Три грешника Его Сиятельства. Дорога во Фландрию

Глава 1

Глава I. Шпаги, кровь и первая ненависть

Октябрьский Милан захлёбывался сырым, туманным холодом, но в фехтовальной зале мастера Антонио Верди запахи прелой листвы и дождя растворялись без остатка. Здесь царил иной аромат: смесь пчелиного воска, которым натирали дубовый паркет, дорогого оружейного масла, едкого конского пота и невидимого, но ощутимого духа чужого тщеславия.

Густое эхо от ударов стали и размеренного топота кожаных туфель билось о высокие своды зала. Мастер Верди, сухощавый седеющий тосканец с шрамом через всю верхнюю губу, стоял у высокой резной колонны, скрестив руки на груди.

— Вы держите рапиру, словно половник, синьор Кастелло! — зычно крикнул мастер, слегка прищурившись. — Большой палец на крестовину, не зажимайте кисть! Вы должны чувствовать клинок как продолжение собственной гордыни, а не как дубину миланского стражника!

Алессандро ди Кастелло скосил вспыхнувший карий глаз на учителя, но молча перехватил рукоять. Его шелковая рубашка у воротника уже промокла, тёмные кудри прилипли к лбу. В его жилах бурлила нетерпеливая, горячая кровь юга. Для Алессандро фехтование было не просто сухой наукой шагов и углов — это была поэзия, драма, где каждый укол обязан выходить красиво, а каждая защита должна казаться грациозным па.

— Быть может, синьору ди Кастелло стоит сначала обучиться кулинарному искусству, а уже затем браться за сталь? — раздался сзади ровный, отчеканенный, словно на серебряной монете, голос. — Половник, по крайней мере, безопаснее для окружающих.

Алессандро мгновенно развернулся.

В шаге от него стоял Дон Федерико де Мендоса. Испанец казался выточенным из цельного куска мореного дуба или мрамора. Его колет из черного бархата с безупречно белым крахмальным воротником-мельничным жерновом был идеально чист, несмотря на получасовую тренировку; на лбу не выступило ни единой капли пота. Подбородок задрано, тонкие губы сжаты в едва заметной, ледяной полуулыбке. В его серо-стальных глазах читалось не просто превосходство — там застыла неколебимая, древняя уверенность в том, что весь остальной мир создан исключительно для удобства грандов Кастилии.

— Вы чрезвычайно любезны, Дон Федерико, — отчеканил Алессандро, ощущая, как волна гнева мгновенно подступает к горлу. — Однако я бы с большей радостью выслушал совет о кулинарии от вашего повара. Впрочем, говорят, в Мадриде предпочитают питаться одной лишь сухой спесью?

— Спесь — привилегия тех, у кого есть предки, синьор, — лениво ответил Федерико, опустив острие своей рапиры к полу. — А вежливость — обязанность тех, у кого нет ничего другого. Не желаете ли проверить, насколько мой «половник» разительнее ваших изящных намерений?

— Мастер Верди! — Алессандро даже не глянул на учителя, его взгляд прилип к высокомерному лицу испанца. — Позвольте нам спарринг. Без задержек.

— Господа, — строгим тоном предупредил Верди, делая шаг вперед, — напоминаю: тренировочные рапиры с гуманиторами на концах. Никаких выпадов в лицо. Работаем от обороны, следим за дистанцией...

Но его уже никто не слушал.

Кастелло и Мендоса сошлись в центре зала. Клинок о клинок. Раздался сухой, звонкий щелчок.

С первых же секунд стало понятно, что это не будет чинным обменом ученическими любезностями. Алессандро атаковал первым — импульсивно, стремительно, с красивым, размашистым батманом. Его рапира рассекла воздух со свистом, пометив грудь испанца. Но Федерико даже не сдвинулся с линии атаки лишним футом: короткое, почти незаметное движение кисти — и сталь Мендосы с сухим треском отбила клинок итальянца в сторону.

— Слишком широко, — ровно прокомментировал Федерико. — Вы открываете правый бок. Если бы у меня в руках была боевая шпага, ваши кишки уже украшали бы этот замечательный паркет.

— Мечтайте меньше! — прошипел Алессандро и нанес молниеносный двойной перевод.

Сталь запела. Звук частых, дробных ударов заполнил залу. Алессандро наступал, его туфли скользили по дубовым доскам с яростным шуршанием. Он давил, пытался выбить соперника из равновесия, заставить его сделать хотя бы один некрасивый, суетливый шаг. Но Мендоса отступал идеальным, математически выверенным шагом. Его корпус оставался недвижим, а рапира описывала строгие, холодные круги, с абсолютной точностью гася всю экспрессию итальянца.

Это была встреча пламени и гранита. Кастелло вкладывал в каждый укол всю страсть, его дыхание стало тяжелым, прерывистым, на виске набухла жила. Мендоса же фехтовал так, словно исполнял скучную придворную обязанность, и эта его сдержанность бесила Алессандро стократ сильнее, чем любой словесный выпад.

— Вы скучны, ди Кастелло, — прошептал Федерико, когда их эфесы на мгновение сцепились в плотном захвате. От испанца пахло пачули и сухим, жгучим высокомерием. — Итальянцы всегда много шумят перед тем, как проиграть.

— Ах ты, сукин сын... — выдохнул Алессандро.

Он рванул эфес на себя, нарушая правила академического боя, и провел жесткий, провокационный вольт влево, пытаясь достать плечо Федерико. Мендоса брезгливо прищурился. В его движениях исчезла академичность. На мгновение лед раскололся, обнажив тлеющую, жесткую злобу.

Федерико не стал отходить. Вместо этого он сделал резкий, жестокий финт вниз, обманным движением заставил Алессандро вскинуть гарду вверх, после чего с невероятной, изуверской точностью сделал короткий выпад.

Удар пришелся не в грудь. Обрезиненный наконечник тренировочной рапиры Мендосы скользнул по сильной части клинка Алессандро, сорвался и с глухим, тошнотворным звуком чиркнул итальянцу прямо по скуле.

Края защитного набалдашника были источены годами боев. Жесткая кожа и металлический ободок рванули плоть. Алессандро отшатнулся. На его левой щеке, от самого глаза до подбородка, пролег тонкий, но глубокий багровый порез. Горячая, густая кровь мгновенно брызнула на белоснежный воротник его рубашки.

В зале наступила тишина. Слышно было только, как тяжелые капли крови с ритмичным стуком падают на полированный дубовый пол.

Алессандро замер. Сначала он ощутил лишь жгучий холод, а затем — всепоглощающую, слепую ярость и жгучее чувство унижения. Он медленно поднес пальцы к щеке, взглянул на алые следы на подушечках и поднял глаза на Мендосу.

Испанец стоял в идеальной позиции, не опустив рапиру. На его бледном лице не было сострадания. Лишь легкая, брезгливая досада, с какой смотрят на случайно испачканный рукав.

— Ах, простите, — произнес Федерико без тени раскаяния. — Ваша манера двигаться столь хаотична... Я рассчитывал, что вы уклонитесь. Впрочем, красное вам к лицу.

— Я убью тебя, — тихо, со страшной, звенящей нежностью проговорил Алессандро. Напряжение в его руке стало столь сильным, что рапира мелкой дрожью заходила в воздухе. Он уже заносил оружие для смертельного, неконтролируемого броска, абсолютно забыв, где находится.

— Господа! Прекратить бой! — взревел мастер Верди, выхватывая собственную шпагу и бросаясь между ними.

— О, прошу вас, мастер, не останавливайте эту прекрасную пьесу! — раздался от дверей звонкий, бархатный и откровенно веселый голос. — На самом интересном месте! Я как раз собирался предложить двадцать пистолей на то, что наш горячий итальянский соловей наткнется на кастильский клинок с третьей попытки!

Все три фехтовальщика — и даже мастер Верди — обернулись.

В дверях залы, прислонившись к косяку и непринужденно скрестив ноги в щегольских сапогах из мягкой лайки, стоял граф Лоренцо Сфорца. Его дублет из светло-фиолетового шелка был расшит серебром, а на плече вальяжно сидел крошечный, надушенный изысканными духами плащ. Лоренцо держал в руке яблоко и с искренним, детским интересом наблюдал за происходящим.

— Граф Сфорца... — сквозь зубы процедил Верди, опустив шпагу. — Это фехтовальная школа, а не игорный дом.

— Одно другому никогда не мешало, дорогой мастер, — Лоренцо сделал шаг вперед, хрустнув яблоком. Его светлые, смеющиеся глаза скользнули со стекающей по подбородку Алессандро крови на холодное, невозмутимое лицо Мендосы. — Какая экспрессия! Какая глубокая, нескрываемая, божественная ненависть! Поверьте моему опыту, синьоры, вы просто созданы друг для друга. Если бы вы сейчас не пытались вскрыть друг другу глотки, я бы решил, что это любовь с первого взгляда.

— Заткнись, Сфорца, — выдохнул Алессандро, вытирая кровь тыльной стороной ладони и лишь размазывая ее по лицу. — Твой ядовитый язык когда-нибудь обернут вокруг твоей же шеи.

— Возможно, мой дорогой Алессандро, возможно, — ничуть не обиделся Лоренцо, подмигнув ему. — Но только не сегодня и явно не вами. У вас сейчас слишком много забот о собственном туалете. А вы, Дон Федерико... О, ваш удар был поистине дьявольски точен. Вы испортили такое милое личико! Теперь синьорина Лукреция точно предпочтет вам обоим меня.

Федерико де Мендоса медленно повернул голову к Сфорце. В его взгляде проскользнуло глубочайшее отвращение.

— Граф, ваша привычка паясничать спасает вас лишь до тех пор, пока мне лень вытирать о вас сталь, — холодно произнес испанец. — Не злоупотребляйте моим снисхождением.

— Что вы, что вы! Я лишь скромный ценитель изящных искусств, — Лоренцо приложил руку к сердцу с шутовским поклоном. — И я вижу, что миланская осень обещает быть чрезвычайно утонченной и... кровавой.

— Вон, — тихо, но так, что гул пошел по зале, произнес мастер Верди. — Все трое. Прочь из моего заведения. Сдайте оруженосцу тренировочные шпаги. И пока вы не научитесь уважать сталь и друг друга — мои двери для вас закрыты.

Карета Алессандро ди Кастелло мчалась по мокрым, ухабистым мостовым Милана так, словно за ней гнались все демоны преисподней. Внутри экипажа ревело истинное пламя.

Алессандро сорвал с шеи испорченный кровью шейный платок и швырнул его на противоположное сиденье. Напротив него, вжавшись в кожаную спинку, сидел Дитер — его немецкий слуга, пожилой, плотный малый с вечно озабоченным лицом и крупным носом, похожим на перезревшую сливу.

— Дрянь! Испанская сволочь! Высокомерный, накрахмаленный индюк! — кричал Алессандро, сжимая кулаки так, что суставы белели. — Ты видел, Дитер?! Ты видел, как этот проклятый кастилец ударил?! Это был не фехтовальный элемент, это было чистое, намеренное ублюдочное хамство!

— Вы бы прижали платок к щеке, синьор... — боязливо проворчал Дитер, вытягивая из кармана чистый кусочек полотна. — Рана-то глубокая. Мазь с соком алоэ надо... А то шрам останется.

— Пусть остается! — рявкнул Алессандро, отпихивая руку слуги. — Этот шрам будет напоминать мне каждый день, каждый час, каждую секунду, за что именно я выпущу кишки Федерико де Мендосе! Я не просто вызову его на дуэль. Я заставлю его встать на колени в грязь! Я проткну его холодную, ледяную печень и буду смотреть, как вытекает его кастильская спесь!

— Ох, святая Дева... — вздохнул Дитер, крестясь под плащом. — Опять дуэли. Нас же вышлют из Милана, синьор! Ваши дяди в Венеции узнают — они урежут содержание! А этот испанец... Я слышал, о нем говорят, будто он на шпагах с десяти лет дрался во Фландрии. Он же холодный, как топор палача, синьор Алессандро!

— Мне плевать, кем он дрался во Фландрии! — Алессандро тяжело дышал, глядя в окно на проплывающие туманные улицы. — Он заплатит. Он и этот паяц Сфорца. Они оба пожалеют, что родился на свет день, когда они посмели надо мной смеяться.

В то же самое время по параллельной улице плавно и бесшумно катилась тяжелая, черная карета с гербом рода де Мендоса. Колеса, окованные толстыми полосами железа, мягко давят миланскую грязь.

Внутри царила абсолютная тишина. Дон Федерико сидел с идеально прямой спиной, опершись подбородком на набалдашник трости из слоновой кости. Рядом с ним, словно неотесанная гранитная глыба, молча восседал Гомес — огромный слуга-испанец с бычьей шеей, перерезанной старым шрамом, и лицом, на котором за всю его жизнь не отразилось ни одной мысли.

Федерико медленно снял правую перчатку и посмотрел на свои пальцы. Они слегка затекли.

— Гомес, — произнес Мендоса. Голос его звучал ровно, без единой эмоциональной вспышки.

Слуга лишь слегка повернул тяжелую голову, выражая готовность слушать.

— Этот итальянец... Кастелло. Он не умеет владеть собой. У него нет дисциплины, нет породы. Обычный дикарь с юга, обряженный в шелка.

Гомес коротко, глухо рыкнул, соглашаясь.

— Но у него есть опасное качество, — продолжил Федерико, глядя в темноту за окном. — Он одержим. Такие люди не останавливаются после первого предупреждения. Он решит, что этот порез требовал крови. А значит, он будет искать встречи.

— Приказать парням из порта? — коротко спросил Гомес низким, треснувшим голосом. — Переломать ноги в переулке?

Федерико слегка приподнял бровь, и в этом движении было столько презрения, что Гомес опустил взгляд.

— Я гранд Испании, Гомес, а не неаполитанский бандит. Наемники — это удел трусливых торговцев вроде Сфорцы. Нет. Когда ди Кастелло придет ко мне, я убью его сам. В официальном поединке, соблюдая все правила чести. Я всажу клинок ему точно в горло, чтобы он умер тихо и не пачкал своими криками воздух. Скоро, Гомес. Очень скоро.

В третьей экипаже — легком, изящном дорназе, пахнувшем духами и жареными каштанами, — царила атмосфера чистого праздника.

— Какой восторг, Тито! Какая бесподобная, дикая грызня!

Его мелкий пронырливый слуга Тито с ухмылкой пересчитывал монеты в кошельке.

— Вы, Ваше Сиятельство, как всегда, изволили развлечься. Но не слишком ли рискованно было стравливать их прямо в зале?

— Рискованно? — Лоренцо пригубил вино из бокала. — Мой дорогой Тито, ты гениально договорился с помощником Верди, когда тот переписал расписание. Они раньше занимались в разные дни и знать друг друга не хотели! А теперь... Взгляни, они готовы загрызть друг друга при первой встрече.

— Помощнику Верди пришлось отдать три пистоля, — напомнил Тито, прищурив хищный глаз.

— Я дам тебе пять! — засмеялся Лоренцо. — Они же слепы от ярости! Пока Алессандро будет искать грудь Мендосы, а испанец — целить ему в горло, герцог отдаст поставки сукна мне. И Лукреция тоже будет моей. Ненависть делает людей удивительно глупыми, Тито.

Лоренцо приподнял бокал к окну, за которым густела миланская ночь.

— За ненависть, Тито! За самую долгую и крепкую ненависть, которая только может родиться из хорошего пореза на щеке!

Карета мчалась в темноту, унося троих дворян в густой миланский туман. Они еще не знали, что нити их судеб уже сплелись в один мертвый узел, и разрубить его теперь не смогла бы даже самая острая сталь во всей Европе.