у... – попробовал найти подходящие слова Константин, не желая так сразу расстроить просителя категорическим отказом. – Некоторая хаотичность векторов влияния, субъективные аспекты погрешности...
И тут снова подал голос, до сих пор державший себя в руках (рук было две, причём, обе - не свои) Тимофей.
- А в чём проблема? Какого рода коррекция необходима? Работа на пару дней, если с учётом заморочек, что возникнут у аналитиков...
- Тима, ты что – охренел? – охренел от подобного проявления самостоятельности подчинённым Константин.
- Нет, ну люди, сразу видно, солидные, – пожал плечами Тимофей. При этих словах Костя нахмурился у себя под очками, а Игорь Владимирович изволили улыбнуться. – Почему не помочь? Тираж ограниченный, читатель знаком с материалом на уровне знакомства с реальной действительностью – практически прямое, ничем не замутнённое воздействие. Пригласите Диму из аналитического – он "Алису..." Кэрроловскую по полочкам раскладывает, а тут ему – как партию в крестики-нолики!
Незаметный для постороннего наблюдателя кивок Игоря Владимировича отправил одного из "квадратов" за дверь – скорее всего, за Димой-аналитиком.
- Вы представляете, под кем мы работаем? – выложил последний козырь Костя, хотя уже понимал – бесполезно.
- А вы представляете, под кем работаю я? – последовал резонный ответ.
С обложки "трёхтомничка" помимо названия общей для такого рода изданий серии и времени написания (начато..., окончено...) смотрели на мир ряд фамилий мелким шрифтом и циферки: 105, 162, 163, 209, 222, 226...
- Впечатляет, - подал голос Тимофей. "Юриспургент" как никак, должен разбираться. – И что именно вы хотели бы изменить?
- Квалификацию, милейший Тимофей Прокопьевич, - улыбнулся Игорь Владимирович. – Например, вместо "105" сделать "107" или "108", вместо "162" – "161"...
- А адвокаты вам на что? – хмыкнул "ведущий сотрудник", ободряюще подмигивая своему обиженному судьбой и обстоятельствами руководителю, с печалью в близоруком взоре протирающему очки галстуком.
- Слишком обыденно, знаете ли, – неопределенно повёл в воздухе пальцами Игорь Владимирович. – Наука ведь не стоит на месте – пора начинать использовать ведущие технологии, новейшие достижения. Старых, проверенных средств уже не хватает. Экстрасенсов мы, к примеру, давно уже используем, прорицателей, гадалок, и прочих разных. У меня гороскоп на каждый день, обязательный совет с И-Цзин утром...
В дверях возник Дима – гений анализа художественных произведений. Облачение гения составляли тёртые джинсы и самое настоящее пончо. Ноги гения были босы, длинные волосы перетянуты металлического вида обручем с зубчиками наподобие короны.
- Что тут у вас? – спросил он от порога, не особенно вникая в суровые реалии окружающей действительности.
- Вот, - помахал перед собой отягощённой неприкуренной сигаретой рукой Костя. – Роман. В трёх томах. Халтурка наклюнулась – хорошие люди просили помочь.
- В чём же проблема? – один взгляд на обложку верхнего тома зажёг в глазах Димы неподдельный творческий энтузиазм.
- Сейчас я всё объясню! – даже привстал довольный таким поворотом дела Игорь Владимирович, но был прерван Тимофеем.
- Не при мне! – категорично заявил "проникант". – Мне там работать, и, как я понял – быстро и очень конкретно, без всяких импровизаций. Пусть аналитик ознакомится с содержанием и вашими предложениями – а всё необходимое для меня он уже сам распишет.
- Вот и чудненько! – ещё более обрадовался гость, всё же извлекая себя из неудобного кресла. – Кто нам ещё понадобится для работы?
- Я понадоблюсь, - тоном, не терпящим никаких возражений, заявил Костя, усилием воли приводя себя в рабочее состояние. – И Сергей ещё... Сергеевич...
Кивок любезного гостя – один из квадратов сопровождения пропадает за дверью, правда, его место тут же занимает другой такой же.
Разговор об оплате никто пока не заводил, что Костю отчасти даже радовало. Все возможные сложности с "крышей", а также прочими, не задействованными в "халтурке", сотрудниками Центра, которые в ближайшие два дня вынуждены будут томиться непредвиденным бездельем, по причине неожиданного ремонта, о котором будут уведомлены "по мере явки", Игорь Владимирович обещал уладить лично.
- Только помните о сроках, Константин Константинович. Я и мои люди будем, конечно, контролировать, но сами понимаете – библиотека, абонемент... Опять же, редкое издание, повышенный спрос.
- Севу не забудьте впустить, - напомнил Тимофей. – И портреты действующих лиц ему предоставьте.
- Всё уже готово, - понимающе улыбнулся Игорь Владимирович. – Мы ведь знали, куда обращаемся. Закончите работу – и можете возвращаться к своим винни-пухам.
Хоть в чём-то "хороший человек" Игорь Владимирович был не полностью информирован – первый глобальный проект Центра - "Девятнадцатая глава" - потихоньку сворачивался по причине успешного, как было единогласно и довольно давно уже решено, завершения. Последние "проникновения" в "Винни-Пуха и всех-всех-всех" являлись уже скорее подготовкой к проекту новому, связанному с романом Виктора Гюго "Собор парижской богоматери", уже прошли первые "примерки", репетиции, уже аналитики заваливали Сергей Сергеича разработками линий влияния. Сева рисовал одно "квазимодо" за другим, без конца перерабатывая прошлые эскизы и наброски.
А тут "халтурка" подвалилась.
Нашлись хорошие люди. Да и не очень хорошие не растерялись. Наука, она ведь не стоит на месте.
***
Любезно-навязчивый гость Центра Игорь Владимирович растерянно давился улыбкой, разглядывая очаровательные Севины эскизы главных героев.
- А разве сходство с фотографией не было бы…
Сева хмыкнул и повертел у виска шариковой ручкой. На виске образовалась небольшая фиолетовая спираль.
- Я полностью доверяю Севиному виденью, - поспешил заверить неприятно багровеющего "клиента" Костя, исторгая драконью порцию дыма изо рта. – До сих пор ни одной промашки.
Про количество отвергаемых обычно "набросков", обзываемых коллегами по-доброму "выбросками", Костя осмотрительно не упоминал – Игорь Владимирович не внушал ему доверия, потому хотелось ответить тем же. Отплатить, как говорится, тем же ломаным грошом.
- Дело серьёзное, - в который раз напомнил Константиновичу "клиент". И пошутил, наверное, назвав номер этого самого дела – семизначное, ничего не говорящее присутствующим число. – Кстати, - не дождавшись понимающих улыбок, добавил любезный Игорь Владимирович, – я хотел бы присутствовать при процессе.
- Боюсь… - начал было Костя и запнулся, подбирая нужные слова. – Секретные технологии… С двумя нулями, в смысле, что совершенно секретно.
Игорь Владимирович дежурно-бородато пошутил про заведения, над дверями которых можно рисовать два нуля – те самые туалеты, типа "сортир", обозначаемые на планах буквами эм и жо. Шутка встретила должное понимание – квадратные лица сопровождения озарились жуткими подобиями улыбок.
- Ну, так я попросил бы обеспечить моё присутствие, - ободрённый поддержкой, мягко так надавил Игорь Владимирович.
- Боюсь, - совершенно искренне сказал Костя Костин сын, давясь несколько испуганной улыбкой, - процесс уже пошёл. – И пошутил неудачно: - Встать, суд идёт!
Шутка не имела успеха.
- А какого вы мне эти… "квазимоды"! – вспомнил клиент любимое Севино определение относительно собственных эскизов, - показываете?! Разве вы не должны согласовывать со мной все шаги?!!
Смущённые этим, невооруженным глазом заметным, обилием восклицательных знаков в речи гостя, сотрудники Центра спешно попрятали злорадные улыбки кто куда.
- И как, интересно, мы узнаем результат? – прошипел, щуря и без того узкие от злости очи, Игорь Владимирович. Безголосые его сопровождающие всем своим видом дали понять присутствующим, что жизнь хорошая штука, но может оказаться и недолгой.
И тут накалившуюся добела обстановку разрядили Сергей Сергеевич и Тима, появившиеся вдруг откуда ни возьмись, но очень вовремя.
- Всё, - довольно потирая руки, заявил Тимофей. – Дело сделано.
Сергей Сергеевич просто утвердительно кивнул, аккуратно извлекая себя из белого халата.
- И… что? – спросил любезный Игорь Владимирович, дружелюбно отбирая у Сергея Сергеевича "собрание сочинений".
- Всё, - повторил Тима. – Дело сделано.
- Но я не вижу никаких изменений, - бегло проглядывая текст, возмутился клиент.
- А текст и не меняется, - поспешил ответить за всех Костя, не зря ведь руководителем был. – Меняется его влияние на действительность. Раз уж вы изволили ознакомиться заранее с нашими методами, то должны бы…
- Я, - заявил Игорь Владимирович. – Никому ничего не должен! А за результат вы мне лично ответите!
На том и разошлись.
- Ну? – грозно насупил брови Костя, поочередно глядя то на Тиму, то на Сергея Сергеевича, когда навязчивые гости, наконец, удалились. – Что вы там натворили, пока я их здесь Севиными комиксами развлекал? Жизнью, между прочим, рисковал!
Сева счёл за лучшее промолчать.
- Тебе хорошо, - вздохнул Тимофей, почёсывая переносицу. – А меня, между прочим, вообще убили. И контрольный в голову.
- И что теперь будет? – вопросительно заглянул ему в бесстыжие глаза Дима-аналитик.
- Будем жить, - улыбнулся Тимофей. – Здорово ты это придумал.
Костино возмущение кипело и бурлило, ни никого не трогало. Вопрос, что же они там натворили, так и остался без вразумительного ответа.
- А я им там такое квазимодо нарисовал, - не без гордости вздохнул Сева.
***
О повальных арестах и громких делах первым узнавал Дима – из газет, которые читал в немыслимых для человеческого рассудка количествах. Пересказывал с подробностями, не известными даже журналистам, и удовольствием, тем же журналистам не доступным.
По мере поступления новостей Костя периодически хватался за сердце, ругал всех на чём свет стоит, потихоньку отходил и начинал всех хвалить. До следующей статьи…
4.
- Вы издеваетесь, Константин Константинович? – высказал предположение высокий гость.
Конечно, это было похоже именно на издевательство. Но, конечно же, это не было издевательством – при всей своей близорукости Костя был человеком дальновидным и отказываться от проекта "Литературный Центр" только потому, что солидному господину с просвечивающими сквозь аглицкой работы пинжак генеральскими звёздами на безразмерных плечах не понравился внешний вид "извлечённого" Главного Героя…
Нет, Косте работа нравилась. А вот Тимофей, к сожалению, на фотографии в личном деле выглядел не очень. Не производил он на солидного гостя впечатления Главного Героя, Тима-то.
- У него подготовка… - начал было Костя.
- Я не слепой и без вас! – сурово оборвал "пинжак", переводя взгляд с фотографии Тимофея на Севин эскиз Винни-Пуха. – Но что ваше пугало плюшевое сделает с тем же Тарзаном, например, если американцы какие-нибудь умудрятся его "извлечь", как вы изволите тут выражаться? Песенку споёт и переметнётся? Вы его происхождение знаете? А я – читал! – тяжёлая ладонь, как таракана, припечатывает к столу вздрогнувшую обложку всё того же фрунзенского издания 1989 года. Которое "Адабият". – Мы, между прочим, ценного сотрудника практически потеряли на вашем "извлечении"! Этот неприглядный на первый взгляд молодой человек – Тимофей, кажется? - был способным, подающим всякого рода надежды офицером, пока вы его тут не обработали! Он один стоил всей Ленинской библиотеки имени Владимира Ильича! И кто мы имеем взамен? Медведь?!
Костя потупил очки – оправдываться и объяснять не имело смысла. И то, что "потерянный сотрудник" вовсе не потерян так уж безвозвратно, напротив, его подготовка сохранилась и ярко проявляет себя в существе "извлечённого" Главного Героя. И то, что Главный Герой – он суть один во всём литературном пространстве, а значит никакие какие-нибудь американцы уже Тарзана "извлечь" не смогут – а мы можем, после соответствующих опытов, конечно, делать из своего Винни-Пуха и Натаниэля Бампо, и горячего гасконца д'Артаньяна, и человека-амфибию…
"Пинжак" меж тем, излив сердечные переживания за судьбы родины, умолк, ожидая достойного ответа на собственные размышления.
- Главный Герой – у нас, - вздохнув, начал Костя. - С этим они, товарищ генерал, ничего не сделают. Мы уже сейчас можем производить хаотические воздействия…
- Что значит – хаотическое?
На всякий случай сняв очки, Костя прокашлялся – и признался:
- Мы пока не знаем точное направление и степень воздействия, господин генерал!
Однако и сменивший "товарища" "господин генерал" не спас положения. Лицо господина очень по-товарищески покраснело, маленькие злые глазки стали чуть больше и много злее…
- Но мы работаем в этом направлении! – вытягиваясь во фрунт и держа руки по швам, рявкнул Костя, не давая высокому гостю вставить гневное слово. – В течение ближайших двух месяцев готовы рапортовать о положительных результатах!
Товарищеская краска на лице гостя сменилась вполне господской благородной бледностью.
- Месяц, Константин Константинович. Или…
Договаривать "пинжак" не стал, понадеявшись – и не без оснований – на богатое, можно даже сказать, творческое воображение собеседника.
Вытерпев демократичное прощальное рукопожатие, Костя с облегчением закрыл за высоким гостем дверь, доверив проводить того по коридорам Центра одному из камуфляжей.
- Выходи, Саша, - вздохнул он, перебирая бумаги, которые недавно изучал посетитель. – Ну что? Видел?
- А я его знаю, - расплылся в улыбке Саша, мягко выплывая из-за шторы. – У меня газетка одна есть – он там на фотке руку президенту жмёт – ну как тебе сейчас точь-в-точь!
- Какому президенту? – цепляя на нос очки, глухо поинтересовался Костя.
- Нашему, конечно! – улыбнулся от уха до уха и просто от всей души Саша. – Чтоб наши люди всяким не нашим президентам руки жали? Разве только выкручивать если… А круто ты это ему – про положительные результаты-то!
Костя тяжело вздохнул, понимая, что и впрямь погорячился. Не успеть им за месяц организовать векторы влияния – тут хотя бы выявить их сначала.
- Не боись, начальник! – утешил жизнерадостный Саша. – Мы их – хаотически! По-нашему! А получившиеся результаты обзовём положительными и желаемыми – кто поспорит?
- А они и не будут спорить, Саша. Они прикроют.
- Контору?
- Нас, Саша. Меня первого… Курить будешь?
- Да ты что! Я же не пью!
Впереди был ещё целый месяц. А в ушах набатом гремели слова про американцев, которые а если извлекут тарзана какого-нибудь. Тарзан-то нам не страшен, а вот технологии проникновения и извлечения – неужто додумались? Опытом бы поделились, что ли.
Хотя, фиг они чем поделятся. И мы им тем же ответим. На бумагах реет стервятником гриф "совершенно секретно" – такими вещами не делятся. Два нуля – чем тут делиться-то?
- Ну что? За работу, начальник? – приобщённый к высоким тайнам, Саша был полон оптимизма, которому не уступал и комплекцией.
- Мне бы твой позитивизм, - в очередной раз вздохнул Костя. – Где наш Герой?
- В Лесу, конечно!
Конечно. Где ж ему ещё быть. Сосны считает в Зачарованном Месте. Сколько их там, интересно?
***
С той стороны холма раздался мат, потом очередь из "калашникова" и грохот ответного залпа.
- Чего мы ждём, командир? – просипел в ухо капитану усатый прапор. Стильная трёхдневная небритость делала "куска" неотличимым от местных – тех самых боевиков, плюющихся залпами на противоположной стороне. – Чего ждём?!
Поймав взгляд офицера, прапор несколько стушевался – насколько это было возможно сквозь загар, щетину и грязь. Взвод – сопливые салаги, ещё вчера и не подозревавшие, что бандформирования из теленовостей добредают аж досюда, - мрачно двигал челюстями. Приказ заткнуть всем рты жвачкой был не лишней предосторожностью – новички они и есть новички, а рейд в тыл врага это такое дело, когда лучше жевать, чем говорить. Прапор вон – и того на поболтать пробило.
- Вперёд…
Не сказал – выдохнул. С той стороны раздавался всё тот же, исковерканный акцентом мат – и очереди, очереди, очереди.
"Сколько ж у них патронов, м-мать?" – думал прапорщик, замечая, как замирает с простреленной головой капитан. Задерживаться не стал – не до того теперь.
***
" – Ты на меня наскочил, - мрачно сказал Иа.
- Нет, не наскакивал, - настаивал Тигра. – Просто я случайно стоял позади, и у меня был кашель, и я сказал: "ГРРР-ОППП-П-Ш-Ш-Ц!.."
***
Гррр-оппп-п-ш-ш-ц! – то и дело напоминали о себе шальные до не могу пули.
- Зато мы у них в тылу, - уныло пробасил один из салаг, у которого никак не получалось прищёлкнуть рожок к автомату. – Правда ведь, товарищ прапорщик?
- В жопе мы, сынок, - ласково произнёс небритый "кусок", оглядывая остатки взвода, который неожиданным появлением своим в тылу врага должен был решить исход боя.
***
" - Я не наскакивал, я кашлял, - сказал Тигра упрямо…"
***
Костя рвал и метал – увлекшись, даже метнул в кого-то из присутствующих очками, после чего на пару минут пропал из виду – бегал за запасными "глазами" к себе в кабинет.
- Что ты на меня смотришь?! – вернувшись, от порога заорал он на Тиму. – Ты почему ещё здесь?
Тима глупо моргал и потихоньку отключался – "проникновение" началось.
- Костя, не ори так, - мягко посоветовал Сергей Сергеич, убирая шприцы и проверяя показания бессчётных датчиков на "саркофаге" с Тимофеем в брюхе. – Он уже внутри.
- Мне нужны результаты, Сергеич. Хоть какие-нибудь…
***
" - Тигра, в общем, настоящий парень, - лениво сказал Пятачок.
- Конечно, - сказал Кристофер Робин.
- Вообще, все мы настоящие ребята, - сказал Пух. – Я так думаю, - добавил он".
***
- Это что за самодеятельность, прапорщик?! – орал комполка. – Что это за хрень, я тебя спрашиваю? Кто разрешил добивать раненных боевиков? Ножами, твою мать!
- А суки они, - лениво процедил "кусок", лаская перебинтованную левую руку – под бинтами ныли дружным хором три свежие дырки. – Пули ещё тратить на уродов... Да и не останавливать же было ребят – полгода службы от силы, а у них на глазах товарищей в решето… С матом и хохотом…
- Не останавливать? – поднял бровь комполка. – А кто пример подал?
- Так ведь суки же…
В новостях передали, что потерь у наших подразделений не было, а боевики уничтожены, как остроумно подметил один из журналистов, "без единого выстрела".
***
"Пух схватил самый большой горшок с мёдом и спасся с ним на толстую-претолстую ветку своего дерева…"
***
Радио немилосердно трещало – но в промежутках между помехами можно было расслышать, что "…риканский президент в своём последнем обращении к Конгрессу заявил, что… остались довольны, и в настоящее время готовы к выводу войск из зоны…"
- Войны не будет, - обрадовано сказал Иван Петрович жене. – Гляди-ка, янки таки одумались!
- Но войска-то пока не вывели, - ответила супруга равнодушно. – Только готовы. Да и мало ли, что по радио болтают.
***
"Потом Пух опять слез вниз и спасся с другим горшком. А когда все спасательные операции были окончены…"
***
- Я же тебе говорил! Вывели войска!
- Да нам-то что от этого? Не с нами же воевать собирались.
- Дура! – обиделся на жену Иван Петрович, выключая телевизор, где очередной американский президент, сияя голливудским оскалом, как раз протягивал руку улыбчивому крючконосому и бородатому дядьке в чалме и мундире.
Жена пожала плечами, пробормотала: "Сам дурак", - и отправилась готовить ужин. К политике она была совершенно равнодушна.
***
- Где он?! – ворвался, сверкая пламенным взором и сметая всё на пути своём, Костя.
- Кто из?.. – спросил Сергей Сергеевич, отрываясь от монитора, выдававшего показатели сразу со всех "саркофагов". – Все задействованы без остатка. Кроме тебя, конечно.
- Я про Тиму, - смягчился руководитель проекта "Девятнадцатая глава".
- Он вообще почти не вылезает, в отличие от некоторых, - вновь отворачиваясь к монитору, буркнул Сергеич.
- Векторы влияния отслеживаете?
Кивок.
- Ну и?.. Где изменения? – тряся потрепанным адабиятовским изданием "Винни-Пуха", возопил несчастный, а оттого неуравновешенный директор. – Почему ничего не меняется?!
Ответа он не был удостоен, и, судя по равнодушному виду Сергея Сергеевича, и не заслуживал такового.
Неосторожный стук в незакрытую Костей за собой дверь разрядил потихоньку наэлектризовывавшуюся атмосферу.
- Какого чёрта? – осведомился Сергеич у Кости, вне всякого сомнения, виновного в присутствии посторонних в лаборатории.
- Какого чёрта? – осведомился Костя у вошедшего.
- Какого чёрта?! – возмутился вошедший, оказавшийся аналитиком. – Мы там пашем, не разгибая глаз, третью неделю! Вот!
Кипа газет и журналов хлопнулась на пол, и дверь хлопнула за оскорблённым в лучших чувствах парнем из аналитического. Костя растерянно захлопал такими большими за линзами очков глазами, готовый зареветь в голос от всеобщего непонимания – или хотя бы закурить.
- Забыл тебе сказать, - не отрывая взгляд от экрана, бросил Сергеич. – Аналитики, кажется, нащупали наконец твои векторы… Им кажется, что нащупали.
Костя сквозь дым вглядывался в обведённые красным статьи.
"… уничтожена хорошо вооруженная банда боевиков, проникшая на территорию…"
"… заключено соглашение о поставках…"
"… выводятся войска из сектора…"
- Ну и при чём здесь мы? С нашим "Винни-Пухом"?
Сергеич не ответил – что-то не так было в показателях с "саркофага" Саши. Тот, кажется, должен был вот-вот вернуться.
Костя курил – одну за другой, пока не кончилась пачка. Потом сложил разбросанные газеты аккуратной стопкой и начал их поглаживать – как котёнка. Проявившийся Саша молча переглянулся с Сергеевичем – химик лишь пожал плечами.
- Что? Какие новости? – Саша решился вырвать Костю из нирваны. – Евро упало, доллар снова вырос?
- С чего ты взял? – встрепенулся директор, хлопая себя по карманам в поисках давно опустевшей пачки сигарет.
- Ну как же! – возмутился Саша. – Мы там всем обществом в Пустяки играем уже третий день!
- Какие ещё пустяки? – нахмурился Костя, не найдя ничего, что можно было бы закурить.
- Ну, в Пушишки – только их так уже давно никто не зовёт, - пояснил для особо одарённых Саша и пожаловался: - Только Иа, похоже, жульничает – он почти всё время выигрывает.
- Ну и при чём здесь курс евро?
- Ну так падает же…
Костя кинулся к газетам. Почти во всех помимо прочего красным было обведено: "Курс валют по данным Центробанка на…"
- Падает, - прошептал обречённо.
- Ну! Точно Иа жульничает! – хлопнул обалдевшего руководителя по костлявому плечу Саша. – Кидает нас наш унылый осёл с каким-то хитрым переподвыпедвертом.
Хаотическое воздействие давало результаты. Или – не хаотическое?
"В конце концов, а кто проверит?" – поразил себя мыслью Костя. Если влияние не было целенаправленным, то кто догадается, что это всё – обведённые маркером статьи – не результат умышленного воздействия? Это вам не счастливые дети, по-новому понявшие и воспринявшие книжку Александра Артура Милна – это… Это… Это самое… Стоп! А разве Милн – не Александр Алан? Надо бы не забыть свериться с первоисточником.
- Поговори с Ослом, Костя, - попросил Саша. – Точно жульничает.
- Обязательно, - рассеянно кивнул руководитель. – Всенепременно.
4 ½.
Пресс-конференция была бредовой идеей кого-то из звезданутого руководства. Кто-то в погонах решил, что надо, и тут уж ничего не поделаешь, кроме того, что надо сделать.
- Скажите, а чем занимается ваш Центр? – мило подавшись вперёд микрофоном и слепя улыбкой, восторженно спросила, похоже, не крашенная блондинка, объявившаяся с некоторым опозданием, которое, впрочем, при такой внешности было бы простительно, если бы заданный ею вопрос не прозвучал сегодня уже энное количество раз, вызывая снова и снова оскомину у ЛиЦеистов.
Костя затравленно глянул на соблазнительницу.
- Девушка, - мягко глядя в очаровательно глупые глазки за бесподобно длинными трепетными ресницами, выдавил из себя, как мог благожелательно, Костя. – Я уже в чёрт знает сколько тысячный раз за последние полтора часа объясняю всем собравшимся здесь журналистам – и вам в том числе! – что мы в нашем Центре ЧИТАЕМ КНИГИ!
- А какие? – страстным полушёпотом, взволнованно запорхав ресницами, поинтересовалось это внешне излишне милое создание.
Костя откинулся на спинку стула. Он даже нашёл в себе наглости улыбнуться и извлечь из кармана пачку сигарет. Пока закуривал, на помощь своему директору поспешил прийти Сергей Сергеич.
- Чтобы этот вопрос больше не поднимался, я повторю: мы действительно читаем книги и работаем с самыми популярными – в смысле их читаемости на протяжении последних лет – произведениями. Причём! – вскинув для убедительности указательный палец, добавил ведущий специалист по техническому обеспечению, – вне зависимости от художественных достоинств и тому подобного…
- А, к примеру… – ангельское создание наморщило свой гладкий и чистый от посторонних мыслей лобик, явно намереваясь спросить о какой-нибудь конкретной книге, но в силу каких-то глубоко личных причин, не умея вспомнить названия.
- Самые! – грозно произнёс Костя, уже совершенно разочарованный в прекрасном поле и его умственных способностях. – Читаемые! Книги!
- А по какому принципу вы их отбираете? – вопрос из зала. Наверное, кто-то ещё опоздал к началу конференции. Или проспал первые полтора часа – тема мусолится с первых минут.
- Опрос общественного мнения. Данные статистики. Информация от издательств. Собственные наблюдения и пристрастия, в конце концов.
- А каковы способы влияния? – спросил всё тот же опоздавший-проспавший-на-фига-вообще-сюда-пришедший.
Сидящие за столом переглянулись, глупо и растерянно заулыбались.
- Мы проникаем в так называемое информационное пространство через некую его часть, создаваемую той или иной книгой…
- А как вы это делаете?
- Довольно сложно объяснить технологический процесс, - произнёс Сергей Сергеич. – Как вы себе представляете проникновение в Интернет?
- Ну – щёлк по кнопке! – и готово! – поделился кто-то из зала богатым жизненным опытом в области общения с глобальной сетью.
- Ну и мы удовольствуемся подобным объяснением, - легко согласился химик. – Я произвожу то, что вы называете "щёлк по кнопке", а специально отобранные и подготовленные "прониканты" отправляются "внутрь" текста.
- Как буква? Или слово? – предположил некто, знающий, какие составляющие обычно образуют тексты.
- Абзац… – буркнул Тима, но его никто не услышал.
- Как конкретный персонаж, - был услышан залом ответ Кости.
- То есть – тот же театр или кино?
Дружная гримаса отвращения на лицах ЛиЦеистов была понятнее любого ответа.
- И что происходит там? – допытывался кто-то очень дотошный. – В тексте?
- То же, что и написано. Изменения мы производим в созданном художественным текстом влиянии на читателя, в восприятии…
- И каковы результаты?
Костя откашлялся, напустил на себя важный вид, став уже не просто Костей, а очень даже Константином Константиновичем.
- Ну, если я скажу, что мы предотвратили Третью Мировую войну – вы мне поверите?
Дружное "нет!" было ему ответом. Кое-где откровенно засмеялись.
- А между тем… – сказал Костя совершенно серьёзно. И повторил – для тех, кто на бронепоезде: - А между тем…
В общем, пресс-конференция прошла в лёгкой и непринужденной атмосфере взаимного недоверия.
А между тем…
- Хоть бы кто поинтересовался, через какую книгу мы войну предотвращали, - утешая себя пивом, возмущался по окончании "этого безобразия" Костя.
- Представляешь их реакцию, скажи ты, что использованный для этих целей текст – "Винни-Пух" Александра Артура Милна? – ухмыльнулся Дима-аналитик, на удивление прилично выглядевший сегодня, и оттого явно чувствовавший себя не в своей тарелке.
- Да что с них взять! – вздохнул Костя, вспоминая трепетные ресницы и очаровательно глупые глаза опоздавшей журналистки в первом ряду. Ни одного названия или автора та так и не вспомнила.
Кстати, Костя ибн-Костя так до сих пор и не нашёл времени проверить, кем же на самом деле был Александр Милн – Артуром или Аланом? А между тем…
Часть вторая
Часть вторая – самая большая,
потому что местами ещё и первая, а временами уже и третья.
Зато без эпиграфов.
«Собор»
1.
Коньяк был хорош – и Костя был уже хороший. Как, впрочем, и все остальные. Праздновали у Кости же на дому окончание работы над экспериментальным проектом "Девятнадцатая глава".
- Предлагаю тост за то, чтобы в Загадочном Месте на вершине холма в Лесу маленький мальчик всегда – всегда! – играл со своим медвежонком!
Тиминых возражений слушать не стали – попросту пресекли на корню его гнусные поползновения испортить тост. С горя он выпил со всеми.
"Всегда – это слишком долго", - вертелось в голове среди опилок. Но – повертелось, да и выветрилось.
Все были непонятно чему рады – и это было хорошо. "Хорошо бы ещё понять, чему радуемся…" Объяснить это Тимофею никто не хотел, да скорее всего и не мог. Просто радуйся как все!
- Тима, спой! – кричали все-все-все. А Сашка-Букашка протянул гитару, подлец.
Потом дружно пели песенки Винни-Пуха в пересказе Заходера. Потом была "Милая моя, солнышко лесное" и ещё что-то…
- С тебя тост! – требовало присутствие, и ему было не отказать в настойчивости.
- Адабият! – провозгласил герой праздника.
Все дружно глотнули у кого что было и лишь после этого высказали недовольство странностью тоста. Впрочем, скоро забыли, замяли, запили и закусили – праздник есть праздник!
Сияя, как начищенный таз, Костя поманил героя пальчиком.
- Пошли, покурим, - попросил.
Пришлось послать.
- Не понял? А! Не "пошли", а "пошли"! – пояснил Костя. – Это я тебя с собой зову.
Отделились от общества себе подобных кухонной худенькой дверцей. Помолчали. Прочувствовав важность текущего момента, запел о чём-то своём и личном холодильник. Хороший у Кости холодильник. Вместительный.
- Классный холодильник, да? – начал издалека хозяин, оккупируя забытый и одинокий табурет. Чиркнула спичка, задышала сигарета…
- Всё? – мрачно поинтересовался Тимофей.
Проект практически завершён – и, судя по торжественному настроению посвящённых, удачно. Дальше что? Назад к серым будням? Дальше – назад?
Костя, хитро лыбясь, полез в свой классный холодильник.
- Вот! Ото всех прячу – тебе покажу! По секрету. Гриф "два ноля"…
- Сортир, что ли?
- "Два ноля", милый, значит "совершенно секретно"! Нас государство окончательно решило под крышу взять. Мы теперь – ого-го!
В холодильнике (интересно, среди каких продуктов?), как оказалось, лежала папка с бумагами. С двумя нулями и порядковым номером, и с какими-то ужасающей фиолетовости оттисками печатей и штампов.
- Звание присвоят? – сориентировался Тимофей. – Форма, погоны звезданутые, бесплатный проезд…
Костя пьяно и благодушно отмахнулся от услышанных благоглупостей.
- Мы теперь на официальной основе! Госзаказ! Легально всё! Понимаешь? И – счастья для всех, даром, и чтоб никто не ушёл! Обиженным, в смысле. Понимаешь? Не зря работали! Теперь начнётся!..
Слова "легально" и "официально" пугали покруче пресловутых двух нулей. То есть раньше получается – как? Вспомнился тот паренёк – когда это было? – в камуфляже, что, стоя у входа в Центр, спрашивал: "У вас тут люди пропадают?" Парта эта дурацкая, аврал посреди ночи, красные от недосыпа очки на Костиной гнусной роже… Комиссии в погонах и без…
А теперь – легально. Официально теперь.
Не слова – два нуля.
- Ты что – не рад? – удивился необычайно официальный Константин Константинович.
- Рад я… Квазимоду будем таки работать, как собирались, или сразу за счастье дармовое возьмёмся?
- Ты мне это брось! На тебе все дети планеты… это… смотрят?.. слушают?.. Да какая разница! Главное – на тебе! На тебя, то есть! Все дети! Ты же у нас теперь Винни-Пух! Тот самый! Самый главный герой…
Это не холодильник, понял Тимофей. Это не Костя – это Кролик со своими планами… Это…
- Это какая-то западня, - сказал Тимофей по секрету. Оглянулся настороженно и повторил, глядя куда-то мимо чуть растерянного Кости: - Это точно какая-то западня, Кристофер Робин.
- Дурак, - пожал плечами Константин, пряча свои двухнулёвые бумажки обратно в свой классный холодильник. – Ничего ты не понимаешь, Тима! Что бумаги эти, что ты – два нуля…
И тогда-то Тимофей ударил. Ногой по дверце, так что Костя очками вперёд канул в леденистой бездне. Подхватив удачно выпавшую из рук хозяина квартиры папку, ворвался в зал, окинул безумным взглядом всех-всех-всех…
И – на улицу. И – подальше, прочь! Главное – не домой! Главное…
У самого подъезда торчала патрульная милицейская машина – пришлось придать шагу неспешной солидности, а лицу – выражение. Прокатило. За угол – и бегом!
"У вас тут люди пропадают?.."
"Наверно, я пропал. Глаза закрою – вижу…" – прохрипел откуда-то сбоку, сзади, умолк Владимир Семёнович.
Тимофей, подчиняясь обрывку услышанной песни, послушно закрыл глаза. И – увидел.
- Привет, Пух! – обрадовался мальчик.
- Привет, Кристофер Робин!
И вовсе не надо ломать голову, чтобы угадать, кто же это. Это – Кристофер Робин!
"У вас тут люди пропадают?"
Пропадают. Тут.
***
- Ну и что ты кому доказать хотел, чудик пархатый? – ласково интересуется кто-то в очках, то и дело возникая расплывчатым призраком меж суровой реальностью реанимационного оборудования: трубочки, капельницы всякие, приборчики, гнусно пищащие, выводя на экранах замысловатую, судорожно дергающуюся вверх-вниз линию. – Что ты хотел доказать?..
Пропадает.
Сначала волнуюсь – человек пропал! Потом привыкаю и отношусь к его явлениям-пропажам довольно равнодушно. Ещё потом предполагаю, догадываюсь, вспоминаю, что пропадает он на длину одной-двух "покуреток"…
Ещё немного и я вспомню имя этого, который за очками.
Вот, опять появился.
- Ну какого ты туда полез? – вопрошает с тошнотворной патокой в голосе.
- Шёл бы ты, Костя, покурил, - вспомнилось неожиданно имя. Надо же…
И тут это чучело взрывается многоэтажным и многомерным матом. Языках эдак на четырёх – умный, не зря за очками глаза свои бесстыжие прячет от общественности.
- Нет, Костик, с этим у меня всё в порядке, - перекрываю его красноречия излишне бурный поток.
- С чем в порядке? – опешив, спрашивает он.
- Ну, с органами размножения – ты же всё больше про них сейчас кричал.
Ухмыляется. Успокаивается. Дрожаще-нервною рукою извлекает из-под белого халата пачку какой-то очередной "мальборы" вонючей. Явно норовит закурить.
- Тут реанимация, между прочим, - напоминаю нарушителю больничных светлых правил.
- Ага! – ухмыляется этот гад. – Щаз!
Нехороших предчувствий полон, внимательно оглядываю своё вместилище. Приятно порадовало отсутствие окон. Отсутствие двери повергло в шок – один из аппаратов возмущённо взвизгнул, изобразив на экранчике нечто вовсе уж иероглифическое.
- Я где?.. – спрашиваю, с некоторым облегчением обнаружив неприметный сразу прямоугольник двери. Явно запертой с какой-то из сторон.
Костя отвечает. В рифму, конечно.
***
Когда к голосам зовущих его одиннадцати горшочков с мёдом присоединился двенадцатый, Винни-Пух не выдержал. Но удержался. Дело в том, что медоносный хор постепенно разрастался – а начинался всего-навсего с этого… С дуплета начинался. Ну, это когда двое одновременно пытаются спеть одну Шумелку. Слов не разобрать, но общий смысл был понятен – а не пора ли нам немножечко?..
- Если их стало двенадцать после того, как было одиннадцать, и того, как их было десять, и девять, и восемь, и два, - размышлял Пух, последними усилиями воли заставляя себя остаться в с некоторых пор покоящемся на боку замке "Каштаны" – бывшем некогда жилищем Совы, а теперь не бывшем им, - то их просто не может не стать на один больше. Или даже ещё на один. И тогда их будет на один и ещё на один больше, чем двенадцать…
И тут случилось страшное. Зовущих его голосов стало на один меньше чем двенадцать.
- Одиннадцать, - понял Винни-Пух, теряя остатки самообладания. - Самое время немножечко подкрепиться…
И он поспешил на пленительно сладкий зов, по дороге бурча себе под нос вот такую Бурчалку:
Бур-бур-бур,
Бу-бур, бур-бур,
Бур, бу-бу-бур,
Бур, бур-бур…
Иногда ему начинало казаться, что на самом деле это бурчит не он, Винни-Пух, а его, Винни-Пуха, животик, но он был с ним (со своим животиком) вполне согласен – животик о пустом бурчать не станет! – а потому подпевал ему от всей души.
Бур-бур-бур,
Бу-бур, бур-бур,
Бур… Ой!
Это "ой!" точно принадлежало Пуху – животик таких слов не знал. Зато такое слово, и того, кто мог его произнести, отлично знал Кролик.
- Ну вот! - Гордо провозгласил он. – Я же вам говорил, что надо один горшочек убавить, а не прибавить, как советовали некоторые, - покосился он на густо покрасневшего Пятачка. – И разве я был не прав?! – грозно оглянулся Кролик на собравшихся всех-всех-всех, и все-все-все дружно кивнули, а Сашка-Букашка, самый маленький и незаметный из собравшихся, даже решился сказать: "Конечно, Кролик", - но Кролик его, конечно, не услышал. Винни-Пух ощутил, что кто-то его окружил сзади, и очень скоро оказалось, что это был не кто-то, а Тигра, который, конечно же, лучше всех умеет окружать и сзади, и спереди, и сверху, и со всех сторон сразу. Оказалось это в тот самый миг, когда Винни почувствовал резкий НАСКОК на себя – и был этот НАСКОК вроде бы сзади, но в то же время как-то сбоку, потому что Пух как раз собирался обернуться, но не до конца успел. Наскок уже оказался точнёхонько сверху, и был, конечно, никем иным, как Тигрой.
- Привет, Тигра, - попробовал подняться Пух, однако, поднять ся вместе с улыбающимся Тигрой у него не очень получилось, и тогда медвежонок решил ещё немного полежать.
- Видели, как я? – улыбаясь, спросил Тигра у всех-всех-всех, и все-все-все, кроме обиженного невниманием всех-всех-всех Кролика, дружно закивали, обсуждая своевременность подобного НАСКОКА, а Крошка Ру даже попробовал его повторить и как бы случайно наскочил на ничего не подозревающего Пятачка, за что Кенга укоризненно сказала ему: "Ру, милый…", - после чего помогла Пятачку подняться и отряхнуться, а Пуху помогать не стала.
И тут Пух снова услышал Зов. И одиннадцать горшочков с чудесным мёдом звали его так жалобно и убедительно…
- Скорее! – закричал Тигра, и все-все-все бросились ему на помощь. – Доставайте его!
***
- Достали вы меня, - говорю, как могу, дружелюбно.
- А то! – хмыкает довольно Костя. – Мы ж сначала, как дураки, в эти бумажки сунулись. А там, знаешь ли, печати всякие, гриф "совершенно секретно" взирает с высоты птичьего полёта, штампы, подписи всякие заковыристо-выделанные… Жуткая система! Хорошо, Саша догадался, где и как тебя искать.
- Я знаю, - говорю.
- Что ты знаешь? – переспрашивает недовольный тем, что его речь нахально перебили, Костя.
- Знаю, как там под печатями, под грифом этим пархатым на высоте птичьего помёта, как среди штампов… Водяные знаки – так вообще ужас кромешный.
Костины очки светятся каким-то нехорошим фанатичным блеском.
- Ты как? Напрямую? Сквозь всю эту бухгалтерию? Всё-таки смог?
Отворачиваюсь. Закрываю глаза…
Париж. 1482 год от Рождества Христова. Январь…
***
То и дело из туманной завесы тенью отца Гамлета возникал Костя, сердито сверкал очками – и вновь исчезал. В голове вяло шевелятся всяческие "тирлим-бом-бомы" и "трум-пурум-пурумы" – так же вяло гоню их прочь, не желая поддаваться предательскому вдохновению.
Новое явление Константина. Дыма-тумана уже меньше – собирается говорить. Не даю, говорю сам.
- Ты меня, Костя, за дурака держишь?
И что, вы думаете, вытворяет эта интеллигентная внешне сволочь? Умилённо всплескивает ручонками – странно, но ни в одной из них нет дежурной "покуретки", - и выдаёт с выражением блаженного идиотизма на бесстыжей роже:
- Глупенький ты мой мишка!
И обниматься лезет, скотина нетрадиционная…
И, что самое гнусное, первым моим порывом было распахнуть объятия – чисто по-дружески, конечно. Сдерживаюсь, хотя и с трудом. То, что сдерживаюсь я с трудом, вероятно, отчётливо проступает на физиономии, потому что Костя опасливо пятится.
- Но-но, ты! Гризли недобитое!..
Улыбаюсь. За неимением свободных рук (чтобы не нарушал работы капельниц, конечности подло зафиксировали, причём, практически намертво) великодушно киваю, дозволяя этому устрашённому гнусу слово молвить.
- Ладно, - говорю, - пудри мне мозги дальше. Значит, я – не совсем уже человек?
- Только спокойно, Тима, - приближается, оглядывается воровато, садится на краешек моего скорбного ложа. – Объясняю третий раз…
- Четвёртый.
- А? Да, четвёртый раз объясняю – специально для тех, у кого опилки в голове…
- А почему не сыплются? – сражаю оппонента каверзным вопросом.
Противник, однако, сражаться вопросом не желает, а потому не лезет за словом в карман.
- Вот не станет в тебе надобности на уровне первой необходимости – соберёмся вдвоём, я тебе думалку расковыряю немножко, сам всё и увидишь!
Соглашаюсь – с больными людьми надо соглашаться, чтобы не вызвать напрасного всплеска агрессивности. Когда вы прикручены к кровати, а опасный безумец коршуном вьётся над беспомощными вами – соглашательство, конечно, самая удачная политика.
- Вспомни, как ты к нам пришёл! – кричит.
- По объявлению, - пытаюсь пожать плечами.
- Так мы же его нарочно для тебя давали! – заводится Костя с пол-оборота. – Вспомни-ка теперь, что ты делал до того, как пришёл к нам в "приёмник"!
- Работал, - терпеливо повторяю уже в четвёртый раз – для тех, у кого опилки в голове и очки на интеллигентно-гнусной роже. – В фирме какой-то… По компьютерам что-то…
- Друзья были – потом как-то вдруг все пропали, - продолжает он за меня, подозрительно долго не закуривая. – Мама упрекала за глупость, - загибает пальцы, перечисляя давно уже общеизвестные в нашем узком кругу из двоих человек вещи.
- Мама не упрекала. Твоё, говорит, дело – сам и решай…
- Давно с ней виделся? С мамой? – спрашивает. А глаза такие нехорошие – что твои стекла. Или это из-за очков кажется только?
- Да вот, как начал у вас работать…
- Где живёт, помнишь? Съездим, покажешь? – вскакивает с видом калькулятора, объявляющего мат Каспарову. – Прямо сейчас?
Киваю на капельницы с самым многозначительным видом.
- А! – беззаботно так машет ручкой. – Это всё декорации – для тебя нарочно, чтобы не дёргался зря, не проник куда…
- Куда? – смеюсь. – В цифирьки на шкале капельницы?
Костя очень натурально вздрагивает, роняя очки, кидается к капельнице… Переводит дух и утирает не успевший выступить на высоком умном лбу холодный пот – нет никаких цифр на трубочках капельниц. Позаботились.
- Я пошутил.
- Шуточки у тебя…
- Фокус с мальчиком в пробковом шлеме в "приёмнике" – чья идея?
- Каким мальчиком? – таращится.
- Костя, вы там определитесь – из меня дурака делать или из себя корчить. Что ты прикидываешься майским веником?
- Почему – майским?
Если бы у меня не были связаны руки – махнул бы. Так же – вздыхаю и картинно закатываю глаза. Однако, тишина до обидного недолговечна.
- Да пойми же ты! – нарушают несчастную всякие пренеприятные типы с голосом Константина Константин-оглы.
Не понимаю я его. Опилки у меня в голове. Если расковырять – посыплются…
***
Машина кружила по городу уже без малого второй час. Тимофей усердно крутил головой, восседая впереди рядом с водителем. Костя неутомимо крутил баранку, сидя впереди рядом с Тимой. Сзади сидели двое в камуфляжах и, переглядываясь, то и дело крутили указательными пальцами у висков, красноречиво кивая на сидящих в первом ряду – кино за лобовым стеклом начинало утомлять. Один из них даже заикнулся об этом после первого часа просмотра. Обернулся Тима, сказал: "А! Места для поцелуев!" – и тема себя изжила.
- Всё! – не выдержал уже Костя. – Кина не будет – кинщик сдох!
Педаль тормоза послушно и безропотно жмётся к полу.
- Тима! – укоризненно восклицает ибн-Костя, укоризненно переводя взгляд с лобового стекла на твердолобого соседа. – Совесть поимей!
Едва дышащая магнитола очень к месту выдала нечто доисторическое про "где ж эта улица, где ж этот дом?.." Может, там пелось и "вот эта улица, вот этот дом…", но за помехами было не разобрать.
Тимофей вздохнул. Показал язык зеркальцу, отражавшему камуфляжи на галёрке, вызвав молчаливую волну возмущения, очередное переглядывание и синхронное вращение указательных пальцев.
- Если ты думаешь, что я тебе верю, - улыбаясь прямоугольнику зеркальца, произнёс Тима, - думай. Мне просто покататься было в кайф – я уже на первых минутах понял, что ничего не найду, кроме своей, как ты её назвал недавно, явочной квартиры.
- Сирота… - раздалось участливое с заднего сиденья, заставив Тимофей вздрогнуть и обернуться – наличие членораздельной речи и у второго обитателя "последнего ряда" приятно шокировало. – А мама-папа есть?
- Сам дурак! – остроумно нашёлся Тима. – Оно ещё, оказывается, разговаривать умеет.
- Долгие годы усердных тренировок, - подал голос второй житель галёрки, до того на полдороги заметивший однообразие пейзажа за окном, а теперь ещё и вот… Они ещё и шутят.
- Ну? – приподняв брови над стёклами очков, вопросил Костя. – Куда?
- Домой! – махнул рукой Тима.
- Эх, прокачу!..
Дорога. Поворот. Раздражающе весёлая зелень Парка Победы Революции. Здание Центра…
- Твоя работа? – спросил, пропуская Тимофея вперёд, Костя, указывая на надпись про "Тима плюс Оля…"
Тима обречённо кивнул, не оборачиваясь и не заботясь о том, остался ли замечен его жест.
- Ну и как? – догнал на середине коридора Костя, отправив восвояси камуфляжей. – Помогает? Если на стенах писать?
- А у меня такое счастливое лицо?
Костя снял очки, протёр подолом рубашки линзы, водрузил свои "вторые глаза" на место, пригляделся к собеседнику. Симптомов счастья не обнаружил и скептически покачал головой.
- А зачем тогда спрашиваешь?
Мимо прошла Ольга – словно возникла из воздуха и тут же пропала как мимолетное виденье.
- Даже не поздоровалась, - насупился в конец расстроенный Тимофей.
- А сам не пробовал? Здороваться?
Заканчивал вопрос Костя уже в пустоту – с громким топотом Тима метнулся к лестнице за углом, только что укрывшим от восхищённых взглядов Ольгин лёгкий силуэт. За стихшим топотом последовало басовито-обречённое: "Здравствуй… те…" А потом ему даже ответили.
- Глупый мой мишка, - хмыкнул циничный Костя, закуривая. – Опилки ведь в голове.
Из студии навстречу начальству материализовался, пылая взором безумным и чистым, Сева, уже работавший над эскизами следующего глобального проекта, кодовое название "Собор".
- Костя! – в восторге от величия собственного гения шёпотом молвил труженик кисти. – Я тебе такое квазимодо нарисовал! Пошли, изображу…
И, благородным безумьем объят, ре-аниматор увлёк главу Центра в царство мольбертов и красок.
- Вот!
Помятый мешок из плюша. Надорванная ухмылкой верхняя часть, скалящаяся растрепанными желтоватыми лохмотьями клыков. Слезящаяся просыпающимися опилками дыра одного глаза и узел-бородавка на месте второго…
Сева довольно жмурился в ожидании заслуженной похвалы.
- Господи, какой урод! – не заставила та себя ждать, исторгнутая обалдевшим Костей.
Лик осчастливленного художника, кажется, лучился каким-то внутренним светом.
- А ну-ка, дыхни! – потребовал неблагодарный зритель.
Обиде творца не было предела и границ. Упрёки равнодушным к истинному искусству тупым обывателям перемежались вовсе уж нецензурной лексикой…
- Да ладно тебе, - успев хорошенько принюхаться, прервал его Константин. – Классное квазимодо получилось… Тиме сам покажешь?
Оскорбленное самолюбие ответило холодом презрительного молчания и вышло вон из собственного обиталища, аккуратно, но весьма многозначно хлопнув дверью.
На холсте осыпался опилками потрепанный судьбой Винни-Пух. Самое то, что надо…
1 ½.
Рассказывая некогда Тиме про переход на легальную основу, Костя не врал. Начиналось всё и впрямь как чистейшей воды авантюра. Правда, с высочайшего дозволения, но… Авантюра – она авантюра и есть. Идейку кстати подкинул Константину случайно знакомый химик - Сергей Сергеич, откуда сам её взявший, не сказавший до сих пор.
Казалось бы, ну что страшного? Люди читают самые известные книжки – и решают, как можно через эти самые носители информации воздействовать на потребителя – то есть на массового читателя.
В кино и на TV, как известно, используются так называемые 25-е кадры; по радио – ультра- и инфразвуки, доносящие бесспорно "необходимую" слушателю информацию; бесчисленные приказные цветовые сочетания в рекламных плакатах, где и невооруженный взгляд подсознательно угадает повелительные тона: красный с жёлтым на сиреневом фоне – "зайди и купи!", золото на голубом – "спасём амурского тигра от вымирания!", красное на чёрном – "а ты уже вложил свои последние деньги в наш такой надёжный с виду банк?"…
Конечно, всё не так очевидно – но смысл-то не меняется. Психокоды – цветовые, звуковые, вкусовые даже, зрительные и, конечно, обонятельные - воздействуют как на сознание, так и на то, что под ним.
Интернет в этом отношении вовсе не заменим – практически все самые эффективные средства воздействия в сочетании с само собой возникающими привыканием и зависимостью.
А книги? Что там можно сделать? Упорядоченные опечатки? Тексты – коды? "Двадцать пятые страницы"? Невидимые знаки между строк – то есть не различимые в обычном спектре, но мозг-то, он видит не только то, что можно невооружённым взглядом различить…
- Есть другой способ, - сказал Сергей Сергеич. – Воздействие наоборот. Не на читателя, а на информационное пространство, которое уже в обратную само будет на мозги влиять – через ту же книгу, но без всяких психокодов.
Костя ничего не понял, но идея захватила – он начал пробивать проект.
- Попробуйте, - милостиво разрешили энтузиасту сверху.
И Костя начал пробовать. Тогда же в неофициально пока действующий Центр откомандировали Тимофея. Тогда же сразу попробовали "скачать" из информосферы (по аналогии с ноосферой) персонажную матрицу Главного Героя на конкретного человека – чтобы не искать потом каждый раз, а всегда чтоб была под рукой. Что-то сорвалось, что-то прорвало – разные матрицы из обрабатываемого текста (конечно, это был А.А.Милн) расшвыряло по городу. Тима, предположительно унеся в себе набор качеств Главного Героя, а может и не его, растворился в человеческом море… Пришлось проводить набор – в текст объявления "проникал" сам Костя. Число желающих поразило, но было умело сокращено в ходе, как сказал Саша, "неестественного отбора".
Теперь вот окончательно перешли на легальную основу.
- Надо было сразу с Библии начинать, - сетовал поначалу Сергеич. – А лучше – с Евангелия. От Луки. Или от Иоанна…
- Начинать надо с малого, - утешал Костя непонятно чем расстроенного химика.
- Начинать надо с начала, - вздыхал тот. – Теперь чего уж…
***
Что для тебя книга, читатель?
Прошитая стопка бумаги не всегда хорошего качества с листами, испещрёнными печатным текстом, иногда украшенным (или наоборот - изуродованным) иллюстрациями. На обложке – название и имя автора – известное или не очень. Ещё – тираж, если, конечно, обращать внимание на выходные данные…
Что для тебя книга, читатель?
Бесконечные кубометры изведённого леса; море химии, затраченной на производство типографской краски; весомый вклад в загрязнение окружающей среды, вносимый комбинатами целлюлозной промышленности… Солидные и не то чтобы очень здания библиотек и книжных магазинов, реклама и презентации, мысли о размерах гонораров этих бездельников, что марают бумагу на досуге, робкие попытки самому взяться за перо, которое, как говаривал поэт, просится к бумаге…
Так что же?
Слова, слова, слова…
Кто не знает, что в начале было Слово? И вовсе не обязательно быть верующим и именно христианином – это общеизвестно.
Слово – но одно ли? Или – текст? А каков тираж? Уж верно не маленький, коль известно всем и каждому, что же в начале-то было. Нет, в том, первом издании вовсе необязательно было именно то самое, то первое Слово. Даже наверняка нет. Но именно на тех страницах (табличках? стенах, испещрённых иероглифами или клинописью? нет, пожалуй, всё же страницах…) было о нём написано.
Должно быть, то, первое издание очень понравилось читающей публике – последовали переиздания, продолжения, подражания…
И на каком-то этапе чья-то (не будем всуе называть всякому уважающему себя читателю известные имена) фантазия, облечённая в форму слова, подкреплённая тиражом и читательским интересом, переросла в реальность, какая она есть теперь.
Любуйтесь – вот она! И теперь её описывают, тиражируют, поддерживают, укрепляют – слово за слово, за словом слово…
Чтобы всё узнать о мире, достаточно всё о нём прочитать. Если хочется что-то изменить – достаточно вчитаться повнимательнее. Нет! Не переписать! Именно – вчитаться.
Как есть паузы в музыке, есть промежутки между строк – всматривайтесь, вчитывайтесь…
***
- Колобок, колобок, я тебя!..
Саша от неожиданности подпрыгивает рассерженным мячиком, пружинит от стены – и замирает разочарованно, остановив сжатый в самого смертоносного вида дулю кулак напротив судорожно дёргающегося горла Ольги.
Пока Ольга предпринимала героические попытки придать глазам обычный для них размер, Саша, застигнутый в Костином начальственном кабинете, уверенно, будто только так и должно быть в природе, возвращается за директорский стол и деловито шуршит бумагами.
- Вот скажи мне, Иванова, как может быть у такой бесподобной, не побоюсь этого слова, дамы такая банальная фамилия, как это имеет место быть в твоём конкретном случае? – И по буквам, не оборачиваясь ко всё ещё не совсем пришедшей в себя собеседнице, но достаточно красноречиво шевеля гладким затылком, тянет: - И-в-а-н-о-в-а… Ужас какой!
- Можно подумать, твоя лучше! – от обиды придя в себя гораздо быстрее, чем предполагалось, фыркает Ольга.
- Ну, дык!.. – затылок красноречив да и просто откровенно красен.
- Это предложение? – консультант по словесности заинтересованно, но опасливо приближается к затылку и его обладателю.
Саша замирает. Приближение-то наверняка чувствует – будь необходимость ударить, не промахнулся бы. Но в том-то и дело, что бить никого, к сожалению, не надо. Тяжёлый вздох приподнимает косую сажень плеч, пряча закатное солнце лысины за горизонтом.
- Нет, лиса, - вздыхает Саша, мстя за колобка, и оборачивается к Ольге. – Лучше уж ты меня съешь.
- Речь не мужа, но мальчика! – совершенно по-лисьи фыркает несостоявшаяся невеста, и гордо удаляется, неся свою прежнюю, банальную на чей-то взгляд фамилию подобно боевому знамени.
- Зато какого мальчика! – хмыкает вслед Саша. Пунцовую стыдливость как мокрой тряпкой кто смахнул с хитрой абсолютно не по-колобковски рожи. – Я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл, от лисы опять же, от Ивановой Ольги Александровны…
Не спросили, что делает в кабинете начальства – и ладно. При Сашиной недюжинной комплекции смущённо зардеться – раз плюнуть. Напрячься да дыхание чуть задержать – вот тебе и девичий стыдливый румянец…
- Ты какого хрена здесь делаешь? – дымя, как паровоз, и извергая пламя, подобный дракону, заполняет собою дверной проём Костя.
- Да вот, - прикидывается дурачком Саша. – Ольгу замуж звал.
- Ну и как? – усмехается заранее сочувственно Костя.
Саша разводит смущённо руками и, опустив бесстыжие глаза долу, вздыхая расчувствовавшимся бегемотом, норовит проскользнуть мимо неожиданно необходимого (в смысле, куда не иди – всюду он) Кости Костиного сына.
- Стой! – окрик, предвещающий, как минимум "стрелять буду!". – Это – что? – сурово тычет указующий перст.
- Да так… Работу на дом… - бормочет Саша, с запозданием пряча за спину пачку бумаг.
- Так! - начальственные очки светятся обещанием обвинения в измене, как минимум, родине. – Ну-ка, останься!
- Зачем? – робко спрашивает Саша, впрочем, уже возвращаясь послушно в покинутое было кресло – железные нотки в Костином голосе звенят звёздами с погон. Самих погон на рубашечке приятно легкомысленной палитры конечно же нет, но отчётливо чувствуется их незримое присутствие на худосочных плечах неожиданно и непривычно сурового очкарика Кости.
Дверь закрывается со зловещим скрипом.
На болтающейся под высоким потолком люстре вешается тишина – и висит, безвольно покачиваясь в клубах сигаретного дыма, извергнутого строгим гражданином в очках.
Саша вздыхает. Саша краснеет. Саша начинает говорить – сбивчиво и очень-очень убедительно.
- Вот, шёл, понимаешь, мимо. Ко мне-то никто не заходит – я всё один да один… Дай, думаю, зайду – может, кто есть. Никого сначала не было, потом Оленька бежала, хвостиком махнула…
- Яичко и разбилось? – догадывается Константин, устраиваясь на столе прямо поверх беспорядочного вороха бумаг.
Саша грустно кивает, соглашаясь. Потом отрицательно мотает головой.
- Я же говорю, просто мимо шёл…
- Сейф увидел – дай, думаю, открою, посмотрю – нет ли кого? – догадывается проницательный Костя, включая настольную лампу и направляя свет в ничуть не смущённую Сашину физиономию. – Никого не было, решил почитать, пока...
- Пока никого нет, - кивает снова Саша. – А что – нельзя?
- Ты бы лучше спросил, что тут можно, - вздыхает Костя, своего папы одноимённое творение.
Упавшая было тишина снова вешается. Долго висит…
- Это ведь всё из-за Тимы? Сочинение, объявления, неестественный отбор? – обрывает дрыгающую ногами несчастную тишину Саша. – А остальные вам зачем? Я, другие там всякие…
- А мы ж не знали точно, кого из вас "главным героизмом" прошибло. Тиму нарочно готовили, новую жизнь ему придумали, а потом что-то не так пошло – он вообще пропал, матрица "Главного Героя" ухнула в пространство – ищи среди бессчётных тысяч населения и приезжих. Сам Тимофей, опять же, как в воду канул. Отсюда – объявления, сочинения. Персонажные матрицы расшвыряло по городу – в кого какую, неизвестно. Любого прохожего могло поразить. Решили все собрать – и использовать уже все, какие удастся отыскать по объявлению. Несмотря на долгую и тщательную предварительную подготовку явившегося таки на "вступительный экзамен" Тимофея, Сергей Сергеевич до последнего был уверен, что Главный Герой – ты.
- Ну дык! – расправляет косую сажень необъятных плеч Саша.
- Ну дык обломись, - обламывает гордеца Костя. – Всё-таки, Главным Героем стал Тима. А не всякие там разные… Правда что ли Ольгу замуж звал?
- Вот как тебя сейчас перед собой вижу! – подтверждает Саша. – Я же думал, я – герой любовник, а оказалось даже не главный герой, а так – "кушать подано" какое-то. Так что – герой не её романа. И скажу тебе по секрету, Костя ибн Костя, - прошептал несостоявшийся главный герой. – У них явно с Тимой что-то намечается. Не иначе как любовь!
Костя тем временем отыскал в выпотрошенном чреве сейфа какую-то бумажонку и положил её, разгладив, на стол перед расслабившимся Сашей.
- Подписывай, - велел.
- Это что это такое было? – запоздало интересуется Саша, обречённо наблюдая как листок с летящим росчерком его автографа пропадает в заднем кармане Костиных джинсов.
- Подписка, - мрачно сообщает руководитель.
- О невыезде?
- Пока – о неразглашении, а там видно будет. Мы ведь тут не хухры-мухры и не плюшки со стола – под двумя нулями работаем.
- Сортир, что ли? – дежурно шутит Саша.
- Совершенно секретно, - совершенно серьёзен Костя.
- Я ж и говорю – сортир… - вздыхает Саша. – Вляпался по самую маковку. Жаль, конечно, что не я здесь главный. В смысле, герой. Но выходит и так на что сгожусь? Не зря ведь не отсеяли в своём "Приёмнике"? Роль дали, проникал уже сколько раз, проникся, можно сказать. И много у вас вообще таких ослов – вроде меня?
- Осёл может быть только один, - с интонациями Кристофера Ламберта или Эдриана Пола объявил Костя. Казалось, ещё немного – и заиграет что-нибудь из "Queen" 1986 года…
Однако обошлось без музыки и отрубания лишних голов. К счастью, наверное.
С тигриной ловкостью Саша проскользнул мимо руководства к двери. Ослом, пусть даже и таким, который может быть только один, он, совершенно очевидно, не был.
- Не забудь – завтра репетиция, - кинул в спину Костя. – И не забудь, за что расписывался. И что расписывался – не забудь…
Из-за закрывшейся двери ещё продолжали доноситься очередные "незабудки", но Саша отмахнулся и побежал прочь. Мрачная атмосфера закрытого кабинета изрядно успела ему надоесть – хотелось, что называется, подышать на свежий воздух.
У входа, который, если с другой стороны к этому подойти, на самом-то деле выход, стоял привычный паренёк в камуфляже, за спиной которого на стене красовалось не менее привычное "Тима плюс Оля…"
- При тебе успели? – кивнул на фасад Саша.
У камуфлированного глаза полезли на узкий, но прочный лоб.
- Ля буду – принимал – не было ничего такого! Поймаю – такую любовь по всей харе раме разрисую – камасутра не понадобится!
Саша улыбался, уходя под бравурную музыку – на всё той же единственной ноте "ля". Марш "Прощание слов янки".
Сумрак Парка Победы Революции объял улыбающегося Сашу, пряча от глаз-окон Центра…
- Привет, Тигра! – пробурчал кто-то деловитым баском. – Я тут шёл мимо, решил убедиться…
- Конечно, Пух! Я рад, что ты решил убедиться, - стал строить из себя осла недоумевающий по поводу Саша. На всякий случай не делая резких движений, повернулся на голос.
Перед ним стоял медвежонок. Плюшевый, судя по всему. Говорящий…
После этого Саша побежал. Но говорят, от себя не скроешься – и назавтра он снова пошёл в Центр. Репетиция всё-таки.
2.
Проникновения не оставляли после себя ничего. Провал. Нет, что-то, конечно, было, но глубоко и непонятно – "прониканты" возвращались… "Светлыми, что ли?" – как выразился Саша, правда, неуверенно при этом хмыкнув.
Светлыми.
И всё – провал.
- Что ты помнишь? – бились лбами о блаженные улыбки возвращенцев психологи и аналитики.
- Ну… Погружение, свет какой-то… А после возвращаюсь – и мне до того хорошо!
Вот вам и исчерпывающий материал для анализа.
Изменили тактику – убрали репетиции с их доходящим до автоматизма набором "положительных влияний" на информацию, пригласили гипнотизёра из цирка – тот вкладывал в мозги "чёрные ящики"…
"Ящики" по возвращению оставались такими же чёрными, проникновения – провалами. Солидный дядя гипнотизёр махнул рукой на всех этих "Степанов Грибоедовых" и вернулся к себе в цирк, или откуда он там на самом деле, мрачно предрекая, что однажды один из проникантов встретит любящее руководство дома – "глядя голубыми глазами из петли, с треуголкой, упавшей из рук"… Приятный дядька этот гипнотизер, Башлачёва слушает.
А у возвращающихся проникантов были светлые лица и провалы в памяти.
Вот такое вот целенаправленное влияние – за счёт чего осуществляется, один бог в курсе. Или тот второй – который не бог.
***
На самом деле я помнил. Помнил полосатую улыбку Тигры, важную ушастость Кролика, робко приподнятые флажки ушей маленького Пятачка, серохвостое уныние Иа, и даже некоторые из бесконечно длинных и сложных слов, произносимых Совой.
Помнил. Но – не возвращаясь из очередного "проникновения", а вообще – как помнят что-то, бывшее с тобой когда-то давным-давно, задолго до позапрошлой пятницы.
Но Косте я об этом не рассказывал. И Сергею Сергеевичу, и аналитикам нашим. Гипнотизёру тоже соврал – но он, кажется, догадался. Напел что-то из ранних сашбашевских "бардовских" песен – то ли из "Грибоедовского вальса", то ли из "Галактической комедии", - и сказал, серьёзно глядя мне в глаза "гипнотическим опытным взглядом, словно финским точёным ножом":
- Когда ты окончательно осознаешь себя плюшевой игрушкой, Тима, я не хотел бы доставать тебя из петли, наблюдая, как с опухшего синего языка осыпаются невозможные опилки… Бросай это гиблое дело – ты уже на грани.
- Я уже за гранью, - ответил я, думая о том, что сейчас самое время немножечко подкрепиться.
Я не послушался. Он ушёл, а я остался.
И – помнил. И вспоминал всё больше и больше. Историю с неправильными пчёлами и воздушным шариком; историю с хвостом и открытие Северного Полюса; появление Тигры и его укрощение; похищение Крошки Ру и Подвиг Пятачка; изобретение игры в Пустяки и плаванье с Кристофером Робином на "Мудрости Пуха"…
И даже больше. Я помнил, как всех удивил Сашка Букашка. И как я открыл таки Восточный Полюс, но скромно умолчал, потому что одна коробка с карандашами у меня уже была, и я хотел, чтобы Восточный Полюс нашёл Пятачок, но потом сам забыл, где его искать. И как Тигра учил всех охотиться, но забыл, как это делается, и потому мы целый день искали, где же он это забыл, а нашли Иа, который ничего об этом не знал…
Я не помнил, что было во время проникновений. Я вспоминал, что было раньше. Там, куда мы проникали. Или - возвращались?
***
- Костя, скажи мне честно…
- Это как? – поднял на меня свои кристально честные очки смолящий очередную "покуретку" руководитель Центра.
- Как на духу! – вспылил, но быстро остыл Саша. – Тима – он, правда, этот… Винни-Пух?
- А ты как думаешь? – старательно стараясь не отвечать на провокационные вопросы, сам спросил Костя, напуская дыму.
- Я тебе сейчас в глаз дам, начальник, - обиделся Саша. – Кулаком. Левым.
- Почему? – опешил от наглости подчинённого всеми глубоко любимый ибн-Костя.
- Потому что правый я вчера об кого-то ушиб. Во время проникновения, между прочим… Шучу! – добавил Саша поспешно, заметив нездоровый энтузиазм в Костиных очках – тот явно собирался созывать аналитиков для незамедлительного изучения этой, в высшей степени интересной информации.
- Уйди с глаз, бога ради, агентурное дело "Наблюдатель", он же "Тигра", - расстроился Костя, вновь утыкаясь в какие-то бумаги.
- Ты не ответил, - у порога обернулся Саша. – Тима – Винни-Пух?
Костя вздохнул и на всякий случай снял очки – от Саши можно ждать любой, даже самой непредсказуемой реакции на неосторожное слово.
- Нам нужно, чтобы он был им, Саша.
- Понятно.
Дверь захлопнулась. Костя вздохнул – и водрузил очки обратно.
Центру было нужно, чтобы Главный Герой – был.
***
В кабинете дымили в две трубы, и мир, подёрнутый никотиносодержащим туманом, прятал даже от очень внимательного взгляда черты курильщиков.
- Здравствуйте! – крикнул Тима в дым. – Я – топор. Можно тут у вас повеситься?
Кто-то разразился незнакомым смехом, а где-то за столом мелькнули узнаванием Костины окуляры, после чего приблизились к вошедшему, не иначе как по каким-то приборам эхолокации или чего-то в этом роде, безошибочно вылавливая в окружающем мареве его правую руку.
- Привет, Тима! Знакомьтесь, Дмитрий! Ваш коллега – наш ведущий сотрудник…
Дым потихоньку рассеивался, и даже Костины пространные разглагольствования уже не мешали рассмотреть второго курящего.
- Дмитрий, - протянул тот руку, вставая.
- Да? – удивился Тимофей, отвечая на крепкое, немного даже слишком, пожатие. – Не похож. – Оглядел новичка, даже вокруг обошёл, повёл носом, словно принюхиваясь, сделал окончательный вывод: - Точно не похож!
- Не обращайте внимания, Дмитрий! Тима у нас шутник.
- А Костя у нас шуток не понимает, - поспешил поддакнуть Тимофей, усаживаясь в неосторожно и опрометчиво оставленное Дмитрием кресло. В кабинете сидячих мест было только два, но на второе, которое скорее первое, уже торопился вернуться хозяин – как бы ни подсидели, так что новенькому пришлось остаться стоять. – Да вы присаживайтесь, Дима, - со злорадным гостеприимством предложил Тима, продолжая внимательно разглядывать нового коллегу. – У нас тут всё запросто, по-свойски…
Костя фыркнул, но тут же осёкся.
- Димино учреждение работает в параллельном с нами направлении. Тоже книжки читают, если по большому, но занимаются скорее анализом, нежели прямым воздействием.
- Я тут для обмена опытом, - сообщил сам Дмитрий.
- А мы тоже кого-то послали? – поинтересовался у начальника Тимофей.
- В смысле? – не понял Константин ибн сын своего папы.
- Ну, для обмена опытом, - пояснил Тима. – Буквы там подсказать, как читаются, с какой стороны…
- Нет, я – первая ласточка, - улыбаясь, ответил сам Дима.
И тут Тимофея посетило поэтическое настроение, а в голову пришла сопелка, которую он без промедления и просопел гостю:
- Первую ласточку встретит в окошке
Кошка.
Первая ласточка – кости да кожа,
Но всё же.
Кошка поймает первую ласточку –
И будет сыта,
Вымоет мордочку пушистой лапочкой –
Приятного аппетита!
За столом обалдело протирал стёкла очков Костя, не зная, что сказать. Дима, тоже ничего не понимая, на всякий случай улыбнулся – мол, я наслышан, что у вас тут все ненормальные, но убедился только сейчас.
- Костя, аналитики в ужасе, - наконец заговорил о цели визита Тимофей, нарушая затянувшееся молчание, довольный всеобщим вниманием. – Та лажа с газетами, что мы придумали для твоего руководства – вовсе не лажа оказалась. Мы действительно влияем в мировом масштабе! Только газеты надо было другие читать…
Костя делал большие глаза, незаметно, как ему самому казалось, кивая на чужака. И тут Дима удивил. Дима подошёл к нахально занятому Тимофеем креслу, отыскал в стелящихся у пола остатках дыма кейс.
- Я их как раз и принёс, - сказал. И выложил – по одной, как выигрышную комбинацию в покере.
Газеты были как раз те самые, про которые полчаса назад болтали аналитики Центра. И статьи обведены – те самые. Тима посмотрел на чужака с уважением. Они очень неплохо смотрелись рядом – чужак и уважение. Даже странно.
- У нас там есть гений анализа, - продолжал меж тем Дмитрий. – Впрочем, не буду скромничать – говорю я о себе. В общем, меня направили к вам не то чтобы для обмена опытом, а уж скорее для оказания помощи – а то ведь вы тут накуролесите со своим хаотическим воздействием на информосферу…
Так в Центре появился Дима. Кстати, что у них за такое в параллельном направлении работающее учреждение, так и не сообщил толком, сославшись на подписку о неразглашении ("Везде одно и то же!" – возмущался потом Саша). Тоже под грифом работают. С двумя нулями который.
Когда дым в кабинете рассеялся окончательно, Тимофей разглядел нового аналитика получше – и тот наконец ему понравился. У гения анализа были экстремально короткие брюки и разного цвета носки – ярко-красный и ядовито-зелёный. Как оказалось – нарочно. А на спине шикарного и респектабельнейшего вида пиджака при ближайшем рассмотрении обнаружилась цветастая вышивка в стиле художеств каких-нибудь ацтеков – очаровательный такой божок, весь в перьях и амулетах, прыгает на трёх ногах…
- Это не нога, - словно оправдываясь, объяснил Дима. – Это просто вышито неправильно.
Свой человек оказался новый аналитик.
***
И началась настоящая работа. Проект "Девятнадцатая глава" шёл в очередной раз к очередному успешному завершению. А там видно будет – может, ещё разок его закончим. Успешно, разумеется.
2 ½.
Парк казался мне Лесом – и казалось, что так было всегда. Вон там – Пухова Опушка и вечно рассыпающийся домик Иа из палочек, которые чудесно складываются в букву "А" и замечательно ломаются на много-много палочек поменьше, если топтать их копытами. Вон там – Шесть Сосен, а неподалёку от Пуховой Опушки – Унылое Место, где жил Иа до того, как его домик из палочек чудесным образом перенёсся на всё ту же Пухову Опушку.
Меряя шагами тропинки Парка Победы Революции, я по привычке что-нибудь тихонько шумел себе под нос и постоянно ожидал совершенно неожиданного наскока – потому что Тигра уже появился в Лесу, и ждать можно было всего чего угодно – Тигры большие мастера по этой части.
А всё остальное – забывалось. Были Центр и Лес – и всё. Ну, была ещё дорога домой ("явочная квартира" - как охарактеризовал его Костя), который и домом-то не представлялся – ну где, скажите, над дверью этого дурацкого обиталища табличка с именем "Сандерс" на ней? Табличку-то я всё же повесил, но квартира от этого не стала Домом. Главное было даже не в имени "Сандерс" над дверью. Главное, что в настоящем Доме должен был жить маленький Пятачок, переселившийся из большого дерева, занятого сейчас Совой, потерявшей свой чудный замок "Каштаны" в результате ужасного урагана…
- Тима! Ты что тут?
От неожиданности я шарахнулся в сторону, но неожиданность оказалась Сашей, от которого в сторону не особенно-то и шарахнешься.
- Ты случайно не Тигра? – спрашиваю, оглядывая нарушителя моего спокойствия самым подозрительным образом.
- Нет, - вздохнув, разочаровал меня Саша. – Откуда ему тут взяться?
- Ну, обычным способом…
- А-а… - не менее подозрительно, чем только что я его, оглядывая меня, протянул Саша. – Нет, я необычным способом появился, тебе о таком ещё рано думать.
- А что ты тут делаешь?
- На работу я иду. Давай идти вместе?
И мы пошли. Саша всю дорогу то и дело забегал вперёд, заглядывая мне в глаза, и норовил пощупать лоб, болтая какой-то ерундой…
Паренёк на входе приветствовал нас как родных – вытянулся во фрунт, и, по-моему, даже норовил почтительно поклониться. Хотя с поклоном мне, наверное, показалось. По коридорам уже метался одержимый манией собственного величия и переполненный верой в свой гений, Костя.
- Где вас обоих носит? – орал этот непризнанный.
- Да не волнуйся так, - успокоил начальника Саша. – Пронесло уже.
Последовавшую дальше безобразную сцену не хочется вспоминать. Наш Константин выронил сигарету. Сверкнул очками, что особенно жутко выглядело в тихом полумраке коридора. И – возопил.
- Пронесло их?! А у нас – ЧП! Где вас носит?!!
Ситуацию прояснил Дима-аналитик, похожий сегодня на что-то из фильмов об индейцах – только оперения не хватало в наголовной повязке, изукрашенной бисером и вышивкой. Подвигов, наверное, не совершил ещё, и ни одного врага не убил – вот и ходит неоперённый.
- Кто-то осуществляет параллельное влияние, - сказал он коротко и неясно.
Такого быть не могло, потому что быть не могло вообще. Костя, брызгая слюной, утверждал, что разработанная ими с Сергеичем технология влияния на информосферу, она же - информаторий, изнутри литературного произведения – единственная и неповторимая, потому что даже он сам не знает, как она, чёрт возьми, действует и что собой представляет. Сергеич, кстати, говорил о том же, но – спокойнее.
- А может, ваши? – спросил у аналитика Саша. – Сам же говорил - в том же направлении работаете.
- Мы не воздействуем – мы улавливаем и просчитываем влияние, - совершенно серьёзно ответил Дима-вождь краснокожих, ликом бледный. – А тут – основное плюс ваше влияние – и ещё очевидный третий вектор, забивающий вас начисто и даже меняющий основу.
- Это как? – интересно уже мне.
Дима обрисовал картинку, не жалея красок – даже Севины эскизы Квазимодо к "Собору" рядом с этими ужасами представлялись милыми и радостно-светлыми. Тигра-диктатор или Великий Узурпатор Иа. Окровавленный и выпотрошенный Пух – горстка опилок в липкой багровой луже. Визжащий под ножом в руках свихнувшегося Кристофера Робина маленький Пя…
- Стоп! Меня сейчас стошнит!
- Дыши глубже, Тима. Тебе это всё ещё исправлять, - успокоил Дима.
Я напомнил ему про кучку опилок в липкой луже…
- Это ещё не осуществленное воздействие, - встрял всезнающий Костя, беря руководство в свои загребущие верхние конечности. – Это их примерное направление. Ты, как главный герой, будешь этому успешно противостоять, а мы тем временем займёмся поиском злоумышленников.
- Как ты себе представляешь двоих Винни-Пухов под одним солнцем?
- Ты будешь один. Единственный и неповторимый. Эти террористы литературные работают не через персонажей – они влияют на события.
Придаю лицу максимально удивлённое выражение, едва удерживаясь, чтобы не произнести его вслух, выражение это.
- Они будут стараться влиять на твои действия, а ты будешь действовать по-своему. Как на репетициях – как настоящий Винни-Пух.
- Это при диктаторе Тигре или при Иа – Великом Узурпаторе-то? – всё ещё сомневаюсь в действенности предлагаемых мер, впрочем понимая уже, что других вариантов не будет.
Меня в меру сил утешили – я буду не совсем один. Центр задействует всех проникантов – чтобы "заполнить" все персонажи без исключения, чтобы каждый мог действовать "по книжке", то есть вопреки несанкционированному воздействию со стороны…
- Все-все-все… - бормочу себе под нос.
- Что – все-все-все? – спрашивают остальные.
- Да так… - отмахиваюсь. – Пытаюсь сосчитать, сколько это – все-все-все?
- Адабият… - растерянно произносит Саша, до того выглядевший воплощением оптимизма.
Остальные тоже мрачнеют на глазах. Имеющихся кадров, со всей очевидностью, не хватит.
- Видишь, - вздыхает Костя, сукин сын. – На тебя вся надежда.
Утешили.
Гады…
***
Кровь...
Откуда кровь, когда в голове моей опилки – да-да-да? Откуда, если настоящие мозги есть только у Кролика, Кристофера Робина и, кажется, Совы? Откуда кровь?!
- Тима! Приди в себя! – орёт кто-то над ухом, а я всё смотрю себе под ноги – туда, где бурыми мазками кровавого цвета отпечатались следы... Мои следы. А кровь – чья? Откуда?..
Солидная оплеуха приводит опилки в моей голове в относительный порядок, а меня отправляет на пол – поближе к страшным мазкам следов лап...
Руки. Я руками упираюсь в пол лаборатории, заставляя себя подняться. Рядом оказываются Саша ("За оплеуху ответишь!" – "Отвечаю!") и Костя. Где-то за спиной суетится Сергей Сергеич, но наши треволнения ему до прибора – его дело техническое обеспечение проникновений, химия, физика, механика всякая. Лирика – для сопляков-проникантов и их руководителя, очкастого на оба глаза.
- Что там произошло? – зачем-то щупая у меня пульс, спрашивает Костя. Частота пульса заставляет нашего никотинодышащего директора вскинуть брови до потолка и спросить сурово: - Ты там что, кросс сдавал?
- Марафон, - буркаю, - бегал. Три раза подряд.
Бросаю взгляд под ноги, с облегчением отмечаю, что никакой крови там нет. Здесь нет...
- Там кровь, ребята, - говорю.
- Какая, на хрен, кровь? Вы же там все из плюша! – возмущается Константин.
- А мальчишка? – напоминает, мрачнея, сообразительный Саша. – Да и Кролик, кстати, - продолжает, с выражением глядя на Костю. – А у Кролика детей как карманов – четырнадцать, кажется? Сова опять же...
Вопрос о том, чью же кровь я видел, повисает в воздухе рядом с клубами табачного дыма, напущенными Костей. Что именно происходило в Лесу, рассказать я не могу – обычный провал.
- Может, потом вспомню? – высказываю предположение.
- Да ну их на фиг такие воспоминания! Ты вспомнишь – а оно и произойдёт! Все дети планеты истекают слезами над невинно убиенными героями – или под влиянием расстроенной психики кидаются с ножами и вилками на ничего не подозревающих родственников...
Срочно собирается "военный совет". До странного прилично одетый Дима-аналитик швыряет на стол городскую газету.
"Маньяк в Парке Победы Революции"...
- Прямое влияние. Хаотическое, но в довольно узком спектре, а потому действенное. Плюс ряд аналогичных случаев по всему миру. Парки, лесополосы, оранжереи даже...
- Ну и кого нам ловить? Маньяков этих всех? Или тех, кто "влияет"? И где их искать – "влиятелей" этих?!!
Костя рвёт и мечет – жаль, не икру.
- Я бы предложил начать всё-таки с маньяков. Хотя бы одного – нашего, местного, - спокойно так и делово заявил Дима, будто сам его ловить будет, крыса канцелярская из стали нержавеющей. – Через него бы я уже вычислил...
- Мы тут что? Мы собой подменять будем? Да знаешь, что нам за такое?! – разразился свет Костя, мамин сын, папин тёзка.
- А кто узнает?
Бросив это легкомысленное в высшей степени заявление, Дима поднимается и выходит – мавр сделал своё чёрное дело, мавр уносит отсюда своё чёрное тело. На спине вполне человеческой ветровки вышит Мальтийский крест на фоне звезды Давида, а из-под куртки хвостом болтается шнур с вилкой. И на брюках разрез... Нет, приличный разрез – от пятки до коленного сгиба.
Но все почему-то смотрят на меня.
- А я что? На маньяка похож? – взрываюсь от возмущения, что твой паровой котёл от перегрузки. – Я вообще в Лесу был, когда всё это происходило!
- А где находятся прониканты, когда они... не здесь? – интересуется Оленька. Провокаторша. Инквизиторша!..
Механизм переноса материального носителя сознания (он же – тело) при "проникновении" толком объяснить не может даже Сергеич, его создавший. Даже не переноса – распределения. Или всё-таки – переноса? Важно, что из помещения Центра "материальный носитель" прониканта, мягко говоря, пропадает. Мальчики в камуфляже на входе до сих пор достают сотрудников сакраментальным: "У вас тут люди пропадают?.."
- Ты! – указующий перст Кости меж тем находит кого-то из аналитиков. – Берёшь с собой камеру, диктофон, блокнот, ручку, природную сообразительность – и в прокуратуру, в милицию, к чёртовой матери! Но чтобы сегодня к вечеру у нас был максимум сведений!
Аналитик пропадает.
- Ты! – это уже мне. – К Дмитрию - и делишься впечатлениями! Мне – полный отчёт к вечеру!
- Ты, ты и ты! – Саше и взявшимся откуда-то камуфляжам ("А ну-ка, двое из ларца, одинаковы с лица!.."). – В Парк! И ловите мне маньяка! Хоть одного – но чтобы к вечеру он был здесь! Всё! Работаем!
Интересно, что долю своего участия в работе коллектива, директор нас очкоглазый не обозначил даже примерно. Впрочем, возмущаться я не стал – отправился к Диме исполнять роль амебы. Делиться то есть.
- Ну? – вопрошает гений анализа. – Что там у тебя?
- Кровь, - говорю.
- Подробнее, пожалуйста, пациент! А то отправлю вас на процедуры!
- Не помню... – виновато развожу руками.
Дима вручает мне свой комп – ищи! Что? Всё подряд, что произошло во время твоего проникновения в этом грешном мире. Доверься подсознанию – оно само выделит важное. Маньякам особое внимание удели. А мне не мешай...
- Как думаешь, поймает Саша маньяка до вечера?
Дима фыркает. "Да" это или "нет" – понять не возможно. Ладно, ищем... "Криминальная хроника", "Международная политика", "Новости спорта", "Анекдоты"...
- Не увлекайся! – тоном гадкой девочки, не испекшей пирожков и теперь кричащей из корзинки: "Не садись на пенёк, не ешь пирожок!" – предупреждает гений анализа. – Ищи, давай!
Тоже мне – "высоко сижу, далеко гляжу"!
Ищу. Ничего интересного.
2 ¾.
- Так, мальчики, – мило улыбнувшись, начал Саша, обращаясь к следовавшим за ним по пятам камуфляжам. – На месте стой! Раз-два! Кругом! И марш отсюдова, пока я никого не обидел!
- Команда же была… - решился было возражать один из пятнистых.
- Была команда – стали индивидуумы! – многозначительно изрёк Саша. – Стали, постояли – и дальше каждый действует, как максимум, один. Потому как так нас будет втрое больше, нежели если вы будете страстно дышать мне в затылок.
Пятнистые и полосатые ("Вылитые Щасвирнусы", - подумал Саша), почесав надплечья, дружно выразили согласие, косвенно признав ведущую роль штатского в своём узком кругу из трёх человек.
- В общем, круг расширяем, товарищи. Выполняйте!
Отдав команду, Саша бодро развернулся. Сделав шагов десять, остановился, сражённый на месте раздавшимся сзади вопросом одного из "щасвирнусов":
- Скажите, вы случайно не маньяк?
В ответ кто-то что-то пробурчал и поспешил подальше от любителя каверзных вопросов.
"Не наш метод", - сделал для себя вывод Саша. Обернись он сейчас, немало был бы поражён ехидной лыбой на каменной обычно физиономии пятнистого и полосатого. "Они ещё и шутят", - как сказал бы Тима. Но Саша не стал оборачиваться, а потому остался в счастливом неведении относительно наличия у "щасвирнусов" ещё и чувства юмора, а не только святой душевной простоты, присущей твердолобым воякам.
Навстречу Саше, ничего не подозревая, шёл милейший старикан откровенно профессорской наружности. В руках учёный муж держал трость и видавший виды и лучшие времена дипломат.
- Извините, - тоном человека, желающего узнать, который нынче час, а то и просто попросить закурить, молвил Саша, придавая округлости лица максимально ангельское выражение. Встретив заинтересованное внимание во взгляде собеседника, вздохнул тяжко и спросил: - Вы, случайно, не маньяк?
В кустах по правую руку хихикнуло нечто пятнистое, и полосато зашумело ветками, удаляясь за пределы досягаемости.
- Скажете тоже – случайно! – возмутился "профессор", всем своим видом выражая готовность к долгой и содержательной беседе на тему.
"Тигры – лучшие в мире охотники на маньяков", - подумал Саша обречённо. Однако, учёный муж, или кто он там на самом деле, утешил его.
- Я как раз специалист в этой области, - заявил старикашка. – Нет, не подумайте! Я никого не режу!
- Душите? – догадался Саша, чуть перенося центр тяжести на левую ногу…
- Я их изучаю. Вот, после сообщений в прессе решил, так сказать, поработать в полевых условиях.
- И как успехи? – заинтересовался Саша.
- Вас вот встретил.
Что-то подозрительно засопело в кустах по левую руку – пятнистое и полосатое немного. Острым взором Саша пронзил насмешника и конкурента, выразительным движением глаз отправив того заниматься делом, а не чем попало.
Удовлетворённый удаляющимся шорохом пятнистых шагов, Саша взял быка за рога.
- Мне нашего маньяка надо поймать к вечеру. Это реально?
Специалист посмотрел на Сашу с профессиональной заинтересованностью, на всякий случай перехватывая трость поудобнее. Впрочем, тут же расслабился – была в Сашином существе эдакая чёрточка, вызывающая расположение и доверие.
- Нужен план, - высказал мнение учёный муж.
- Парка?
- Действий, молодой человек!
- А… - удивился собственной недогадливости Саша.
- Во-первых, необходимо сократить число потенциальных объектов поиска хотя бы на два. В себе вы, надеюсь, вполне уверены?
- В чём? – не сразу уловил Саша.
- В том, что это не вы.
После уже довольно многочисленных "проникновений" в ходе проекта "Девятнадцатая глава" Саша в этом уверен как раз таки не был – в том, он это или не он. Но надо же с чего-то начинать – и себя из списка потенциальных маньяков с некоторым сожалением и даже внутренним сопротивлением пришлось исключить.
- А вот вас я бы проверил, - проникновенно произнёс Саша. – Чтобы исключить из числа…
К его удивлению "профессор" с готовностью и лёгкостью даже продемонстрировал нутро своего дипломата. Бумаги, какие-то заумного вида и такого же содержания брошюрки, пузырёк с валидолом.
- Нет, это не вы, - вздохнул Саша со смешанным чувством облегчения и разочарования. До вечера оставались часы – примерно пять-шесть, и злобный ибн-Костя потребует кровавых жертв, не принимая бесполезных оправданий.
- Вот, начало положено, - улыбаясь, обнадёжил учёный муж, извлекая из чемоданчика карту Парка Победы Революции и газеты со статьями о маньяке.
- Можем смело вычеркнуть ещё двоих кандидатов, - вспомнил Саша, заметив вдали нечто пятнистое.
- Круг неумолимо сужается, молодой человек, - проследив его взгляд, констатировал "профессор".
***
- Оленька, - задумчиво пережёвывая фильтр очередной сигареты, поинтересовался Костя, что называется, послав, личный состав заниматься делом. – На что обычно ловят маньяков?
- На свёклу, - уверенно ответила Ольга.
Самый главный начальник ЛиЦе вздохнул. Лишённый никотинового очарования, практически чистый воздух наполнил не убитые пока курением лёгкие, придав уставшему мозгу некую непривычную свежесть.
- Оленька! – очки Константина Константиновича блеснули нездоровым энтузиазмом. – Их ловят на живца! Я знаю! Я читал!..
***
- Дима!
Окликать гения анализа пришлось трижды с половиной раза.
- Что-то нашёл? – отвлёкся он от своих никому непонятных вычислений.
Отодвигаю осточертевшую "клаву", отрицательно мотая головой.
- А что ты тогда ко мне пристал?
- Севу зови, - говорю, разглаживая статью из местной газеты – ту самую, про маньяка которая. И ещё одну. И ещё – все три, как это называют, эпизода. – Пусть рисует.
- Этому маньяку только дай, - вздыхает наш главный аналитик, отправляясь на поиски нашего ре-аниматора. – Он такое намалюет…
Диме хорошо про это говорить. А мне в это ещё и "проникать"…
***
- Здравствуй, Пух! – обрадовался Кристофер Робин, опуская ружьё. – А я уж было испугался.
- И я уж тоже, - честно признался Пух.
Над Унылым Местом что-то витало. Окажись поблизости Сова, которая знает очень много ужасно сложных слов, она, пожалуй, назвала бы это Обеспокоенностью или ещё как-нибудь. Но Совы поблизости не было, а Обеспокоенность была, и от этого становилось немного не по себе. Пуху очень хотелось, чтобы Кристофер Робин его по-приятельски обнял, но он боялся в этом признаться. Кристофер Робин тоже боялся, и тоже не признавался.
Из сосновой рощи раздался Странный Звук.
- Ты кого-нибудь ждёшь? – спросил Пух, заметив, как, подняв ружьё, прислушивается к Звуку Кристофер Робин.
- Если по правде, Пух, - признался Кристофер Робин, - то я сижу в засаде!
- Здорово, - вздохнул Пух, вспомнив при упоминании о засаде замечательную западню, в которую они с Пятачком когда-то очень давно - когда ещё не наступила позапрошлая пятница, ловили Слонопотамов. Потом он вспомнил, что из этого вышло, и вздохнул снова. – А можно я тоже с тобой в ней посижу?
Кристофер Робин разрешил – вдвоём веселее, - и они стали сидеть. Так как делать было особенно нечего, Кристофер Робин рассказал Пуху, какие бывают буквы кроме "а", а Пух сначала удивился, но потом вспомнил, что кто-то ему про это уже рассказывал, а Кристофер Робин тоже вспомнил, что это был он. Потом они начали обсуждать преимущество ("Какое сложное слово – надо будет сказать его Сове", – "Мы скажем ей завтра, Пух") засады, в которой они сидят, над всеми прочими, в которых сидят не они. Как бы между прочим разговор зашёл и о том, что же они, собственно, хотят высидеть.
- Прошёл слух… - начал Кристофер Робин.
- А я и не заметил, - начал оглядываться по сторонам Пух.
- Глупенький мой мишка! – улыбнулся мальчик. – Прошёл слух – значит, что стало известно.
- А прошёл нюх? – поинтересовался медвежонок, на всякий случай пошевелив носом – не прошёл ли? – Что значит?
Кристофер Робин не знал, но не подал виду, а рассказал Пуху, что прошёл только слух, а нюх остался. А ещё рассказал о каком-то таинственном Новом Звере, которого никто ещё не видел, но все уже боятся. И даже говорят, что это, возможно, тот самый Бяка, которого когда-то выслеживал Пух.
Пока они так беседовали, мимо несколько раз проскакал Тигра, и Пух поинтересовался, не может ли именно Тигра быть тем самым Бякой – ведь всем известно, что именно Тигра самый лучший на свете кто угодно!
- Нет, - подумав, сказал Кристофер Робин. – Это не Тигра!
- Нет, - сказал Тигра, неожиданно наскакивая на Пуха. – Это – Тигра!
***
- Послушайте, Оленька! – умолял Константин по батюшке он же. – Ну где найти лучшего живца, чем вы? Вы же просто прелесть! Да будь я маньяком!..
Ольга по батюшке Александровна с подозрением посмотрела в скрытые вечной дымовой завесой очки руководителя, испытывая неодолимое желание послать его по матушке. Линзы того лучились безумием, рвущимся наружу из лихорадочно блестящих глаз.
- А вы уверены, что это не вы? – спросила она, на всякий случай отодвигаясь.
- А кто же? – последовал недоумённый вопрос.
Ольга вздохнула.
- Ну ладно…
- Вы прелесть! Да такую жертву, как вы – поискать! Да вовек не найти! – разливался соловьём Костя, что-то суетливо раскапывая в глубинах своего рабочего стола. – Я дам вам парабеллум…
- А двести рублей не спасут?.. – робко предположила потенциальная жертва.
Далее последовало сакраментальное утверждение про неуместность торга, сопровождаемое горячими уверениями в успехе предстоящего предприятия.
- Вы хотели сказать – авантюры? – осведомилась Ольга.
- Ах, право же, не стоит придираться к словам! – поднял очи горе Костя. – Идёмте же! Идёмте!
На подозрительный шум из-за двери лаборатории он в запале не обратил внимания. Снаружи потихоньку смеркалось, и призрачно поблескивали первые, пока едва заметные звёзды.
- Будь я маньяком… - мечтательно произнёс Костя, увлекая Ольгу в направлении Парка Победы Революции. – Будь я маньяком…
- А вы уверены, что это не вы?
- А кто же?..
***
"Саркофаг" встретил Тимофея приятной прохладой. В вену скользнула порция "типографской краски". Провал.
- Сева, - подозвал Дима-аналитик. – Всё-таки попробуй объяснить мне: это – что?
"Это" – эскизы портрета маньяка, сделанные ЛиЦейским ре-аниматором под впечатлением от статей о похождениях местного Джека Петушителя.
- Маньяк, - как мог равнодушно, пожал плечами Сева – данными росчерками своего гения он гордился. Как, впрочем, и всеми прочими своими работами. – Сами просили.
Лицо на рисунках было рассмотреть невозможно – вот, кажется, чёткая чёрточка… Но нет, показалось – лишь неуловимый штрих, оставляющий иллюзию узнавания. То же и с фигурой, и с нарядом. То ли плащ, то ли фрак, то ли и вовсе саван…
- А что у него в руках?
Сева присмотрелся к своим творениям – на всех трёх набросках нечто явно было не элементом одеяния таинственного маньяка, а чем-то одинаково похожим на папку, дипломат, книгу, мольберт, в конце концов… В другой руке было что-то вроде то ли трости, то ли кисти, а может и увеличенной индивидуальным художественным видением творца авторучкой.
Подошёл Сергей Сергеевич, только что "отправивший" Тиму, глянул через плечо на рисунки в руках Димы. Хмыкнул.
- Это же Костя, - ткнул пальцем в средний. – Или Тима. А это – точно, Саша. А этот на тебя похож, Сева, – ты в зеркало не смотрел?
Художник бросил взор в ближайшее – и вздрогнул.
- Нет, - произнёс он решительно. – Это не я.
***
- Кажется, дождь начинается, - неуверенно пробормотал Пятачок, чувствуя себя ужасно маленьким существом. Да, конечно, где-то рядом Кролик, и когда появится Новый Зверь, Кролик выскочит, как из шляпы у фокусника ("А кто такой фокусник?" – "Ты всё равно не поймёшь, маленький Пятачок!"), и они хором крикнут:
- Ага!..
Но почему-то крохотному поросёнку всё время вспоминался случай с похищением Крошки Ру, когда "ага" пришлось говорить ему одному, за чем последовала самая настоящая головомойка от Кенги.
- Но может быть на этот раз всё обойдётся, - думал маленький Пятачок, на всякий случай бормоча про себя это самое "ага", очень надеясь, что на этот раз оно прозвучит куда значительнее.
- Жаль, Пух куда-то запропастился, - вздохнул Пятачок.
И тут на него кто-то наскочил.
- Спасите-помогите! – закричал маленький Пятачок и бросился было наутёк, но тут кто-то страшным голосом сказал: "Ага!"…
***
- Держи меня, - страшным голосом попросил Тимофей Сашу, очень многозначительно глядя на Костю. Или наоборот – очень однозначно глядя на своего начальника. – Или я его убью.
- Давай я лучше его подержу, а ты его убьёшь, - предложил добрая душа Саша.
Пойти на такую подлость, как убийство беспомощного противника, Тима, конечно, не смог, потому лишь сплюнул разочарованно и вышел вон.
- Ничего ведь не случилось? – просительно и жалко спросил Костя.
- А жаль, - мрачно произнёс Саша. – Я бы на месте Тимы тебя убил. А на твоём месте, начальник, не попадался бы ему на глаза пару дней – мало ли что…
Ольгу с поверхностными резаными ранами увезла "скорая", но врач заверил, что "до свадьбы заживёт". То, что осталось от маньяка, Саша отдал вызванному наряду милиции, то и дело оглядываясь по сторонам в поисках должно быть померещившегося мальчика в пробковом шлеме и маленького плюшевого медвежонка, так вовремя пришедших на помощь успевшей позвать на помощь Ольге. Рядом с местом короткого побоища Саша нашёл кусок плюша с горстью рассыпанных опилок и пробку на оборванной веревочке – "пулю" из игрушечного ружья, которая, ударив в лоб, заставила на миг растеряться нападавшего… На лезвии ножа тоже были опилки…
- Глупенький мой мишка… - раздалось откуда-то издалека. Саша не решился тогда сунуться в кусты, боясь попросту сойти с ума.
- Как вам работа в полевых условиях? – поинтересовался он у чуть запыхавшегося профессора, составлявшего ему компанию в поимке маньяка. Учёный муж, с сожалением посмотрел на то, что осталось от маньяка – нечто, с трудом подающее остатки признаков жизни, люди в форме грузили в машину с синей полосой по борту, потом протянул руку Саше, выразив возвышенным слогом своё восхищение увиденным.
- Да ладно, сам бы я… - отмахнулся Саша, а потом увидел бледного и запыхавшегося Костю, бегущего сломя голову к месту происшествия.
- Что с ней? – спросил руководитель Центра, норовя броситься следом за отъезжающей "скорой".
Саша всё понял тогда же. И понял бы теперь Тиму, если бы тот заехал начальнику по лицу. А жаль…
- Я бы на месте Тимы тебя убил.
- У него ещё будет шанс, - вдохнул Костя.
Проект "Собор" уже вошёл в стадию первых, пристрелочных "проникновений". Кому, как ни Косте было знать, кто будет Квазимодо, а кто – Клодом Фролло… Но лучше бы Тимофей ударил его сейчас.
***
- Привет, Пух!
- Здравствуй, Кристофер Робин! – обрадовался медвежонок. Потом со вздохом погладил непривычный, потому что новый, шов на животике – не помешает ли это обеду, для которого как раз самое время? Хочется надеяться, что нет…
- Как там Пятачок? – спросил мальчик, подхватывая Пуха на руки – сам тот шагал с трудом.
Винни улыбнулся.
- Я сочинил для него очень весёлую Вопелку. И спел…
- А спой её и мне, Пух, - попросил Кристофер Робин. – А потом мы пойдём, и споём её Пятачку вместе. И Тигру позовём. И всех-всех-всех.
- Маленький Пятачок будет рад! – согласился Пух. – Он ведь у нас молодец, правда?
- Правда, Пух! Он молодец! И ты!
- И все-все-все?
- И все-все-все, - согласился Кристофер Робин, надеясь, что ему больше никогда не придётся сидеть в засаде на Нового Зверя, которого все боятся. Бояться было очень не приятно, и ему не хотелось делать это снова.
- А какой молодец Тигра, - бормотал между тем и между этим Пух, болтая лапками на весу. – Как здорово он наскочил на этого… Как его…
А потом они решили не давать страшному зверю имени – пусть никто не знает, кто он такой, и никто не помнит о нём. Особенно пусть Пятачок о нём не помнит.
- А Кролику я припомню, - пропыхтел Пух, опускаясь на землю у двери в дом Пятачка.
А потом они с Кристофером Робином пели Пятачку очень веселую Вопелку, в которой говорилось, какой он храбрый, наш Пятачок. А Пятачок смущался, и говорил, что он вовсе не храбрый. А потом пришёл Тигра, а точнее прискакал, и они стали скакать все вместе. А потом пришло время немножко подкрепиться, и они не стали тратить его даром.
А за окном стоял очень несчастный Кролик и никак не решился войти.
Ему было непривычно стыдно.
3.
- Слыхал, американцы посылают группы поддержки в любимые их высшей нацией книги.
- Представляю – взвод каких-нибудь "морских свинок" с М-16 наперевес на защите Гондора…
- Жалко назгулов, если честно. Летишь себе, спокойно делаешь своё чёрное дело, а тут десяток жующих резинку патриотов… Я бы обиделся. С последствиями.
***
Костю песочили. Косте полоскали мозги. Сначала посредством телефона, потом – при личных встречах. Кто помельче, являлись сами, радуя помещения Центра сиянием звезд. Кто покрупнее, вызывали к себе – на ковёр.
- Мне его даже жаль, - призналась Ольга, простившая шефу его промах с "живцом".
- А мне его даже нет, - сплюнул Тимофей, за что удостоен был уничижительного взгляда прекрасных глаз. В то, что спасителем её в большей степени был Тимофей, Ольга не верила, преувеличенно сияющим взором следя за смещённым таким вниманием Сашей. Сам Саша пытался её переубедить, но в "чепуху плюшевую" Ольга верить несколько излишне категорически отказывалась. Хотя верила конечно… И чепуха плюшевая что-то задевала на подкорочке, где-то там застревала…
Вернулся Дима с копиями протоколов допроса пойманного и уже более-менее возвращённого докторами к жизни маньяка. Кто ему их дал, не признавался, но почитать разрешил.
- Только это нас ни на шаг не приближает к источнику параллельного влияния, - собирая бумаги обратно в авоську ("Не в дипломате же их носить!"), изрёк гений анализа.
- Я в это не полезу! – решительно, но заведомо соглашаясь дать себя уговорить, заявил Тимофей.
- И никто не полезет, - явился народу после очередной "пропесочки" Константин Константинович. – И никуда не полезет. И никогда. Контору прикрывают.
Взорвись в помещении бомба, такого эффекта не достигла бы.
- Как?!
- А мы?!
- А выходное пособие? – заикнулся кто-то, но на Иуду зацыкали, и он угас как брошенный окурок.
- А может – по старинке? – предложил Тимофей. – Неофициально? И бумаги с двумя нулями хранить в холодильнике…
Костя глянул на него страдальчески.
- Тебя вообще приказано вылечить, - сообщил он, наконец, закуривая. – Никаких больше главных героев с надуманными воспоминаниями. Родине ты нужен как бравый капитан спецслужб, а не носитель психоматрицы Главного Героя, - жёстко закончил директор теперь уже, похоже, бывшего Центра.
Носитель психоматрицы… Лучше бы уж в лицо плюнул, в самом деле.
- А в какой я хоть службе это… браво капитанствовал? – поинтересовался Тимофей, осторожно копаясь в безответной памяти. Давно этим не занимался, зная, что бесполезно. Были, если верить тому же нехорошему человеку Косте ибн-Косте, "левые воспоминания" о мирной конторе, вполне гражданском образовании, скучной жизни простого обывателя, явившегося по странному объявлению писать в составе дружного коллектива "Девятнадцатую главу" на скрижали истории… И никаких спецслужб.
Вместо ответа Костя посмотрел эдак выразительно через очки. Оправа наводила на мысли о как минимум двух нулях, о том же говорила странная пустота взгляда из-за неё. Два нуля, а не взгляд. "Совершенно секретно".
***
Средневековый таинственный Париж…Хрупкая Эсмеральда, кружащаяся в танце на площади у собора…
- Тебя вообще приказано вылечить, - прозвучало как приговор. Тот самый, который окончательный и обжалованию не подлежит.
Отваливается челюсть у напряжённо замершего рядом Саши – он видит, как на стене за спиной у Ольги проступает кроваво-липкая надпись: "Тима плюс Оля равно любовь". Кое-где к раненным словам прилипли опилки.
Не будет Парижа и Эсмеральды. Быть мне одним из тысяч квазимод в погонах.
- Но ведь мы им маньяка поймали! – возмущается бестолковостью властей Саша.
- На живца… - напомнила Ольга.
Костя потупился и рассказал, что ему пообещали за "самодеятельность". Звучало это жутко.
Стараясь не обратить на себя лишнего внимания, молча встаю и выхожу из кабинета. Буква "р" в проступившей на стене надписи опять на половину стерлась, отражая реальное положение дел.
Бреду, сам не зная куда, радуясь, что никто не пытается догнать, остановить. Задерживаюсь у автобусной остановки, скольжу взглядом по бахроме объявлений. "Сдаю", "куплю", "продам", "сниму", "пропала собака"…
Чувствую, как кровь в жилах темнеет, становясь "типографской" краской. Словно с разбегу в омут, бросаюсь в текст…
Потерянно оглядываюсь. Зовёт чей-то добрый голос – виляю хвостом, спешу с радостным лаем навстречу. Маленький человек треплет мне уши, а потом ведёт куда-то, и чем дальше, тем отчетливее я узнаю места. А вот и знакомые запахи. А вот и подъезд…
- Ах, мальчик! Ах, спасибо! – заливается плачущим лаем моя добрая хозяйка. – Где ты его нашёл?
- Да он как-то сам нашёлся, - довольно взрыкивает маленький человек. – Я иду, глаза сами на объявление наткнулись, а потом вот его увидел и сразу понял – он.
- Как мне тебя отблагодарить? Ах мой лохматенький! Как же ты мог потеряться…
Тупо смотрю на стену остановки, покрытую, словно чешуёй, листочками объявлений, с трудом привыкая к непривычному отсутствию хвоста, которым можно так здорово вилять от радости.
- Привет, Пух! – окликает меня кто-то.
- Привет, Кристофер Робин! – кричу, спеша обернуться на такой знакомый голос. – Ты за мной?
Улыбается. Мы вместе идём в наш Чудесный Лес, и вовсе не важно, что это всего лишь Парк Победы Революции. А вот и Зачарованное Место, и мы в который уже раз пытаемся сосчитать в нём деревья, и снова сбиваемся со счёта в самый ответственный момент, когда кажется, что ещё чуть-чуть, и всё станет понятно. А потом пытаемся вспомнить, сколько раз мы пробовали сосчитать эти деревья, и понимаем, что сбились со счёта снова.
А потом Кристофер Робин рассказывает мне, что на свете бывают Капитаны, а я говорю, что не хочу быть Капитаном, потому что я – Рыцарь, и Кристофер Робин соглашается со мной…
***
Саша никогда не отличался особой сентиментальностью – жизнь его была богата на приключения самого разного свойства, но вот так вот вдруг прекратить деятельность Центра…
- Костя, - предложил он, когда Тима с отсутствующим выражением на лице исчез за дверью. – Давай мы тебя ударим каждый по разу, а когда начальство спросит, почему Центр продолжает работать, скажешь, что мы тебя заставили, и продемонстрируешь в доказательство побои на остатках лица.
- А можно я ему глаз выцарапаю? – поддержала идею Оленька. – Ну, хотя бы левый!
Остальные прочие проявили не меньший энтузиазм.
- Вы что – не понимаете? Мальчики в камуфляже, что раньше стояли у входа, могут теперь прийти сюда в масках с прорезями для глаз и наручниками!
- А прорези для глаз им зачем? – удивился Дима, рассеянно перебирая стеклышки нескольких самого варварского вида ниток бус, болтавшихся у него на шее.
- А можно я им их выцарапаю? – поддержала кровожадная Ольга.
Все, сколько их было в кабинете, сотрудники Центра галдели, ругались и высказывали предложения с пожеланиями.
И в глазах каждого опасным маячком пульсировало: я – цель! Я – цель!..
Даже за задымлёнными стёклами Костиных очков.
- А вдруг синяки сойдут, когда они начнут спрашивать? – попробовал последнее средство директор.
- А мы каждый день будем тебя бить, - пообещал Саша, аккуратно снимая с растерянного Кости очки. – Кстати, Минздрав тебя предупреждал…
Взмах ногой – и сигарета, выбитая из Костиного разинутого в беззвучном крике о помощи рта, летит в сторону.
- В следующий раз не промахнусь, - по-прежнему аккуратно водружая очки на директорский нос, пообещал под общие аплодисменты Саша. – Что у нас там с проектом "Собор"? И что это за история с документами в холодильнике?
Шутки шутками, а на душе у каждого было нехорошо – там наверху редко просто так разбрасываются словами о закрытии. Но пока можно и пошутить. Пока…
3 ½.
- Простите, девушка, можно узнать, как вас зовут?
Ольга обернулась, собираясь дать приставале отворот-поворот – и замерла. Немного придя в себя, порадовалась, что не разинула рот от удивления. То-то видок бы был.
- Не поймите меня правильно, - улыбается приставала. – Но я уже третий раз за сегодня совершенно случайно встречаю вас на улице, и вот – не смог удержаться от желания попытаться познакомиться.
Приятно, конечно, когда на тебя смотрят так, будто буквально только что ты, осенённая лучами, спустилась с небес на грешную эту землю, но…
- Тима, мы знакомы, - вздохнула Ольга. – Брось паясничать!
Заметив не менее искреннее, чем прежде восхищение, удивление на лице собеседника, удивилась было сама, и только тут вспомнила, как закрывали Центр.
- Ах да! Тебя же "вылечили"…
Тима не понял.
Потом они сидели в каком-то кафе, забавное название которого постоянно норовило выскользнуть из памяти, и болтали ни о чём. По-военному подтянутый, собранный ("Такое ощущение, что ты в мундире", - "У меня погоны прямо на коже", - "Забавно…") и застенчиво-строгий Тимофей был Ольге странен. Будто и не тот это вовсе балбес, носившийся по коридорам и залам Центра в компании других таких же балбесов и просто безумцев.
- А ты совсем ничего не помнишь?
- Право же, Оля, вы меня разыгрываете!
- У меня тоже такое ощущение, Тима…
А у самой перед глазами Гревская страшная площадь, и жёсткая верёвка сдавливает шею, и странное чудовище, пылая редкой рыжей шевелюрой, смотрит, не в силах оторвать от тебя взгляд единственного ока, с высоты бесконечно далёкого Собора. Он не успеет тебя спасти, а фальшивый блеск пустышки Феба вдруг перестаёт трогать разбитое сердце…
Ольга вздрогнула, когда совершенно незнакомый Тимофей осторожно коснулся её руки, обеспокоенный выражением лица милой, но, похоже, немного сумасшедшей собеседницы.
- Н-нет… Со мной всё в порядке.
Потом он проводил её, купив по дороге бронзовый колокольчик в сувенирной лавке.
- Зачем? – удивилась подарку.
- Ну… Захотите меня увидеть – позвоните в него!
Было смешно и грустно одновременно – а он не помнил, не знал, не понимал…
- Раньше это был свисток, - улыбнулась она, прощаясь. Свисток, с помощью которого хрупкая Эсмеральда могла позвать могучего Квазимодо...
А потом они всё стояли у её подъезда и никак не могли решить, кто должен уйти первым, почему-то не решаясь отвернуться друг от друга, и боясь увидеть, как другой уходит…
- Ну всё! – заявила Ольга. – Вы человек военный?
- Ну… Вроде так, - смутился Тима, пряча в посерьёзневших глазах нули грифа "совершенно секретно".
- Делаем всё по команде! На счёт "три" каждый поворачивается кругом – и уходит в свою сторону.
Застенчивый офицер неведомо каких спецслужб покорно кивнул и молвил потерянным где-то шёпотом:
- Слушаюсь…
- Раз! Два… Два на ниточке… Два на паутинке…
А он стоял напротив – такой влюблённый и… Чужой? И закрыт, заперт на сто замков, заколочен и опечатан – и гриф "совершенно секретно" взъерошенным и злым попугаем уселся на крепком плече…
"Стучите, если не открывают"…
Нет, не то!
"Звоните, если не открывают"!!! Звоните! – билось встревоженной бабочкой в голове. "Захотите меня увидеть…"
"Я хочу тебя видеть", - подумала Ольга, закрывая глаза, и как первоклашка на плече старшеклассника затрясла над головой подаренным колокольчиком…
И жуткий звонарь бил в колокола Собора Парижской Богоматери, метался от одного к другому, замирал на опасных карнизах…
Средневековый, пугающий Париж разверзся пропастью под ногами – но чьи-то сильные и такие надёжные руки подхватывают тебя, готовую упасть, и небо совсем близко, и страшная, под стать окружающим каменным горгульям, физиономия звонаря стирается, смывается, становится плюшевой мордашкой добродушного поэта с опилками в голове – доблестного Рыцаря де Медведя…
- Как же я соскучилась, Пух!
- А я-то!
В стороне, стараясь остаться незамеченным, улыбался очень по-взрослому серьёзный мальчик в коротких штанишках с замечательными синими помочами, яркой курточке, пробковом шлеме и, конечно, Походных Сапогах. Мальчику, наверное, уже сто лет, а может быть и больше, но он, как и прежде, как и всегда, рад видеть своего любимого медвежонка. И Пятачка. И всех-всех-всех…
3 ¾.
- Оленька, солнышко…
Говорю, а сам смотрю на неё, дурак дураком, не зная, что делать. А она, зажмурившись изо всех сил, трясёт над головой писклявым колокольчиком, и это так похоже на сон, что, желая проснуться и её разбудить, тыкаюсь неуклюже губами в её губы…
- Тима! – кидается она на шею. – Ты ведь вернулся? Это ведь ты? Я так рада!!!
Сон не кончается, плавно перерастая в бред – Ольга, недоступная и неприступная Ольга, для меня – Александровна, вдруг целует меня и хохочет, как безумная, и слёзы блестят на её щеках…
И колокольчик из последних сил о чём-то рассказывает, выворачивая меня наизнанку своим таким радостно дурацким звоном, выпуская что-то из меня…
- Оля, а мы где?
- Мы? – растерянно оглядывается, утирая слёзы. – Где-то здесь…
- А это где?
- Господи, Тима! Какая разница!
В самом деле – какая? И на стене дома у Ольги за спиной проступает из ниоткуда надпись: "Оля плюс Тима равно любовь".
"Равно"! – и никаких полустёртых букв.
- А где все-все-все? – спрашиваю, сам понимая, что делаю глупость.
- Я тебя сейчас ударю куда-нибудь сильно! – отстраняется на миг, но тут же снова вешается мне на шею самым чудесным грузом, пряча заплаканное лицо. – У меня, наверное, тушь потекла… Я сейчас такая… Такая… Как поросёнок, короче!
А сама поднимает глаза – и смотрит, смотрит, смотрит. И я – смотрюсь, смотрюсь, смотрюсь…
- Я так рада, Тима…
- А я-то…
- А где ты был, пока тебя не было?
- Где-то здесь, - пожимаю плечами, понимаю, что не помню, не знаю, что ответить.
- А это где – где-то здесь? Далеко?
Разговор двух сумасшедших. Мне-то простительно, но Оленька, похоже, тоже – того… Так мне радоваться - после того как отнюдь не рада была мне прежде…
- Ты больше не уйдёшь?
- Нет, - отвечаю. – А если что – позвонишь в этот колокольчик, и всё станет на свои места.
Как хочется верить, как хочется, чтобы этот сон не кончался. И сквозь потекшую тушь на её лице читаю невозможное слово: "Люблю", - и не знаю, кому принадлежит это слово – ей ли мне?
"Люблю…"
Мне не надо других книг, кроме тебя…
***
Сначала пропали камуфляжи на входе.
Потом число сотрудников резко сократилось до узкого круга фанатиков (принципом естественного отбора была всё та же пульсация болезненного маяка в глазах: я – цель! я – цель! я…).
Потом появился холодильник – тот самый – для хранения документации.
Потом накатили толпы, они же – волны, проверяющих ото всех, какие только есть, хоть сколько-нибудь силовых структур. Структуры откровенно криминальные пока не совались, памятуя о не так давно канувших в лету камуфляжах у крыльца, но, судя по всё чаще заинтересованно замедлявшим у подъезда ход иномаркам, их явление было не за горами.
Проект "Собор" вошёл в стадию воздействующих проникновений – репетиции, примерки и пристрелки как-то незаметно кончились…
А комиссии продолжались. Доходило до смешного (того самого, от которого до глупого – один шаг) – дважды приходилось дурными голосами изображать знаменитую когда-то "Belle". Звезданутые погоны сухо поблагодарили и удалились, непонятно чем довольные. На шум знакомой фонограммы забрёл как-то седой и старый Тимур Ведерников – тот самый, из "Грассмейстера", что дублировал Петкуна (был во втором составе) в русской постановке мюзикла. От души посмеялся, на пару с обнаружившим где-то гитару и умение на ней играть Костей-Костей-оглы побренчали для души и для компании что-то из бардов и из репертуара самих "грассмейстеров". В конце концов, Тимур ухромал по-квазимодьи, зазывая всю шайку-лейку на очередную Грушу, пообещав, что снова будет лабать с Козловским старые добрые "Нам хватит", "Полный вперёд", "Акулу"…
- А ведь и впрямь скоро Груша, - мечтательно закатил чуть разбавленные коньяком светлы очи Костя. – Лето ведь на дворе. На Волгу бы…
- В надлежащую волну тебя, - буркнул Тима, только что вернувшийся из очередного проникновения. – Песенки они тут поют…
Оля всё внимательнее и – теплее, что ли? - смотрела на Тиму. Костя мечтал о Груше. Дима читал газеты. Сева рисовал квазимод.
Смеркалось…
***
Газеты, TV, радио, Сеть вдруг бабахнули перестрелками на границе с Кореей. Потом что-то американское потонуло в Персидском заливе. Потом и вовсе развед-спутники на орбите, неведомо какими силами направляемые, умудрились столкнуться. Наш – и потенциального противника…
- Неведомо какими силами! – хмыкнул Дима-аналитик. И пошутил: - Знаем мы эти силы – хаотические векторы влияния на информосферу… Сами же и производим.
Он пошутил, но кто-то услышал – не иначе, жучки с тараканами. А от тех уже пошло-поехало. Не зря же разнообразные комиссии регулярно посещали ЛиЦе – кто-то из бесчисленных ребят с невыразительными лицами профессиональных статуй или наоборот – из живчиков-энтузиастов - и заразил здание "насекомыми".
Потом были "маски-шоу" – всё по правилам. Камуфляжи с автоматами и в чулках на неперетруженных наличием мозгов головах, санкционированный мордобой, мат-перемат, "всем лежать – бояться!", наручники… Сашу чуть в решето не превратили от избытка энтузиазма, когда он шестерых осназовцев разложил аккуратными штабелями и клятвенно пообещал остальных вообще поубивать… Обошлось.
- Отставить! – объявился командующий развесёлым этим карнавалом. Потом, сверившись с какими-то ориентировками, тыкнул указующим перстом в белого, как его халат, Сергей Сергеича, малость контуженного общением с одним из шоу-ментов, Костю и спокойного, как якудза какая-нибудь, Диму (аналитик как раз был одет в кимоно, правда, каких-то особенно ядовито-радостных оттенков). – Вы трое пойдёте со мной. Остальным – очистить помещение и ждать повестки.
Вот тебе и лето, вот тебе и Груша. И Собор тебе япона матери вот…
***
- В общем так, - трясущимися от волнений и переживаний руками пытаясь засунуть сигарету не в нос, а куда положено, констатировал Константин, когда через пару дней все снова были в сборе (отчасти помогло неведомое руководство нашего экстравагантного аналитика с отсутствующим видом листающего сейчас газеты). – Центр приказал долго жить.
- А нам-то что? – пожимаю недоумённо плечами, ловя с удивлением противно сочувственные взгляды Кости и наряженного как для бразильского маскарада Димы.
- Наш Центр, - давясь дымом, уточнил для особо понятливых наш любимый очкарик. – Литературный который.
- Всё утрясется, - отвлечённо улыбнулся Дима. – Они там что-то не так поняли, решили, будто мы не в ту степь забрались. Я им всё объясню, по полочкам разложу – через полгода сами будут умолять, чтобы возобновили работу.
- Полгода? – мне как обухом по любимой мозоли. – Да если сейчас на полпути остановить "Собор"… Это же… Чревато!
- Тебя, Тима, - мягко так, как душевно больному из буйных, втирает Костя, - это не должно волновать.
- Да как это может меня не волновать? – волнуюсь я.
- Тебя это не будет волновать, Тима, - виновато вздыхает Сергей Сергеич, что-то там утирая под глазами рукавом привычного белого халата. – Тебя выводят из проекта. Совсем.
- То есть?..
Вскидывается странно молчаливый Саша. Хмурится Сева, впервые на моей памяти сминая собственный набросок (это при его-то трепетном отношении к проявлениям собственной гениальности!). Костя напускает дымовую завесу. Дима выдёргивает откуда-то из своего чумового наряда перо. Ольга смотрит, будто на ногах у меня белые тапочки, а сам я в деревянном макинтоше. Прочие ЛиЦеисты ("целюлисты", как говорит Саша) переглядываются.
- Да в чём проблема-то?
- Державе не нужен Главный Герой всех на свете книг. Пока не нужен. Сейчас им важнее капитан, уж не знаю из какой ты, спецслужбы. Помнишь, я говорил, что тебя приказано "вылечить"? На этот раз это приказано официально и обязательно к исполнению. Обжалованию не подлежит. В случае противодействия или ещё какого саботажа – всех ждут последствия… Прикрыли нашу самодеятельность.
Потом Сергеич с видом заранее повесившегося Иуды поманил меня пальцем, а в лаборатории уже ждала бригада белохалатников и увесистая папка с надписью "Личное дело" на обложке и моей фотографией на первом развороте – в капитанских погонах бог весть какого подразделения…
Потом был провал – как при "проникновении". До того самого дня, когда Ольга зазвонила в колокольчик.
А вокруг – Лес. И Зачарованное Место сбивает с толку количеством растущих в нём деревьев. И в голове моей – опилки! Да-да-да! А в груди – пойманная птица. А рядом – заплаканная Ольга… Оля… Оленька…
И – колокола Нотр-Дамма. Колокольчики…
4.
- Американцы опережают вас на два шага! – сердито меряя помещение шагами, заявил искристый пиджак от конторы, выделившей нам камуфляжи для занавесок у входа. – Если бы вы ознакомились с их рабочими проектами…
Дима-аналитик, не отрываясь от своего нот-бука, вытянул шуйцу и начал загибать пальцы.
- "Человек-невидимка" – раз. "Машина времени" – два. "Властелин мира" – три. Они там помешались на Уэллсе, который Герберт, и на Верне, который Жуль. В настоящее время усиленно читают Брэдбери и Азимова. Проект "Фундаментейшн" в стадии разработки…
Искры на пиджаке с каждым новым сообщением аналитика тускнели, как звёзды в предрассветном небе.
- Откуда? – беззвучно, но весьма выразительно шевельнул пиджак пересохшими губами.
Костя поспешил успокоить шокированное начальство, поведав без подробностей о существовании своих источников информации у нашего аналитического отдела – Интернет, например. Светить участие в нас Диминого руководства, предоставившего засекреченные сведения ещё трое суток назад, не было смысла, к тому же это сулило межведомственные затяжные разборки, чреватые новым закрытием с трудом возрождённого Центра.
- И что вы собираетесь противопоставить потенциальному противнику? – неожиданно разродился истерикой пиджак. – Медведей плюшевых?! Звонарей горбатых?! Я вас спрашиваю!
Знал бы он, до какой степени он не первый в этом вопросе.
На меня высокий гость старательно не смотрит, потому преспокойно убираюсь в репетиционную. Ну их, начальников этих бесчисленных, имя которым не иначе – Легион.
И после смерти я останусь в дураках –
Я душу дьяволу отдам за просто так…
- Привет, Пух!
- Привет, Кристофер Робин!
Я уже привык к его появлениям и вполне спокоен за свою неокрепшую детскую психику. У почти всех детей есть воображаемые друзья – Карлсон, Вредный Фред, Винни-Пух, Питер Пэн, Оле Лукойе всякое, Пушистики из чулана…
У меня, как человека практически, не побоюсь этого нехорошего слова, взрослого – Кристофер Робин. Маленький мальчик с очаровательным, едва заметным английским акцентом и игрушечным ружьём – на случай дождя.
- Как дела, Пух?
Следующий шаг я делаю уже по Лесу.
***
- И кто его будет искать? – возмущается Костя безответственным поведением ведущего сотрудника. – Опять горшочки с мёдом?
- Да объявится он, - успокаивает начальника Саша. – Без него начнём.
Сергей Сергеич заряжает "саркофаги", вкалывает проникантам "типографскую краску". Провал.
- Меня тоже, - проводив последнего, закатывает рукава Костя. С сожалением выкладывает из кармана пачку сигарет, забирается в "саркофаг".
Химик равнодушно-согласно пожимает плечами.
- Как скажешь. Что – увидеть Париж и умереть?
- По дереву постучи! – злится Константин, своего папы сын.
- Тут только металл и пластик кругом, - беспомощно разводит руками Сергеич.
Вздохнув, Костя подставляет лоб. Получив щелчок, удовлетворённый, ныряет в нутро аппарата, напевая на отвратительном французском что-то про то, как же это тяжело – быть священником и любить женщину…
Провал.
Бормоча что-то себе под нос, Сергеич усаживается перед дисплеями контроля. Подумав, извлекает из оставленной Костей пачки сигарету, прикуривает, без всякого удовольствия затягивается. Валит дым.
Люди буквально горят на работе.
***
- Слыхал, американцы в компьютерные программы начали проникать!
- Ну и дураки, - равнодушен к новости собеседник. – Там же внутри одни цифири и ограниченный набор действий. If-Then-Else сплошное. Не уму, не сердцу… В книгах интереснее.
***
- Видишь ли, Оленька, - разжёвывая уже вторую за сегодня авторучку, объяснял Дима. – Американцы, отказавшись от идеи влияния через информаторий – без Главного Героя, на которого у нас фактически монополия, благодаря какому-то срыву в эксперименте с Тимой, у них никаких шансов, - подошли напрямую к использованию внутреннего потенциала информопространства. Не влиять, но использовать – вот их девиз на данный момент.
- Это как?
- Представь себе суммарный тираж "Машины времени" Уэллса, плюс всех произведений – книги, фильмы, картинки-иллюстрации всякие, - созданных на основе и под влиянием. Оценила степень воздействия на реальность?
Ольга сглотнула и кивнула.
- А теперь представь потребителя данной информации. Всякие фанаты допотопной фантастики, скучающие люди в поезде, прочая публика, знакомая с буквами… А ведь среди этих миллионов есть учёные, самородки всякие, кулибины, не допитые ещё до зелёных чертей. Автор-то не знает, как создать машину времени – и ни чертежей, ни принципа действия в книге нет. А все эти великие умы и дилетанты, гении и юные техники, суммируя свои знания, впечатления и свежие взгляды на мир – они СОЗДАЮТ машину времени. Она есть, есть принципы её работы – возможно даже в нескольких, существенно отличных друг от друга вариантах. Чертежи есть готовые! Лежат себе спокойно в верхнем ящике стола героя литературного произведения. Их прониканты в перспективе добираются до них ТАМ, внутри информатория – и выносят сюда. В коробке из-под ксерокса, так сказать…
- Ага, а с ними способы влияния на материю посредством словесных формул, раскрытые на нужной странице волшебные книги, левитация, антигравитация, - улыбается Ольга. Сказать: "Не морочь мне голову, Дима", - она не успевает.
- Именно! – подрывается гений анализа, разбрасывая по стенам тысячу солнечных зайчиков своим новым нарядом. – Они уже не думают влиять! Они хотят – и будут! - использовать! Практически без усилий – не надо годами учить всяких физиков, химиков, инженериков, тратиться на многомиллионные исследования. Проник – и вынес, то, что ещё никто не создал, кроме бредящего сказочника! Потребители!
- И Главный Герой им не нужен…
- Им дилеры нужны. И брокеры. А главные герои – зачем?
Ольга уходит. Дима провожает её бормотанием на тему "Знаю я, кому тут нужен Главный Герой" и возвращается к своим газетам. Анализ, анализ и ещё раз анализ – авось создадим машину времени раньше нации потребителей.
***
Понятное дело, поимкой одного маньяка дело не кончилось. Несанкционированное влияние продолжалось, и американцы были тут вовсе не при чём. Про них-то нам всё известно. А параллельное влияние продолжало нарастать.
"Выход" снова и снова сопровождался кровавыми отпечатками на полу. Правда на этот раз опилок не было – какие у Квазимодо опилки? Одна кровь. Красная.
- А чего ж ты хотел? – сочувствовал, как мог, Главному Герою Саша, тоже проходивший через это, но воспринимавший на порядок легче. – У старины Гюго всё, как у Шекспира – герои все без исключений либо злодеи, либо безумцы, либо просто дураки.
- Я который? – хрипя, поинтересовался Тима – под ногами ему всё ещё мерещились липкие алые пятна.
Саша почесал за ухом – сначала у себя, потом у Тимы – расчищая место для лапши.
- Ты, квазимодо несчастное, всё сразу. И злодей, и безумец, и просто дурак. Читать надо источники – как твой звонарь младшего Фролло головой о стену… - Саша причмокнул даже. – Мозги во все стороны – бр-р!
- Привет, мальчики! – впорхнула в "усыпальницу" Ольга.
- Вот Эсмеральда, например, - кивнув Ольге, продолжал Саша. – Просто дурочка. Сорока безмозглая, на блестящее падкая. Шпоры, прочая портупея…
Ольга напряглась – даже на спине, которой она стояла к коллегам, у неё проступило, что называется, выражение.
- И никаких тебе положительных героев! – поставил окончательный диагноз Саша. – Сплошной негатив толкаем в бренный, но пока ещё читающий мир.
- Зато… - обернулась к хулителю Эсмеральды злая до слёз Ольга. – Зато у неё сердце большое!
- А ты спрашивал, кто у нас Эсмеральда! – усмехнулся толстокожий Саша, хлопая Тимофея по плечу.
- Ничего я не спрашивал, - пунцовый от смущения Тима пробкой вылетел из лаборатории. А перед глазами – кровь…
Почему выбрали "Собор Парижской Богоматери" и впрямь удивило задействованных проникантов. Севе, тому до мольберта – дай только поизощряться в изображении обитателей Двора Чудес. В Квазимодо ре-аниматор так и вовсе был влюблён. А вот прочие оставались в возмущённом неведении. Аналитики во главе с меняющим косоворотки на кимоно и ядовитых оттенков фраки на нарядные мундиры шотландских гвардейцев с декольте до самого килта Димой втирали про лечение подобного подобным.
- Но ведь параллельное воздействие продолжается? Разве нет?
Аналитики пожимали плечами, разводили руками, закатывали глаза и просто отмахивались.
- Костя, - уговаривал Тима, пробившись сквозь плотную дымовую завесу в берлогу задёрганного недисциплинированными подчиненными начальника. – Если параллель возникла во время работы над "Девятнадцатой главой", может, имеет смысл вернуться туда? Хоть одно проникновение, Костя! Только чтобы не я сам, а как положено – "типа-краску" в вену, "саркофаг"…
- Я отлично знаю твоё отношение к плюшевой компании, Тима, но у нас есть утверждённый на самом верху план, от которого…
- Но ведь влияние идёт оттуда! Из Леса!
***
- Привет, Кристофер Робин…
- Привет, Пух! – обрадовался Кристофер Робин, не отрывая голову от подушки и не высовываясь из-под одеяла.
- Как ты тут? – спрашиваю, аккуратно прикрывая за собой дверь. С той стороны бушует настоящий ураган, за которым не разобрать, который сейчас час, а потому мой животик постоянно одолевает непреодолимое чувство, что неплохо было бы немного подкрепиться.
- Я тут вот, - вздыхает Кристофер Робин, укрытый одеялом так, что и не разберёшь сразу, он это или кто-то другой. – Апч-хи!
- Будь здоров, - желаю ему, усаживаясь в кресло поближе к камину. – Ах да! – вспоминаю. – Совсем забыл! Я же хотел принести тебе горшочек с мёдом!
- Спасибо, Пух, - сказал из-под одеяла голос Кристофера Робина.
- Но пока я нёс тебе горшочек с мёдом, мёд где-то по дороге отстал… Наверное. Но он обязательно будет здесь! Если не заблудится, конечно. И потом, ты знаешь, эти Слонопотамы – в это время года и особенно сегодня, они такие падкие…
- Ах ты, глупенький мой мишка, - говорит кто-то из-под одеяла, под которым вовсе не видно Кристофера Робина.
Не то чтобы такой присидчивый и вообразительный медвежонок как я боялся кого-то под одеялом, но что-то подсказывало мне, что что-то не так как обычно.
- Кристофер Робин, - спрашиваю я осторожно. – А почему у тебя такое большое одеяло?
- А это чтобы меня не было видно, глупенький мой медвежонок.
- А почему у тебя под одеялом такой странный голос?
- А это чтобы… А это чтобы… А это чтобы…
***
- Тима! Тима! Тимофей, твою мать!
Перед глазами – туман. В голове – дым. Или наоборот. Перед головой – дым, а в глазах – туман. А на глазах – очки. А за очками – Костя ибн-Костя и все-все-все в полном составе, кроме аналитиков.
- Ты как? – приподнимает меня над грешной землёй Саша и встряхивает для верности так, что из меня чуть опилки не посыпались.
В голове, в животе, в груди – пусто. И – дым с туманом. Что-то мычу в ответ на общие сочувственные взгляды и немые вопросы.
А потом вижу его. За спиной толпящихся лицеистов он почти невидим, незаметен, призрачен – маленький мальчик в коротких штанишках на синих помочах, в курточке, в пробковом шлеме. Но если он – здесь – то кто же там, под одеялом?..
- Я буду ждать тебя, Пух! – говорит он мне. Здесь. Сейчас.
- Тебе уже сто лет, Кристофер Робин?
- Не знаю, - улыбается он. – Наверное.
Улыбается. Уходит.
Невидимый, незаметный, призрачный…
Но я знаю – он ждёт. И знаю где. И аналитики тоже уже знают.
***
Источником несанкционированного влияния, как и ожидалось, не зловредные американцы и даже не параллельные ведомства.
В двухкомнатной квартире, куда ворвались направляемые лицеистским гением анализа осназовцы в масках с прорезями для глаз, за столом, на котором лежала раскрытая книга…
- Адабият, - догадался Тима, потихоньку приходя в себя после выпрошенного таки у Кости "проникновения", слушая рассказ Димы.
- Адабият, - подтвердил аналитик. – Фрунзе, 1989 год.
За столом над раскрытой книгой сидел слюнявый олигофрен или кто он там, согласно истории болезни – и читал, читал, читал…
- Снова и снова – тот же текст. У него прямо из пола деревья росли, и река текла по полу… Хвоя всюду осыпается, снег лежит в углах… И разорванные в клочья плюшевые игрушки. И – кровь…
Когда "маски-шоу" ворвались в нерукотворный Чудесный Лес, им навстречу полезли оживлённые больным воображением плюшевые, пластмассовые, деревянные монстры…
- Что-то у него там гипертрофировано в лобных долях – прямое воздействие на информаторий без всяких тебе "саркофагов" и уколов… Хотя, чем-то его кололи одно время, а потом подсунули "Винни-Пуха". Был буйный, а тут вдруг успокоился – только читал, читал, читал всё время… За ним санитар присматривал приходящий – пропал без вести как раз за пару дней до появления наших параллельных векторов влияния.
- И что, этого сумасшедшего теперь вместо нас начнут использовать? – с профессиональной ревностью поинтересовался у всезнающего аналитика Тимофей.
- Нет, - качает тот свежепокрашенным в оттенки зелёного хаером. – Один из осназовцев, посообразительнее прочих, должно быть, когда плюшевые чудища начали их теснить, произвёл предупредительный выстрел в голову… И пару контрольных очередей для верности – игрушки никак не желали успокаиваться и покоиться с миром. Ошмётки безумного мозга заспиртовали – теперь исследуют, что осталось. Но пока вся надежда по-прежнему на нас.
- Я – цель, - буркнул Тимофей. Звучало как пароль.
- Я – цель, - повторил Саша.
- Я – цель.
- Я – цель…
На то, что Дима-аналитик сказал "вся надежда на нас", а не "на вас", никто не обратил особого внимания – так и должно быть. Потому что в глазах у Димы – то же:
- Я – цель…
- Как у Шекспира! – радостно подвёл черту Саша. – Или у Гюго! Все мы тут – или злодеи или дураки! Но меня это почему-то радует.
"Злодеев" все лицеисты постарались не расслышать, но на душе невидимые коготки оставляли всё более заметные царапины. А имеем ли право?…
Но у всех в глазах:
- Я – цель!
И пусть кто-то стреляет, палит очередями, провожая взглядом сквозь оптику всевидящих прицелов.
Пусть.
Я – цель!
4 ½.
- Привет, Тимофей!
Странно, но я не помню этого здоровяка, кидающегося ко мне обниматься. Не ответить на его объятия чревато телесными повреждениями различной степени тяжести, поэтому в меру сил отвечаю.
- Ну? Как ты? – вопит.
- Вот, - отвечаю неуверенно. – Так себе.
- А куда ты пропал? Тебя как перевели – и не слуха, не зрения! Мы с ребятами думали, тебя за границу отправили – эдакий Джеймс Бонд.
Успокаиваю его – с детективами мы не работаем. Он же почему-то не успокаивается, а даже наоборот. И очень так внимательно смотрит мне в глаза.
- Ты что, Тима? Не узнаёшь меня?
- Богатым будешь, - шучу, потихоньку начиная тяготиться случайной встречей. – Ну, пока.
А он всё смотрит – затылком чую. И всё кажется, что смотрит сквозь оптику прицела – сейчас пальнёт…
Сворачиваю за угол. Обошлось. "Мы с ребятами думали…" Надо же.
А тут – ещё одна встреча.
- Привет, Пух!
- Привет, Кристофер Робин! – узнаю и радуюсь.
- Ты только ничему не удивляйся, - говорит мальчик. И стреляет мне в лоб из игрушечного своего ружья…
***
- Я не попал?
- Ну, не то, чтобы ты совсем не попал, - задумчиво произносит Евгений Леонов. – Ты не попал в шарик…
***
Встрече с Ольгой, тогда для меня ещё Александровной я не удивился – ведь Кристофер Робин предупредил.
- Привет, Тима, - как-то странно смотрит она на меня, почему-то трогая кончиками пальцев переносицу. – Я так рада, что встретила тебя.
- А я-то! – аж подпрыгиваю на зависть всем Тиграм на свете. Не удивишься тут!
Наверное, у Амура закончились стрелы – но пробковые пули для игрушечного ружья тоже подойдут. Главное, кто стреляет. Я так Ольге и сказал, странным образом избавившись от обычного косноязычия, просыпающегося при встречах с ней.
- Ты нормальный, Тима? – улыбается. Но не насмешливо-сочувственно, а… а… А! Она улыбается мне!
- Это тебе Костя сказал, что я нормальный? Не слушай! Он сам такой же.
Смотрю на часы – и что с того, что на циферблате нет стрелок?
- Самое время немного подкрепиться, - делюсь своими соображениями по поводу времени.
- Самое? – вскидывает брови моя богиня.
- Самое-самое! – киваю часто и много. – Завтрак уже прошёл… Вон он, видишь? Обед мы пропустили, а до ужина ещё…
Она соглашается. А я уже не удивляюсь, обнаружив в кармане пробковую пулю. У Амура есть не только стрелы. А Саша потом будет, видя нас вместе, возмущаться: "Стыдно молодые люди! Мне – стыдно! Как-то я просмотрел начало вашего романа…"
Пусть удивляется. Пробковую пулю я всегда ношу с собой в кармане.
***
Наблюдатель осторожно доводит парочку до кафе. Потом – до Парка Победы Революции. Потом – до входа в здание, где квартирует контора с вполне мирным названием – "Литературный Центр".
У входа воркующих голубков кивком приветствует камуфляж – и продолжает стоять, глядя в светлую даль перед собой. Явно не почитать зашёл и не друзей ждёт – охраняет. Сторожит.
- Интересно, - чешет подбородок неузнанный знакомый Тимофея. – Что это ещё за цитадель зла?
Тот факт, что его даже после демонстрации "корочки" камуфляж не пускает внутрь, и вовсе наводит на мысли.
- Ладно, надо начальству доложить.
Сказано – сделано.
Начальство внимательно выслушало. Начальство вникло. Через пару дней Центр посетила внеочередная комиссия. Сухо похлопали представленной на их суд самодеятельности – и ушли ни с чем, задаваясь сакраментальным: "А чем они, собственно, занимаются?"
Ответа не было, а то, что было – настолько же туманно, насколько накурено было в кабинете очкастого руководителя таинственного Центра.
- У нас всё легально, - заверил этот тёзка своего прямого предка по мужской линии. – Даже пресс-конференции иногда проводим. Приходите как-нибудь… - Взгляд в ежедневник. – Послезавтра в 10 часов.
Костя вообще-то лукавил – на послезавтра планировалась первая и, как он надеялся, последняя пресс-конференция.
- Но чем вы всё-таки занимаетесь?!
- Мы. Читаем. Книги.
А то, что для подобной непыльной работы используют одного из лучших полевых агентов…
- У нас всё согласованно! – уверенно и убедительно звучит сквозь дым. – На самом высоком уровне!
- Даже… - заикаются было проверяющие.
- Бери выше! – не дослушав, говорит, как режет, нахальный очкарик.
С подобными доводами не поспоришь. Уходят, переглядываются. Недоумевают. В затылках чешут – не сходить ли в библиотеку?
***
Что-то было не так, но Тимофей никак не мог сообразить, что именно. Саша тоже подозрительно как-то осматривался, словно ждал подвоха, и вдруг пихнул товарища локтем. Чувство локтя приятно оторвало Тимофея от недоумённого созерцания окружающей обстановки.
- Он не курит! – страшным шёпотом, слышным, наверное, даже в далёком Гондурасе, вымолвил Саша, заметив, что собеседник обратил на него внимание. – Он не курит!
Повисла абсолютно бездымная пауза.
Костя Костин сын сидел за своим столом – и не курил!
- Заболел, начальник? – посочувствовал Тима.
- Чья работа? – пропела в ответ нечеловеческая злоба. Вслед за вопросом в парочку полетела сигаретная пачка. Полная.
- Мадэ ин… - начал было, поймав летящий ему в голову снаряд, читать Саша.
Очки по ту сторону стола вспыхнули взбешёнными сверхновыми.
- Я спрашиваю, кто это сделал! – противно привизгивая, возопил несчастный руководитель.
Тимофей попятился, с тревогой оглядывая прочих присутствующих. О поле, поле, кто тебя усеет…
- Так это… - потупился виновато Саша. – Экспериментальный образец… На вот, утешься.
И протягивает начальнику сигареты. Другие, не те, что икрой метал в подчиненных секунды назад Константин.
- Эти-то уж точно без всякой химии, - шмыгнул носом Саша.
А директор, забыв о присутствующих, жадно давился "покуретками", сунув впопыхах в разинутый свой начальственный зев сразу три, и не зная теперь, какую же первой зажечь.
- Вот что с людями делает любовь, - увлекая Тимофея прочь, улыбался мечтательно Саша, жмурясь, что твой довольный жизнью кот на солнышке.
- А что случилось-то? – спросил у коллеги Тимофей, продолжая недоумевать по поводу.
- А! – отмахнулся тот. – Пробный образец…
В протянутой Сашей сигаретной пачке было что-то не так. Предупреждение Минздрава не просто бросалось в глаза – оно в бога-душу-мать…
О внезапном банкротстве крупнейшего производителя солидных табачных изделий для солидных людей СМИ запоздало заверещали только через неделю. "В связи с отсутствием спроса" – писали осторожно газеты.
- Минздрав, он предупреждает, - хмыкнул Саша, протягивая Тиме на выбор дюжину пачек самых распространённых сигарет. – С какой начнём?
Сергей Сергеич уже готовил "саркофаг". С Севиных эскизов смотрело нечто недоступное людям, далёким от изобразительного искусства.
- А может все сразу? – заикнулся Тима.
- Директора нам погубить хочешь? – взвился, тронутый жестокостью товарища Саша. - Чем он тогда дышать будет, если лишить его сигарет вообще и сразу всех? Выхлопными газами?
- Да у него и машины-то нет…
- Вот эту! – ткнул наугад пальцем Саша. Сева тут же выбрал соответствующее "квазимодо". – Давай, Минздрав, предупреждай…
Улыбался Дима-аналитик, прокручивая в голове схему "проникновений" в дензнаки США и Европы. Тиражи там точно не хилые. Плюс виртуальная масса на счетах. Плюс многое-многое другое… С какой начнём?
5.
Душу, грубо смяв, обломав всё, по чьему-то мнению лишнее, впихнули в уродливый сосуд чудовищного тела.
Но душа, забыв про горб и хромоту, плясала и пела на каменных страницах удивительной книги, тревожа низкое небо чистым звоном разнокалиберных колоколов. И не стены и башни, не коридоры и анфилады – строки, певучие рифмы, невозможный ритм и скрытый смысл вздымаются к небесному своду, возвышаясь над городом.
Хмурый взгляд провожает душу, данную ему в наказание, в испытание. Выдержу, - молчит тяжёлый, каменный взгляд холодного разума. А душа колокольным звоном впивается в небо – словно жадным поцелуем, словно жгучим признанием в постыдной плотской любви…
Разум холоден – как гранит и мрамор страниц вмещающей его великой книги, где каждый камень – знак, символ, мысль. Душе не место здесь – но, видно, такова воля Его…
Хрупкое, неопытное сердце бьётся в диком танце на площади у подножия каменной книги. Сердце, готовое вспыхнуть, сгореть, отдавая тепло и свет без остатка. И яркий наряд не скрывает – подчёркивает юную прелесть огромного сердца.
Великий зодчий – что в твоём твореньи и вокруг? Какие знания и чувства в этих стенах и башнях?
Всё, - устало отвечает Зодчий. И камень кажется беззащитной перед временем страницей, усеянной чередой букв, складывающихся в слова, образующие фразы, несущие смысл…
Душа поёт колоколом.
Разум хмурится за бронёй сутаны.
Сердце сгорает в огненном танце…
***
Лес может быть и каменным. Бумагу делают из дерева, но ведь первые страницы были каменными. Литература не убила – продлила жизнь архитектуре. И слова образуют арки и портики, пронзают небо изящными шпилями или подпирают тяжеловесными сводами…
В голове моей опилки
Вместе с каменною крошкой
И весёлые вопилки
Тяжелеют понемножку…
- Ты чего, Тима?
- Сам ты чего, Сева! – огрызаюсь. – Что это за художества?!
- Это - Квазимодо! – принимает наш художник позу оскорблённого самолюбия. – Ты, то есть…
Под ногами хромого чудовища – россыпь окровавленных опилок. Словно на арене цирка, о которую совсем недавно ударился свалившийся из-под самого купола воздушный гимнаст. А потом ещё дикие звери на радость восхищённой публике порвали в клочья пытавшегося спасти представление дрессировщика. Клоуна убивали уже сами зрители…
- Опилки зачем, Сева? – вопрошаю у самолюбия.
- Всё, Тима, - заявляет оно. – С детством пора прощаться. "Собор" это вам не какая-нибудь "Девятнадцатая глава" плюшевая – там страсти человеческие!
- Где ты слов таких набрался-то…
Маленький мальчик, утирая слёзы, убегает в Чудесный Лес, где нет каменных зданий-монстров и чудовищ из плоти и крови. Там, под зелёным сводом – Детство.
А здесь – страницы стали камнем,
Взгляд – кремнем.
Соприкоснулись – искра.
Ещё раз – пламя…
Колокола разбили небо
Пеньем –
В осколки, в брызги,
На мгновенья…
И время вышло – ждёт за дверью.
5 ¼.
- До нас дошли слухи, Константин Константинович, что ваш Центр имел дело с – как бы это удачнее выразиться? – антиобщественными, более того – противоправными, даже хуже – откровенно преступными элементами!
Костя задумчиво дымил, разглядывая вежливого до тошноты душевной гостя и его квадратных в любом сечении сопровождающих, подпирающих сейчас дверь. Посетитель, по правде если говорить, ничем не отличался от любезного Игоря Владимировича, которого изволил называть откровенно преступным элементом. Словно с одного станка сошли. Сопровождающих так и вовсе в одной форме отливали.
Гость мягко намекал на неприятности в перспективе, отчётливо давая понять, что не против был бы узнать, в чём, собственно, было выражено взаимодействие с обозначенными им антиобщественными элементами.
- Что они хотели? – в который уже раз повторил гость.
- Я не пойму, чего вы от меня хотите, - в такой же раз вздохнул Костя. Не отвечать же, что обозначенные посетителем элементы получили своё, причём, по полной. – Мы тут книги читаем – не больше.
- А как же воздействие? – заикнулся визитёр.
- А как вы себе его представляете? – искренне удивился директор Центра, каким-то новым взглядом глядя на всё ещё лежащую в развернутом виде на столе "ксиву" гостя. Тираж – 1 экз. Содержание – предельно понятное. Круг читателей… А если попробовать?
- В общем, так! – взял быка за то, за что его берут в нужный момент, гость, пряча удостоверение в карман. – Руководство требует подробного отчёта в письменном виде!
- Прошу прощения, конечно, но какое отношение ваше руководство имеет к нашему Центру?
Место "ксивы" на столе заняла другая бумажка. "Свято место… – подумал про своё рабочее Костя. – Чтоб ему пусто было".
- Ваше, - подчеркнул посетитель, - руководство любезно позволило моему руководству затребовать у вас такой отчёт. Я зайду завтра в это же время.
- А в какое место? – бросил уже в спину безвременно покидающему его гостю Константин.
- В это же! – ответил тот, не оборачиваясь, и скрылся за дверью.
Выйдя следом, Костя неторопливо снял с двери табличку с надписью "Директор", предварительно убедившись, что посетитель удалился, прошёл мимо пары дверей и повесил её на третьей.
- Давно пора переехать из того кабинета. Аура у него какая-то…
Очень хотелось поймать неприятного гостя на слове, заставив бесцельно ждать в том же месте. В то же время…
- А время уходит! – напевал себе под нос Костя, перетаскивая любимое кресло на новое место.
5 ½.
Мысли тяжёлыми булыжниками ворочаются в огромной уродливой башке. Словно громадные жернова чудовищной мельницы – а вместо ветра, воды или, на худой конец, каторжника или вола, обречённого вращать их непомерную тяжесть – хрупкая девочка, вся – одно единственное сердце, облачённая в слепяще-яркий наряд, бросающий вызов солнцу, небу – и Тому, кто выше… Если бы не она – танцующая бабочка на площади перед каменной громадиной собора, - камни неповоротливых мыслей застыли бы навсегда в уродливой голове пугающего звонаря.
- Согласись, горбун, она прелестна, - произнёс некто, оказавшийся худосочным хлыщом со взглядом голодным и светлым, с головой выдающим поэта, не обременённого заказами на свой высокий труд.
Тяжеленный камень случайной думы всей тяжестью рушится вниз – на увечную и без того ногу. Боль тупой волной взвивается ввысь – как же тяжело самому ворочать огромные булыжники неподъёмных мыслей! Вот эта – кто она была, случайная гостья рыжеволосого недоразумения, видно, в насмешку именуемого головой? Ах, это было одно всего лишь слово – поэт…
А глаза – голодные и светлые – смотрят так, будто способны заметить движение немногочисленных и тяжеловесных дум в этой редкого безобразия башке.
С трудом разомкнув непривычный к подобным упражнениям рот, страхолюдный звонарь облизал сухие от напряжения губы, и, глядя прямо в свет и голод поэтического взора, проскрипел ржавым воротом над заброшенным колодцем:
- В голове моей опилки…
Да-да-да…
Но хрипелки и вопилки,
И ещё эти… забыл, как их?
Сочиняю я неплохо
Иногда…
Вспотев от затраченных невероятных усилий, горбун утёр лоб, зыркнул ещё раз на способного похвастаться благородной бледностью лица собеседника – и скрылся у того из виду, неожиданно резво для своего несуразного тела взбежав по лестнице, ведущей наверх, к звоннице.
- Да ты, приятель, поэт! – восхитился вслед обезьяной ускакавшему хромому звонарю поэт. – Не будь я Гренгуар, но твоим рифмам позавидуют многие нынешние снобы, мнящие себя стихоплётами! – И крикнул как мог громко, хотя собеседник давно уже исчез из поля зрения: - И я в числе этих завистников, дружище!
Ему никто не ответил, да и не ждал Гренгуар ответа – голодный поэт был из той породы людей, которым не обязательно выслушивать мнение собеседников. Просто он и впрямь завидовал чудовищу, тревожащему сейчас небо Парижа колокольным звоном, сквозь который слышалось лязгающее:
- Хрипелки… рычалки… бубнелки… эти, как их?.. молчалки… Иногда!
- Это хорошо, что лишь иногда, приятель, - усмехнулся Гренгуар, отправляясь на поиски хлеба насущного – желудок, пустой второй день подряд, забыв напрочь о пище духовной, требовал чего-нибудь более существенного. – Если бы ты оглашал свои творения часто, они уже не были бы столь оригинальны. Храни жемчужину этой тайны под покровом своего уродства и лишь иногда – иногда! – поражай случайного, как я сегодня, слушателя чудесными перлами… Хотя нынче я предпочёл бы перловку перлам, каравай - карбункулу, и мясо – аметистам.
Над головою пело небо, насквозь пронизано бедою. На площади плясало сердце, до края полное любовью. Холодный разум, клинку подобный, взирал на сердце… А небо пело.
***
- Туда я больше не ездец! – буквально вываливаясь из "саркофага", заявил Тима. – Я же так с ума свихнусь окончательно!
- Что-то запомнил? – деловито осведомился Дима, всем видом своим отражая желание сей же час что-нибудь заанализировать до дыр.
Тимофей задумался (неповоротливо-тяжёлые глыбы мыслей…), подёргал себя за мочку правого уха для верности…
- Нет. Адабият! Провал полный, как обычно.
- А чего тогда паникуешь? – хлопнуло по плечу Сашей. – Пошли, плюшевый, по пиву, потом по морде Косте Костину сыну – за подобные гнусные по сути проекты, а потом по девочкам…
Соседний "саркофаг" не вовремя явил миру Ольгу. Может, в другой обстановке Тима и задумался бы по крайней мере над по пиву и по морде, а так…
- А ты спрашивал, кто Эсмеральда, - деланно вздохнул Саша, попутно рисуя на лице деятельное раскаянье. – Вся секретность коню под хвост!
- Коню? – изумился Дима, поглаживая гриву бахромы на рукаве своего в остальном солидного пиджака. – Почему коню?
- А ты видел, что у коня под хвостом? – последовал резонный ответ.
Тима не прислушивался к бреду товарищей по партии, у него перед глазами плясало сердце – хрупкая бабочка, готовая сгореть в пламени любви…
- Ты чего, Тима? – Ольга смотрела испуганно ("Конечно, - с грохотом перекатывались камни в голове. – На такого-то урода…").
- Ничего, Оленька… Ничего, - губы не слушались, словно отвыкли за долгие годы молчания от произнесения слов. – Всё хорошо.
Саша с Димой подозрительно молчали. Как вскоре оказалось – попросту успели по-английски выскользнуть из лаборатории, утащив за собой беспомощно противящегося подобному произволу Сергеича, изъявлявшего молчаливое желание "контролировать процесс". Этим двоим его желания были по барабану мелкой дробью.
А Тима всё молчал и смотрел, смотрел, смотрел на немного уже рассерженную пристальностью его безмолвного внимания Ольгу.
А потом из-за двери громыхнуло на всю мощь гребенщиковское: "… что я могу называть тебя Эсмеральдой и больше не чувствовать себя духовно пустым". Саша-подлец постарался – помешан просто на "Аквариуме".
Строчку "В чём дело, Эсмеральда, неужели ты до сих пор здесь?" записанный на диске Борис Борисович пел уже хором с Сашей, Димой и робко поддерживающим их Сергей Сергеичем.
- Дураки, - улыбнулся Тимофей. В голове снова были милые сердцу опилки – и никакой тяжести. И ожившее сердце невозможно ласково улыбалось в ответ.
***
- Это война, - спокойно так объявил Дима, швыряя на стол начальнику кипу свежих газет.
- Какая война? – ахнул Костя, перепугано косясь на стопку прессы и пряча руки под стол, словно опасаясь, что бумажный монстр сейчас бросится грызть его за всё, что попадётся, из выступающих частей тела. – Мы же вроде работаем как раз на противоположный результат. Мир там во всём мире и окрестностях, счастливое детство, обеспеченная старость, всем у нас дорога и почёт…
Поддерживая всё больше растекающегося мыслью по древу любимого руководителя, дружно загалдели собранные на совещание подчиненные.
- Газетки прибери, - посоветовал Саша, единственный из всех решившийся бегло ознакомиться с прессой – никаких сообщений о начале крупномасштабных военных действий поверхностный осмотр не выявил. – Конкретизируй.
- Американцы или кто-то ещё, что скорее всего, - начал констатировать Дима, оправляя килт самых ядовитых, всем кобрам на зависть, оттенков и усаживая себя в свободное от чьего-либо ещё присутствия кресло, - действуя отличными от наших методами, стараются достичь каких-то непонятных пока результатов, но явно нехорошего свойства. И всячески стараются нейтрализовать наши векторы влияния. Последние "проникновения" – даже с твоим, Тима, участием, - дают результаты, близкие к абсолютному нулю.
- Это – минус двести семьдесят три по общепринятой шкале, - просветил всех, кто не знал близко старину Кельвина, Саша.
- То есть они нас не просто нейтрализуют, а ещё и полученные ранее результаты, как бы это сказать - аннулируют?
Так и было, если верить аналитикам.
- Так что отныне мы – бойцы невидимого фронта, - обрадовал Дима, через своё загадочное ведомство узнававший подобные новости раньше многих. – Сегодня доставят приказ с тремя нулями секретности на обложке, потом придадут силовое обеспечение – и вперёд, на мины! Начинаем военные действия.
***
Пронзая высь отчаянными воплями про фак и щит, с неба рухнул обиженный на жизнь назгул.
- Знай наших, - сплюнул Леголас. – Кто с мечом к нам придёт…
- Ты это… По-эльфийски базарь, - напомнил Фродо, проверяя наличие Кольца. – Про русский забудь. Здесь вам не там.
Эльф помянул чьих-то родителей и перешёл на язык перворождённых – самая грубая брань теперь запела прекрасной музыкой.
Под землёй что-то тяжко ухнуло, в полумиле впереди образовав извергающую чёрный дым воронку чудовищного диаметра. С запозданием тряхнуло и рядом с лагерем Хранителей.
- Они что – ядерное оружие здесь испытывают? – вскинулся гондорец Боромир.
- Нет, это они с Барлогом заключили пакт о сотрудничестве в военное время, - вздохнул устало Гэндальф. После встал, поймал в клочковатой бороде что-то неприятное, с гневом отбросил – и направился к воронке, воинственно помахивая посохом.
Остальные провожали мага сочувственными и понимающими взглядами – похоже, Белым ему предстоит стать ещё до Мории…
***
- Точно американцы! – убеждённо орал Саша. – Кто ещё кроме янки додумается использовать эпопею Профессора?
Костя смущённо начал протирать очки – одно время всерьёз строились планы проекта "Хранители". Кто-то сверху когда-то очень давно в крупной газете наткнулся на статью о самых популярных в мире книгах. В тройку лидеров помимо "Винни-Пуха" и Библии входил как раз "Властелин колец"…
- Ложный след, - заявил уверенно Дима-аналитик. – От проникновений в Толкиена уровень воздействия – ноль. Мы потому и направили туда только приданные силы.
Приданные силы – это береты всех мастей, от крапового до бог знает каких ультра- и инфра- оттенков. Лучшие из лучших – сейчас они в роли всяческих эльфов, гномов и прочих хоббитов старались "повлиять". Вотще.
Как это ни странно, но труд Профессора и впрямь не позволял влиять через себя. Текст оставался текстом и ничем более. Для пробы заслали "внутрь" Тиму, но даже он не сумел навлиять оттуда хоть что-нибудь. "Властелин" был сам по себе вектором влияния – и никаких других воздействий не принимал. Потому, верно, и не могли что-либо прибавить к каноническому тексту бесчисленные продолжения, подражания, переработки, экранизации и пр., и др., и т.д., и т.п. Один вектор – и всё. Так – разве что ролевикам раздолье, если кто захочет, вреда одно никакого не будет.
- Но если не Толкиен, - памятуя о всё той же старой статье, предположил Костя и аж взмок. – Остаётся только…
Библия.
- Этого надо было ожидать, - пожал плечами Дима. – Вы ведь тоже с самого начала готовились к проекту "Голгофа"…
- Какому проекту? – нехорошо так, совсем не по-плюшевому, а как-то очень даже горбато, хромо, глухо и немо прищурился Тимофей, кидая взглядом в прижухшего разом начальника.
- А ты что думал, квазимодо тряпочное? – дружески хлопнул по плечу растёкшийся улыбкой Саша. – Чтобы счастье всем даром, никто – обиженным, и всё через "Винни-Пуха" и "Собор Богоматери"? Мать – это хорошо, и умные игрушки тоже неплохо… Но пришла пора взрослеть Герою-то Главному.
- Адабият! – сплюнул Тима. - Проект "Голгофа", говорите? А вы помните, что там на Голгофе было?
Крест там был.
Для всех… Даром... И никто – обиженным.
- Похоже, американцы полезли туда наобум…
- А у вас, значит, всё продуманно и спланировано? Да? С самого начала?
- Не истери, Тима.
***
Стулом – в окно. Сам – следом.
Лес.
- Привет, Пух!
- Привет, Кристофер Робин… Ты ведь знал? С самого начала, да?
Не узнаю его – такого старого мальчика с таким седым насквозь взглядом. Нет, это не Кристофер Робин! Это какой-то Новый Зверь…
- Не плачь, глупенький мой мишка. Я так люблю тебя…
Он говорит это – и тоже плачет. Ребёнок – плачет. Так не должно быть! Не должно…
***
- Вернулся? – ворчит Костя. Он давно уже не курит – Минздрав стал очень убедителен в последнее время.
Утираю слёзы, их остатки – герои не плачут. А я – главный герой.
- А мы уж обыскались, - делится переживаниями ибн-Костя. – Саша там снова с горшками с мёдом химичит – выманивает, значит. Силовики просто по городу бегают.
- Ищут пожарные, ищет милиция, - улыбаюсь неискренне и невесело.
- Во-во, - шмыгает носом Костин сын Константин. – А ты тут.
- А я тут, Костя. Я – цель…
Опускает глаза. Стыдно ему, Кролику несчастному.
- "Голгофа" всё ещё в разработке. Дима обещает, что там всё по-большому, чтобы без промаха, чтобы счастье сразу, даром и для всех… На этой неделе завершаем "Собор", потом ещё с месяц на подготовку, а потом уже…
- Ты хоть сам веришь, Костя? В успех?
Он так и не поднял глаза. Он так и не ответил.
Там, на Голгофе – крест.
Интересно, что нарисует Сева.
***
- Эй! Звонарь! Не слышишь, что ли?
Не слышу – я звонарь. Доверительные беседы с Большой Марией заставят любого забыть о богатстве звуков – как я забыл. Хром, горбат, крив, страшен, а в придачу ещё и глух…
- Здравствуй, Большая Мария!
Бон-н! Жур-р! – радуется встрече огромный колокол. И, счастлив слышать её, малышки Гран-Мари, голосок, заключаю красавицу мою в объятия, чувствуя, как передаётся мне её возбуждённая дрожь.
Взлёт – замираю невесомым духом, взирая с неверной, ненадёжной поверхности колокольного пышного бока на распростёртую внизу бездну – Париж, перетянутый драгоценными портупеями главных улиц, дешёвыми ремешками улочек маленьких, драным вервием и замусоленными нитками переулков… Бесценные броши дворцов чередуются с кляксами и дырами вроде Двора Чудес. И бесценная, правда, местами потёртая, заляпанная жиром, грязью, кровью, перевязь – Сена…
Колокол влечёт меня обратно, чтобы уронить восторженную букашку на пол звонницы. Глухая дрожь сотрясает камень плит, пробирая до того места, где у прочих душа, глухого урода – меня…
5 ¾.
- С ума сошёл, Тима?
Наверное сошёл – не спорю с Костей, даже не пытаюсь. Пусть он спорит со мной.
- Книжек перечитал? Какой, к чёрту, Париж?!
- Тот самый, - говорю, глядя ему прямо в очки, положенные на стол. – Столица Франции, который. Лё капиталь де ла Франс – ву компроне?
Наш Константин берёт гитару и тихим голосом… Нет, наш-то покруче будет – берёт сразу телефонную трубку прямого (интересно, с кем?) аппарата.
- Билеты до Парижа… Я понимаю, но и вы… Да, необходимо и крайне важно! Нет, политического убежища хочу попросить! Конечно, по работе… Да, можете приставить сопровождение – но чтобы не мозолили… Благодарю!
Наполненная благодарностью трубка обрушивается на рычажки с честью выдержавшего это испытание телефона.
- Что ты задумал, Тима?
- Книжек перечитал, - говорю. – Помнишь, у Гюга…
- У Гюги, - поправляет Костин сын.
- У него самого, у Витька, - соглашаюсь. - Как там? "Литература убьёт архитектуру"! Вот!
- Терроризм не по нашей части, – напоминает директор. - Мы больше книги…
Умолкает. Вспоминает. Понимает.
Огромная книга из камня. Стены-страницы, вмещающие в себя века, эпохи, культуры…
- По-моему, достойное окончание проекта "Собор", как думаешь, начальник?
- Как думаю? Да всё больше головой, - светятся озарением малость запотевшие очки директора. – Надо аналитиков подключить…
Мечтательный Костя – это хуже Севы в пароксизме творчества. Этот сейчас таких квазимод наваяет…
Следить, как Константиныч жонглирует телефонными трубками, то и дело бросая куда-то вверх и вдаль просветлённый взгляд – одно удовольствие. Но пройтись по Парку, вытянув с собой Ольгу, и, не делясь идеями, просто помолчать о Париже – удовольствие стократ большее.
- Интересно, видна ли сейчас с Собора Гревская площадь?
- Хочешь посмотреть, как меня будут вешать?
Всем давно известно, кто есть кто – и пусть подкорка воздействует на векторы влияния сколько ей угодно!
- Я им не позволю, Оленька.
В Париж отправляемся через день – с кем там Костя договаривался, и чего это им стоило, лучше не спрашивать. В бой идут одни старики: сам Костя, Сергеич, Сева-художник, Дима-аналитик, Саша, Ольга и я. На всякий пожарный суровые товарищи нас разбили на две группы. Некоторые квадратные плечи и под стать им подбородки в одном с нами самолёте наводят на мысли о том, что родина не обделила своих детей некоторой силовой поддержкой и конвоем в одном флаконе.
Полёт прошёл спокойно, встретились мы в аэропорту, причём в гостиницу как-то не особенно торопились.
- Что делать будем дальше? – спросил Костя, заметив, что квадратные поотстали, придержанные в виду подозрительной своей внешности местными коллегами по профессии.
А меня уже тянет Собор. И не меня одного.
Огромная, совершенная Книга. Каждый камень – целая история, и на каждом – слово "Судьба". По латыни ли, на древне ли греческом… И шелестят неслышно стены-страницы, многократно залистанные до дыр, вшитые и переписанные набело. И поражает воображение фантастическая обложка фасада. И…
Шагаю навстречу удивительной громадине.
Дальше – провал.
Я – цель…
- Где он? - ничему уже не удивляясь, спрашивает Костя.
Небо вздрагивает звоном-гулом, притягивая взгляды к выси.
- Что это? – ахает Ольга.
Чудовищным наваждением скользит меж горгулий на парапете пугающий дух величественного здания-книги – хромоногий и кривой, как умывальник, Квазимодо.
- Этого не может быть! – наступает очередь гения анализа охать от изумления.
Кошмарная фантазия Виктора Гюго обретает плоть и суть, с поразительной ловкостью пробираясь по каменному парапету меж не уступающих ему пугающим уродством, но явно проигрывающих в живости и подвижности, статуй.
Окинув товарищей безумным взором, извлекает из внутреннего кармана мятый рисунок Сева – сравните! Результат сопоставления с "оригиналом" превосходит все ожидания.
А небо Парижа всё заходится криком-звоном.
А чьи-то незримые руки листают с невозможной лёгкостью каменные недвижимые веками страницы…
***
Путаница улиц паутиною у ног. Выше – небо.
Совершенный в своём уродстве то ли бог, то ли дьявол замер над хищной сетью города, пробегая взглядом каменные строчки его улиц, страницы кварталов, ленту закладки-реки…
- Мне не нужно других книг кроме тебя…
Так не говорят люди – так звонят колокола, от гласа которых вздрагивает и камень, что уж говорить про души. Только в этом непостижимо уродливом создании, присвоившем себе звонкую речь колоколов – была ли в нём душа? Найдётся ли ей место в столь жутком сосуде?
Кошмарный горбун мечется меж медными гигантами и малышами, заставляя их хор не греметь-звенеть-гудеть, а петь, как не умеют люди, как доступно лишь ангелам божьим – и ему.
***
- Простите, мсье…
Парижский полицейский предельно вежлив и столь же убедителен. Не соблаговолите ли вы… Вас ждут и настойчиво просят… Боюсь, это не терпит отлагательств…
- Ты уверен, что на нём его форма? – пихнул Костю локтем Саша, придирчиво оглядываясь в поисках путей отхода – навязчивый полицейский ему не нравился. Площадь же вокруг как-то резко стала странно малолюдна, а редкие особы преимущественно мужеского пола, не смотря на цивильное внешне платье, наводили на грустные мысли о всякого рода силовых структурах.
За вежливым полицейским ЛиЦеисты пошли – правда, без канувшего в гулком нутре Собора Тимы. Чуть в стороне уже поджидал фургон – благо, без решёток на окнах, - всем своим видом суливший внутренние удобства.
- Что делать будем? – не дождавшись ответа от мрачного своего руководителя, пристал Саша к Диме – тот аналитик, пусть придумает что-нибудь…
- Я – аналитик, а не советчик, - пожал тот плечами, одно из которых было украшено погоном с Весёлым Роджером вместо звёздочек. В остальном Дима был одет вполне прилично. – Ты сначала сделай что-нибудь, а я потом проанализирую и объясню тем, кто случайно останется жив, в чём ты был не прав.
Ответ обнадёживал – во всяком случае окружающую обстановку Дима оценил своим аналитическим умом достаточно верно. Уютный фургон уже распахивал гостеприимно дверцу, а небо продолжало захлёбываться тревожным звоном. До фургона не больше десятка шагов…
Небо звенит колокольной медью, пробираясь в душу сквозь толщу кожи, выворачивая наизнанку, пряча всё наносное внутри, во вне – только суть…
Саша печально так огляделся – похожие на спецназовцев "праздные гуляки" медленно, но верно сжимали кольцо.
Небо надрывается, разрывается, лопается…
Саша остановился, заставив невольно замереть всю их похожую на похоронную, хоть пока и без трупа, процессию. Огляделся ещё разок с таким видом, с каким шапкой оземь бьют. Извлёк из кармана памятный некоторым ещё по поступлению в Центр хвост – серый такой, с кисточкой на одном и бантиком с колокольчиком на другом конце. Лихо повязал украшение на шею…
А из лопнувшего неба льётся всё тот же звон, но усиленный стократно – в уши, в души! Наизнанку! Только суть!
Пробормотав: "Звоните, если не открывают", - Саша дёрнул хвост за кисточку. Звякнул колокольчик – мол, если здесь не отлили колокол, наше время…
А потом бешеный колобок с диким криком:
- Убежище! – подхватил опешившую от такого произвола Ольгу, перекинул несчастную через плечо и рванулся к высящемуся совсем недалеко Собору. – Убежище! Убежище!
Разлетаются растерянными кеглями суроволикие "праздношатающиеся", невольно разрывая цепь.
- Убежище! – разносится над площадью крик, поддержанный сумасшедшим благовестом.
Костя устало закрывает глаза, чтобы не видеть творящегося безобразия, чтобы забыть о приближающихся с самыми серьёзными выражениями на серьёзных же лицах и неприятного содержания выражениями на устах французских силовиках в штатском – и шагает в текст…
- Сработало, - успевает услышать вслед довольный голос Сергеича.
И – всё. Дальше – провал.
Я – цель.
***
Изломанная, страшная игрушка мечется по краю стены южной башни Собора, с тревогой наблюдая, как к зданию бегут люди.
Он не слышал их криков – мятая злыми руками и временем уродливая кукла. И вопль: "Убежище!" – рождал его собственный мозг – горстка отсыревших опилок…
- Убежище! - Взревела церковь, обороняя себя от незваных гостей. И колокола в звоннице пели, кричали – не требуя усилий чьих-то рук, сами. Как душа.
Что-то ударило в камень стены совсем рядом с бесформенной головой чудовищного обитателя Собора, обитателя, похожего сейчас как никогда на злой дух, но как никогда же чувствующего себя едва ли не ангелом-хранителем.
Кого, что бережёшь ты, дрянная игрушка? Что ты делаешь? В кого летят брошенные тобою камни, о чём поют растревоженные не силой могучих мускулов твоих – одним лишь желанием, огромные колокола?
- Убежище!
Камень за камнем – вниз, запечатлевая их точками, разбрызгивая осколками многоточий, заливая мостовую кровоточиями, словно булыжники площади истекают липкой красной влагой.
Штурмующие не унимаются – бьётся в ворота таран, волочет кто-то лестницы и просто длинные жерди, намереваясь добраться до одинокого защитника – забытой на самой верхней полке некрасивой игрушки, - чтобы со свойственной детям жестокостью уничтожить.
Звон небес сменяется шелестом – будто кто-то перевернул страницу. Кто только?..
Пусть слова – серебро, но молчание – не золото, а расплавленный свинец, потоком обрушивающийся на головы нападающих. Страшное молчание горбуна изливается с выси беспощадными жгучими струями жидкого металла, пробираясь сквозь плоть до костей, до сердец, до душ…
И сквозь вопли и крики – шелест. Новая перевёрнута страница.
Мальчишка, облачённый в сталь доспеха, тащит огромную лестницу – эта игрушка моя!..
Вот уже тянутся руки к обитателю верхней полки, отбрасывая раздражённо и нетерпеливо прочих, каменных уродцев, тянутся к одному – живому…
Шелест перевёрнутой страницы. Слов звенящее серебро, крика медный гул, молчания расплавленный свинец…
***
На Сергей Сергеича наседают люди в штатском и в форме, но и те, и другие – в не самом лучшем расположении духа. Бесчисленные гневные "пуркуа?", "комман?", "кескё?" и просто "кель?" сыплются как бусинки с порванной нити.
- Мсье, - решает поделиться с настойчивыми вопрошающими пределами собственных познаний в великом и могучем французском языке лысый и добродушный учёный муж. – Жё не манж па сис жур… Бонжур! Гранд мерси!
Сергей Сергеича вместе с застигнутыми один за анализом происходящего, второй – за какими-то раскидистыми набросками в блокноте Димой и Севой препроводили к всё ещё терпеливо ожидающему их фургону. Кто-то в форме сунул в руки химику пиццу.
- Ух ты! – восхитился Дима. – За какие такие заслуги, Иуда Иудыч?
Сергеич повторил про "жё не манж па… ен, дё, труа, кятр, сенк… сис жур", поделился дармовой пиццей, был прощён и принят обратно в лоно истинной веры.
- Что там творится, Сергеич? – кивнул на Собор аналитик.
- Анализ по твоей части, Дима, - пожал пухлыми плечами учёный, тоскливо пережёвывая свой кусок. – Моё дело – техническое обеспечение проникновений.
- Так ты уже вколол им свою "краску типографскую"?
- В аэропорту ещё. В туалете, что бы их полицейские чего не подумали. Тимофея была идея - чтобы сразу в аэропорту.
- Да, но где здесь книга?
- Вот это! – патетически вскинул руку в направлении Собора Сергеич, заставив дёрнуться и потянуться к кобурам приставленных к ним французов. – Убьёт то! – кивнул на оставленную водителем книжку в яркой обложке.
- У Гюги наоборот, - отвлёкся от художеств Сева. – Книга убьёт здание, литература погубит зодчество.
- У Гюгу, осмелюсь напомнить, также высказана мысль, что древние, за неимением столь доступной в наше время бумаги, использовали под выражение мыслей более долговечные носители. Гранит там, мрамор, прочий разный песчаник и даже банальный кирпич. Так что, если верить Гюге, древние здания – соборы, пирамиды всякие – и есть книги. Только читать надо уметь – как это делали алхимики вроде Клода Фролло.
Дима уже изучал фасад Собора – в силу своей вечной погружённости в анализ, на родине он как-то упустил основную идею данной поездки. А теперь вот… Троица стрельчатых порталов, зубчатый портал, украшенный двадцатью восемью нишами, ажурное центральное окно с двумя боковыми поменьше, горгульи повсюду…
- Буквы, - вдруг забормотал он. – Слова… Формулы!
Последнее привлекло внимание Сергей Сергеича, молча добивающего забытый увлечённым своими рисунками Севой кусок пиццы.
- Что за формулы?
Шелест страницы…
Колокольный звон…
Человеческий крик…
***
Я – забытая, заброшенная игрушка, пылюсь на самой верхней полке самого мрачного шкафа, старый и никому не нужный. Я был когда-то странной игрушкой безымянной – теперь же буду страшной… Игрушкой придурашной!
Небо гудит медью, льётся со стен свинец, звенят внизу голоса – и один, самый звонкий и юный всё ближе и ближе, всё выше и выше. Вот я уже говорю ему:
- Здравствуй, Кристофер Ро…
Нет, это не он – это нелепое чудище, обряженное в грохочущие жестянки!
Но почему же так ясно чудится, что вот-вот и эта груда металла произнесёт, скрипя сочленениями своего дурацкого доспеха:
- Здравствуй, Пух.
Пух? Я? Может быть. А ты – кто? Кто ты?!
Он уже здесь – не мешайте! Оставьте нас только вдвоём! – отталкиваю лестницу, по которой он взобрался сюда.
- Кристофер Робин?
Не отвечает – он холоден и зол, как и броня его, в которую укрылся от этого страшного мира, в котором оба мы очутились по ошибке.
Тренькнула струна – и боль пчелиного укуса пронзает мое плечо, а в руках у изуродованного надетым металлом ребёнка – игрушка, способная убить…
" – Я не попал, Пух?
- Ну, не то, чтобы ты совсем не попал, Кристофер Робин… Ты не попал в шарик…"
Шарик – это такой яркий и круглый, на нём можно долететь до самых небес. У меня нет шарика, Кристофер Робин. Это будет грустный праздник.
Вырываю из плеча острую боль с оперённым хвостом, ломаю пополам и отбрасываю прочь. Шагаю навстречу ребёнку в плену металлической пугающей шкуры. Срываю гремящую жесть доспехов, сминая железо как бумагу. Шлем сдёргиваю последним – и узнаю лицо. Нет, это не Жеан Фролло по прозвищу Мельник. Это…
- Не бойся, Кристофер Робин, - говорю ему. – Это я…
- Пух? Мой маленький глупый мишка…
Наверное, Кристоферу Робину уже сто лет, а мне – столько, сколько было ему год назад. Только почему в доспехах был он, а не я? Ведь это же я – славный Рыцарь де Медведь!
- Ты тоже рыцарь, Кристофер Робин?
Он улыбается – но почему от этого так грустно?
- Тоже, Пух.
- А что ты делаешь тут?
- Ничего, - пожимает плечами и садится на краю стены, беззаботно свешивая вниз ноги. Как когда-то давно, когда мы сидели на Мосту, играя в Пушишки, ставшие после Пустяками, или когда просто смотрели на Реку.
- Может быть, - предлагаю, - сыграем в Пустяки? Как раньше?
- Река далеко, - вздыхает Кристофер Робин. – И нет ни веточек, ни шишек, которые можно было бы бросать в неё, чтобы они плыли наперегонки…
- А давай просто бросим всё? – спрашиваю. – Всё, что было – бросим – и всё! И тогда всё будет по-прежнему! И можно будет играть в Пустяки и ходить в искпедицию, и укрощать Тигру! И… И…
Можно. Теперь нам всё можно – и удивительная и шумная людская река течёт у наших ног, и мы, не имея ни шишек, ни веточек, бросаемся в неё сами.
Мы играем в Пустяки.
Мостовая всё ближе…
***
Смешаны долгие дни в один – и безумный поток времён пролит кем-то из ненадёжного сосуда – пейте!
Внизу, на булыжной мостовой Соборной площади – потоки расплавленного свинца, камни, брёвна и – тела. Кровь страшными алыми кляксами пачкает страницу площади. И среди всего этого – изломанная фигурка мальчишки, улыбающаяся распахнутой над ней выси кровавым месивом лица…
А вдали, на Гревской площади палач подводит к раскачивающейся на ветру петле виселицы черноволосую девочку, и приговор уже оглашён, осталась малость…
А здесь, на вершине северной башни Собора, опершись на ту сторону парапета, что обращена к Мосту Богоматери, стоят двое, глядя вниз и вдаль - на смерть минувшую и смерть грядущую, неведомым творцом слитые, смешанные, сближённые в этом одном промежутке времени.
- Ты убил его? – кивая вниз, на труп своего брата, школяра-шалопая Жеана, прозванного Мельником, спрашивает мрачный священник.
Его собеседник, если можно так его назвать, смотрит в другую сторону – там, на такой безнадёжно далёкой Гревской площади петля уже наброшена на шейку когда-то радостной танцовщицы. Осталась малость…
- Ты убил её? – спрашивает уродливый горбун у архидьякона, не услышав, не ответив на его вопрос.
Что-то не так – они оба чувствуют это.
Мёртвый мальчишка внизу, казнимая девочка вдали – это не может быть в один день, между этими смертями – пропасть.
Но времена смешались в немыслимый коктейль, разбавленный от души свинцом расплавленным и кровью, хрипом и стоном, и гулом всех колоколов…
Каменные страницы зданий шелестят бумажными листами, теряя буквы, смысл, обретая изначальную совершенную белизну, на которой ещё нечего менять – можно только творить.
- Ты убьёшь меня? – оборачивается священник с лицом дьявола к своему демоноподобному воспитаннику.
А тот молчит – но тоже отворачивается от далёкой Гревской площади, от виселицы, от той, что сейчас погибнет, и сделать ничего нельзя…
Но шелестят страницы, стряхивая с себя слова и буквы – пишите заново! Нет, не так – читайте заново! Читайте же!
Ведь книга-то – о любви.
А всё остальное – пустяки…
- Поиграем в Пустяки, Кролик? – спрашивает изуродованная чьей-то несмышленой жестокостью мягкая игрушка. – Ты помнишь?
И забавный, грустный кролик – а не бездушный священник! – кивает. И роется в бесчисленных своих карманах в поисках того, что можно бросить в текущую далеко внизу Реку.
В карманах пусто…
- А помнишь, как первый раз играл в Пустяки Иа?
Кролик помнит.
Они вместе шагают вниз. Там – не безжалостный камень мостовой. Там – Река Времени.
Всплеск!
И все-все-все спешат на помощь и конечно же помогут выбраться из воды, а Тигра будет оправдываться, что он не наскакивал, а лишь кашлянул…
Ведь книга-то – о любви.
***
Мальчишка волочит огромную лестницу.
Взбирается на недоступную прочим высоту.
Подходит к уродливой игрушке, снимая на ходу ненужный шлем, и говорит, ласково касаясь пугающей головы страшилища:
- Здравствуй, Пух!
- Здравствуй, Кристофер Робин!
- Я так рад тебя видеть, мой милый медвежонок!
- А я-то!..
Умолкают медный гул небес и шелест каменных страниц, стирается паутина узких грязных улиц, и вот вокруг – Лес.
Чудесный Лес. И все-все-все бегут к этим двоим – и нет причин прощаться.
- Ты остаёшься, Кристофер Робин?
- Я возвращаюсь, Пух. Я уже вернулся.
- Тебе уже сто лет?
Мальчик пожимает плечами – он и сам не знает, сколько ему теперь лет. Он просто любит – всех-всех-всех. Весь мир. И весь мир – все-все-все – отвечают ему тем же. И плюшевый мишка всегда будет рядом, готовый утешить и помочь.
Последним приходят хмурый Кролик и чуть-чуть, самую-самую малость напуганный Пятачок.
- Как же я всех вас люблю! – радостно улыбается всем-всем-всем мальчик, забывая, сколько раз был взрослым, сколько плохого и злого видел в жизни, сколько жизней прожил…
Это всё не важно.
Потому что книга-то – о любви…
- Адабият! – отчётливо произносит кто-то. Кажется, это Тигра – всем ведь известно, что именно Тигры лучше всех на свете делают что угодно. Даже волшебные слова они произносят лучше всех-всех-всех.
***
- Офицер настойчиво интересуется причинами странного поведения вашей группы на площади у Собора, - повторил переводчик.
- А что, собственно, мы сделали? – наигранно удивляется Костя. – Мы впервые в Париже, вот и перебрали малость впечатлений.
- Однако тест на алкоголь в крови был у всех отрицателен, - повторил за настойчиво интересующимся офицером переводчик.
- Он же и говорит, - поддержал начальника Саша. – Впечатлений мы перебрали, а не алкоголя в крови!
Потом офицер, по-прежнему настоятельно, просил Сашу успокоиться, сам же при этом осмотрительно (или опять же - настоятельно?) отодвинулся.
- Какова цель вашего визита в Париж?
- Чисто туристическая. Красоты посмотреть…
В конце концов их отпустили. И советовали – настоятельно! – больше не перебирать впечатлений.
- А теперь, господа прониканты, - когда всё утряслось, подал голос дотоле молчавший Дима, - я требую подробного отчёта! Что вы ТАМ натворили?
В руках аналитик сжимал пачку местной прессы. А в глазах…
- А что, собственно, случилось? – осторожно поинтересовался Тимофей, поддержанный молчаливым вниманием остальных.
Дима прокашлялся. Шмыгнул носом…
- Мир во всём мире… Понимаете? Газеты прямо в руках менялись, пока вы там… Не знаю что… Почему вы думаете, вас отпустили? Это не те силовики, которые нас на площади окружали – это силовики нового мира! Люди менялись на глазах, хоть внешне это было и не заметно! А газеты-то – сами читайте!
- А я помню эту газетку! – обрадовался Саша, глянув на название и дату верхней в стопке. – Мне её в аэропорту продали. Там ещё на первой странице про новый столкновения в Пакист…
Не было там ничего про новые столкновения. Не было никаких новых столкновений.
Вокруг каменными страницами высился Париж – огромная такая книга.
- А книга-то – о любви, - сказал кто-то.
Потом все молчали и переглядывались.
Проект "Собор" подошёл к логическому концу.
Часть третья
Часть третья и последняя.
«Голгофа»
И время качало головой,
Летая задумчивой совой
Над тем, кто нашел какой-то свой
Путь в мудрые книги.
А.Васильев "Жертва талого льда"
1.
- Референдума! – требовал глас народа в Сашином могучем обличье его же ревущими устами.
Костя зло сверкнул стеклом очков и оскалился нехорошо.
- Да ладно тебе… - чуть притоещёзил, а после и вовсе сдал назад Саша, образуя "пробку" в дверях директорского кабинета. Недоумевающий и чуть подавленный Сашиным манёвром народ продолжал напирать, но вид любимого руководителя не предвещал. – Что ты на меня как кролик на удава…
- Референдум? Голосования хотите? – легко взорвался Константин, излишне раздражительный после триумфального возвращения из Парижа, на каменных страницах которого они, похоже, что-то основательно переписали… "Перессали" – как очень грубо заметил вот этот самый непривычно тушующийся сейчас пред грозным начальственным оком Саша. – Заходи по одному!!!
Притихший народ неуверенно заполнял собой помещение. Зачинщики, они же ведущие прониканты – Саша и Ольга – во главе. За ними, прикрывая спины товарищей, Сева-художник и Дима-аналитик, а дальше уж многочисленные, но вполне поддающиеся учёту все-все-все. Прониканты, аналитики, консультанты…
Не хватает Тимофея, и, что и странно и в то же время нет, Сергей Сергеича.
- Проекту "Голгофа" – быть! - рявкнул, глядя в лица всем сразу, Константин. – Хотите голосовать? Выходите на улицу – голосуйте! Если какая тачка остановится – садитесь и катитесь отсюда! Не держу никого! Эту, - стучит кулаком в столешницу, - машину уже не остановить!
Саша чуть подался в сторону, этим несложным манёвром выводя на линию огня Диму.
- Костя, - начал тот, преувеличенно спокойно перебирая массивные чётки. – После воздействия, осуществлённого в Париже – стоит ли? Ты представляешь последствия?
- Ты аналитик – просчитай! – огрызнулся свет-Костя.
- А ну как просчитаемся? – нанёс подлый фланговый удар Саша.
- Там ведь, - приняла огонь на себя очень тихая Ольга, - в конце крест…
Притихли все, даже мечущий громы, молнии и все цвета икры вплоть до баклажанной, ибн-Костя.
Там в конце – крест.
- От вас уже ничего не зависит, - тяжело опускаясь в своё кресло, выдохнул Костя.
- От нас, - поправил Саша.
- От нас, - согласился директор.
- А если мы уйдём? – спросили все-все-все хором.
- А вы попробуйте, - пряча лицо в ладонях, всхлипнул Костя. Слёз никто не видел. Но даже сквозь напряжённые ладони можно было различить пульсирование тревожного маячка внутри, за очками, за глазами: "Я – цель!" – Попробуйте…
И как-то вдруг стало ясно – сам Костя уже попробовал. После Парижа – попробовал. И никакие приказы даже с самого верха его бы не удержали. Его и других надёжнее всех стен, решёток, оков и приказов удержит этот тревожно-требовательный маячок внутри.
Они переглядываются. Прониканты. Консультанты и аналитики не поймут – они видели лишь со стороны. Может быть, Сева – пусть он и не был в тексте, как прониканты, но художник был к тексту ближе всех прочих "приданных сил".
Я – цель!
Я – цель!
Я…
- Голосование окончено? – осведомился Костя, мрачно ковыряя взглядом стол. – Или кому-нибудь ещё сунуть?
- Значит, счастье всем? Даром? – спросил на прощание Саша. – И никто не уйдёт?
Проекту "Голгофа" быть.
***
Костя, для верности то водружая на нос, то вновь снимая верные очки, уже минут десять вглядывался в разложенные ("Разлагающиеся", - навязчиво вертелось в голове) на столе Севины рисунки. Сам творец, насупленный и хмурый, глядел упорно в пол.
- Сева, - задушевно произнёс явно закипающий Константин. – Может, нам другого ре-аниматора поискать?
Художник грустно кивнул – клюнул носом и даже предложил помощь в поисках.
- Сговорились? – полыхнули сверхновыми стёкла директорских пугающих очков.
Новый отрешённый кивок-клевок в ответ, тут же уступающий место истовому отрицательному мотанию головой.
- Сева, - увещевает одержимый каким-то внутренним, незримым для прочих бесом, Константин. – Ну, последний раз!
- Последний раз был в прошлый раз, - заявил Сева. – По-моему, можно не продолжать. А кресты эти, гвозди в ладонях – блажь, Костя. Чистой воды.
- А ты что-нибудь светлое нарисуй! Есть же в этих Евангелиях что-то доброе! – настаивал, умолял, упрашивал и убеждал Костя.
- Ага, как же. Избиения младенцев по каждому поводу, голову там пророку отрубить, бесы в каждом встречном и поперечном, а в некоторых так целыми легионами, предательство, распятие, - мрачно перечислял, загибая для верности пальцы, удручённый встреченным непониманием Сева. – Сплошь светлые моменты. Про свет в конце тоннеля слышал, наверное?
- И даже видел! – взорвался свет-Костя. – Всех выгоню к чёртовой матери! Всё сделаю сам!
Бормоча что-то про отца, сына, святого духа и мать его за ногу, Сева ретировался.
- Но ведь с "Собором" же вышло! – с некоторым запозданием кинул последний козырь Константин.
- Так ведь там книга – о любви! – хлопнула с досадой дверь.
Сам себе отец, сын и святой дух, то и дело поминая мать то одного, то другого строптивого сотрудника, тихо плакал в кабинете. Мужчины слёз не стесняются, они их прячут от посторонних.
- Ведь как лучше же хочу! Книгу им о любви! Камасутру им! Гады! Иуды! Иуды!!! – заорал Костя, бухая кулаком по многострадальному своему столу, усеянному жухлой листвой Севиных эскизов.
Кособокий крест, украшенный на зависть новогодней ёлке вязанкой плюшевых игрушек.
Снова крест – и украшение на нём одно – местами порванный, уродливый, истерзанный рыжий горбун, смутно напоминающий Тимофея. У основания – опилки. Сейчас упадёт.
Снова крест – на нём уже Тима - без всякого сомнения, страха и упрёка, и во всей первозданной красе, именуемой костюмом самого старого еврея на свете.
Ещё крест. Пустой. И никого рядом.
- Почему пустой? – нашёл в себе силы удивиться Костя. Пустое место неодолимо тянуло заполнить – кем-то, чем-то…
"Может, и впрямь - самому?" – мелькнула шальная мысль.
Крест был соблазнительно пуст. Эдакий пустяк…
- Поиграем в Пустяки, Кролик?
Ох уж эти малыши с опилками в голове! Они ведь ничего не понимают, им же всё бы играть!
Стоп! Почему – Кролик? При чём здесь?..
- Привет, Кролик, - помахал рукой мальчишка, лицо которого и через столько лет оставалось знакомым.
- Привет, Кристофер Робин…
***
Они не могли уйти, болезненно сгорая от пульсирующего внутри: "Я - цель!". Но ведь можно и просто перенести всё на потом, отложить на завтра – и снова, каждый день переносить, откладывать…
А вот уйти они от этого не могли.
***
Не помню точно, когда это началось. Просто вот он я – и вдруг провал. А потом я снова вот он, но меня словно извлекли из бездны, а что-то оставили там, на самом дне, которого у бездны нет по определению.
- Тима, что с тобой? – обеспокоено спрашивает Ольга. А я глупо улыбаюсь в ответ – и пытаюсь вспомнить, когда в последний раз писал на стенах "Тима плюс Оля…" Тщетно.
- Со мной всё в порядке.
- Тогда ты не особенно против, если и я останусь с тобой? – пытается пошутить Ольга. То есть шутит, конечно, пытаясь расшевелить меня. Но видно, что это и впрямь пытка для неё.
Хрупкую ножку помещают в "испанский сапог" – и руки палача ворочают рычагами. Сейчас судья зачитает нелепое и лживое насквозь обвинение: ересь, связь с дьяволом, колдовство, проституция и убийство Солнца…
Дальше – провал.
Падаю – и знаю, что там внизу, на дне, которого нет по определению – куча опилок. Когда я разобью себе голову, то просто неотличимо смешаюсь с ними…
Удар. Значит, дно всё-таки есть.
***
- Привет, Пух! – радуется Кристофер Робин, и я отвечаю ему тем же.
- Привет, Кристофер Робин! – радуюсь и я.
А потом мы говорим, и он рассказывает мне очень грустную сказку про мальчика, у которого не было сверстников. Поэтому ему не с кем было играть. Его отец был плотником…
- Насколько плотненьким? – тряхнув головой, потому что уже начинал потихоньку засыпать, спросил я, ощупывая собственный, достаточно плотненький, но не слишком, животик.
- Глупенький мой мишка! – улыбнулся Кристофер Робин, прижимая нас вместе с животиком к своей груди. – Папа этого мальчика, он был не каким, а кем – плотником.
- А как это – быть никаким плотником? – не понял я снова, всё же догадываясь, что раз папа его был никаким плотником, то и сам мальчик должен был быть таким же. Или – тем же?..
Наверное, это очень грустно, когда ты никакой плотник, и тебе абсолютно не с кем играть, потому что на всём-всём-всём белом свете нет больше ни одного такого же никакого плотника…
Я сказал об этом Кристоферу Робину, и он согласился, что это грустно. А ещё он сказал, что очень любит меня и всех-всех-всех, и что он сам – никакой плотник.
- Тот самый? – спросил я.
- Нет, - ответил он, подумав. – Наверное, другой.
- А у того – другого никакого – у него был… - я смутился и на всякий случай пробурчал себе под нос для храбрости очень весёлую кричалку, но так, чтобы её никто не услышал. – У него был такой же медвежонок, как я? Как у тебя?
Кристофер Робин не ответил мне, качая головой. Поднявшись, он прошёл в глубь Шести Сосен. Где-то в самой середине нашёл толстую ветку, которая была скорее палкой, а может и ещё чем-то в этом роде. В одном из карманов, которых у него было не меньше, чем у Кролика, у Кристофера Робина оказался замечательный перочинный ножик, в котором было целых четыре и ещё три лезвия, а ручка была у него с одной стороны синяя-синяя, как небо, а с другой – зелёная-зелёная, как листья.
- Наверное, с таким ножиком здорово ходить к пчёлам за медом, - серьёзно заметил я, а Кристофер Робин засмеялся и сказал, что у него дома есть замечательный горшочек с мёдом, а пчёл нет вовсе.
И мы пошли к Кристоферу Робину. Правда, ножик тоже прихватили с собой, и палку, которая ветка или что-то ещё – от этих пчёл ведь всякого можно ожидать.
Немножко как следует подкрепившись, мы с Кристофером Робином продолжили рассказывать и слушать грустную сказку о мальчике, которому не с кем было играть, потому что он был никаким плотником. Кристофер Робин рассказывал, я – слушал, а мальчик играл сам с собой. Иногда он пробовал что-нибудь выпилить из досочек и веточек, но у него ничего не получалось кроме опилок.
- Вот как у меня, - вздохнул Кристофер Робин, во время рассказа пытавшийся что-нибудь сделать с веткой, которая палка, своим замечательным ножиком, с которым так здорово ходить за мёдом.
- Но ведь у тебя получились ещё и стружки, - попытался утешить его я, но он сказал, что это одно и то же, хотя и не похоже.
А я сказал тогда, что вот эта вот стружка получилась очень даже ничего и совсем не похоже на опилки. А Кристофер Робин снова сказал, что очень меня любит.
- И всех-всех-всех? – спросил я.
- И всех-всех-всех, - ответил он.
А я подумал, что тоже, наверное, люблю всех-всех-всех. Но больше всех, наверное, Кристофера Робина. И, наверное, Пятачка. И, может быть, Тигру, когда он не особенно сильно наскакивает, хотя и тогда тоже. И, конечно, Крошку Ру с Кенгой люблю. И, вероятно, Сову. И даже, очевидно, Кролика со всеми его бесчисленными родственниками. И, скорее всего, Иа. И, разумеется, Сашку-Букашку, который тоже бесчисленный родственник Кролика, но про него так часто забывают. И – почему бы и нет? – таинственного Слонопотама. И…
В общем, всех-всех-всех.
Я даже вздохнул и немножко вспотел, поняв, как много кого я люблю больше всех.
- Это, наверное, очень трудно – любить всех, и каждого – больше всех?
- Да, для себя уже не остаётся времени, - согласился со мной Кристофер Робин и даже не назвал меня глупеньким мишкой. – У меня уже почти кончилось время… Кто же будет любить всех-всех-всех, когда моё время кончится совсем?
- Я, - сказал я.
И Кристофер Робин улыбнулся. Совсем не грустно.
***
- Тима!
Ольга напугана. Ещё бы – был человек и вдруг…
- Что с тобой?
- Я всё время выпадаю, Оленька. Туда. В Лес.
Хорошо хоть не в Париж, - осознаю с облегчением. Не в каменную книгу о любви и смерти, в которой очаровательную девочку запросто обувают в колодки "испанского сапога", а после и вовсе отправляют на виселицу.
Хорошо, что не туда. Но там хоть – о любви.
А "Евангелие" – о чём?
Об одиноком мальчике, у которого не было сверстников, с которыми можно было бы играть. Зато сверстниц у него, наверное…
- Я тебя люблю, Оля, - для самого себя неожиданно говорю вслух. И, наверное, слишком выделил это "тебя".
- А я и не сомневалась, - улыбается. Чуть испуганно. Чуть неискренне – а вдруг есть коварная соперница?
Нет, Оленька. Только ты. Я всех-всех-всех люблю, но больше всех-всех-всех – тебя. Он так не мог, Он – только чтобы всех-всех-всех…
Поэтому Главный Герой – плюшевый медвежонок, а не мальчик. Поэтому Главный Герой – не Иисус, а… А кто? Кто?!!
- Пойдём отсюда, Тима, - Ольга берёт меня за руку, увлекая прочь из почти пустого кафе. Наверняка, моё непроизвольное "проникновение" не осталось незамеченным для прочих посетителей. Интересно даже, как это выглядит со стороны?
- Они – видели? – спрашиваю у Ольги.
- Что?
- Что меня не было.
- Дурак.
Не спорю. Но ведь я был – ТАМ. Ведь был? Нет ответа. Опилки в голове. Расковыряй – посыплются.
2.
- Можно, я буду звать вас – Мой Император? – вякнул неосторожно Саша. К счастью своему остался, дерзец, не услышан.
Костя обходил неровные и местами не особенно стройные шеренги сотрудников Центра с видом Наполеона – но не того, который коньяк и торт, а того, который Бонапарт. Что-то там впереди – Аустерлиц или Ватерлоо?
Костя был благородно бледен и привычно уже не курящ. Он даже при параде. "И на нём был залитый слезами императорский серый сюртук", - прокомментировал сие событие Саша. Остальные молчали. И молчание всё затягивалось, тугой петлёй собирая их вместе – тех, кто остался, кто не мог уйти даже теперь.
Я – цель! – пульсируют взгляды. Секунда до взрыва.
Сейчас Император, блеснув тусклыми линзами очков, скажет что-то очень важное. Вот он уже замер перед верными гвардейцами. Вот…
- Адабият! – разрушил торжественность момента Тима. – Чего мы ждём?
Мираж растаял без следа. Только до взрыва осталась всё та же секунда.
Константин махнул рукой: ступайте с богом! Произнеси он это вслух, хорошая вышла бы шутка. Не вышла.
Вокруг "саркофагов" кружил полноватым взволнованным буранчиком Сергей Сергеич, сияя снежной белизной халата. Руки сжимали шприц с "типографской краской".
- Помните! – напутствовал товарищей по безумию Костя, ныряя в свой "саркофаг", кивая куда-то за дверь.
Все и без того малость напряжены – помнят. Вокруг Центра плотной цепью стоят камуфляжи в полной боевой. Над крышей – вертолеты. На всякий, знаете ли, пожарный.
Проект "Голгофа" – это вам не плюшки таскать со стола!
Тима хотел было отказаться от своей порции "краски", но, уступив непривычной настойчивости Сергеича, согласился на "костыли".
- Это, конечно, хорошо, что ты можешь сам, - суетился вокруг учёный муж. – Что без "саркофага", без укола… Но на этот раз… Пойми.
***
Не понимаю. Что-то не так. Словно меня с головой окунули в неряшливый текст сочинения на тему "Как я провел лето", написанного самым тупым из всех троечников.
- Слышь, Сергеич, - удивился я, уже ощущая, как растекается по жилам чернота "типографии", на удивление холодная сегодня. – Серой пахнет…
А потом наши взгляды встретились. И лицо нашего химика стало белее его халата.
- Серой, Тима, - прошептал он, а у самого глазки мечутся, словно чего боится. – Серой…
- Адабият, - как мне кажется, успеваю я произнести волшебное слово.
Поздно.
Провал.
***
Никто не слышал диалога Главного Героя и химика – каждый из "проникантов" прислушивался исключительно к себе. И – ничего.
Первым выбрался из "саркофага" Саша.
- Лажа какая-то, Сергеич, - заявил он. – Что-то я никак не проникнусь.
Недоумённо переглядываются из своих вместилищ Костя и Ольга, у них - то же самое.
- А где Тима? – вскидывается Ольга.
В одном "саркофаге" всё-таки пусто. Понятно, в чьём.
- Что же дальше?
Саша не обратил внимания на трагический Ольгин шёпот – доживём, увидим. А если не доживём – какая разница, что дальше? Саша повёл носом, фыркнул.
- Опыты ставил, Сергеич?
Химик, бледный как смерть, комкал полу халата, стараясь не глядеть по сторонам.
Саша ещё разок вздохнул поглубже и вынес вердикт:
- Серой пахнет, товарищи атеисты.
А потом в лаборатории стало тесно от посторонних – как-то сразу и вдруг.
- Осанна! – поприветствовал непрошеных гостей Саша, щедрою рукою, и другою, и ногою одаряя каждого по делам его, по роже, по почкам, а то и вовсе подло и ниже пояса.
Костю и Олю смяли сразу, не встретив сколько-нибудь значительного сопротивления со стороны – пробраться к ним Саша не успел. Когда нападавшие неожиданно расступились, явно замышляя нехорошее, Саша не нашёл ничего лучшего, как бросить себя в "саркофаг". Ближайшим, так уж вышло, оказался Тимин. И он сработал.
- Осанна!
Идущий навстречу по пыльной и безлюдной дороге ответил тем же, приветливо кивнул – и продолжил свой путь, тряся пейсами.
Где-то неподалеку шумела толпа – что-то происходило. Не долго думая, он поспешил на звук.
***
Снаружи по-прежнему настороженно, но мирно стояло оцепление, небо бороздили внимательные железные птицы, ревя пропеллерами, а внутри вопреки всему этому творилось чёрт знает что.
- Как это понимать, Сергеич?
Учёный молчал, что не составляло для него особого труда – неприветливый конвой запихал в рот пытавшемуся что-то объяснить коллегам химику рукав его же белого халата в качестве кляпа. Оставалось строить рожи: мол, сами всё поймёте.
Кроме Кости и Ольги в лабораторию втолкнули вскоре Диму с Севой – ре-аниматор дал всё же себя уговорить принять участие в последнем эксперименте – и вот. Аналитик с художником разделили участь товарищей – и теперь вместе со всеми ютились в углу под надзором автоматных стволов.
- Что здесь происходит? – оставив Сергеича, вопросил Костя уже у хозяев положения, тщась различить в безликой толпе главного.
Ответа не последовало. Руководитель враждебных сил ничем пока не проявлял себя.
- Выгляньте наружу! – осторожным полукриком-полушёпотом грозил Костя превосходящим на этом участке фронта силам противника, прозрачно намекая, что есть и другие участки. – Знаете, что они с вами сделают?
Тишина. И – запах…
- Сера? – полувопросительно-полуутвердительно произнёс Дима.
Молча кивнул давящийся халатом Сергеич. Всхлипнула жалобно Ольга.
И только тогда появился Он.
- Можно, я угадаю! – попросил Дима-аналитик, приглядываясь к новому действующему лицу в этом театре военных действий и, как надоедливый отличник на любимом уроке, тряся вытянутой рукой. Одет он, кстати, был в подобие старой школьной формы. Получив поощрительно-милостивый кивок и ослепительную голливудскую улыбку, спросил: - Антигерой?
Одинокие аплодисменты стали наградой его смекалке и догадливости, граничащей с гадливостью. Даже в ладоши гость хлопал с эдаким ленивым изяществом, даже, можно сказать, грацией. Он весь казался совершенством.
А в глазах…
Нет, там не было привычного ЛиЦеистам пульса-маячка "я – цель!". Там был стрелок, поймавший тебя в прицел и непринужденно жмущий гашетку, давящий кнопку "пуск", спускающий курок…
Секунда до взрыва.
Наручники, нацепленные ему кем-то из нападавших, не помешали Севе извлечь из заднего кармана джинсов мятый, сложенный несколько раз листок. Развернув, показал товарищам – так, чтобы и гость мог видеть.
- Одно лицо! – восхитился гость, узнавая себя в портрете. Говорил он с лёгким, едва различимым и не совсем узнаваемым акцентом, только теперь замеченным присутствующими.
- Американцы… - понурившись, предположил Костя. И, уже Диме, с упрёком: - А ты говорил: "Мир во всём мире"!
- Так это ж другой мир, - равнодушно пожал плечами аналитик, не понятно, что имея в виду.
Гость согласно улыбнулся – другой.
***
Мальчик, которому не с кем играть – кто-то предусмотрительно позаботился, чтобы у него не было сверстников.
Что будешь делать, мальчик?
Играет. Словами – на зависть мудрецам и тем, кто считает себя таковыми. И игра его всё сложнее – вот у неё уже есть правила.
- Тебе бы законы писать, - вздыхает очередной седобородый собеседник, вынужденный признать правоту безусого юнца, принять правила его игры.
- Я не умею писать, - виновато улыбается тот. – И читать – не умею.
В самом деле – кто бы учил грамоте сына простого плотника? Кому от этого выгода? А если нет выгоды – какой в этом прок?
Старик удивлён – как мог неуч спорить с ним о содержании хранящих вековую мудрость священных текстов?
- Я лишь играю словами, старик.
- Слова – не игрушки, мальчик, - предостерегает мудрец.
- Скажи об этом богу!
И седобородый муж не решается упрекнуть юнца, боясь родить новый спор, боясь проиграть и в этом споре, узнав истину.
Уже уходя прочь, старик невольно перебирает варианты той истины, что не родилась в несостоявшемся споре.
Бог лишь играл тем самым Словом, что было в начале.
И – был столь же неграмотен, как твой малолетний собеседник, старик, - шепнул кто-то незримый, не пряча усмешки. – Кто бы учил грамоте простого бога, который сам себе отец и сын? Кому от этого выгода? А если нет выгоды – какой в этом прок?
А мальчик играет словами – и те подвластны ему, готовы выполнить любую его волю.
Он скажет: "Камень", - и слово станет камнем. Он скажет: "Чудо", - и будет чудо. Он прикажет: "Изыди!" – и то, чего не было вовсе, выйдет из того, что было…
Он ли играет, им ли играют? Мальчик не задаётся этим вопросом – он растёт. И правила его игры всё сложнее, и финал – всё страшнее. Но это – его правила.
Иногда он берёт неловко отцовские инструменты – но всё, что выходит из-под его рук – лишь опилки и стружки.
***
- А это у нас – мать Мария? – обратил внимание на присутствующую даму гость. – Или другая Мария – та, в которую и камнем не кинь?
Ольга вспыхнула.
- Да ладно, дорогуша, я и сам не без греха, - успокоил навязчивый визитёр. – Кстати, пока и впрямь не догадались о происходящем те ребята снаружи, что излишне плотно окружают здание – не пора ли нам заняться тем делом, что, собственно, и привело меня сюда?
ЛиЦеисты недоуменно переглянулись. А спеленутый собственным халатом Сергей Сергеич - кивнул.
- Иуда! – процедил Костя. Химик вынужденно смолчал.
- Кстати, Сергей Сергеевич, - сверкая всё той же, полной экранного очарования улыбкой, попросил гость. – Верните мне, так сказать, средство передвижения.
Химик молча протянул ему что-то подозрительно похожее на записную книжку. Собственно, записной книжкой это и было. При желании и наличии такой возможности, на страницах можно было без труда отыскать анкетные данные и даже незамысловатые портреты незваных гостей.
- Хотите, я угадаю, что там? – предложил Дима.
- Право же, я нисколько не сомневаюсь в вашей сообразительности, - отмахнулся визитёр. – С удовольствием поболтал бы с вами ещё, но - дела, дела…
Один из безликих и молчаливых сопровождающих приятного во всех отношениях гостя аккуратно пнул неосмотрительно и излишне резко шевельнувшегося Костю. Больше на подвиг никого не тянуло. Часть безликих, задетых перед уходом Сашей, тихонько оказывали друг другу первую помощь в дальнем углу, остальные настороженно следили за хозяевами, готовые пресечь их нежелательную активность.
***
Люди – как Лес. Их не счесть – как деревья в Зачарованном Месте. Всегда будет кто-то, кого нет, или не будет кого-то, кто есть.
Я теряюсь в этом лесу.
Кто-то, спеша за мной следом, валит неосторожно деревья, которые я обошёл. Кто-то наломает дров, кто-то споткнётся о корни, кто-то напорется на сук, кто-то расквасит себе лоб о ствол.
Оглядываюсь – и вижу опилки, стружки…
Возвращаюсь, спеша собрать их, придать им форму, упрятав в мешки новых тел.
- Эй, малец! Что это у тебя? – спросит случайный прохожий, изучая моё творение из мешковины и опилок.
- Это мой друг.
Узнав, сколько мне лет, любопытный лишь качает головой: удивлённо – потому что я есть, и сочувственно – потому что таких больше нет.
Я – один. Кто-то постарался.
- Тебе, поди, и играть-то не с кем?
Зачем он спрашивает, если знает и так?
- Дай-ка! – говорит, забирая мою бесформенную игрушку. Потом при помощи бечёвок, стянув ими где надо, превращает мешок… В медвежонка!
- Ух ты! – радуюсь. – Как живой! Как я…
- Держи, - улыбается прохожий. – Играй.
И уходит. И не видит того, что будет дальше.
Я играю словами. Я скажу: "Камень", - и слово станет камнем. Скажу: "Ветер", - и слово станет ветром. Скажу: "Да будет…" – и будет по слову моему.
Я сказал: как живой.
Я сказал: как я…
- Привет, Кристофер Робин! – раздаётся задумчивый басок, заставляя меня от неожиданности испуганно уронить игрушку.
Но обронённый мишка не желает валяться в дорожной пыли и поднимается с тяжёлым вздохом.
- Пух! – вздыхает он. – Это я – Пух! – говорит он.
- Нет, - говорю я. – Это я – Пух!
И – вспоминаю.
Лес. Зачарованное Место. Кристофера Робина. Пятачка, Иа, Сову, Кенгу и Крошку Ру, Тигру, Кролика и всех-всех-всех. Даже Сашку-Букашку вспоминаю, о котором обычно все забывают, так как мало кто его замечает.
И не замечаю, как мы меняемся местами.
По слову моему.
Я – Пух.
- Привет, Кристофер Робин! – говорю я.
И незнакомый мальчик в странном наряде улыбается мне знакомой улыбкой. И вот на нём снова коротенькие штанишки, курточка, скрывающая от глаз замечательные синие помочи, пробковый шлем, который очень помогает в этих… искпедициях. И, конечно, Походные Сапоги.
И он, смеясь, подхватывает меня на руки, и кружит, кружит – и я кружусь, кружусь…
- Скажи, Кристофер Робин, - спрашиваю я, когда мы немножко меньше стали радоваться такой неожиданной встрече. – А что значит твоё имя?
И он чуть грустнеет. И говорит, что Кристофер – это на самом деле Христофор.
- А кто такой Христофор? – удивляюсь я. – Ни одного не встречал!
- Христофор – тот, кто носит Христа, - очень серьёзно отвечает мне Кристофер Робин, пытаясь что-то отыскать у себя на шее, но не может, потому что ему мешает курточка, помочи, рубашка – и, конечно, я.
- Носит? – переспрашиваю. – Как ты меня носил на руках? Наверное, это здорово…
***
За стенами Центра что-то явно происходило.
- Вероятно, они догадались, - очень многозначительно сказал лощёный Антигерой. – Ну что ж, и впрямь пора, - заключил он и направился к ближайшему "саркофагу".
По его команде один из безлико-вооружённого сопровождения вернул Сергей Сергеичу конституционно закреплённые свободу слова и перемещения, освободив руки и вынув кляпом торчавший изо рта халат.
- Приступайте, - распорядился гость, подставляя химику вену. Порция "типографской краски" устремилась во вражескую кровь.
- Иуда! – повторил Костя.
- Я ведь только для чистоты эксперимента, - неуверенно и неубедительно пытался оправдаться перед товарищами Сергеич, напряжённо наблюдая за Антигероем. – Чтобы со всех сторон, так сказать…
Ни так сказать, ни просто договорить ему не дали.
- В чём дело? – всем своим видом суля грядущие бесконечные беды и несчётные несчастья, поднялся из "саркофага" уже не улыбающийся гость. – Почему ничего не происходит?
Действительно – Антигерой, что называется, не проникся.
Снаружи, судя по доносящимся звукам, готовились к штурму. Что-то гремело, зачем-то хрипели мегафоны. Звякнуло разбитое стекло.
Часть безмолвно-безликого сопровождения Антигероя, то ли подчиняясь незаметной для непосвященных команде, то ли в соответствии с заранее разработанным планом "Бе", покинула помещение лаборатории.
- Хотите, скажу, что там сейчас начнётся? – ни к кому конкретно не обращаясь, предложил Дима, провожая вояк взглядом. Впрочем, гением анализа тут быть не требовалось – где-то снаружи уже раздались первые выстрелы. – Газовыми патронами бьют, - довёл до всеобщего сведения всё тот же Дима. – Скоро здесь будет не продохнуть.
Сергей Сергеич меж тем аккуратно, но настойчиво запихивал злого и нехорошего лицом Антигероя в "саркофаг", через который "ушли в текст" сначала Тима, а за ним – тяжёлый на руку и скорый на расправу Саша. Химик бормотал что-то про "частичный блок", "вы же сами ставили", "должно быть, именно так действует" и "но через этот-то наверняка…"
- А кто у нас в Евангелии - антигерой? – спросил вдруг удивлённо Сева, разглядывая собственный эскиз.
- А ты кого малевал? – огрызнулся Костя.
- Так это… С потолка, - признался ре-аниматор. – В смысле, без перехода на личности.
Пока Сергеич что-то химичил над гостем в "саркофаге" Ольга мимоходом вспомнила, что в "Винни-Пухе" антигерой вообще не предусмотрен, а в "Соборе"…
- Я настоятельно попросил бы всех заткнуться! – напомнил о своём существовании чем-то весьма недовольный Антигерой. Наверняка тем, что А.А. Милн даже в пересказе Бориса Заходера его не предусмотрел.
Снаружи началось.
- Ну, вот и всё, - с облегчением вздохнул Сергеич. Никакого Антигероя в ванне "саркофага" уже не было.
- Проникся таки, - хмыкнул Сева, сам от проникновений в силу своей исключительно художественной специализации, человек весьма далёкий.
- Что там сейчас будет! – округлила глаза Ольга, кивая на брошенный кем-то на лабораторном столе "первоисточник" – книгу в строгой чёрной обложке с золотистым крестом и надписью "Новый Завет" на фоне.
- Адабият! - то ли высказал предположение, то ли ругнулся Костя, вынужденный наблюдать ход финального этапа деятельности своего Центра, мягко говоря, со стороны.
На Сергеича было жалко смотреть. На него и не смотрели – демонстративно.
- Я ведь просто хотел… Чтобы всесторонне… Объективно чтобы…
Снаружи громыхнуло уже по-взрослому.
И ещё – запах.
- И правда – сера, - потянул носом Дима. – Слышь, Сергеич, а ты где, вообще, рецептик-то добыл? Краски своей типографской?
И откуда-то очень издалека, через стену запело-проговорило голосом Галича проснувшееся радио:
- Тут чёрт потрогал мизинцем бровь
И подвинул ко мне флакон.
И я спросил его: "Это кровь?.." –
"Чернила", - ответил он…
Сергеич схватился за там, где сердце. За дверью громыхнуло круче, чем прежде, и значительно ближе. Безмолвный конвой, переглянувшись, бросился за дверь в едином порыве…
***
Никто никогда особенно серьёзно не интересовался у, с какой стороны ни глянь, приветливо-округлого химика, как он додумался до формулы своей "типографской краски". Менделеев вон свою таблицу во сне увидел, Архимеду что-то в ванной почудилось, а Ньютону так и вовсе яблоком по голове пришлось… Даже энтузиаст Костя, проглотивший идею организации подобного Центра с наживкой, крючком, леской, удочкой, рыбаком и берегом, не интересовался научными подробностями. А уж остальные прочие и не задумывались особо – работает и ладно. Как щёлкаешь выключателем, чтобы был свет (или наоборот – не был), так и тут. Вколи себе "краску" – и "проникай" в своё удовольствие, то есть в книгу, конечно. А некоторые умельцы навроде Тимы (не зря ведь Главный Герой) уже через некоторое время и сами способны вырабатывать в организме нужное соединение – чтобы без уколов и "саркофагов".
Но откуда оно вообще взялось, это вещество?
Пахнет серой.
Валит дым.
- Надо проверить, нет ли на полу лаборатории пентаграмм, - давясь кашлем, то ли шутит, то ли всерьёз предлагает Дима.
Дальше – провал.
***
"Возьмём это самое слово – распять, - настойчиво лезло в голову. – Зачем мы его произносим, когда мы свободно могли бы сказать "раз шесть" и "раз семь" и "раз восемь".
Трясу головой, набитой неизвестно чем, лицом, побитым неизвестно кем…
- Там было "опять"! – вспоминаю вдруг. – "Опять", а не "распять"!
Озарение это, однако, почему-то не греет меня совершенно. Даже наоборот – словно мороз по коже. И толпа мурашек разбегается во все стороны, весело покусывая бедного меня.
Опять – распять. Распять – опять. И так - раз шесть.
- Адабият! – делаю неутешительный вывод. И – вывожу себя.
***
Как-то не особенно неожиданно в помещении стало тесно от людей в форме. Лица рядового состава (в смысле, непосредственно штурмовиков) были скромно скрыты масками. Лица состава начальствующего напротив явили себя миру, неся печать усталой мужественности. Хоть сейчас на камеру – и в экстренные выпуски новостей, и на первые страницы газет, и по радио можно что-нибудь сказать, жаль, что не видно… Или – хоть сейчас в камеру? А дальше – по тому же сценарию: экстренные выпуски, передовицы…
Камеры, разумеется, имели место быть – те, которые не в, а на. И фото, и видео, и цифровые, и даже, наверняка, скрытые.
Один из знакомых ЛиЦеистам по прежним визитам "пинжаков", ныне в камуфляже от Армани, пронеся сквозь дым непомерную мужественность лица, строго вопросил:
- Что здесь произошло, Константин Константинович?
А с кого ж ещё спрашивать, спрашивается?
Костя шмыгнул носом (совсем немужественно), поправил очки (несколько рассеянно), похлопал себя по карманам (абсолютно бессмысленно) и – выдал, глядя во все камеры (даже скрытые):
- Да пошли вы!..
Знакомый "пинжак" заметно обиделся, незаметно вытеснил Костю из поля зрения объективов и начал терпеливо и доходчиво рассказывать про обычный в "ситуации с заложниками" стресс, про синдром…
Где-то в углу белым пятном призрачно маячил Сергей Сергеич, и Костя, обрастая по дороге единомышленниками в лице Ольги, Димы и Севы, двинулся к нему, рассекая камуфляжное болото рассерженным ледоколом.
"Интересно, - думал директор теперь уже наверняка бывшего Литературного Центра, печатая командорский тяжкий шаг. – Как это выглядит – ледокол в болоте? Глупо, наверное…"
Последнее соображение малость поколебало твёрдость его намерений. Добредя кое-как до Иуды Иудыча, Костя почувствовал себя разбитым и старым.
- Я ж только для чистоты эксперимента… Чтобы со всех сторон…
- Да ладно тебе, - махнул устало рукой Костя, заставив опасно дёрнуться несколько ближайших камуфляжей. К счастью, обошлось – рефлексы после приказа об окончании операции у них несколько притуплены. – Рассказывай уже.
И Сергеич начал "колоться", торопясь успеть, пока его не увели.
3.
- "И увидел я другого Ангела сильного, сходящего с неба"… - цитирую. – "И в руке у него была книжка раскрытая".
- Это откуда? – спрашивает Саша, просеивая меж пальцев песок.
- "Откровения", - отвечаю. – Глава десятая.
- И что за книжка? – лениво интересуется Саша. Песчинки сыплются, утекая из ладони тонкой струйкой.
- "И она в устах моих была сладка, как мёд", - шпарю по тексту. – "Когда же съел, то горько стало во чреве моём".
- Адабият! – оживает Саша. – Правда что ли? И там – про мёд? Ну точно – глава про то, как Пух попал в безвыходное положение! Помнишь?
- Помню, - каюсь. – Попадал. А потом целую неделю Кристофер Робин читал мне очень удобоваримую книгу, а я потихоньку худел.
Саша дернул себя за ухо. Огляделся тоскливо, наверное, в сотый раз.
- Пойдём?
- Куда? – вяло так интересуюсь, окидывая взглядом песчаную пустоту между нами и горизонтом во все, куда ни глянь, стороны.
- Надо же куда-то идти – чтобы положение перестало быть безвыходным! – горячо, словно самого себя, убеждает Саша, всем видом своим изображая горячее желание немедленно тронуться. В смысле, в путь.
- Чтобы положение перестало быть безвыходным, - замечаю, поднимаясь. – Надо похудеть. Кое-кому. Если по книжке…
- Сейчас устроим! – обнадёживает надёжный, как скала, Саша. – Семь потов сгоним, семь шкур снимем!
Звучит заманчиво.
Идём дальше.
"И увидел я другого Ангела сильного, сходящего с неба… В руке у него была книжка раскрытая".
- Там так и написано – книжка? Не книга?
- Именно, книжка, - подтверждаю.
- С картинками, наверное, - мечтательно улыбается Саша. – Этого, как его…
- Диодорова, - подсказываю.
- Точно!
От края до края неба – песчано и пусто.
Идём вперёд!
Тирлим-бом-бом!
За горизонт!
Тирлим-бом-бом!
А он никак
Не хочет приближаться…
- И что самое обидное – нам не на кого обижаться, - невольно подсказывает мне Саша рифму для будущей Шумелки. – Сами ведь влипли.
- А что там произошло? – запоздало интересуюсь. – В лаборатории?
- А! – отмахивается с досадой Саша. – Враги сожгли родную хату. Не забивай себе голову, Тима! Прорвёмся!
Идём вперёд!
Тирлим-бом-бом!
За горизонт!
Тирлим-бом-бом!
А он никак
не хочет приближаться!
Идём вдвоём!
Тирлим-бом-бом!
Идём, поём!
Тирлим-бом-бом!
И вовсе нет причины обижаться…
Впереди, обрывая нас на полуслове, полыхнуло-грохнуло. Гром среди ясного неба.
- Хоть какое-то разнообразие, - поспешил обрадоваться Саша.
Поспешил.
Впереди, всё отчетливее проступая сквозь знойное марево, нарисовался крест.
Распятие.
- Возьмём это самое слово – "распять" – зачем мы его произносим?..
***
- То есть, состава ты и сам не знаешь? – с видом государственного обвинителя, намеренного просить суд о высшей, а то и исключительной мере наказания для подсудимого, возвышался Костя над цвета собственного халата Сергеичем.
- Да знаю я состав, - вздохнул химик. – Хоть сейчас нарисую в наилучшем виде… Только работать не будет…
- Но ведь действует же! – памятуя о собственных "грешках" (они же – "проникновения"), воскликнул Костя, призывая в свидетели узкий круг посвящённых.
- … если не лично я составлю смесь, - словно не заметив реплики из зала, закончил мысль Сергеич. – Это – часть договора.
- Кровью подписывал? – отвлечённо поинтересовался Дима, изучающий и впрямь изображённую химиком формулу "краски" и не находя в ней ничего интересного кроме абсолютной безвредности.
- Не виноватый я, - заканючил Сергеич. – Он сам пришёл.
- Кто – он? – не поняли все-все-все.
- Антигерой ваш, конечно. Мне он не представлялся… И вообще! – сделал неожиданный для себя и окружающих вывод допрашиваемый с пристрастием учёный муж. – Я есть хочу!
Словно соглашаясь, хором запели Великую Песнь Голода желудки прочих ЛиЦеистов, напоминая о напряжённых последних днях, когда неблагодарные их, желудков, обладатели нередко забывали о маковых росинках для своих, если можно так выразиться, питомцев в заботах и терзаниях духовных.
- Сева, - предложил рационально мыслящий Дима. – Сгоняй кого-нибудь из камуфляжей за перекусить.
- Ворону как-то бог послал, - напомнил известную басню художник.
- Ты, главное, попробуй.
К удивлению ЛиЦеистского ре-аниматора, первый попавшийся камуфляж оказался сговорчивым и даже знакомым – под маской, прячущей от мира лик одного из штурмовиков, обнаружился паренёк, не раз подпиравший своей особой входную дверь Центра, не лая, не кусая, посторонних не пуская. Даже поинтересовался: "А где этот ваш? Который Оля плюс он равно любовь?".
- Сами хотим понять, - развёл руками Сева, с некоторым удивлением ощущая в себе желание рисовать. Хуже того – творить… - По дороге захвати в моей мастерской карандаш и альбом! – крикнул вслед отправившемуся за съестным вояке.
Самих ЛиЦеистов временно изолировали от мира. "Для чистоты эксперимента", - как объяснил один из шишек с большими звёздами на погонах камуфляжа то ли от Версачи, то ли ещё от какого Кевина Кляйна. В таких камуфляжах ходят по подиуму мускулистые мальчики, а ещё - генералы на спецоперациях – стильно покапав на лицо искусственным потом, ждут, пока всё кончится хорошо, а после, как грудью на дот, кидаются на телекамеры: вот, мол, я какой герой! Голой жопой всех ежей!..
- Мы можем их вытащить? – не обращая внимания на модный генералитет, спросила Ольга у товарищей, пряча глаза, красные то ли от выветривающегося потихоньку дыма, напущенного спецназовцами, то ли ещё почему. – Тиму и Сашу?
Сергеич молча мнёт свой халат. Костя впервые за долгое время похлопал себя по карманам не просто так, а в поисках давно не существующей пачки сигарет – Минздрав, благодаря второстепенным проектам Центра, предупредил накрепко. Но почему-то именно теперь отсутствие "покуретки" доставило неудобство. Дима листал блокнот, отобранный у химика, изучая формулы и рабочие записи, делая какие-то пометки в блокноте своём, извлечённом из рукава куртки надетой на него "школьной формы".
А Сева рисовал в принесённом заботливым камуфляжем альбоме.
Кресты – один за другим, один на другом, переплетая их в невозможную решётку, в сложную конструкцию, из безумного нагромождения чёрточек и линий которой проступало лицо, менявшееся, стоило посмотреть на него под чуть-чуть иным углом.
Медвежонок, что-то тихонько бурчащий себе под нос.
Кривой урод Квазимодо, готовый зарычать "Belle".
Тимофей – просто такой, какой есть.
- А если так? – по-птичьи наклонив голову, сам у себя спросил Сева. – О! Оно самое!
"А если так" – с рисунка смотрел мальчишка в пробковом шлеме.
И все как-то сразу узнали Кристофера Робина, которого никто не играл в "Девятнадцатой главе", который просто был.
- Тима всё время говорил, что встречал его… здесь.
Где-то в стороне лениво переговаривались "камуфляжи", что-то врали в камеры понаехавшие генералы всех мастей.
- А где же Иисус? – спросил Дима, тоже изучивший под самыми разными углами творение ре-аниматора.
- Какой ещё Иисус? – удивился Сева.
- Ну… Проект "Голгофа" – мы ведь над ним работаем? Нет?
- А! – отмахнулся художник. – Ты глянь, как получилось здорово!
И впрямь – спорить никто не стал. Только Ольга снова спрятала глаза. И все-все-все ей сочувствовали.
Всё здорово получилось. Понять бы ещё, что именно.
На рисунке – крестики сплошные. А всё остальное – лишь чудится, кажется, проступает…
***
Крест был один. И – никого вокруг, если не считать двоих путников самого странного вида.
- Знаешь, я чувствую себя ослом, - сказал один из них второму их них же. – Но меня это почему-то не удивляет.
- Хорошо тебе, - вздохнул второй. – Я вот чувствую, что сейчас самое время немножечко подкрепиться. У тебя нет, совершенно случайно, горшочка с мёдом с собой?
- Ты определись, - отступил на шаг первый, вовсе, кстати, на осла не похожий, как бы он там себя ни чувствовал. – Тебе горшочек, который со мной, или всё-таки с мёдом?
- Я так проголодался, что съел бы слонопотама. И даже вовсе без горшочка…
Первый – весь улыбчиво-полосатый – сел и облизнулся, всем своим видом давая понять, что именно он – самый лучший в мире поедатель слонопотамов без горшочков, что бы там не говорили о себе некоторые!
- Это которые – некоторые? – пробурчал недовольным баском его спутник, вспоминая, как ловил однажды слонопотама на горшок, и что из этого вышло… Не рой яму другому – попадёшь в горшок! – Которые такие – некоторые?
- А всякие разные, - ответил полосатый, как-то очень подозрительно облизываясь.
Вокруг не было ни одной ямы, в которую мог бы попасться всякий разный некоторый слонопотам. Горшочка с чем бы там ни было не было тоже.
- Жаль, - дружно вздохнули оба, оглядываясь.
Прямо из земли неподалёку торчала большущая палка, и Пух (ну, конечно, это был он!) сразу догадался, что это какой-нибудь Полюс. Западный. Или даже Северо-Южный. А если так, то выходит, что они с Тигрой – в самой настоящей искпедиции, а не где-то, не понятно где. Хотя вроде бы в искпедицию они и не выходили нарочно, но если уж добрели до этого Полюса, то так тому и быть. А здорово было бы написать на этой – как её? Земной… осе? Или – земной пчели? А! На оси! Здорово было бы написать на ней, что это именно Полюс, который открыл именно Пух…
- И Тигра! – напомнил Тигра, как-то ещё более подозрительно, чем прежде, озирая окрестности.
Пух, почесав в затылке, согласился с Тигрой на Полюсе. Только вот кто будет писать? Кристофер Робин как-то показывал Пуху, как пишется буква "Пы", которая может быть Пухом, а может и Пятачком, но именно сегодня Пух совершенно случайно забыл, как именно она выглядит.
- Скажи, Тигра, - спросил он, хорошенько подумав о том, где же мог потерять своё умение писать букву "Пы". – Ты знаешь буквы?
- Конечно! – оживился Тигра и даже вскочил и прошёл пару раз туда-сюда, а потом обратно. – Тигры знают больше всех букв на свете!
- И даже букву "Пы"? – заволновался Пух.
- Тигры самые большие специалисты в мире по букве "Пы"! – гордо заявил Тигра и для пущей убедительности подпрыгнул высоко-высоко.
- А ты не мог бы?.. – с надеждой в голосе начал было Пух.
- Конечно! – поспешил заверить его Тигра.
- Написать несколько букв? – закончил свой вопрос Пух.
- Нет! – закончил свой ответ Тигра. – Сегодня как раз такой специальный день, когда Тигры забывают все-все-все буквы на свете! Мы, Тигры, лучше всех на свете забываем все-все-все буквы на свете!
- И даже букву "Пы"? – разочарованно произнёс Пух.
- А её в самую первую очередь! – рявкнул Тигра. – В такой день, если как следует не забыть букву "Пы", всякое может случиться!
Пух тяжело вздохнул. Жаль, конечно, что сегодня такой вот специальный день, что даже Тигры должны забыть, с какой буквы начинаются Пухи и Пятачки – а уж они это делают, будь здоров! Забывают, то есть.
Тем временем Тигра, и сам несколько раздосадованный тем, что сегодня такой забывчивый день, очень внимательно обнюхивал и вообще изучал основание торчащей из земли палки. Наконец, решив, что сделал это достаточно основательно, сел, и, склонив голову набок, задумчиво произнёс:
- Есть у меня такое чувство, что она на меня смотрит, - и кивнул на возвышающуюся перед ним ось. Или это всё-таки пчель?
- У меня тоже есть чувство, - согласился Пух. – И это чувство очень хочет есть, не смотря ни на что. Может быть, совершенно случайно, ты захватил с собой этот… Его ещё берут в искпедицию… Провиант! – вспомнил Пух сложное слово, которому научил его Кристофер Робин, когда они первый раз ходили в искпедицию.
Выяснилось, что сегодня как раз такой день, когда Тигры забывают не только буквы (и в особенности букву "Пы"!), но и провиант, и, наверное, ещё что-то, но, что именно, Тигра тоже забыл.
А Пух снова вспомнил, как он открывал Полюс и решил ещё раз рассказать об этом Тигре. А Тигра сказал, что это палка наверняка и есть Полюс – не зря же она на него смотрела!
- Это не палка, - неуверенно возразил Пух. – Это именно ось. А ось не может смотреть.
- А это мы ещё посмотрим! – уверенно возразил Тигра. А потом сказал, что Тигры – самые большие специалисты в том, смотрит на них кто-то или нет.
Пух подумал, что это ещё с какой стороны посмотреть, но решил не спорить с Тигрой, так как давно знал, что уж спорить-то Тигры умеют и впрямь лучше всех на свете. А поэтому спорить Пух не стал, а, обхватив голову лапками, пропел тихонько вот такую заковыристую Бурчалку:
- Когда над землёй возвышается ось,
Всем ясно, что это не палка,
Всем видно, что это, как минимум, полюс,
А если не так – очень жалко.
Когда над землёй возвышается ось,
То вряд ли на вас она смотрит.
Ну, чем ей смотреть? – резонный вопрос,
С которым никто не поспорит.
Когда над землей…
Что же бывает ещё, когда над землей возвышается ось, Пух придумать не успел – откуда-то сверху, как раз оттуда, где ось возвышается над землей, на него совершенно неожиданно свалился кто-то, оказавшийся потом Тигрой, который забыл, как Тигры обычно лазают по всякого рода оськам, пчёлкам и прочим разным полюсам.
При упоминании о пчёлах Пух оживился и тоже решил попробовать взобраться на странную ось. Вдруг на ней живут хоть какие-нибудь, пусть даже немного неправильные пчелы?
- А если там есть пчёлы, - размышлял Пух, обхватив лапками не то чтобы очень толстую, но довольно упитанную ось, и медленно перемещая себя вдоль неё вверх, - то у них наверняка должен быть мёд.
- Тигры не любят мёд! – напомнил снизу Тигра, но всё же облизнулся.
- Ну, если эти пчёлы и впрямь не совсем правильные, - предположил Пух, осторожно передвигая лапками и медленно, но уверенно возносясь всё выше над землёй, - то у них, быть может, найдётся немного рыбьего жира.
Тигра облизнулся снова и стал очень внимательно следить за Пухом – когда дело касается рыбьего жира, никому нельзя доверять. Особенно Пухам, которые так ловко карабкаются по осям и полюсям.
От волнения Тигра начал ходить кругами, раз за разом бросая вверх тревожные взгляды. И однажды, когда он оказался с другой стороны оси, на которой от Пуха были только кончики лапок, то заметил странное движение, больше похожее на пчёл, чем на что-либо ещё.
- Там точно есть пчёлы! – очень громко, чтобы не вспугнуть кого не надо, прошептал Тигра. – Но они точно неправильные! – добавил он, приглядевшись повнимательнее. – Они зелёные! Это точно рыбьи пчёлы, а значит, у них найдётся немного рыбьего жира для Тигры!
Пух тоже заволновался – он и сам уловил уже жужжание над головой. Правильные пчёлы жужжат немного не так, но вдруг и у этих – неправильных – пчёл кроме рыбьего жира найдётся немного или не очень немного, или даже достаточно много мёда, которого как раз хватило бы одному медведю, чтобы немножечко, или не совсем немножечко, а даже довольно плотно подкрепиться…
Там, наверху не оказалось вообще никаких пчёл – ни правильных, ни неправильных. Там очень противно жужжали мухи. Очень противные зелёные мухи. И кто-то страшный, раскинув руки в стороны, вдоль палки, висящей поперёк земной оси, взглянув на растерянного медвежонка чёрными провалами вместо глаз, проскрипел, с трудом двигая высушенной солнцем белой челюстью:
- Привет, Пух!
- Ох! – только и сказал Пух и разжал лапки, отпуская ось.
- Ох! – сказал Тигра, когда до него дошло, что Пух там наверху разжал лапки.
А Пух подумал и сказал, поднимаясь:
- Там наверху – Кристофер Робин. Только он какой-то неправильный. Ему чего-то не хватает, - добавил медвежонок, подумав ещё разок.
- Рыбьего жира? – предположил Тигра.
- Наверное, и его тоже, - согласился Пух. И, вздохнув, снова полез наверх. – Помоги мне, Тигра.
Тигра вздохнул – и тоже полез наверх.
Там и впрямь был Кристофер Робин. Теперь его даже можно было узнать. Маленький мальчик, которому не с кем играть…
***
Центр закрыли – сразу и бесповоротно. Приговор окончателен и обжалованию не подлежит. В тот же день – сразу после того, как препроводили пленённых "террористов", незамеченными пробравшихся в здание сквозь плотное оцепление. О том, как они умудрились это сделать, никто не задумывался. Про то же, что можно проникнуть в охраняемый объект посредством пронесённого кем-то блокнота, и вовсе не стоило заикаться.
- Да, Константин Константинович! – грозно заявил один из прибывших на место "шишек". – Это были именно террористы! Проникшие незаконно и незамеченными на территорию секретного научного объекта! С целью совершения!
- Но они же не могли…
- Террористы, Константин Константинович, могут и не такое! Они всё могут!
О том, что про всякого рода теракты и прочие неприятности международного значения после финального колокольного аккорда проекта "Собор" весь мир как-то вдруг забыл, теперь никто не вспомнил.
- Это были – террористы! – рычал "шишка". – И они обезврежены в результате успешных действий наших спецслужб и при моём личном непосредственном участии и под руководством! Вам понятно, Константин Константинович?
Константину Константиновичу было понятно. Здание Центра опломбировали и обставили суровыми мальчиками, одновременно продвигая в мэрии проект отдачи под снос – здания, конечно, а не мальчиков, - чтобы и следа не осталось в памяти народной!
На организованной по случаю пресс-конференции ЛиЦеисты были усажены на максимальном удалении от микрофонов – передний план заполнили собой мужественно-озабоченные судьбами родины и человечества в целом "погоны", замаскированные в пинжаки качественного и явно не нашенского шиться.
Деятельность Центра была громогласно обозначена как лженаука. Вопрос из зала: "Как в своё время кибернетика и генетика?" – был встречен опрометчиво-поспешным почти единогласным: "Да!" – но неловкость удалось замять начальственными смешками.
Костя с тоской наблюдал знакомо-глупое личико очаровательной внешне журналистки. Вопрос про кибернетику с генетикой задала, естественно, не она – с такими ресницами подобных вопросов не задают.
Собственно к ЛиЦеистам никто не обращался – их мнение по поводу собственных трудов на почве лженауки было озвучено лицами, более компетентными в любом вопросе, и просто высоким начальством. Действительно ли это было их мнение, было уже не важно.
- Они же там остались, - всхлипнула Ольга, но это недоразумение скромно не заметили.
Тимофей с Сашей и впрямь не вернулись. Сергеич таинственно пропал. Выходного пособия никто не обещал.
- А что вы теперь собираетесь делать? – ближе к окончанию пресс-конференции вопросило прелестно-глупоглазое создание, обратив таки светлый взор на оттенённых до того "шишками" ЛиЦеистов.
- Книжки читать, - буркнул Костя.
На вопрос: "А какие именно?" – он ответить уже не решился, боясь взорваться. Выручил Сева:
- С картинками, девушка, - уверил бывший теперь уже ре-аниматор бывшего же Литературного Центра. – С картинками, конечно.
***
Собрались у Кости. Ольга, Сева, Дима и сам хозяин. В холодильнике никаких документов с нулями на этот раз не было – было то, чему должно быть в уважающем себя холодильнике.
- Они ведь и впрямь – там, - напомнил Дима, когда с официальной частью было покончено.
- Где?! – взорвался в который раз за эти дни Костя. – Это всё – лженаука! Происки заграничной пропаганды!
- Они там, - совершенно спокойно повторил хладнокровный, как лягушка, аналитик.
- Кто – они? – сменил тактику защиты бывший директор. – Извлечённая из информатория психоматрица Главного Героя? Нет никакого героя! А бравый офицер неведомых спецслужб сейчас спокойно продолжает служить пламенно любимой родине, не подозревая даже, что у книг есть что-то не только между строк! С ним ведь было уже такое, Оля?
Ольга вздрогнула, услышав своё имя, но кивнула согласно – было. "Вы меня разыгрываете…" – и никаких воспоминаний во влюблённом взгляде такого неожиданно незнакомого офицера с таким знакомым лицом…
- А Саша? Откуда взялся этот буйный тип с ослиным хвостом? А? Кто мне скажет?
Снова в точку. Десять из десяти. Саша был шумный и большой, а не стало – и что о нём известно?
- Это был вражеский шпион! – категорично заключил Костя. – И теперь он, после успешного развала Центра, вернулся к себе в Гондурас!
- Сам ты Гондурас, - не согласился Сева. С Севой согласились все, и Косте стало обидно, что никто его не понимает, но слов в оправдание у него не нашлось.
- Их вытаскивать надо, - прошептала Ольга.
- А надо ли, милая? К чему этот плач Ярославны? – окрысился злой на весь белый свет Костя.
- Думаешь, сами выберутся? Тима ведь мог – сам. И туда, и обратно – без "саркофага", без "краски"…
Костя оглядел всех с видом "я пришёл, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие". Немая сцена его, видимо, удовлетворила, и, насладившись кратковременным торжеством, он поделился наболевшим.
- Не хотел вам говорить…
- Да услышал, вас тут химией всякой травят, - буркнул Сева, но, не встретив должной реакции и поддержки со стороны трудового коллектива, заткнулся.
- Так вот! – гнусный интриган Костя вышел, чтобы тут же вернуться с деревянной шкатулкой, наводящей на мысли о фамильных драгоценностях. – Смотрите! И не говорите потом, что не видели!
На свет божий явился крестик нательный на простой ленточке, сам серебряный и, судя по внешнему виду, очень не новый.
- Я вообще-то неверующий, - равнодушно пожал плечами Дима, но протянул к нательнику руку. И вдруг окаменел лицом, впившись взглядом в безделушку. – Адабият… Это же Тима!
На кресте при ближайшем и внимательном рассмотрении вместо привычного "гимнаста" из давно устаревших анекдотов про "новых русских" обнаружился медвежонок. Игрушечный.
- Во-от! - назидательно поднял указательный перст Костя. – А теперь пусть кто-нибудь из присутствующих очень кратко перескажет нам Евангелие. Любое из. Ну? Кто рискнёт?
Все дружно начали копаться в том, что промеж ушей, и, не вспоминая ничего дельного и по существу, поочерёдно произносили всё то же волшебное слово.
- Адабият! – сдался последним Дима. И сам же предложил: - А может, прежде чем звонить в колокола, заглянем в святцы? Дайте-ка текст – полистаем, освежим в памяти…
Первоисточника, однако, под рукой не оказалось. Костин сын Костя лишь руками развёл – сам искал, не знаю, куда задевалась!
- Надо Сергеича искать, - сделал из отсутствия под рукой Нового Завета неожиданный вывод Дима. – Серой пахнет…
- Керосином пахнет, Дима, - вздохнул усталый Костя, капитулянтским жестом снимая очки с близорукости своих бессовестных глаз. – Я уже наводил справки – как в воду канул наш химик. Надо было его тогда не отпускать, до конца уже выпытывать, с кем у него договор и чем подписан.
- Первое правило сыщика! – поднялся во весь свой худосочный рост Сева. – Преступник всегда возвращается на место преступления! Хотя бы при следственном эксперименте. Айда в Центр!
- Он под охраной, - напомнил Костя, не до конца понимая, кого художник подразумевает под преступником, который возвращается. Возвращаться-то собирались как раз они.
- А мы через окно! – загорелся и аналитик.
Через пару минут горячего спора пылали уже все.
- Идём, - сдался и Костя. – Ничего не выйдет, так хоть с вами, Оленька, по Парку Победы Революции прогуляюсь – всё плюс.
Ольга фыркнула, но согласилась.
- А нам, Сева, с тобой придётся гулять, - поправляя бабочку ядовито-зелёного цвета, хмыкнул Дима.
- Гулять, так гулять! – бросил шапкой оземь Сева. Обернулась шапка ясным соколом, поднялась в небо синее, растаяла в свете солнечном – хороша погода на улице! Не подвиг совершим – так хоть проветримся.
***
Кто бы мог подумать, что Кристофер Робин такой тяжёлый. Я, например, не мог. И Тигра не мог. Поэтому мы его уронили. Случайно.
- Ну вот, - раздалось снизу. – Я знал, что этим всё кончится. Все шишки на кого? Конечно на Иа!
- Это не шишки, Иа! – успокоил ослика Тигра. – Это Кристофер Робин. И Тигра, - добавил он, соскальзывая следом.
Я тоже хотел сказать, что это ещё и Пух, но не успел. "Потом скажу", - подумал я, падая. "Ладно, не буду ничего говорить", - подумал я, упав.
- Привет, Иа, - сказал я всё-таки, когда мы разобрались, кто из нас кто, и кому первому вставать. – А ты здесь как?
- Я мог бы сказать, что всё замечательно, - вздохнул в ответ Иа. – Но это было бы верно, если бы меня здесь не было. Но я здесь, а значит это не верно. Так что пойду я отсюда.
- Это ты здорово придумал! – обрадовался Тигра. – А куда ты пойдёшь?
- Я же сказал, - нарицательно и поучительно сообщил Иа. – Но могу повторить для тех, кто упал сверху – я пойду ОТСЮДА!
- Постой! – крикнул я ему. – Но это ведь Кристофер Робин!
Иа некоторое время и впрямь постоял, разглядывая того, кто свалился на него первым – тот менялся на глазах, и его всё легче было узнать.
- Это так неожиданно, - признался, наконец, ослик. – Как снег на голову.
Я попытался вспомнить, кто из нас упал Иа на голову, но не смог. На снег тоже никто из нас особо не был похож.
А потом Иа вдруг стал вспоминать, как мы провожали Кристофера Робина. И Тигра тоже стал вспоминать, но, наверное, он помнил это с другой стороны, потому что у него это получалось не так, как у ослика. А я вообще не смог ничего вспомнить. А Кристофер Робин, наконец, поднялся, почти такой же, как прежде, и спросил у Иа, как тот себя чувствует. А Иа спросил, как чувствовал бы себя на его месте сам Кристофер Робин, если бы ему на голову упал сам Кристофер Робин, не считая всяких Тигров и Пухов.
А Тигра обиделся – почему это Тигров - и не считая?
Ведь Тигры лучше всех на свете падают на голову кому угодно. А я сказал, что было бы странно, если бы Кристофер Робин сам себе упал на голову. А Иа сказал, что в этом-то всё и дело.
- Я не хотел упасть тебе на голову, Иа, - извинился Кристофер Робин.
- То есть против того, чтобы упасть на мирно проходящего мимо и ничего не подозревающего Иа, ты, разумеется, не возражал, - мрачно подытожил Иа. – Хотя приятно уже то, что именно на голову ты упасть не хотел. Но не мог бы ты свалиться на меня хотя бы один? А то вместе с Тигрой и Пухом тебя было несколько больше, чем я ожидал.
А Кристофер Робин обрадовался тому, что Иа-Иа его всё-таки ожидал, и предложил отправиться куда-нибудь, чтобы немножечко подкрепиться.
Я согласился сразу, а Тигра спросил, будут ли в этом где-нибудь хоть какие-нибудь бутерброды с рыбьим жиром. Кристофер Робин заверил, что наверняка будут. А когда я спросил, будет ли где-нибудь ещё и мёд, он уверил, что обязательно. А Иа сказал, что все, как обычно, забыли подумать о чертополохе для некоего ослика, и наверняка там, куда мы пойдём, о нём тоже никто не позаботится подумать.
Но мы не стали обращать внимания на ворчание Иа. В конце концов, он вечно ворчит.
И мы пошли куда-нибудь,
Чтоб отыскать там что-то –
Не с рыбьим жиром бутерброд,
Так хоть горшочек с мёдом,
Или чертополоха куст,
Чтобы животик не был пуст.
И так мы шли нибудь-куда,
Надеясь, что там есть еда!
Кристофер Робин сказал, что нет слова "нибудь-куда", а есть "куда-нибудь". Тигра отказался есть "куда-нибудь", потому что Тигры едят не куда-нибудь, а что-нибудь, или, но только в самом крайнем случае - кого-нибудь. А Иа сказал, что так и знал, что к этому всё и идёт.
А я шёл и думал, какая разница между "нибудь-куда", которого нет, и "куда-нибудь", которое есть, но ничего не придумал.
А потом мы пришли.
***
- Евангелие от Сергей Сергеича? – насмешливо спросили за спиной, заставив химика вздрогнуть и поспешно захлопнуть тетрадь, подобно прыщаволетнему мальчишке, застуканному товарищами за внесением очередной записи в личный дневник. И, как тот же мальчишка, учёный муж густо покраснел.
- Как красна девица на выданье, в самом деле! – хмыкнул гость, оценив румянец хозяина с несколько иной стороны.
- Я бы попросил!.. – возмущённо приподнялся Сергей Сергеич.
- Ну, так проси, - равнодушно дёрнул плечами визитёр, тёмным силуэтом застывший на фоне окна. По ту сторону смеркалось, по эту тоже было не особенно светло и ничего не ясно. – Ты проси, доктор. Я ведь за этим и пришёл.
- Уходи, - тяжело осел на стул учёный. Чувствовал себя он промежуточным звеном эволюции – тем, которое между пыльным мешком и выжатым лимоном. – Мне ничего не надо от тебя.
- Иуды не отказываются от серебра, - неслышной тенью скользнул вдоль стены гость. – А если какой и удавится – так только от жадности, если плата покажется обидно малой.
- Я не Иуда! – вспыхнул верхним глазом светофора Сергеич.
- Да, - согласился насмешливый гость. – Ты забыл его поцеловать.
- Его? – переспросил растерянный хозяин.
Гость молчал, а в тишине витала под потолком оброненная им в начале беседы фраза.
Евангелие от Сергей Сергеича.
- Сотворить из подающего надежды офицера, пусть и безнадёжного романтика, пророка, лишив его собственной своей судьбы? Интересный был бы эксперимент, - тихо говорил гость, грозной тенью нависая над съёжившимся за столом химиком. – Был бы, - жёстко произнёс он. – Если бы кому-то ни пришло в голову начать с "пристрелочных" проникновений!
- Они же сами! Я пытался убедить!
- Однако начали вы с коллегами с плюшевых игрушек для детей младшего дебильного возраста! – полыхнули красным прорези глаз на фоне черноты нависшей тени. – А продолжили горбатым уродом! Про всякие штучки с "Минздрав предупреждает", надписями на заборах и документами для служебного пользования я вообще молчу!
- Они сами, - бормотал, едва не плача, химик. А может и плача – в темноте комнаты не разобрать было. – Если бы проектом руководил я, а не эти энтузиасты… Я лишь выполнял техническую часть!
- Додуматься! – хмыкнул гость, пропустив мимо ушей слёзные оправдания. – Хромого урода!
- Но ведь книга – о любви! – вспомнил приевшуюся присказку коллег Сергей Сергеич. – И всё получилось даже лучше, чем надо!
В комнате стало светлее – ровно на одну тень. Наверное, можно сказать так – светлее на одну тень. Можно и наоборот, но на этот раз стало именно светлее.
Сергей Сергеич щёлкнул выключателем – и все прочие тени тоже разбежались по своим теневым делам или затаились в самых удалённых углах. Дневник ждал на столе – это и впрямь был дневник.
"Зачем ему – пророк? Ему – зачем? И нам – зачем?"
Учёный вздохнул. Какая теперь разница – зачем нам пророк? Нет его теперь. Ни в отечестве своём, ни в прочих других. У заокеанских коллег как-то вдруг перестала работать "типографская краска"; действующих проникантов вышвырнуло из информатория; батареи нацеленных на определённые векторы влияния дебилов теперь тоже били вхолостую. Только курить по-прежнему никто не начинал – уж больно убедителен был в своём предупреждении Минздрав…
Сергеич смотрел за окно. И вдруг понял – там по-прежнему спокойно. Везде. Что бы там ни говорил пугающий гость про хромых уродов – книга-то о любви! И каменные страницы Парижа вместили и выплеснули именно эту любовь – а не смерть и несправедливость. Потому что книга – о любви.
А пророк?
Плюшевый медвежонок, похоже, не самая худшая кандидатура.
***
Мы сидели у Шести Сосен и ничего не делали. Оказывается, это здорово – ничего не делать.
- А здорово ты это с гвоздями придумал, - лениво сказал я. – Чтобы, значит, висеть и не держаться за ту палку на Полюсе.
- Да, - согласился Кристофер Робин. – Я много чего ещё придумал. Например, как будто я стал большой и… И не помню, что потом.
- Это всегда так, - сказал Кролик. – Станешь большим – и всё. Дальше уже ничего.
- А я вот никогда не стану большим! – гордо заявил Тигра, ненадолго отрываясь от весёлой возни с Крошкой Ру. – Тигры самые большие специалисты по тому, как не становиться большими!
- Ух ты! – восхитился Ру. – А меня ты научишь?
- Ру, милый! – окликнула его Кенга, не слышавшая их разговора с Тигрой. – Если ты не будешь слушаться, умываться по утрам и кушать вовремя – никогда не станешь большим!
- Тоже способ! – заговорщически подмигнул Крошке Ру Тигра. – Но я тебе скажу, что если умываться, когда хочешь, есть не вовремя и только делать вид, что слушаешься, а когда никто не смотрит – не делать вида, то можно и так не становиться большим.
- Здорово! – обрадовался Ру, который всё-таки любил есть и умываться, и даже иногда – слушаться. – Пошли, искупаемся и поедим не вовремя!
И они убежали, сделав вид, что послушались, когда Кенга попросила их не уходить далеко.
Сова учила скучающего Иа очень длинным и просто сложным словам, смысла которых не понимала и сама, чем, впрочем, особенно гордилась.
- Вот ты знаешь, что такое дифференциация? – спрашивала она важно. – И я не знаю! – заключала с гордостью.
- Я знал, что этим всё кончится, - вздыхал Иа, но никто не обращал внимания на его обычное ворчание – привыкли. А Сова, найдя столь терпеливого слушателя, продолжала допытываться, не знает ли он, что такое диффузия или, скажем, конвергенция. И была безмерно рада, выяснив, что он не знает. Но ещё немножечко опечалена – так как сама хотела бы понять, что же означают эти слова. – А экзистенциализм? Тоже нет? И я… А поллюция?
А Пятачок сидел, прижавшись ко мне и даже взяв мою лапку в свои, и молчал. И почему-то это казалось очень важным – я даже захотел сочинить какую-нибудь весёлую шумелку или кричалку по этому поводу, но, к сожалению, кроме молчалки ничего не получалось. Вот мы и молчали её с Пятачком хором. Наверное, это была моя лучшая песенка.
А Кристофер Робин смотрел на нас, и глаза у него были такие добрые-добрые. И, наверное, светлые. Да, именно так – в них был свет.
- Я рад, что не буду больше большим, - сказал он, наконец. – Я не хочу придумывать гвозди, чтобы не надо было держаться самому. Я хочу играть с вами, Пух. Как играют дети.
И мы играли ещё много-много раз. И в Пустяки, и в Укрощение Тигры, и в охоту на Слонопотама, и в Поход к Полюсу, и просто так…
***
- Книга-то о любви, - пробормотал Сергей Сергеич, отключая навсегда последний, а точнее самый первый, экспериментальный "саркофаг".
Рядом на столе остались Костины очки – там они ему не нужны. А Ольга поцеловала химика на прощание. А Дима хмыкнул и пожал руку, сказав, что теперь всё будет хорошо – он просчитал до мелочей, а он не ошибается. А Сева подарил свой лучший рисунок – вон он висит над столом. Там – все-все-все. И они улыбаются.
Книга-то – о любви…
***
"И увидел я Ангела сильного, сходящего с неба, облечённого облаком; над головою его была радуга, и лице его как солнце, и ноги его как столпы огненные; в руке у него была книжка раскрытая".
***
"И они пошли. Но куда бы они ни пришли и что бы ни случилось с ними по дороге, - здесь в Зачарованном Месте на вершине холма в Лесу, маленький мальчик будет всегда, всегда играть со своим медвежонком".
***
- Всегда, - вздохнул некто, похожий на тень, тая без следа в свете, лучащемся из глаз счастливого ребёнка. – Всегда…
Эпилог
На столе рядом с очками Костя оставил книжку в мягкой обложке, из-под оборванного нижнего края которой выглядывало странное слово «АДАБИЯТ» между «Фрунзе» и «1989». Та самая, послужившая основой для проекта «Девятнадцатая глава».
Перевернув первую страницу, Сергей Сергеевич взглянул на сведения об авторе – и охнул. Черным по белому, полужирным шрифтом там было напечатано: «Милн, Александр Артур».
Всё ещё не веря, Сергей Сергеевич перевернул последнюю страницу. Ниже содержания и слов «Для младшего возраста» красовалось: «Александр Артур Милн».
- Он же – Алан! Александр Алан Милн! Адабият! Неужели всё было ошибкой? С самого начала – ошибкой? И теперь это – навсегда?
Но глаза детей всего мира светятся счастьем. Так ошибка ли? Ведь книга-то – о любви.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге