Три этажа сверху

Книга первая. Глава 1

Александра Ковалевская

ТРИ ЭТАЖА СВЕРХУ.

На странице есть ранний вариант романа с таким же названием.

Впервые в электронной версии весь текст целиком и в последней редакции.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Имена, указанные в Хрониках и в записях Алины Анатольевны Зборовской:

Владислав Карнадут (Боксёр)

Евгений Бизонич (Жека, Бизон)

Владислав Адамчик (Адамчик, Влёд)

Денис Понятовский (Лысый, Голова)

Дмитрий Сивицкий (Димон, Брови)

Алексей Ельченя (Лёха)

Владимир Краснокутский (Большой Вован)

Максим Грек (Макс Грека)

Анатолий Тегленков (Толян)

Елисей Прокопенко (Елик)

Павел СтопнОга (Стоп–нога)

Матвей Мурашко (Мелкий)

Александр Реут (Сашка гитарист)

Вячеслав Левант

Алина Анатольевна Зборовская (Алина, Циркулиха, Фараониха, Мухоморка)

Татьяна Гонисевская (Большая Польза)

Ксения Конюшенко (Ксюша Мелкая Польза)

Светлана Конторович (Светка Вовановна, Контора, Конторовичиха)

Ева Дашкевич

Ангелина Чадович (Анёлка)

Иоанна Метлушко (Иванка, Метлушка)

Лилия Цыбульская (Рыбка Лилёк)

и другие: всего пятьдесят четыре человека.

Никто не вернётся обратно.

Сверху опускаются чётко очерченные квадраты, словно движется светодиодный контур. Первый квадрат, второй, третий. Квадраты расширяются в стороны и исчезают.

Это длилось несколько секунд, но квадраты видели все в нашей группе. И потому версия о Перемещении даже не обсуждалась. Было интуитивно понятно: это – Скачок. Петля времени. Как ни называй, суть не изменится – нас отделило от остального человечества. Поэтому я сразу стала действовать. А дневниковые записи появились позже, когда у меня нашлось время записывать все наши злоключения.

А.А. Зборовская

Дневник Алины. Потерянные

Радио на стене над учительским столом неожиданно зашуршало, затем голос завуча произнёс: «Внимание! Всем педагогам спуститься в актовый зал на рабочее совещание!»

Время – 13.40, как раз между первой и второй сменами.

На проклятых верхних этажах четырёхэтажной школы осталась я, единственная учительница, дежурные старшеклассницы, восьмилетние Ксюша и Матвей, – они раньше времени явились ко мне на кружок, и с полсотни или около того старшеклассников, собравшихся на городские соревнования по футболу. И большую их часть я не знаю, это чужие ученики, – сегодня ребята со всех школ съезжаются к нам.

Конечно, с футболистами прибыли тренеры команд, и мужчины спорткомитета, и судьи, да ещё в спортзале должны были находиться физруки нашей школы. Со школьниками могли остаться полтора десятка спортсменов, педагогов, кое-что смыслящих в стрельбе, в оказании медицинской помощи, отведавших жизни с кострами, палатками и комарами – да, наконец, просто мужчин, способных навести порядок в ораве подростков.

День второго сентября выдался прохладным. Утром ласково светило солнце, но после полудня микрорайон накрыл сырой и промозглый туман. Возможно, из-за плотного тумана мы не сразу заметили, что всё пошло не так. Вот Иоанна Метлушко одной рукой вытирает классную доску и пытается реанимировать смартфон, но её мобильник мёртв. Потом Иванка поворачивается к окну и спрашивает:

– Не поняла! Откуда здесь сосны?

Мы вместе смотрим за оконное стекло. Вокруг должны быть видны девятиэтажки спального района. Тесную застройку не может скрыть никакой туман, но домов нет. В разрывах серой мглы теряется в дымке заболоченная почва. Ощетинилась высокая трава с метёлками по ветру, словно метёлки ей причесали. Виден рогоз, застывший в немом оцепенении, да слева, прямо под стеной школы – сосны.

Наверное, мы побледнели.

На лестнице западного крыла перекатывались возбуждённые голоса старшеклассников.

По восточной лестнице бежали двое третьеклассников – и прямиком в открытую дверь моего класса.

– Там... там... – задыхались от волнения дети, заглядывая мне в лицо снизу вверх, – там ничего нет! Там мокро и трава растёт! И первого этажа нет!

– Как нет первого этажа?

– Мы сбегали вниз, нет ничего!

– Там земля! – выдохнула Ксюша. – Мы шли в буфет, а лестница в землю и первого этажа нет!

Матвей показал ладони: они перепачканы. Он трогал землю или пытался разгребать её. Дети перепуганы, а утешать их или ворковать с ними некогда; разобраться бы самой, что происходит?

Я сделала невозмутимое лицо и засыпала Ксюшу и Матвея посторонними вопросами. Дети отвечали и понемногу успокаивались. А сейчас что они согласны делать: идти со мной, или остаться в классе и ждать моего возвращения? Хотите, я достану шашки и домино? Не хотите? (Только бы не расплакались! Эти дети!..) Вы пойдёте со мной? Боитесь? Хотите, я закрою вас в классе и вернусь, как только выясню, что произошло? Нет? Не надо закрывать? (Что ж с вами делать-то?) Я предложила им спрятаться за высокой кафедрой. Вытащила из шкафа пару старых штор, приглашая устроить гнёздышко, и наблюдала, как восьмилетняя Ксюша, получив в руки тряпки, забыла страхи и принялась хозяйничать: ползая на коленках, стелила шторы под просторным столом-кафедрой, выглядящим вполне солидным убежищем. Как ни заглядывай в класс, с порога не видно, что под столом может прятаться кто–то маленький и испуганный.

Я оставила этих воробышков, намереваясь пойти и увидеть всё своими глазами, но дети догнали меня на выходе из класса и крепко вцепились в руки.

Счастье, что за мной ходят двое мелких ребятишек, а могли бы ходить несколько начальных классов...

Не только мы заметили странную аномалию, отрезавшую три верхних этажа школы от всего остального мира. Кто-то из старшеклассников спускался вниз и, увидев, как лестничный проём уходит во влажную почву, покрытую болотным дёрном, вбежал в спортивный зал с воплем. Все ребята, кроме самых увлечённых юниоров, на спор набивавших на коленке мяч в дальнем углу спортзала, носились от одной лестницы к другой, пока не убедились, что из школы с шестью выходами невозможно воспользоваться ни одним: словно исполинский нож аккуратно срезал здание на уровне перекрытий между первым и вторым этажом.

Они веселились. Фальцеты одних мешались с молодыми тенорками других. Запах анархии, потных футбольных маек и кроссовок двадцать девятого размера наполнил коридоры.

Быстро сообразили, что теперь можно всё, и ринулись открывать обиженно задребезжавшие старые рассохшиеся оконные рамы бывшего второго, теперь ставшего первым, этажа, в намерении выбираться через подоконники. Бритоголовый парень, лихо спрыгнувший на землю, приземлился на обманчиво зелёную кочку. Кочка заходила ходуном под тяжестью его тела, дёрн прорвался, и парень ушёл в бурую болотную жижу по пояс. Остальные ржали, перегнувшись через подоконники. Бритоголовый завяз в болоте, в метре от кирпичной стены и в двух метрах от ухмыляющихся рож своих ровесников. Наконец, парни поняли, что человек в беде: пытаясь шевелиться, он погружался всё глубже, побледнел, а глаза сделались глазами испуганной жертвы. Он уже не ругался, он просил помощи, и всё было реалити – то есть, всерьёз. Совместными усилиями его вытянули и помогли вскарабкаться на подоконник. После мне доложили, что именно этот парень, страшно ругаясь, истратил весь запас воды в водопроводных стояках рекреаций, пытаясь отмыться от грязи. Когда я опомнилась настолько, чтобы думать о воде, как о жизненно важном ресурсе, было поздно: все краны опустели.

Ни связи, ни электричества.

На меня, единственную учительницу, минут двадцать никто не обращал внимания, и я успела обойти этаж за этажом. Школа – правильный в плане квадрат, – ориентирована углами строго по четырём сторонам света, и я имела возможность оценить обстановку во всех направлениях. С северо–востока в стену упирался сухой пригорок, заросший могучими соснами. Корни сосен находились на уровне подоконников кабинета английского языка, и нечёсаный лес размытой акварелью терялся в плотной дымке. С остальных сторон нас окружало болото или сырая низина. Ветер на мгновение отнёс клок тумана, и удалось разглядеть край озерца в западном направлении: там травы росли прямо из воды.

Делая обход, я закрывала кабинеты, которые дежурные бросили открытыми, потому что заметила среди футболистов Вована Краснокутского из 11 "Г" и его друганов: ребят проблемных и с криминальными замашками. Они ни разу не спортсмены, они рассматривают школу лишь как территорию своего влияния, поэтому и отирались здесь – контролировали. Не могли упустить такое событие, как приезд чужих парней.

Я вернулась на четвёртый этаж и заняла позицию на пороге своего класса. К тому времени я собрала ключи от восьми или девяти кабинетов, и отдала младшим детям – положить в шкаф все, кроме одного.

Наконец, галдящая, возбуждённая до крайней степени толпа, перекликаясь по всем коридорам так, что стены сотрясало гулкое эхо, прирастая людьми, стала стягиваться вокруг меня. Большинство – парни, юноши. Девушек мало. Или не все девушки здесь. Впрочем, вряд ли кто–то останется сидеть в стороне, когда творится такое... Просторный коридор заполнился старшеклассниками. Ничего хорошего ожидать не приходилось.

Старшеклассники – мой контингент, и многие из них совсем не рассудительные отроки, вроде тех, которые рулят звездолётом во вселенной. У меня на этот счёт никаких иллюзий. Я или буду нужна им, или меня отшвырнут, как тряпку, переступят и пойдут дальше, делать свои дела, а они, эти дела, у некоторых семнадцатилетних не самые добродетельные. Кроме того, не угадаешь, для каких заскорузлых их комплексов доведётся стать мишенью.

Когда в школе все этажи стояли на месте, то есть, посреди микрорайона, я твёрдой походкой проходила мимо взрослых учеников, и они оборачивались на весомые удары каблуков под пятой моей, и здоровались охотнее, чем с другими учителями. Но сейчас я одна, и кто-то воспользуется ситуацией.

Пожалуй, присутствие третьеклассников оказалось очень кстати.

Бедные! Они увидели, как всё теснее становится толпа вокруг меня, и у обоих глаза наполнились слезами, а губы начали дрожать. Младшие дети не любят старших, опасаются их. Вид у Матвея и Ксюши был жалкий. И я сыграла на этом. Я погладила по головам младших детей и привычно рявкнула в толпу профессионально подсевшим, но зычным голосом:

– Так! Вы, там, потише! Детей не пугаем! – кивнула я на третьеклассников. – Я увожу их в свой класс, и никто туда не войдёт без моего разрешения. Дети должны чувствовать себя в безопасности. Понятно?! – на высоких оборотах выдала я. Втолкнула младших в класс, прикрыла дверь в кабинет и поборола сильное желание прижаться к дверному полотну спиною, а ещё лучше, нырнуть за Матвеем и Ксюшей в класс и закрыться на три оборота замка.

Следом догнало холодное понимание, что соотношение сил неравное настолько, что со мной просто шутя, не по злобе, а исключительно из юношеского гадюшничества, могут сделать, что вздумается, и оставить жить дальше. А я не из тех, кто сносит обиду. Меня нельзя ломать, это категорически. Запертая в угол, я скорее пойду на крайние меры, самые радикальные, но не позволю... Тут я призналась себе, что боюсь своры Краснокутского. Чего ухмыляешься, Большой Вован?! В прошлом году я возила твой десятый «Г» в санаторий и знаю, что ты встречаешься с молодыми женщинами, предпочитая их, а не глупых девчонок. Двадцатитрёхлетняя педагог-организатор из соседней школы пришлась очень кстати, и с радостью, лишь глянув на твои мощные бёдра и всё, что выказывало себя между ними, предложила себя в качестве тренажера, на котором ты, здоровый жеребец, упражнялся ночи напролёт...

Я повернула к нему лицо, бросила веско:

– Что, Краснокутский?

– Делим территорию! Делим женщин! – глумливо рявкнул этот лось и несколько голосов подхватили его призыв. Толпа зашевелилась, загоготала, произошли перемещения – дружки Вована подтягивались к нему а, значит, и ко мне.

Несколько девушек, – аккуратные, ухоженные и брезгливые, – стараясь обойти Краснокутского на расстоянии, просочились вдоль стенки и встали за моей спиной. Они смотрели на меня с доверием. Таким образом полтора метра между мной и дверью оказались заполнены школьными джульетками.

Я покровительственно кивнула девчонкам и впустила на свою территорию, – в кабинет.

Раздел сфер влияния начался. Вряд ли кому-то пришли на ум такие слова, но все мгновенно поняли суть.

Ко мне попыталась пробиться одиннадцатиклассница Света, но Макс из параллельного класса обнял её за плечи, что-то нашёптывал в ушко и принудил остаться с ним.

У меня мелко подрагивали коленки. Нехорошо, если это заметят.

Я сосредоточилась на дыхании и стала бесшумно втягивать воздух через нос – медленно, медленно...

Не вышло медленно.

Вообще ничего не вышло с релаксацией.

Я лихорадочно соображала, что делать, когда этот пипл почувствует голод, – а время обеденное, ждать осталось недолго. Или они захотят пить, а затем и все прочие нужды. Что делать–то?!

И отдала первое приказание:

– Хватит ревели! (на их жаргоне я сказала «хватит громко разговаривать» – они меня поняли). Следите за вещами. Сумки не оставлять. Если оставлять, то под присмотром. Я не буду отвечать за ваши рюкзаки.

Подумала, добавила:

– Не стану отвечать за ваше добро, если ваши сумки не у меня в классе. Дежурные, ключи от кабинетов сдайте мне.

Девятиклассник протянул мне ключ. Толя Тегленков, человек из компании Большого Вована, вырвал ключ из его руки.

Я сделала вид, что не заметила его выходку.

Ребята из других школ вели себя сдержанно.

Понятно. Моя школа посреди новостроек раза в четыре многолюднее и безумнее тихих старых школок города, и учителя здесь выживают при одном условии: если у них есть данные, позволяющие командовать полками.

Я приказала:

– Не выливайте из вёдер воду, которой мыли пол. Вёдра вынесите в коридор.

– Вёдра ко мне! – сказал Вован, поднимая вверх по–мужски крепкую руку. Тупой и ленивый, он быстро сориентировался в практических вопросах. – Я в них буду ср.ть!

Я протянула Вовану на вытянутом мизинце ключ от кабинета английского, который окном упирается в лесистый холм. Распорядилась, веско впечатывая слова:

– Делать то, что ты сказал, все будут в лесу. Из двести восьмого кабинета выйдете на сухой бугор. И, да: хорошей охоты, сссэры!

Старшеклассники засмеялись, но веселье быстро кончилось, потому что я продолжала:

- Скажите, кто видел висевшие в воздухе светящиеся квадраты?

Все сдержанно загалдели и по школьной привычке подняли руку вверх. Секунду-другую я наблюдала не семнадцатилетних людей, а их ладони. Их предплечья, у большинства не прикрытые короткими рукавами спортивных маек, и голые подмышки у некоторых… – И такой хрупкой показалась эта телесность! А ведь передо мной – юниоры, футболисты… Моя профессиональная привычка видеть человека ещё и как натуру, и оценивать эту натуру, сейчас сыграла со мной злую шутку. Я подумала: «Что будет с этими телами? С девочками что будет, ох?»

Думаю, в этот момент и началось моё тихое сумасшествие. Такое странное и медленное сползание с ума в сторону инстинктов. Потому что всё, что я говорила и делала дальше, никакой логикой не объяснить. Отныне я хотела только одного: чтобы все мы выжили.

– Предупреждаю: нельзя поднимать присмиревшего зайца за уши, у них когти на задних лапах кривые, острые, как ножи, и до десяти сантиметров длиной, а лапы мощные. Случалось не раз, зайцы распарывали живот охотникам.

Все ошалело затихли, переваривая информацию. До сих пор они знали только набитых поролоном зайцев.

Я поняла, что – или сейчас, или никогда. Пора расставить всё по своим местам.

– Еды у нас нет. Воды надолго не хватит даже для мытья рук. Света нет. Связи нет. Слёз и воплей тоже чтобы я не слышала. Первое, что надо сделать: плотно закройте все окна, иначе станет холодно. Через окна летят комары, а мы от них отвыкли, и могут залезть ужи и всякие болотные твари, видите сами, какая вокруг глушь. Затем...

Договорить я не успела.

На лестничном пролёте показался Влад Карнадут. Он повзрослел, возмужал, и эта его стрижка «полубокс»... От долговязого девятиклассника, которого я учила черчению два года назад, ничего… нет, глаза прежние, внимательные… Влад часто уезжал на соревнования, но отрабатывал все темы по черчению у меня на факультативе, и я словила себя на мысли, что он – единственное знакомое лицо в толпе. И свора Краснокутского – тоже знакомые. Со знаком «минус». Они образовали тесный круг в стороне и ругались: злобно, не по-детски. Надо же - испугались. Гроза района… Потом я подумала, что эти неблагополучные лучше всех понимают, что такое опасность. У них как раз не будет никаких иллюзий насчёт нашего положения. А у кого нет иллюзий, тот не ошибается. Мне надо иметь это в виду.

Влад вошёл в толпу со спортивной сумкой, тяжёлой, лямкой давившей ему плечо. Все расступились перед ним.

Карнадута знали не только в нашей школе, городские ребята увидели его и сказали: «О, Влад Карнадут! Привет!» Влада и ещё двоих младших мальчиков воспитывали приёмные родители, оба, и отец, и мать – известные спортивные тренеры. Отец – футбольный тренер, мать – тренер по боксу. Мать вылепила из Влада мастера спорта.

В сумке Влада плотно звякнуло.

Первым сообразил, что к чему, мужлан Вован. Карнадут побывал в комнате физруков. Может, отец оставил ему ключ. И теперь то, что Карнадут вынес от физруков, полновесным стеклянным голосом сигналило: «Я – есть, и я есть веселье!»

Вован попросту наложил свою руку на сумку Карнадута, а Влад невозмутимо отдал ему ношу, коротко взглянув мне в лицо. Не знаю, специально он сделал это, или само сложилось, но теперь, оглядываясь назад, я оцениваю его решение как единственно правильное.

Вован энд друзья, побрякивая сумкой, живо скрылись за поворотом коридора, возбуждённо гогоча.

Возле меня осталась группа, по большей части, незнакомых, но трезвомыслящих футболистов; плюс несколько девушек и несколько девятиклассников, взволнованных и растерянных больше других. Эти, пользуясь возможностью, перебежали ко мне под крыло. Девушки чего-то ждали, но чужие ребята не проявляли к ним интерес, и они тоже стеклись, как ртутные капли, и толпились за порогом кабинета. Я осталась лицом к лицу с толпой человек в тридцать, для которых я была незнакомой учительницей, но эти ребята – неплохие спортсмены, вышколенные тренерами, и к наставникам относятся с пиететом.

И они явно оценивали меня. А я точно решила, с чего начну.

– Держитесь своих команд, – сказала сухо, негромко, и наступила тишина: ребятам пришлось вслушиваться.

– Предлагаю обследовать классы, собрать все вещи, кроме мебели и книг, и закрыть собранное в музее. Музей тесный, зато это внутренне помещение и у него обитая железом дверь, а ключ Галина Адамовна оставила мне.

– А что можно найти в классах? – спросил кто–то.

– О, ты будешь удивлён! – пообещала я.

– В нашем положении особую ценность имеют вода, туалетная бумага, мыло и моющие средства, вёдра, посуда, металлические изделия, особенно молотки, гвозди, проволока и прочее. Нужно собрать ткани – шторы, затемнения, – любые, даже те, которые хранят на тряпки для мытья пола. В общем, всё, что найдёте – наш ресурс выживания. И… – тут я подумала, взвесив всё, – ребята, несите личные вещи учителей, даже очки.

Они опешили.

Я продолжала:

– Сумки, пакеты, плащи, шали, сменную обувь – несите всё. Не бойтесь, я беру ответственность на себя. Я бы не спешила с крайними мерами, если бы не эти... – Я не договорила, только кивнула в сторону, куда ушёл Вован. – Не возьмём мы – прихватят они. И размолотят, подотрутся, изорвут, испортят. Или присвоят, и придётся клянчить у них вещи. Это совсем не то, что нам надо. И ещё, парни. Вы взрослые. Вы должны понимать кое–что. Берегите девочек. Скоро начнутся проблемы. Если мы не готовы гм... к произволу и диким сценам, надо быть готовыми защищать девочек. Подумайте.

Ребята не отвечали.

А я и не ждала ответа.

– Ладно. Об этом после. Ходите группами. Я и девушки обследуем этот этаж, а вы разделите между собой остальные кабинеты, но не суйтесь туда, где пьянствует Краснокутский.

– Скажите, кому куда идти, мы не знаем вашу школу, где что находится, – сказал симпатичный парень в дорогих кроссачах из команды гимназии. Он шептался с друзьями, не умолкая, но до сих пор я не выделяла его в толпе. А теперь заметила. Гимназия держит фасон, у всех парней одинаковая форма с эмблемой, хоть футболисты они никудышные. Именно их больше всех покоробила перспектива брать и сносить чужие вещи.

Я поняла: их беспокоит бремя ответственности. Все решения они будут стараться переложить на меня и задёргают вопросами, согласовывая каждое своё движение. Помощи от них пока будет немного. И я передумала, и оставила гимназистов на четвёртом этаже, а сама позвала Таню Гонисевскую, толковую во всех отношениях одиннадцатиклассницу, и предложила ей пойти на второй этаж со мной и девочками. Именно там в подсобке спортивного зала засели собутыльники, но они заняты, а на втором этаже самые важные для нас двери: там находится кабинет домоводства со множеством полезных в нашем положении мелочей, и у дежурных девочек на руках ключ от этого кабинета. Рядом – кабинет белорусского языка, через который можно попасть в школьный этнографический уголок. Внутренний голос подсказывал мне, что этнографический уголок очень важен. Хотя бы потому, что в нём развешано и разложено множество льняных полотенец, домотканых покрывал и даже ковёр, и всё ручной работы, из натуральной пряжи, а эти вещи хорошо согревают и могут нам пригодиться. В школе ощутимо похолодало; старшеклассницы в лёгких вискозных блузках и юбочках уже подрагивали от холода, потирали плечи, а кожа на шеях у самых субтильных пошла пупырышками. Ещё я подумала, что швейные машинки с ножным приводом – настоящее сокровище для отрезанных от мира и электричества людей, а чугунки из музея вообще бесценные – ведь их можно ставить на огонь. А старинные утюги с углями... А ещё, - чур, не про нас, – у этнографов хранятся прялки, жернова и ткацкий станок...

О, за каких–то полчаса у меня резко поменялись приоритеты. О кабинете информатики, например, я не подумала ни разу. Действительно, на что могут сгодиться в нашем положении компьютеры? А вот ухваты и гарпун для ловли рыбы, которые я видела рядом с прялкой, и даже сноп пшеницы в музее – гораздо важнее.

Потом меня осенило, что ещё одна «пещера Али-Бабы» расположена на третьем этаже, над этнографическим музеем: это каморка столяра, а в ней рабочие инструменты, тиски, монтировка и топор. Топор!

Всё это я обдумала за считанные секунды. И даже не обдумала – интуитивно решила. Вид болота за стенами школы подгонял истеричный галоп мыслей в голове.

– Владик Карнадут! – позвала я, называя имя и фамилию, иначе ко мне повернулось бы несколько парней по имени Влад. Имя популярное. – Первым делом надо побывать в каморке папы Карло. (Карлами у нас за глаза называют любого столяра, эти стариканы на работе долго не задерживаются). Придумай, как бы нам открыть дверь? Там будут молотки, гвозди и – топор, Владик, топор! И точильный брусок. Да вообще там всё нужное – только успейте забрать и, как хотите, но сделать всё надо тихо.

Ребята прыснули весельем, разные голоса повторяли: «Топор, Карл!»

Владик кивнул.

– Папа, – он проглотил комок в горле, – папа однажды открывал замок вот этим.

Он достал ключи на крупном брелоке с логотипом «Henkel», снял кожух, обнажив нож для вскрывания пивных бутылок и ещё один, прочный, короткий, с косым лезвием.

– Ты гений! – искренне восхитилась я и распорядилась, что делать остальным.

– Кто она? – спросили чужие ребята.

– Училка рисования, – ответили мои ученики.

– Риска? – футболисты были разочарованы.

– И черчение ведёт.

– А чего командует?

–А ты, что, сам хочешь?

– Неа.

– А чего она так...

– А что?

– Ну... шарит в этом деле.

– Она рассказы пишет.

– Какие?

– По истории. Исторические то есть.

– Она?

– Да.

– О, так мы – внутри её головы! Клёво! Виртуальная реальность!

Я услышала последние слова и взорвалась:

– Внутри моей головы или снаружи, но ты уже чувствуешь голод, так? А скоро ты захочешь поменять носки, захочешь на унитаз...

– Я уже сходил, по привычке, – хмыкнул кто-то. – И кран крутил, тоже по привычке.

– А в телефон заглядывал узнать время?

– Каждые пять минут за ним лезу и туплюсь в экран, и думаю, что я его забыл поставить на подзарядку.

– Может, мы и есть участники игры, но нам от этого не легче, и жить придётся по–настоящему, потому что хотеться, болеться и кровить будет по-настоящему.

Я прихлопнула комара, севшего на щеку.

Это подействовало лучше всяких слов убеждения: по школе уже летали полчища этих кровососов и все мы дёргались и почёсывались.

Минут через двадцать кабинеты, которые мы открыли имевшимися ключами, очистили от полезных, условно полезных и возможно полезных в перспективе вещей. Старшеклассники обсуждали находки, поражённые разнообразием добытого. У нас оказались продукты и четыре бутылки спиртного: одна – водки и три – домашнего вина (я знала, что у Светланы Павловны из 4»А» юбилей, она собралась отметить с коллегами, а в начальной школе празднуют дружно, собирается человек пятнадцать за одним столом. Для учительниц хватило бы хорошо угоститься, но нас без компании Вована не пятнадцать, а сорок, и даже больше, человек. И большинство – проголодавшиеся футболисты.

Оценив количество съедобной добычи, я убедилась, что пока всё не так плохо. Но подчистить угощение надо немедленно, иначе моя орда не насытится, а остатки еды придётся охранять от голодных, а мне это ни к чему. Кто знает, может, действительно, все мы спим, и скоро это кошмар, или Скачок, хоть трижды квантовый, закончится? Тогда тем более нет смысла растягивать запас.

И мы с Таней Гонисевской, Иоанной Метлушко и гимназистом (неудобным типом, бестолковым, но амбициозным, поэтому пришлось терпеть его рядом), принялись делить съедобную добычу под общим надзором невозмутимого Влада Карнадута. Я предложила старшеклассникам вино – по глотку, больше не выйдет, просто чтобы спиртного на руках не осталось, и хоть с этим не было проблемы. Но водку забрала; нужно сохранить как антисептик.

Никто не спорил.

Мы даже не сносили еду в класс, я спешила покончить с дележкой поскорее. Расстелили найденную целлофановую скатерть на полу в коридоре, прилюдно раздали котлеты, готовившиеся на юбилей, сыровяленую колбасу, пекинскую капусту – два кочана, по листикам; лимоны – тончайшими дольками; огурцов и помидоров нашли килограмм двенадцать, в двух пакетах – явно кто-то кому-то нёс часть дачного урожая; ещё были майонез и кетчуп. К моему удивлению, в сумках у классных дам чуть ли не у каждой оказался хлеб. у кого – батон, у кого – половинка свежего батона в упаковке, или булка. Нашлась одна упаковка кефира, сахар, кусок сала в целлофане с ценником. У меня в шкафчике лежало печенье, и я хотела предложить девочкам после заваривать чай и угощать по очереди всех, но вовремя вспомнила, что нет электричества. Да, ещё у юбилярши нашли роскошный домашний пирог, а в подсобке учительницы труда, большой любительницы сладкого, оказались шоколадные конфеты и полтора килограмма мёда в пластмассовом ведёрке (у неё много знакомых, которые носят ей товар по–свойски). И во всех кабинетах лежали упаковки чая и кофе разной степени наполненности.

Все уселись, кто – на корточки, кто – на пол коридора, и мы, передавая поделенное, сносно справились с распределением еды. Моментально всё было подчищено. Остался лишь раздражающий в атмосфере школьного коридора запах колбасы, котлет и хлеба.

И – наша забота. Нужно было обследовать оставшиеся кабинеты, ключи могли подойти к другим замкам. Пока дверь в каморку столяра «папы Карло» Владику не поддалась, мы решили отложить это дело. В этнографический музей тоже не добрались – там на этаже куражилась, хохотала разгорячённая компания Владимира Краснокутского.

Мы собирались обдумать следующие наши действия.

Вован не дал такой возможности.

Его лихие молодчики уже неслись вверх по лестнице западного крыла.

Нас разделял длинный и гулкий внутренний коридор с двумя противопожарными дверями, снабжёнными ушками и навесными замками, но лишь для противопожарной проверки. На самом деле, двери никогда не замыкались, а в школьной суете ужасно мешали движению и лязгали, захлопываясь под действием пружин.

Клянусь, все мы, мирные люди, подумали об одном: окажись эти двери заперты, они на некоторое время избавили бы нас от встречи с бандой Вована. То, что в нынешнем их состоянии это пиратская банда, лично я сомневалась. И выболтала часть мыслей, буркнув: «В бандах Сомали и Конго возраст головорезов от пятнадцати до восемнадцати лет».

Вован помедлил за поворотом коридора и нарисовался в поле зрения последним. Его лицо было сальным и красным.

Девочки благоразумно убрались в глубину моего кабинета, с глаз долой. Ребята явно захотели сделать то же самое; моя стая попятилась и уплотнилась. Между футболистами и пьяными друганами Краснокутского посреди коридора осталась нерушимо стоять я, да пара-тройка ребят во главе с Владиком Карнадутом.

Я чувствовала, что наша безрассудная группа рискует разделить бремя посмертной славы граждан города Кале.

Вован подходил, развязно покачивая снятой с двери тугой пружиной с острым крюком на конце (ну спасибо, пожарные инспекторы!). С его ростом метр девяносто снять пружину не составило труда.

Как в вязкой паутине тяжкого кошмара, я знала, что он сейчас скажет.

И он сказал:

– Жрали?

– Нет! – соврала я. От испуга, наверное.

– Жрали без нас?!

– Да. Съели всё. – Тоже от страха.

– Ладно... – протянул Вован.

И после паузы, страшной и долгой, как вечность, в которой я успела представить, как он замахнётся этой пружиной, и как закричат испуганные дети, и как порвут на лоскуты меня, потому что я не буду молчаливым статистом смотреть на беспредел, разве что меня свяжут и воткнут кляп, после паузы он сказал:

– Тогда давайте женщин! Светка, к ноге!

От толпы отделилась Света Конторович.

(Правильно сплетничали коллеги, что она его подружка).

Пошла к Вовану, повелительно хлопнувшему себя по бедру.

Я почувствовала, что Влад Карнадут сбоку смотрит на меня.

– Света, никто не заставит... – просипела я. – Оставайся в классе.

Света улыбалась, но кисло. Она не верила в меня.

Скалился Вован и его ребята. Они здорово упились, некоторые чуть на ногах стояли, но выпендривались.

Вован кивнул:

– Одной Светки мало. Берём ещё.

– Не позволю! – ответила я, чувствуя, как заполыхало лицо.

– Ну, тогда сама, – хохотнул этот кобель. – Чего? Аля, к ноге! Мы на острове, чего уставилась, Циркулиха? Или размечталась? Пацаны, оттяните её!

Максим, с припухшими глазами, заплетающимся языком брякнул:

– Неа, Циркулиха опасная! Ещё яйца поцарапает!

– Я ей поцарапаю! – хмыкнул Вован.

Время ярости пришло.

Я выпустила всех ведьм, сидевших на дне моей души в ожидании этой минуты. Если кто–то позволил им жить у меня внутри, это же неспроста? Ведь правда?

– Тронешь учеников – сядешь. Тронешь меня – не встанешь! – пообещала я Краснокутскому и так же люто прошипела Владу, твёрдо стоявшему у правого плеча: «Открывашку!» – протянула ладонь.

Влад тихо произнёс: «Не бойтесь, Алина Анатольевна!»

И я перестала бояться.

Я буду сражаться за свою честь, и потому не увижу, что ждёт всех дальше. Я не узнаю, как будут они выживать, но они выживут: на трёх этажах сверху есть все условия для того, чтобы продержаться на первых порах, пока научатся добывать еду хотя бы рыбной ловлей. За два часа смутного времени я сделала для них всё, что от меня зависело: накормила, составила план действий, предупредила об опасностях и даже, худо-бедно, организовала...

Вован схватил меня, как пёрышко, дёрнул к себе, больно зажав шею под мышкой, ахнуть не успела.

Краем глаза успела увидеть, как Владислав мгновенно принял боксёрскую стойку. Наверное, в кулаке Влад сжимал брелок, потому и не отдал его мне.

С лестницы в коридор влетели двое незнакомых ребят, с разбегу разметали пьяных, запрыгнули на Вована и свалили.

И вот на полу, лицом вниз, с заведённой за спину рукой, корчился здоровяк и местный плейбой Володя Краснокутский. Рядом, слабо реагируя на происшедшее, лежали его собутыльники, кое–кто в собственной блевотине.

–Всё в порядке, Алина Анатольевна! – невозмутимо промурлыкал Карнадут, перекинувшись с незнакомыми ребятами парой фраз.

– Это мои друзья. Моя мама тренирует Женю Бизонича, а папка – Влада Адамчика. Мы решили, что надо обследовать местность вокруг школы, вдруг, это ... – Карнадут запнулся, – у нас массовые галлюцинации.

Парень по имени Женя, поглядывая на Влада, словно ожидая его разрешения, обратился ко мне:

– Мы прошли километра три по краю болота. В лес мы не совались, туда не влезть, деревья поваленные лежат, завалы из веток – полно завалов. Новости не очень. Вокруг безлюдно, лес слева, болото справа до самого горизонта.

Я кивнула, хоть смысл слов плохо доходил до меня, взъерошенной.

Женя опять переглянулся с Карнадутом.

– Густой туман только в этой низине, над болотом. Школы за сто метров не видно. А дальше тумана нет, видимость неплохая, хоть дождь моросил всю дорогу.

Влад Карнадут негромко добавил:

– Алина Анатольевна, мы все – за вас.

Я опустилась на подкосившихся ногах на пол. Зачем-то подобрала фантик от конфеты, положила себе на колени и стала разглаживать. Мокрые-мокрые щёки и нос, надо бы вытереть, а нечем, – разве что рукавом блузки...

Яростные ведьмы ушли в самую глубину души.

Некому бросать Алину Анатольевну на амбразуру...

Пока разбирались с пьяной свитой Краснокутского, из класса осторожно высунул голову восьмилетний Матвей. Прислушался, прошмыгнул через коридор на лестничную клетку. Женя метнулся за Матвеем и вернулся, держа под круглое брюхо щенка овчарки. Матвей приплясывал рядом, не спуская с собаки восхищённый взор. У меня явно был невменяемый вид, потому что друзья Карнадута заново представились мне и растолковали, что Женя Бизонич – не футболист. Он боксёр, как и Влад Карнадут. Живёт в Днепровском микрорайоне, в центре города. К нам его занесло, потому что договорился встретиться с Владом, вёз ему щенка и заодно собирался поболеть за второго друга, Влада Адамчика, футбольного нападающего из команды первой школы.

Появление щенка вызвало у всех новый приступ оживления. Одни предлагали съесть собаку (и это после недавнего перекуса!), другие высказывались насчёт того, что на охоте пёс пригодится.

Вечер наступил слишком рано, сумерки сгустились, и вскоре школа погрузилась в непроглядную темноту. До сих пор мы не осознавали, до чего же привыкли к огням и разноцветным сполохам города. Влад Карнадут тихо совещался с Евгением, называл его Жека и Бизон. Обсуждали судьбу щенка. Жека не соглашался, но потом они что–то решили.

Старшеклассники

Утром, когда в окнах чуть начало светлеть, Влад неслышно прошёл среди спящих ребят, спустился этажом ниже к кабинету информатики, в котором вчера заперли буйного Краснокутского.

Кабинет имел две двери, причём внутренняя – металлическая решетка в металлической раме, на совесть вмонтированной в дверной проём, закрывалась на висячий замок, и для изолятора это было именно то, что надо.

Вован Краснокутский спал, свернувшись калачиком на кафедре.

По кабинету валялись выдернутые из учительского стола пустые и разбитые ящики. Их содержимое – исписанные листы, – Вован вытряхнул на холодный пол и устроил себе на них постель.

Карнадут тихо позвал Краснокутского.

Тот поднялся со своего лежбища и, расслабленно почёсываясь, подошёл к решетке, разделявшей их.

– Ключ принёс? Вали отсюда, боксёр! – широко зевнул Вован.

– Ключ не знаю, где. Все ещё спят. Найду – открою, – немногословно пообещал Влад.

Протянул Краснокутскому сквозь крупные ячеи решётки поскуливающего пса:

– Мне с ним возиться некогда. Пацаны могут повредить собаку, жалко будет. Если ты скажешь, что он твой – никто не посмеет тронуть.

Краснокутский, слегка покраснев, принял щенка, нюхнул собачью холку, сказал с ухмылкой:

– Я натравлю его на тебя, жопу отгрызёт, Карнадут!

–Натрави, – легко согласился Влад.

И добавил:

– Только вырасти из него толкового пса. Есть хочется.

– Ёрш! – ругнулся Вован.

– Кишки крутит! – признался Влад. – Жека подскажет, как воспитывать щенка, там всяких запретов много, нужно знать, как с собакой правильно обращаться.

– Ладно, – буркнул Вован. – Кликуха у пса есть?

– Ты назови. Твоя собака. Никому не давай, ладно? Алина сказала, пока щенок растёт, хозяин у него должен быть один.

– Алина... Чего вы все под неё?..

– А под кого?

– Ну... – протянул Вован, многозначительно качнув головой.

Но уверенности в этом его «ну» не было ни на грош, и Влад это почувствовал.

– Ты будешь возиться с младшими, за всё отвечать и помнить обо всех сразу? А как быть с девушками? Они уже злые и ноют, что им не хватает всякого, женского. И посинели от холода.

Вован ухмыльнулся:

– Прокладки, небось, кончились.

Он не спустил щенка с рук, держал в больших красивых ладонях.

Осклабился, глядя на Влада Карнадута:

– Бабам можно помочь одним тыком – и прокладки надолго не понадобятся. Заодно и согреются.

– А потом будешь смотреть, как они умирают в родах?

–Ёрш! – неожиданно разъярившись, рявкнул Краснокутский, не стеснявшийся в выражениях. Зачем-то щёлкнул неработающим выключателем и ушёл вглубь кабинета, унося собаку.

Он хотел требовать к себе Свету Конторович, но после слов Карнадута резко передумал. Хмурил лоб, разглядывал щенка, подставлял ему ладони, позволяя покусывать пальцы прорезающимися клыками. Потешный кобелёк: с вислыми нежными ушами, тёплый, круглобрюхий, крепколапый.

Краснокутский думал:

«Чем вчера кормили пса? А сегодня? А если кормили неподходящей ерундой, цуцык сдохнет, и кто будет виноват? Он, Вован? Тоже мне, подкинули подарочек! Пускай выпускают скорее, надо потолковать насчёт собаки с этим, Жекой...»

Щенок покружился, устраиваясь поудобнее, и затих, прижавшись к бедру сидящего на ворохе мятых бумаг Краснокутского. От щенка шло живое тепло, Краснокутский не отодвигал ногу. Вслушивался. Школа и болото за рассветным окном до краёв были наполнены пугающей, не городской, тишиной.

«А Карнадут на дерьмо не похож!» – подумалось Вовану. И стало стыдно за то, что ночью он отлил прямо в шкаф, на бумаги, на какие–то предметы, наверное, нужные сейчас, в их–то положении...

Хроники Евы Дашкевич. Как это было

Я, Ева Дашкевич, пишу Хроники группы из пятидесяти четырёх человек. Алина Анатольевна поручила мне вести «бортовой журнал». «Случай нетипичный, – сказала она, – нужно делать записи и беречь их. Чем искреннее мы будем, тем ценнее будут наши Хроники». Это значит, я могу писать в свободной форме и о чём угодно: о событиях, о своих мыслях и чувствах, о мыслях и чувствах других людей.

Кроме того, Алина внушает нам мысли об ответственности. Мы должны иметь документ, который в будущем будет доказательством в спорных вопросах. Каких именно, она не стала приводить примеры. «Мы выпали не только из времени, – сказала она. – Мы выпали из привычного правового поля». Таня Гонисевская кивнула. Таня заодно с Алиной.

Алина сказала, что для жилья лучше подойдут классы начальной школы на третьем этаже. Потому что четвёртый этаж – это для третьего дополнительная защита от холода, и окна в кабинетах начальной школы совсем недавно поменяли на новые стеклопакеты, и теперь в кабинетах на третьем этаже нигде не дует из щелей. Алина настаивала, чтобы устраиваться начали немедленно, потому что в местном климате скоро упадёт температура внутри школы и мы не обогреем огромное здание.

Она рассердилась, когда узнала, что окна второго, нижнего, этажа закрыли неплотно, хоть она вчера распорядилась следить за окнами. В коридоре нашли двух больших ужей. Змеи растянулись вдоль плинтуса, так и лежали. Матвей подбежал и схватил ужа, он думал, это кусок провода, и хотел нести наверх (Алина сказала собирать всё, что валяется, и сносить в кладовую в музее: там разбирались, куда положить так, чтобы потом не затерялось).

Матвей завопил, когда змея свилась кольцами у него в руке. А рядом с Матвеем всегда ходит Ксюша, потому что Алина приказала им не разлучаться. Алина вообще тревожный тип личности, хоть Таня Гонисевская говорит, что это неправда, и что Алина умная и прозорливая.

Когда Матвей испугался ужа, за компанию с ним испугалась Ксюша, и двое младшеньких подняли такой визг и крик, что мы летели со всех концов школы – все: и девочки, и ребята. Прыгали по лестницам вниз, на второй этаж, и мысли роились самые чудовищные: что на детей напали местные вурдалаки, что в школу проникли хищники... всякое передумали, пока бежали и сбивались в толпу.

Скоро в коридоре вокруг Матвея и Ксении стало тесно от народу, но пока разобрались, что к чему, змеи уползли и теперь их надо отловить.

Алина сказала, что, раз все собрались, нужно обсудить план действий на сегодня и на завтра.

Алина держится за главную, но почему-то, как только она начинает распоряжаться, мне становится тревожно. Всё-таки, было бы спокойнее, если бы нами командовал какой-нибудь солидный и сильный дядька. Физрук, например. Наших физруков в этой роли я не представляю: они старые, нервные и не кажутся сильными. Нет, наши учителя физкультуры хуже Алины. Но где другие мужчины, которые приехали с футболистами? Пусть бы они командовали ребятами.

Что теперь думать? С нами только Алина.

Алина мелкая, некоторые девочки выше её. Она умеет ставить людей на место, она правильно говорит, но она какая-то слишком дерзкая и наступательная, и я замечаю странный блеск в глазах всех этих футболистов, когда они смотрят на Алину, когда она без остановки отдаёт распоряжения.

А хуже всех дружки Краснокутского.

Они уселись на пол отдельно и демонстративно докуривают последнюю сигарету, пуская её по кругу. Я слышала, как они обсуждали возраст Алины, и один сказал, ей двадцать два года, и это точно – ему говорил Вован.

Вован Краснокутский заперт в кабинете информатики (мы нашли ключ от этого кабинета в столе учительницы физики). Вчера пьяного и буйного Краснокутского затащили в класс информатики и закрыли решетку. Решётка вставлена в дверной косяк, по типу, дополнительная дверь, и закрывается на висячий замок. Кабинет информатики на третьем этаже, то есть, в нашем случае – на втором, но Краснокутскому некуда бежать: прямо под окнами топкое болото. Видимо, ужи просочились из болота по стенке в северное крыло школы и разлеглись, прикинувшись шлангами. А ещё на окне видели распластавшуюся по стеклу лягушку...

Так вот, мы сбежались к орущим младшим детям и остались послушать очередные Алинины инструкции.

Все сидят группами, своими командами. Девятиклассники из нашей школы держатся вместе, отдельно от старших ребят, и ближе к нам. А мы, девочки, рядом с Алиной, за её спиной, и почему-то всегда у стеночки. И я гоню от себя мысль, что будет, если однажды Алине скажут в лицо: «Да пошла бы ты!..» - и станут поступать по-своему. Я боюсь этого.

Мне не нравится гимназист, который вертится вокруг Алины, и во всё суёт свой нос, как будто без него не обойдутся.

Один тип из четвёртой школы посматривает в мою сторону: тот самый бритоголовый типчик, который вчера выпрыгнул в окно и завяз в болоте. Я сама не видела, но все об этом говорили. Он кое–как отмылся и ходит в этой своей затрапезной футбольной форме до сих пор. Немного жалко его, конечно, – во что он может переодеться? – но чего он на меня вечно смотрит? И со своими ребятами переговаривается. Разбойник какой-то. И лысый.

Вчера вечером мы расположились спать в классах. Вынесли парты, настелили на пол толстый слой макулатуры: газет и листов. Перед этим сосчитали все шторы, жаль, их не очень много, в большинстве кабинетов висят дурацкие бесполезные жалюзи. Но на наше счастье шторы кое-где завалялись в шкафах и мы собрали тридцать штор – это как раз всем укрыться, если лечь спать парами, нас пятьдесят четыре человека. Так и сделали. Алина распорядилась, что один класс будет спальной комнатой для девочек, один – для девятиклассников, и дальше пусть занимают себе место «взрослые», это она имела в виду футболистов. Футболисты разделились на три группы и заняли три класса. Друзья Вована – отдельно, и оставшиеся двадцать человек поделились неравномерно: с Карнадутом и его друзьями набралась группа тринадцать человек, они заняли кабинет русского языка. Семь гимназистов с Еликом, своим капитаном, перетекли в кабинет истории.

Так вот, вечером мы все в обязательном порядке вышли из школы для особой надобности. Перелезали через подоконник кабинета английского в сосновый лес, который стоит на границе болота и сосны корнями растут чуть ли не из подоконника.

Снаружи было промозгло и холодно, так холодно и сыро, что зубы сами по себе принялись стучать. И темно – хоть глаз выколи.

Лес тревожно шумел.

Было жутко, и я старалась не всматриваться в темноту. Никогда не думала, что деревья так сильно раскачиваются и скрипят, а в их ветвях громко воет ветер; не просто воет, а высвистывает, и потом, разогнавшись над болотом, шелестит травами, и ты слышишь в его порывах угрозу…

Мы вернулись в школу и поднимались наверх с таким чувством, как будто вернулись домой. В школе было тепло по сравнению с тем, что творилось за стенами. В пролётах западной лестницы, по которой нам идти на четвёртый этаж, горели аккуратные маленькие костерки из деревянного хлама: какие-то спинки от стульев, дощечки. Костерки бросали свет на ступени. Другого освещения у нас нет. У Алины есть свечи, она их хранила для вощения бумаги и создания разных эффектов во время рисования, но Алина заявила, что бережет свечи на случай непредвиденных обстоятельств.

А ещё в школе нас много, и от этого уютнее, и не страшно, и пахнет людьми. Хоть, в основном, это запах чьих-то носков.

Бритоголового футболиста из команды четвёртой школы зовут Денис. Он к ночи переоделся в чистые спортивные штаны и ветровку, правда, ветровку напялил на голое тело. Он подкараулил меня в коридоре возле спальни девочек. Он затаился в нише у двери класса и, когда я проходила, тихо позвал: «Ева, послушай!» – и взял меня за руку, не очень резко, но достаточно сильно потянул в нишу. Я остановилась возле него, хоть и не собиралась. В нескольких метрах от меня горел костерок в жестяном тазу, в котором технички разводили летом краску для полов. Сновали люди, всем что–то нужно было выяснить перед тем, как разбрестись по спальням. Я стояла в тёмной нише, недолго, пока Денис называл своё имя, и дышал, и молчал. У него горячая рука, а кожа ладони обветрела – значит, стирал одежду в холодной воде ручья, вот руки на ветру и обветрели и стали шершавыми. Он уже пах немного, чуть-чуть, по-мужски, непривычно, резко и тревожно. Нам всем пора принять душ. Я стеснялась. Вдруг и я уже пахну ему – понимаете... Мне было неловко, я хотела уйти скорее к девочкам, на нашу территорию. Нам, девочкам, лучше отдельно... Я выслушала его имя и сказала, что мне пора, и отодвинулась. Думаю, Денису просто нечего было сказать мне; о чём нам говорить? А теперь он с меня глаз не сводит.

Утром я встретила его уже несколько раз, хоть время ещё раннее, восемь часов утра. Я подумала над этим и, выбрав момент, сказала Алине, что один парень слишком старается обратить на себя внимание.

Алина спокойно посмотрела мне в лицо серыми глазами. Если бы я почувствовала, или просто уловила любопытство или насмешку, или тень любопытства и насмешки в её глазах, я бы, наверное, перестала ей доверять. Но она смотрела на меня очень серьёзно. Она меня выслушала и сказала, как всегда, конкретные слова:

– Ева, если ты не против, сшей этому Денису тёплую одежду. Ему идти на охоту, добывать пропитание. Ты умеешь шить?

Я научилась строчить на машинке, но не знаю, как шить тёплые вещи на парня. Но я люблю вязать, и я сказала об этом Алине.

Она ответила:

– Умеешь вязать? Это здорово. Спицы есть, полно. Есть и нитки. Выбери себе нужные спицы и пряжу. Ты первая говоришь мне, что умеешь вязать. Знаешь что, собери всю пряжу, какую удастся найти, и пусть это добро станет твоей заботой. Ты будешь распоряжаться нитками и спицами. Иметь своё имущество в любых обстоятельствах неплохо. Если бы ты согласилась взяться за вязание ковриков из всякой бросовой ерунды – тоже было бы супер. Нам нужны спальные коврики. Ещё всем нужны тапки, подумай, как бы связать их из чего-нибудь, что не будет истираться. Обувь мы не умеем делать, поэтому ту, что на ногах, надо поберечь. Ребятам придётся сушить свои кроссовки, нужно что-то, во что они смогут переобуться дома.

Я услышала слово «дом» и шмыгнула носом, и слёзы сами набежали глаза.

Потом Алина сказала, что в кабинет домоводства пойдём после обеда. Я кивнула.

Почему-то я ей благодарна. Они видит всё наперёд. И она права.

Я стала ждать послеобеденное время. Не знаю, из чего и как мы будем шить тёплую одежду, но это интересно. Этим хочется заняться. Здесь холодно, и одежда девушек «светлый верх – тёмный низ» совсем не годится для такой погоды, и на каблуках в диком лесу не походишь.

Парням проще: они в спортивных костюмах, у них есть футболки, с длинным рукавом футболки, между прочим. На ногах у них кроссовки, а в кроссовках ступням удобно и тепло, как раз по сезону. Они прихватили футбольные бутсы, тоже неплохо. У них есть кепки, трикотажные шапочки. У некоторых с собой куртка или ветровка. Да, их одежда практичнее наших нарядов...

Но потом я представила, что футболисты на рассвете выберутся в лес, в дождь и туман. Им нужно будет провести там целый день, они промокнут. Часть парней собираются в разведку – осмотреть окрестности, и уйдут далеко, и могут не вернуться до ночи и остаться ночевать в лесу или посреди болота, на холодном ветру... Я содрогнулась. Я поняла, что должна сшить Денису хорошую тёплую вещь. Лучше, если с капюшоном, ведь у него бритая наголо голова, на ветру замёрзнут уши. До обеда нечего терять время, от меня пока ничего не требуется, я вполне могу начать вязать тёплый шарф прямо сейчас. Пригодится. Даже если успею связать совсем короткий шарф – всё равно, пригодится, у кое-кого шея будет в тепле.

Очень занимал мысли будущий обед.

Мы все страшно голодные.

Голодные, немытые и заношенные, хоть прошли всего-то одни сутки. Мы сидим в коридоре, в котором двое детей видели двух ужей. Мы сидим вокруг Алины и смотрим ей в рот. И ждём решение наших проблем. Нет Владика Карнадута и его друзей, Адамчика и Жени: тех, которые завалили вчера пьяного Краснокутского и его дружков. Я бы, пожалуй, сшила одежду Карнадуту. Но о Карнадуте с радостью позаботится практически каждая девушка. Вот и пусть... Денис на вид сильнее Карнадута, и он – капитан футбольной команды четвёртой школы. И он, я уже проследила, не общается с друзьями Вована. Я это одобряю.

Алина рассказала о том, что против долгих холодных зим у людей было одно средство: кормиться вместе, жить тесно и заботиться друг о друге.

– Дикарство! Я не хочу, не хочу, не хочу! – хлюпнула носом Вероника и уткнулась лицом в коленки.

Алина поднесла Веронике под нос фартучек, взятый из кабинета домоводства. Вероника влажно высморкалась, а Алина сказала:

– Ээ, у тебя, кажется, поднимается температура.

Все заволновались. Скоро на нас накинутся болезни, мы умрём, ослабевшие, голодные, холодные, потерянные и забытые, от какой-нибудь чумы!

– Надо отделить эту, она заразная! – завопил Макс, друг Вована.

Вероника забилась в истерике:

– Не трогайте меня! Я не заразная!!!

Алина сказала:

– Я никому не позволю тебя обидеть. Сейчас распределим работы, и я за тобой поухаживаю. А ты, Максим, научись принимать ситуацию. Ваш иммунитет позаботится о вас ещё лет пятнадцать, вы переживёте все болячки. Конечно, если...

Её голос потонул в общем пессимистическом хоре. Кто-то крикнул:

– Как это, лет пятнадцать?! Мне будет тридцать два, и что? И конец иммунитету? Я подохну не сейчас, а через пятнадцать лет? У меня дядя – ему тридцать три, он по дискотекам ходит, и на байдарке загребает...

– Ты будешь жить долго и счастливо, – ворчливо отмахнулась Алина.

Раздались нервные смешки, но, чувствовалось, все хотят её слушать. Она говорит обыкновенные вещи, у неё ровный голос, и это успокаивает.

Алина продолжала:

– Мы должны пережить без потерь первую зиму, возможно, год. А потом вы сами увидите, как уверенно заживём и многому научимся. И, я надеюсь, нас отпустят.

– Как в игре. Переведут на другой уровень, – заговорили все и сразу.

Алина согласно кивнула. Но сказала совсем не то, что мы ожидали услышать:

– Я пока не наблюдаю никакой другой реальности, кроме этой. Не цепляйтесь за вчерашний день. Надо начинать жить здесь и сейчас. У нас получится. А размышлять об уровнях игры или там об уровнях реальности, будем вечером, у костра. Вечера здесь длинные. Пока у нас всё идёт нормально, мы не в пещере, а в крепких сухих стенах. Мебель и вещи – наши сокровища, и нас много...

– ...пока много... – недовольно буркнул себе под нос гимназист, но вовремя смолк, заметив, как зло и настороженно покосились в его сторону. Всех грызла тревога. Все боялись думать о завтрашнем дне. Алина одна не боялась планировать будущее и знала, что делать сейчас.

Алина сглотнула.

– Лекарства, которые мы нашли, прибережём для раненых. (Все вздрогнули). Еду добудем охотой и рыбалкой. Сегодня решим проблему с водой. Воду из ручья нужно кипятить и хранить отдельно только для питья, и не загрязнять. У нас проблема с сохранением тепла; нужно утепляться и утеплять классные комнаты, которые мы превратим в жилые. И главное правило: если что–то должно быть сделано, то нужно делать это без возражений. Если что–то запрещено, то запрещено безусловно. Я не стану спрашивать, кто вчера закрывал окна нижнего этажа, и почему они оказались приоткрытыми. Но зимой из–за такой мелочи мы можем погибнуть. И змей теперь придётся выловить, иначе они окажутся где угодно, даже в постели.

Все загалдели, переваривая неприятную перспективу проснуться с гадом на теле.

Алина дала нам пошуметь.

– Предлагаю назначить караул. Стражам особенно тщательно контролировать нижний этаж, окна, и следить за огнём в светильниках на лестнице. Пока костерки будем разводить в тазах, но в ближайшее время нужно слепить небольшие печурки. Кто найдёт поблизости глину и камень – окажет нам неоценимую услугу. Заступать в караул будем все, по очереди. Думаю, дежурить надо парами; пока никакой угрозы нет, вполне достаточно двух человек, чтобы наблюдать за порядком. Стражам глаз не смыкать – ни днём, ни ночью.

Потом Алина сказала, что в школу легко попасть через крышу, это минус. На крышу выходят окна спортзала и технические выходы со всех четырёх лестниц. Окна спортзала нужно утеплить, иначе холод проникнет в спортивный зал, а зал у нас – внутренне помещение и имеет общие стены со всеми этажами. Если не утеплим спортзал, скоро станет холодно везде, а нам нужно греться и сушить вещи. Желательно укрепить окна, которые выходят на крышу, или лучше заложить их чем–то, и понадёжнее. И для этого снова нужна глина. Технические выходы с лестниц на крышу сейчас закрыты на замки, поэтому важно, чтобы они всегда оставались закрытыми.

Некоторые ребята стали шуметь, что мы обсуждаем меры защиты от Кин–Конга. Алина невозмутимо продолжала:

– Медведи хорошо лазят по деревьям. На восточном холме деревья растут вплотную к стене, и медведь-шатун вполне может оказаться на крыше. Местные люди тоже могут воспользоваться этой дорогой и проникнуть к нам, если не в окна, так через верх. Мы же не знаем, кто хозяин в этом краю. Но сегодня не крыша главное. Послушайте, котятки (она говорит «котятки», когда на уроке хочет приструнить класс, и её «котятки» – это когда строго сдвинуты брови и голос угрожающий), половина ребят будет каждый день уходить за добычей, иначе нам не прокормиться. И ещё нужно делать припасы на зиму.

Алина глянула на нас, девочек.

– Девочки займутся собирательством. Будем искать всё, что можно съесть или сохранить. Мы не знаем, когда выпадет снег. Мы не знаем, в какой сезон нас занесло, но, чувствуете, здесь заметно холоднее, чем, – она запнулась, – там... в нашем вчера. Таня, у биологов надо найти сведения о лекарственных растениях. Пригодятся учебники, журналы, доклады, гербарии: ищите информацию везде, она есть в кабинете биологии, я уверена. Слава Левант и Игорь Шабетник, о вас сказали, что вы умелые парни, поработайте с дверями, которые пока не удалось открыть. Всё, что найдёте – под опись.

– Я перепишу всё! – подскочил с места гимназист.

– Ты, Елисей, запишешь всё, – с нажимом повторила, глядя на него снизу вверх, Алина Анатольевна и мне показалось, что она тоже не симпатизирует гимназисту.

– Сегодня ты, завтра другой побудет смотрителем казны. Казны у нас нет, но всё, что отыщем – наше добро, а добро счёт любит. Ребята поставят тебя в график на охоту и на рыбалку в другой день.

Гимназист фыркнул и даже скривился: его не устроила перспектива, обрисованная Алиной. По–моему, он скоро начнёт возражать и ругаться с ней. Он не хочет ходить в лес, и кто–то из девочек слышал, как он верещал от страха, когда с куста ему за шиворот пролилась вода, а под ногами шевельнулась, взметнув опавшую хвою, гнилая палка.

Максим, друг Вована Краснокутского, крикнул:

– Жрать когда будем?

– Когда добудете рыбу или дичь, я так понимаю.

– Сама себе лови! – засмеялись друзья Краснокутского и некоторые ребята из команд разных школ тоже хмыкнули. – Мы себе наловим!

Алина медленно, словно в раздумье, повернулась к Максиму, и негромко, с расстановкой, покусывая губу и глядя куда-то в угол, поверх голов, произнесла:

– Мы женщины, и мы не сможем охотиться. Если не будет мужчин, готовых делиться с нами, мы умрём первыми. Так было всегда. Не потому, что мы не хотим охотиться, нам просто не по силам эта работа. И ещё. Кому-то нужно варить мыло, стирать и поддерживать чистоту, иначе запаршивеем и будем маяться от инфекций. Нужно готовить еду, обшивать людей, чинить одежду, сохранять тепло. Придётся лечить – будем лечить раненых. Принесёте детёнышей животных – будем ухаживать за ними.

Потом она переменила тон:

– А насчёт обеда я вас обрадую. Сейчас на холме в лесу варят на кострах всё, что удалось найти и добыть. Будет суп, даже с солью, и будет сладкий чай – вдоволь чая. Так что обедаем в последний раз вместе, а потом разделимся для работ...

Все задвигались, в коридоре поднялся шум, и кое–кто рванул в сторону кабинета английского языка, через который мы выходим в лес. Но бритоголовый Денис и его команда неожиданно встали на пути этих шустряков, и не дали им бежать к кострам за обещанной едой. Даже возникла небольшая потасовка. Из западного крыла, где мы заседали, путь в кабинет английского только один – по узкому коридору метра полтора шириной, потому что сюда выходит задняя стенка спортивных раздевалок, вот почему в этом месте коридор очень узкий. У команды футболистов четвёртой школы легко получилось перекрыть его, и они явно заранее приготовились сдерживать толпу, потому что мигом развернули ножками вперёд парту, загородив проход.

Все вели себя по–разному: девятиклассники галдели, одиннадцатиклассники спорили и наскакивали друг на друга и на парней четвёртой школы, и я расслышала, что некоторые совещаются – не отделиться ли им, заняв часть этажей? Другие обсуждали что–то, но тихо, и девушки, похоже, входили в их планы, потому что они всё посматривали в нашу сторону.

Я сбегала на четвёртый этаж за одеялами, Алина попросила.

У нас есть два одеяла – тёплые, настоящие, немного заляпанные краской, но это пустяки. Так вот, когда я вернулась с одеялами в руках, я увидела толпу как бы со стороны: взгляды и выражения лиц. Я даже немного задержалась на ступенях лестницы, внимательно изучая людей в коридоре. И парни показались мне какими-то прозрачными в своих мыслях. Положение наше такое, что сущность человека видна сразу. Вон те – робкие. А у этих – в голове ветер. А этим не нравится подчиняться...

Сделав такое открытие, я протолкалась к Алине, к Веронике и другим девочкам. Вероника истерила: рыдала в голос, открыв рот и откинув назад голову, не стесняясь своего насморка. Алина почему-то от её рёва рассердилась, замахала на девочек фартучком, которым утирала Веронике нос, и погнала нас в сторону кабинета домоводства, как маленькое стадо. А спина у Алины стала неестественно прямая, напряжённая спина. И я впервые подумала, что и ей должно быть страшно ничуть не меньше, чем нам.

Денис и его футболисты расступились и пропустили нас, потому что путь в кабинет домоводства тоже шёл по узкому коридорчику, хоть идти до двери нам всего три метра.

– Алина Анатольевна! – вдруг крикнул, спотыкаясь на отчестве «Анатольевна», девятиклассник Дима Сивицкий. Наверное, он, как и все мы, в уме называл учительницу по имени и раздумывал, как к ней обратиться: по имени, или по имени с отчеством. Этот Сивицкий сказал:

– Я пойду на охоту и буду делиться... – Дима покраснел, а ребята вокруг смеялись: «Делиться и размножаться!»

Дима вытерпел их насмешки, потому что заметил, что Денис и его команда не смеются над ним.

Он договорил:

– Распоряжайтесь, Алина Анатольевна! Нам самим некогда будет заседать. У вас лучше получится, вы у нас одна такая... предусмотрительная. – Сивицкий оглянулся на парней:

– А что? Она говорит по делу!

– Мне нужны полномочия! – решительно заявила Алина и вернулась от двери в кабинет домоводства в толпу парней.

Мы, девушки, остались в кабинете, потому что футболисты четвёртой школы держали коридор, да и не хотелось нам обратно в толпу. Но мы слышали всё через раскрытую дверь.

– Это матриархат! – тонко кукарекнул кто-то. – Я не согласен!

– Собери свою команду не согласных, потолкуем, – мрачно посоветовал ему Денис.

– Мы – команда! – заявил Анатолий Тегленков из компании Краснокутского.

– Вы команда на охоте, или на трёх этажах?

Теперь вылез вперёд Макс:

– Мы – банда! Отбираем добычу у тех, кто принесёт добычу!

Макс сказал это не слишком уверенно и хихикнул. Типа, клоун я, чего с меня взять? Судя по возне вокруг Макса, вчерашние собутыльники ткнули его в бок, потому что он стал ругаться и отмахиваться.

Пока в коридоре выясняли отношения, из лесу в школу вернулся Адамчик, которого с утра не было видно.

Адамчик, который на самом деле Влад, но Владов у нас несколько, и потому их зовут больше по фамилии, чем по имени, так вот, этот Влад Адамчик кивнул нам. Подошёл к Денису и негромко сказал, что обед готов, женщины могут идти к кострам.

Он назвал нас женщинами, мне было неловко слышать такое о себе. Впервые меня кто–то назвал «женщина». Девочки тоже закраснелись и немного поартачились. Но деловой Денис скомандовал нам идти и энергично помахал ладонью Алине, а когда она, недоумевая, придвинулась ближе к нему, он подхватил её под локоть и с извинениями вытащил из толпы, силой заставив присоединиться к нашей стайке.

– А власть делить будете после обеда, – буркнул он Алине на ухо, чтобы никто в толпе парней не слышал.

Алина хотела возразить. Она разозлилась, ей очень не понравилось, что к ней прикасались, дёргают и приказывают. Но она передумала ставить на место Дениса и, вздёрнув подбородок, серьёзная, стала перелезать за нами через подоконник в лес.

В лесу между четырёх тлеющих больших костров было тепло. Там заправляли Влад Карнадут, которого уже успели прозвать «Боксёр», Адамчик (он футболист) и Жека Бизонич, тоже боксёр. С горячими чашками чая сидели на двух стульях, вынесенных из класса, Ксюша и Матвей. Прижались боками друг к другу, и были горды, что их допустили в свою компанию старшие. Детей успели покормить, поэтому у них был довольный вид.

Мы зачерпнули из ведра каждая себе в тарелку уху. С хлебом было бы вообще чудесно, но хлеб съели вчера. В ведре было густо от сварившейся рыбы, маленькой и средних размеров. Там плавали грибы, чуть-чуть картошки, попадались крупы из кабинета биологии, мелко порубленный корень петрушки и лавровый лист. И всё это божественное кушанье было приправлено солью и даже перцем. Вёдер с супом было четыре – целых четыре закопченных снаружи ведра с едой. Над ними курился пар. Неплохо. Чай вообще показался восхитительным: он был наваристый и сладкий, он уже остыл, и на поверхности чая плавали упавшие в него комары. Алина раздала по половинке круглого печенья. Эта крошка показалась вкуснее всех тортов, перепробованных в прежней нашей жизни. А из окна уже лезли девятиклассники: их, как и нас, пропустили на обед вперёд. Им предложили вымыть тарелки в ведре с водой, и налить себе супу. Некоторым вымыли свою тарелку девочки – просто из любви к порядку. Кто–то торопливо сполоснул посуду сам, а один мальчишка просто схватил тарелку, плеснул в неё суп и принялся жадно есть. Потом он втихаря налил себе ещё супу.

Мы справились с обедом быстро: пяти минут хватило. Допили чай и уже уходили в школу, когда озверевшая толпа прорвалась сквозь заслон в коридоре и, страшно ругаясь, хлынула через подоконник наружу, к кострам. Лесной бугор здесь вровень с подоконником, и, когда выбираешься из школы, получается, вылезаешь на четвереньках. Мы поняли, что нам лучше не смотреть на безобразие у окна. Получится ли пообедать ребятам Влада Карнадута и команде Дениса? А ещё в лесу оставалась Алина, и мы ждали её возвращение, чтобы узнать, что происходило вокруг костров. Сами благоразумно решили не соваться туда, чтобы не потерять веру в людей.

Мы в школе уже начали беспокоиться, потому что ругань вокруг костров продолжалась, парни орали до хрипоты, а ни Влада, ни Дениса и их друзей не было слышно в этом оре, и в школу они не возвращались. Потом вернулась Алина с детьми. Она водила их искать грибы, дети нашли несколько красивых и душистых подберёзовиков, и радовались жизни. Выяснилось, что Алина не успела с детьми вернуться в школу, когда навстречу ломанулась голодная орава. Конечно, Алина, как и мы, решила уйти с глаз долой, и подальше. «Голодные взбесившиеся мужики!» – произнесла она, опускаясь на стул, и впервые назвав мужиками вчерашних своих учеников. Мы почувствовали, что, да, вот такая она – новая правда; теперь нас с ровесниками разделяет наша разнополость. Алина рассказала, что эта орава налетела на вёдра с супом, большую часть еды расплескали и опрокинули, немало чая тоже вылили мимо ртов и, передравшись, все остались голодными и теперь ругаются. Алина не произносила слово «стадо», но мне показалось, именно это вертелось у неё на языке. А Карнадут увёл ребят из четвёртой школы подальше в лес, где припрятал запечённую на углях рыбу. Карнадут позаботился о том, чтобы те, кто наводил порядок в толпе и сдерживал стадо, пообедали, для них и припрятал готовую рыбу. Алина ему подсказала подумать заранее об «заградотряде», и он поступил по её совету.

Потом я шила куртку из старого женского пальто чёрного цвета, которое трудовичка Валентина Викторовна начала распарывать для очередного своего творческого проекта, но успела только выпороть воротник из меха «чебурашка». Пальто было немаленького размера, но рукава короткие, требовалось удлинить. Я вернула воротник на место, Алина посоветовала распороть пальто в проймах и расширить линию плеч, и показала, как это сделать. Пришлось повозиться. Потом я пристрочила снизу к рукавам куски гладкого меха, тоже из запасов учительницы, забившей большой шкаф в подсобке кабинета старыми вещами, которые служили ей материалом для поделок. Потом я додумалась настрочить сверху на пальто кожаную кокетку, защищающую плечи от дождя. Потом я подумала о лысой голове Дениса, и из четырёх небольших кусков меха скроила вполне достойную шапку. Получилось вполне стильно: чёрное пальто, мех на рукавах, мех на воротнике, и шапка из того же меха...

Я разглядела в шкафу тёмно-серые шерстяные штаны и принялась удлинять их, потому что большинство ребят высокие, и Денис тоже. Я настрочила на штаны кожаные заплатки на колени и сзади, на седло, как сказала Алина. Девочки шили из кусков плотной брезентовой ткани жилеты, утепляя их с внутренней стороны подкладкой, состроченной из мелких лоскутов драпа. Большие куски ткани пока отложили, чтобы после кроить из них одежду.

Мы работали, головы не поднимая, но успели не всё, что задумали, потому что темнеет осенью рано. Алина даже расстроилась, и сказала, что теперь рабочий день будет зависеть от светового дня.

Я решила, что вполне смогу вязать даже при свете костра, и пошла занимать место у огня с начатым шарфиком и спицами в руках.

Костры снова развели в тазах на лестнице и возле спален, чтобы можно было подняться по ступенькам. Остальная часть школы утонула в густой чернильной темноте.

Когда все совершили обязательную вылазку в лес перед сном, первые стражи, а дежурить назначили девятиклассников, плотно закрыли окна в кабинете английского, и Алина объявила, что до рассвета, если кому-то приспичит, должен выходить только с разрешения стражников. А стражники должны проследить, чтобы человек вернулся из лесу. Если кого застанут, когда он мочится в угол, будут наказывать.

Мы снова собрались в коридоре на четвёртом этаже, где временные спальни, потому что до обустройства третьего этажа ни у кого руки не дошли. Уселись вокруг костра, горящего в тазу. Слово взял Влад Карнадут. Он сидел напротив Алины, их разделял огонь. Теперь все смотрели не на Алину, а на Карнадута и на его друзей: на Адамчика и Жеку Бизона, и на сидевших вокруг Карнадута футболистов четвёртой школы во главе с Денисом. Их четырнадцать, и у них уверенный вид, чувствовалось, что они – команда и знают, что делать. А остальные парни – сами по себе и, хоть и рыскали по лесу до самого вечера, похоже, мало чего раздобыли, и вернулись голодные и злые. Из голодной толпы поторопили: «Давай, Карнадут, говори!» Я с удивлением узнала голос Вована Краснокутсткого. Значит, протрезвевшего Вована уже выпустили из кабинета информатики. А мы, девочки, не знали. Мы были очень заняты в кабинете домоводства.

Влад Карнадут сказал, что завтра готов показать, как ловить рыбу в ручье. Карнадут заметил, что голодные сами виноваты – не смогли поделить готовый обед. И он назвал десяток ребят, которые пойдут с ним и наловят рыбы на всех. Ещё десять человек будут заготавливать дрова для обеденных костров, плюс стаскивать хворост на первый этаж, чтобы было под рукой сухое дерево. Алина при этом довольно кивнула: делать запасы – её любимая фишка. Она просто двинутая на мысли о всевозможных запасах.

Ещё несколько ребят, сказал Влад, пойдут собирать орехи. Заросли лещины нашли Адамчик и Женя, но идти туда далеко. Влад предупредил, что собирать орехи надо со всей ответственностью, до самого обеда, и для всех. А ещё, сказал Влад, три человека останутся в школе, чтобы изобрести орудия для охоты, а через сутки отправятся в дальнюю разведку и на поиски зверя.

– Вот такие у нас дела, – подвёл итог Карнадут. – Как будем делиться на команды? По жребию, по школам, или добровольно? Да, я забыл сказать: обедают сначала девушки и дети, потом парни из девятого класса, а потом – все остальные. У нас тарелок и ложек на всех не хватает.

– Львы едят первыми! Добытчики всегда едят первыми! – раздался голос одного из гимназистов.

– Сначала станем добытчиками, а потом всё, что ты сказал. А пока Денис Понятовский и его ребята будут следить, чтобы соблюдали очередь на обед.

Вот так Денис занял комендантскую должность.

– Не слишком-то они проследили! – закричали недовольные.

– Всё идёт как надо! – поднял руку Денис. – Кого надо, того мы сегодня накормили. Завтра вы или научитесь подходить к кострам по-человечески, или снова уйдёте голодные и с синяками.

– А мы выйдем из лесу! – хмуро заметил друг Вована, Толян. – Не удержишь!

– А ты не при, – добродушно заметил ему Вован Краснокутский. – Жрать все хотят. Пускай пока так. Бабы пусть первые поедят, и для нас чтоб посуду помыли, я после чужих слюней есть не собираюсь. И вообще, пусть подносят нам еду и прислуживают: это их бабское дело.

Алина чуть не захлебнулась от возмущения, уставилась на Вована и даже приоткрыла рот, но передумала, только зло цыкнула. А Вован знал, чем её можно достать, и сидел, ухмылялся, на Алину глядя.

Карнадут пропустил выпад Краснокутского мимо ушей. Его заботило, как футболисты разделятся на группы для завтрашних работ. Тогда Алина вскочила с места – тонкая, выпрямленная, в свете костра глаза блестят, вокруг глаз тёмные круги. Алина выпалила:

– Рабство для женщин значит только одно: вы нам не сможете доверять!

– И чтооо? – потянул Макс и почесался.

– Да, и что вы сделаете? – гимназист Елисей неожиданно поддержал Макса. Я на него внимательно посмотрела, и мне показалось, Елик срочно ищет себе покровителей и новую стаю. Потому что команде гимназистов он никудышный лидер, и вообще, бросил своих ребят, был занят исключительно своими планами – как бы втереться в доверие и стать правой рукой Алины. А она дала ему понять, что на охоту Елисей пойдёт как все, и прочие мужские заботы будет разделять с ребятами, а не с девочками. Прозрачно так намекнула. Гимназисты тоже его раскусили, отвернулись от Елика, объединились с девятиклассниками и теперь кучкуются вместе, образовав серенькую, но многочисленную группировку.

Все, затаив дыхание, ждали, что ответит Алина.

Алина вдруг изменила свою повадку, уронила с плеч пиджак какой–то училки, скрывавший её фигуру, а фигура у Алины красивая, да. И Алина, сама приветливость и обаяние, какой я видела её только один раз, на открытом уроке черчения год назад, – ответила. И, можно даже сказать, промурлыкала:

– Не будем ссориться, нам придётся выживать вместе. Мы с девочками сегодня приготовили подарок. Не совсем подарок, но, в общем, очень нужные вещи для тех, кто пойдёт на охоту. Мы начали шить тёплую одежду и даже домашнюю обувь, и кое-что успели сделать, пока не стемнело. Вы подумайте, как разделить вещи для завтрашней вылазки в лес. Мы сшили пять жилетов, а Ева смастерила тёплую куртку.

В толпе послышался общий вздох одобрения и смешки, и стало понятно, что хитрая лисица Алина умеет не только командовать, выпучив глаза. Она всех просто обезоружила своей медовой вкрадчивостью. Настроение у толпы резко переменилось. Тогда я подумала, что мне будет неприятно, если куртка, которую я шила Денису, достанется кому-то другому. Это будет нечестно, ведь я старалась, чтобы ему было тепло. Если понадобится, пускай потом одалживает одежду своим друзьям, но получить мою первую куртку должен именно он. И я вскочила с места, и распорядилась своей курткой. Я быстро шагнула к парням четвёртой школы и всучила куртку Денису: прямо в руки ему втолкнула, и убежала к девочкам, спряталась за их спины, туда, куда не доставал свет костра. И не видела, как сильно покраснел Денис, и как хлопали его по плечам ребята, и что–то говорили. Потом ещё потратили немного времени, распределяя тёплые жилеты среди завтрашних добытчиков, а потом Алина сказала, что у Тани Гонисевской сегодня День рождения. И Таню поздравляли на разные голоса, и голоса эти тоже были тёплыми. Таня немного всплакнула о том, о чём мы условились не говорить, не вспоминать, и не писать в своих дневниках. Незнакомый парень из чужой школы хорошо играл на гитаре и пел. Он настроил гитару и посвятил Тане именинную песню и нашу любимую, «Три черепахи». Мы подпели. Потом Алина сказала, что пора спать, завтра много работы. И вдруг мы увидели дежурных. Они бросили свой пост, и, оказывается, слушали песни, прячась за углом коридора. Алина попилила им мозги, приказала обходить этажи со смолистыми горящими палками в руках, и так – ночь напролёт. И прогнала дежурных.

Парень с гитарой попросил у Алины разрешения спуститься с именинницей Таней вниз, на сторожевой пост, чтобы ещё попеть немного. Заодно дежурным будет веселее в первую ночь дежурства. И они ушли. За ними двинули за поворот коридора, да там и остались, и принялись что–то тихо обсуждать Алина, Влад, Денис в моей дарёной куртке, накинутой на плечи, и Краснокутский (я удивлена!). К ним на цыпочках просочился Елик-гимназист. Я думала, они прогонят Елика. Нет, не прогнали. Вот проныра!

Куда-то подевалась Света, с которой я сплю под одной шторой. Я решила, что она тоже ускользнула вниз, слушать гитариста.

Сопел во сне «наш мужичок» – Матвей. Он спит в нашей спальне под одной шторой с Ксюшей и Алиной. Я скрутилась калачиком, чтобы не так ныл голодный живот, положила голову на подушечку, которую по-быстрому сшила и набила мятой бумагой, и сразу уснула крепким сном.

Дневник Алины. Выживание

Я разрываюсь от необходимости быть везде и сразу.

Они подначивают и поколачивают друг друга, что вполне укладывалось бы в рамки летучих подростковых разборок, но в условиях борьбы за выживание обиженные пугаются, ловят меня за локти и докладывают обо всём случившемся. Они понимают, бесполезно скулить и жаловаться, но им становится легче, и я киваю этим лузерам и бурчу что–нибудь духоподъёмное. Самые проблемные в этом плане девятиклассники. Они задержались между сменами, потому что ждали заместителя директора по воспитательной работе – вручить ей справки о состоянии здоровья, нужные для поездки на оздоровление. Они с диагнозами, от которых у меня волосы на голове встают дыбом. Кроме аллергии и хронического бронхита я и выговорить не могу то, что разобрала в их справках, собрав эти бумажки скорее по привычке, чем по необходимости. Они младше остальных парней на два года и не сбиты в команду, и потому именно на них направлены тычки старших ребят. Я посоветовала девятиклассникам держаться вместе, всех юбкой не прикрою. Юбки – это отдельная песня. Никогда бы не поверила, что буду несказанно рада такой одежде. Юбки шерстяные, длинные – до середины икры; собранные в складки по талии, синего цвета, с поперечными яркими полосками и с алой шелковой подкладкой. Извлекли мы их из костюмерной на четвёртом этаже. О костюмерной никто не знал, даже я не знала, в какой именно каморке находятся сценические костюмы. В этих юбках мы на смотре самодеятельности отплясывали полечку в первый год моей работы, а через год танцевали кадриль, – тоже на учительском смотре. Отличная одежда в здешнем промозглом климате – народная, временем проверена. Когда открыли костюмерную, я бродила меж перекладин с вешалками-вешалками-вешалками, – метра четыре висящих костюмов по обе стороны вдоль стен узкого чулана, – чувствуя облегчение от того, что хоть одна проблема на время отодвинулась. Я всё думала, во что одевать, и как утеплять мой народ? Пока у нас самые упакованные Ксюша и Матвей: им в начальной школе собрали ворох одежды и обуви из шкафчиков. Кое-что из детского возможно перешить на тонких девушек. И всё. Парням грозила перспектива ходить, в чём прибыли, и в одной паре обуви. А в костюмерной мы обнаружили старые шубы из искусственного меха, четыре шинели, военные фуражки, пилотки и шапки всех времён, солдатские штаны, два комплекта офицерской формы: китель и брюки, – о, театралы, как я вас уважаю! Там был костюм Деда Мороза на синтепоне а, значит, тёплый. И, главное, костюм Деда шёл в комплекте с валенками – настоящими, высокими, белыми новыми валенками! Отдельно от валенок валялись целые и тоже новёхонькие галоши. Рядком выстроились белые танцевальные туфли всех размеров: удобные, кожаные, с ремешками-застёжками поперёк стопы. Плюс чёрные танцевальные туфли, тоже кожаные и совершенно новые. В костюмерной оказалось столько годного добра, что ко мне ненадолго вернулся оптимизм. Девушки переписали всё, до последнего лоскута. Благодаря энтузиазму руководителей кружков мой народ, полсотни людей, могли выбирать: нарядиться им в костюм Юного инспектора дорожного движения, в форму Юного спасателя-пожарного, или составить гардероб из цветного, но разнообразного барахла КВН-овской команды – те вообще ни в чём себе не отказывали, и костюмерная пухла от разнообразных и случайных вещей, нелепых, но годных. В нашем положении выбирать нам не приходится. Всё стало оцениваться исключительно по степени полезности.

Выздоровела Вероника.

Чахнет Ангелина. Она лежит, укрытая и укутанная, и всё равно мёрзнет, хоть температура вернулась к нормальной. Когда девушки расходятся на болота или к обеденным кострам, Ангелина переходит в кабинет обслуживающего труда, где работают швеи, скручивается калачиком в двух составленных вместе креслах и дрожит. У неё нет аппетита, и девочки силой вливают в неё жидкую и слабо подсоленую уху – единственную нашу еду, не считая свежих орехов. Нам удалось вырвать из Ангелы признание, что она голодала две последние недели августа – хотела прийти первого сентября в школу с осиной талией. У неё сильное истощение, или авитаминоз, который Таня Гонисевская пытается лечить травами. Ангеле нужна еда, вдоволь белковой еды. Но с едой у нас скудно, рыбы вылавливают много, но и пожирает моё племя немало. Ребята ловят мелких птиц силками, но не доносят, съедают прямо в лесу; научились запекать их в костре, обмазав глиной, и съедают на месте, бессовестные... Впрочем, это бывает редко, им некогда отвлекаться на ловлю мелких птиц.

Вчера вернулись рыскуны. Так я назвала разведчиков местности, и слово прижилось. Не я его придумала; до меня тысячи лет рыскунами называли в наших краях тех, кто рыскал – обследовал местность. За несколько дней рыскуны Влад Карнадут, Слава Левант и Влад Адамчик прошли километров тридцать на юг и столько же обратно, держась края дремучего леса и переходя вброд болотные речки и ручьи. В лес не углублялись, мешал бурелом. Край дикий и безлюдный. Никто из нас не готов к тому, что обычный лес средней полосы без вмешательства людей становится непроходимым – там лежат деревья, валившиеся друг на друга тысячи лет. Ребята двигались только по границе зарослей и болота. Они видели звериные тропы, терявшиеся в чаще, но пойти по ним не решились. Дошли до огромной реки. Возможно, это Днепр, такой, каким он был в первобытные времена. Дальше путь лежал по кромке крутого обрывистого берега. Они не встретили следов присутствия человека, хоть и опасались этой встречи, подготовленные мной к неизбежному: с жителями дикого края нам не сладить, придётся подчиниться. Ребята видели бессчётные стаи уток, гусей и журавлей, но добыть их оказалось непросто – птицы предпочитали болота, подальше от края леса. Вскоре выяснилось, кто держит их в страхе: лисы и волки выходят из лесу и охотятся на птиц. Парням удалось отобрать у лиса жирную утку и устроить пирушку. Они перебивались ягодами и орехами, жарили над костром грибы на прутиках, ловили рыбу – в общем, вернулись живые и здоровые, это главное. Устраиваясь на ночёвку, они стелили на землю свежесрезанный рогоз, над настилом сооружали шалаш, скрепляя рогоз верёвками (у нас немало верёвок из расплетённых канатов). Ночевали, охраняя по очереди шалаш (в чём я сильно сомневаюсь). Они обнаружили речную старицу. Когда–то здесь текла речушка, но теперь она, перегороженная бобровой плотиной, со стоячей водой, стала ловушкой для рыбы, пришедшей туда во время весеннего разлива. Ребята входили в воду и просто выбрасывали рыбу на берег. Назад они вернулись, искусанные пиявками, но с богатым уловом. Моё племя устроило им радостную встречу, и в этот день у нас был не только обед, но и щедрый ужин – рыбу решили не экономить, да и старица находилась неподалёку. Ребята составили карту местности; отметили места, где жируют болотные птицы, звериную тропу к водопою, соляной слой, от которого открошили серые куски... Обозначили место, где видели издали медведицу с медвежатами, волков и лосей. Однажды могучий зверь, не таясь, ломился сквозь бурелом в чаще леса. Решили, что зубр. На обратном пути, то есть, во время третьей ночёвки, Слава увидел, как низкие облака на юге приняли опаловый цвет и в просвете странных облаков, словно подсвеченных снизу, полыхнуло кроваво-красное зарево. Это случилось часа через два после заката. Слава – единственный свидетель странного пожара в небе. На то, что горел город или селение, было не похоже. Так гореть может только половина мира. Остальные разведчики решили, что Слава видел зарницы. Но следующее утро теплее обычного, болото вокруг школы снова окутал плотный туман; ощущался запах гари, но едва уловимый, мешавшийся с дымом наших кострищ.

Вторая команда рыскунов, отправившаяся на север, доложила, что в двух километрах от нас течёт ещё одна большая река. Я ушам своим не поверила: в этом месте в наше время змеилось русло мелкого Ведрича, притока Днепра, и воды в нём, если ямы не принимать в расчёт, по пояс. Я валилась с ног от усталости и обилия работ, которые должны быть сделаны немедленно, но заставила себя встать ранним утром в кромешной тьме вместе с разведчиками. Мы оделись потеплее и, лишь рассвело, ушли на север, перейдя через болото по намощенной тропе. Тропу сделали сами; для этого ребята утопили в топкое дно железные остовы парт, остовы стали каркасом для бесчисленных вязанок рогоза, тоже утопленных в болотную грязь. Рогоз заготавливали всем племенем, даже девочки. Работали, не покладая рук, весь день, до заката, оставив лишь дежурных у обеденных костров. Так мы намостили гать – переход через топкое место. До того, как мы сделали тропу, Краснокутский потерял здесь в грязи кроссовку и взбаламутил болото в поисках своей обуви, приседая в воду до подбородка и обшаривая всё руками. Он и настоял, чтобы тропа была сделана, и немедленно, а вечерний Совет одобрил его предложение. Наверняка существовали другие способы мостить тропу по грязи, но без парт ребятам пришлось бы трудиться дольше и тяжелее, забивая в болото колья, которые и обтесать-то нечем: у нас единственный топор и мы бережём его как зеницу ока. А тропа на север очень нужна. Иначе каждая вылазка на сухие бугры, тянущиеся до самой реки, начиналась бы и кончалась переходом через болото по пах в холодной илистой жиже...

...Рассвело, когда мы вышли к берегу, и я увидела эту реку.

Течение гнало свинцово-серую воду, закручивая буруны; водовороты отмечали глубокие ямы на дне, ветер вздувал рябь, волны беспокойно плескали в глинистый берег. Что-то мне напоминал этот берег... Я вспомнила, что у Ведрича, каким я его знаю, высокий правый берег порос сосновым лесом, и жители микрорайона зимой там катаются с горок на лыжах с уступа на уступ древней речной террасы. Значит, когда-то давно река была широкой, и глубиной метров десять, судя по крутизне берегового склона. Потом она мелела, и уровень воды опустился на два-три метра, и так повторялось ещё и ещё, пока не остался ленивый поток. Чтобы могучая река к двадцать первому веку иссякла, одной мелиорации окрестных земель мало – должны пройти сотни тысяч лет, – вот о чём думала я, кутаясь в большой платок. Холодный ветер не стихал уже несколько дней и здесь дул особенно свирепо. Ещё бы, в этом месте сходятся две реки: Днепр-то небось, никуда не делся, течёт километрах в пяти на восток от места, на котором стою. Есть где разгуляться ветрам!

Сколько же тысячелетий отделяют эту молодую и полноводную реку от мелкого Ведрича?

Куда нас занесло?

Одновременно в голове крутилась навязчивая мысль. Она касалась пространственной ориентации нашей школы. Всё время я задавалась вопросом: почему именно школа попала во временную петлю? В чём причина Скачка? Не сыграл ли тот факт, что школа – компактное квадратное здание и точно указывает углами на четыре стороны света? Дело в том, что я знала ещё одно такое место: как раз за рекой, над которой сейчас стою, коченея на ветру и стуча зубами. Но расположено оно километрах в пятнадцати на север, на днепровском берегу. Двухэтажные корпуса летнего лагеря «Солнечный» тоже квадратные и тоже ориентированы по четырём сторонам света, – я знала это совершенно точно. Ещё студенткой, работая в этом лагере, я не раз проводила игру на местности с ориентацией по компасу, и знала все направления, размеры корпусов «Солнечного» и их взаимное расположение. Даже лагерная территория, обнесённая высоким забором, и та квадратная в плане. Вряд ли вокруг лагеря когда-нибудь находились болота, потому что восточной стороной он выходил на древнюю речную террасу, и место для лагеря на берегу выбрано высокое – оттуда хорошо просматривался лесистый край и заречные низины. Чем была заманчива эта мысль и почему не отпускала? Лагерь ведомственный, хорошо финансируемый. С лета и до лета он пустовал, но отапливался круглый год: котельная с запасом солярки грела добротные корпуса. Там цистерны для питьевой воды, артезианские скважины, насосы, генератор, система канализации и электросистема. И всё рассчитано и на автономный режим (иногда буря повреждала электролинию, запитывающую лагерь). Там кухонный блок с электроплитами, стальными кастрюлями и другой не убиваемой и очень большой посудой. Там кровати, матрасы, мебель, постельные принадлежности и полотенца в больших количествах, потому что в лагере отдыхали одновременно за смену пятьсот детей. Там много стали, железа (одна ограда чего стоила: по периметру – километра полтора хорошо прокрашенных толстых железных прутьев двухметровой высоты!) В смысле жизненно необходимых вещей, сырья и выгодного расположения это настоящее Эльдорадо, и оно могло бы обеспечить нам век железа до конца наших дней.

Вечером я выложила свои соображения в племени. Объяснила, почему есть слабая надежда, что летний лагерь, как и нашу школу, выдернуло из одного времени и зашвырнуло в другой. «Если петля времени прошла на определённой высоте и смела наш нижний этаж, – сказала я, – то местность, на которой стоит лагерь, наверняка находится выше этой отметки». Шутников из гимназии, вспомнивших о кривизне земной поверхности, я попросила не сорить мыслями: лагерь и нашу школу на окраине города отделяли каких–то восемнадцать километров, кривизну можно не брать в расчёт.

Некоторые ребята знали этот лагерь, и они поддержали моё предложение. Наше существование зависело от того, насколько тщательно мы исследуем местность вокруг, поэтому все высказались за поход. Через два дня решили отправить поисковую группу, которая попробует переправиться через реку. Все почему-то не хотели отождествлять реку с Ведричем и назвали её Большая река.

«Большая река». Может быть, мы дичаем, и язык наш беднеет?

Я решила не заморачиваться подобными мыслями.

Предстояло день и ночь коптить и вялить пойманную в Большой реке большую рыбу.

Выловили её волейбольной сетью.

Лёха и Вован проплыли в ледяной воде метров пятнадцать, натянули сеть между берегом и торчавшей из воды корягой и несколько раз плавали выбирать попавшуюся в сеть рыбу, загоняя в реку других парней: им нужны были помощники. Я тащила домой на плече прут с нанизанными через глазницы осетрами и щуками, хвосты которых тянулись чуть ли не до земли. Тянула, обливаясь потом, на пару с Еликом: ему здорово досталось на той рыбалке. Краснокутский догнал его, убегавшего от воды, и закинул в реку, не слушая воплей Елика, голосящего, что не умеет плавать. Оказалось, умел. Елик барахтался вдоль сети, стуча зубами, ярко синея большими глазами, и выбрасывал рыбу на берег. Домой он шёл ошалевший, в мокрой одежде, лишь чуть подсушенной над костром, и молчал. Впервые в жизни речистый Елик молчал. Взгляд его выдавал обречённость и нездоровую решимость. Но я чувствовала, что внутри него произошёл перелом: наш нежный гимназист прошёл посвящение в мужчины.

Через пару сотен метров, изнемогая под тяжестью рыбы и прикинув, что её ни за что не донести за раз, парни отправили меня в школу, и я тянулась домой по неприветливому болоту, думая о наваристой ухе для бледной немочи Ангелины, и отослала на помощь рыбакам отдохнувших людей. Богатый улов доставили в школу, но это был праздник, как в дедушкиной песне поётся, «со слезами на глазах». Мы, мокрые, вымотавшиеся, замёрзшие, с обветревшими лицами и красными руками в цыпках, ещё раз убедились, что, возможно, не умрём от голода, но и покоя в холодном этом краю нам не видать.

И вот мы сидели и обсуждали, как переправимся на другой берег. Я только открыла рот, чтобы предложить соорудить плот, взяв за основу для него деревянные скамейки из спортзала, но Влад Карнадут сказал, что не нужно всё это: лодка у него есть.

– Так это ты её стащил?! – зло буркнул Краснокутский и привычно выругался.

Влад Карнадут огрызнулся:

– В курсе, что это лодка моего отца?

Вован задел-таки Боксёра за живое.

Краснокутский плевать хотел, на то, чья это лодка. И на сыновьи чувства тоже. Однажды наложив на лодку лапу, он мысленно считал её своей. Краснокутский взревел:

– Да мне пофиг! Я за неё навешал сначала Греке, потом Толяну, – мы ругались полдня!

Они, и правда, устроили жёсткие разборки на второй день после Скачка, и никто не знал причину разлада в группе Вована. Оказывается, вот из-за чего тогда у них всё кипело и булькало: они украли в комнате физруков надувную лодку. Клёвую, компактно упакованную, мейд ин Германия. И эти гопники договорились толкнуть её «налево» и уже решили, кому сбудут лодку. Но случилось то, что случилось. Пока накачивались спиртным, а потом страдали с похмелья, лодка пропала. Вован был уверен, что перепрятал её кто-то из своих. Три этажа отрезало от мира, о лодке пришлось забыть, и Краснокутский отложил этот вопрос. Вспомнил только, когда, Влад Карнадут признался, что лодка – у него, и это – его лодка.

Теперь, получалось, плыть за реку – право Карнадута.

Вован цыкнул слюной и расстался с мечтой о лодке.

На совете решили, что на поиски «Солнечного» отправится Влад Карнадут, Жека Бизонич и Сивицкий Дима – предводитель девятиклассников.

Влад не берёт с собой в дальние вылазки Адамчика и Бизонича одновременно; кто–то из этой неразлучной троицы неизменно остаётся при мне. Я догадываюсь, что так решил и постановил Влад. А я... Мне как воздух необходим надёжный человек рядом; у нас по–прежнему неспокойно. К тому же, я избавлена от необходимости отчитываться Карнадуту и Денису Понятовскому о происшествиях. За меня это делает или Адамчик, или Бизонич. Их лаконизму позавидовали бы и спартанцы, но сами они понимают друг друга с полуслова.

Значит, при мне в этот раз будет Адамчик.

Но... Я хотела своими глазами увидеть «Солнечный»! Почему-то мне позарез нужно увидеть лагерь! (Или не увидеть, если я всё выдумала).

Видимо, я хмурилась больше обычного, потому что Карнадут взвесил всё и предложил мне тоже идти на поиски лагеря. Вован Краснокутский загоготал и потёр ладони от радости:

– Опа! Фараониху уводят! Мы без Фараонихи будем! Как это мы без неё? Ого–го! Не оставляй нас, Циркулиха, Алина Анатольевна, мы жеж пропадём без тебя!

Ему подхихикивал Елик, ехидна ещё та, хоть старается выглядеть простым малым: мол, настроение у него такое хорошее.

Денис Понятовский, Евочкина тайная любовь, и моя симпатия и тревога (у парня серьёзный диагноз, и только я знаю это) сказал:

– Хватит!

Миролюбиво, но категорично.

– Четверо в лодке? Не опасно? – уточнил Денис у Карнадута.

– Она лёгкая,– ответил ему Влад, кивнув в мою сторону. Парни как по команде перевели глаза на меня, оценивая и взвешивая. – Лодка выдержит, – добавил Влад, снова лаконично.

За шесть недель все мы отощали. Взамен появилась выносливость, но голод мучает по–прежнему, отступая ненадолго лишь после особо изобильного стола с поднадоевшей речной рыбой, который мы стараемся организовать по субботам и воскресеньям. Мы – это ребята с их добычей, и девушки, экспериментирующие с болотными кореньями, собирательницы грибов и ягод. Грибы и ягоды едим мало, их заготавливаем впрок. Утренний заморозок стал мне союзником; после заморозка никто больше не сомневается, что заготовка припасов необходима.

…Первые потери коснулись обуви. Так я и думала! В племени произошёл случай мародёрства: старшие попытались отнять кроссовки у девятиклассников, но девятиклассники под предводительством Сивицкого взбунтовались и впервые объединились и дали отпор. Их побили, но не сломили. Не знаю, что предпринял бы Краснокутский, будь это дежурство его команды. В школе в этот момент дежурил Карнадут. Он, в досаде оттого, что не дали выспаться после лова рыбы, свистнул ребятам Дениса Понятовского, скорее, по привычке, но, пока те бежали на условный сигнал, уложил самолично пару самых наглых, разбив себе кулаки в кровь, и заставил вернуть кроссовки их хозяевам. После этого весь вечер в свете костра племя изобретало велосипед, то есть, сочиняли свод законов. Споры вокруг законодательства длились три вечера подряд. А что я говорила? Не я ли призывала первым делом обозначить права и обязанности каждого?! На Дениса Понятовского официально возложили обязанности коменданта и верховного судьи, которые и так с первых дней лежали на нём, но неофициально.

А потом нам стало не до разведочный рейдов.

Был убит первый олень.

На заре далеко в чаще послышался могучий рёв. Все, кто слышал его, невольно насторожились.

«Это гон! – подумала я. – Осенний гон у лосей и оленей!»

Я опять болезненно чувствовала собственную бесполезность: об элементарных нужных для выживания вещах я имела очень смутное представление. Как ведут себя самцы оленей в пору гона? Не опасно ли уходить в леса добытчикам?

Рёв приближался. Один голос самца, второй, третий... Звучало волнующе. Мы, не решились выходить из школы даже к кострам, и прислушивались к рёву быков. Когда раздвинулись ветви подлеска и из утреннего марева выступил на поляну крупный олень с глазами, затуманенными страстью, мы притихли в благоговении перед этим совершенным созданием, перед лесным исполином с рогами, размахнувшимися на полтора метра. И каждый подумал, что наши окна находятся слишком низко, опасно низко – вровень с корнями деревьев на холме... Парни рассматривали оленя через стекло, почтительно отодвинувшись вглубь кабинета. Олень был близко, он возвышался над окном. Вдруг слева проревел ещё один самец. Красавец–рогач, которого мы разглядывали из школы, матёрый и сильный, повернул голову на призыв соперника, но увидел своё отражение в стекле…

Ребята бросились в коридор.

Жизнь в диком краю сделала их сообразительными: они успели выместись за дверь. А сзади звенело и сыпалось стекло и трещали рамы; это олень, увидев своё отражение, ввалился внутрь школы, рухнул на пол, стремительно вскочил на ноги, заполнив собой пустой кабинет, сделавшийся и тесным, и низким от присутствия лесного великана. Олень бушевал с дикой и необузданной силой и крушил рогами то, что осталось от разбитых окон, треск стоял на всю школу. А я подумала, что он вот–вот подцепит рогами и сорвёт трубы отопления, и из них хлынет закачанная в систему вода...

Кто-то выдохнул:

– Пацаны, мясо! – и толпа заволновалась, зашумела.

«Добыча!!!» – голосило внутри каждого, заставляя сердце биться быстрее, а кулаки – сжиматься.

– Несите топор! – крикнула я, сама от себя не ожидая такой выходки.

Олень раздувал ноздри, копыта молотили в щепы доску пола; зверь искал выход. Ещё немного – и дичь уйдёт от нас, выпрыгнет в окно...

Вован вбежал в дверь кабинета с ученическим стулом в руках, метнул стул в оленя, целясь в голову, и выскочил, потому что зверь отреагировал так стремительно, что Вовану едва не стоил жизни его наскок. Олень попал копытом меж железных поперечин упавшего стула, потянул его за ногой и, потеряв рассудок от ужаса, метался в тесноте стен, раня себя мотающимся на ноге предметом: стул бил его по бабкам. Теперь стулья с железными ножками стали оружием охотников; они хватали их в ближайшем кабинете и швыряли в ревевшего от боли оленя; шум и грохот стоял адский. Девочки сбежали на лестницу и плакали там от жалости к оленю и закрывали себе уши ладонями. В дверях орали старшие, делая выпады и калеча несчастное животное. Снова прибежал Вован с топором наперевес, но Лёха Ельченя в запале взревел: «Дай!» – метнул тяжёлое лезвие и сразил, наконец, бедного оленя, раскроив ему череп косым ударом в лоб. Олень свалился на пол, дёрнулся в агонии, в последний раз прогремели, ударяясь друг о друга, расшвыриваемые длинными стройными ногами животного поломанные стулья. Всё стихло. Только тяжело дышали ребята.

Лёха зажимал пальцами перебитый нос, пытаясь остановить кровь.

К нему позвали Таню Гонисевскую. Таня, оглядываясь на дверь, через которую был виден погибший зверь, придержала слёзы, усадила раненого Лёху в кабинете труда и, всхлипывая и страдая о судьбе убиенного оленя, обработала парню нос и губу, экономно смочив тампон той самой водкой, которую я в своё время припрятала.

Лёхе крепко досталось. В суматохе ему приложились чем–то по лицу, повредили нос и откололи зуб. Опухоль пошла по щеке к левому глазу, глаз почти закрылся. Но он сбежал от Тани, буркнув: «Я сейчас!» И вернулся с большим куском оленьей печени, кровавой и дышащей паром. Он шмякнул лоснящуюся добычу на парту рядом с лежавшим там шитьём. Опёрся о парту руками, тяжело дыша и отфыркиваясь, и объявил, глядя одним глазом, что это – ей, Тане. И никому другому.

Я потёрла ладонью лоб и вышла из класса, заняв позицию за дверью.

Я думала, какое счастье, что рядом нет гитариста. Сашка, наш бард, с самого первого дня робко ухаживает за Таней, и я не знаю, что будет, когда парни расскажут ему о Лёшином подарке...

Что будет, что будет? Гитаристу не по силам убить Лёшку. А Лёшка... Не убьёт же Лёша гитариста? Надеюсь. Но мог бы. Он сильный. Два богатыря в нашем племени: Вован и Алексей. Оба недалёкие, оба выносливые, как буйволы. И оба нужны нам, чтобы выжить.

Вскоре доели последний кусок оленины, божественной оленины, сваренной в вёдрах на кострах. Мы ещё не пробовали коптить мясо и не научились заготавливать продукты впрок, слишком мало продуктов. С наступлением морозов мы устроим ледник. Было бы мясо!

Ожила на костном бульоне худая и бледная Ангелина.

Простудилась Лиля.

Заболел Димка Сивицкий: на четвёртый день сытая жизнь не пошла ему впрок, стало крутить живот. Решили не откладывать разведку за реку, отправляться без него, втроём.

Хроники Евы Дашкевич. Мы ещё живы

Вчера Алина и Таня Гонисевская воевали за Пашу СтопнОгу.

Над Стопногой издеваются дружки Вована Краснокутского. Шло дежурство десятка Краснокутского, и я сказала Алине, что видела, как Пашу заставили валяться у них в ногах.

Он не может постоять за себя, потому что инвалид. Его левая нога и ступня немного вывернуты, и от этого он не может бегать, и ходит он неровно, сильно раскачиваясь. Пашка хороший человек, мне его жалко. Он терпеливо сносит все насмешки, но чтоб издеваться над Пашей – такое я не стерпела и, хоть Алина была занята, я рассказала ей и девочкам, что происходит на третьем этаже.

Алина отшвырнула ведро, которое отчищала от краски, и пошла из кабинета.

Таня Гонисевская закричала ей вслед:

– Куда вы одна? Это же ублюдки!

И позвала за собой девочек. Все, кроме Светы Конторович, оставили свои работы и пошли за Алиной и Таней.

Когда мы поднялись на этаж и заглянули в спальную комнату десятка Вована, на Пашку было больно смотреть.

– Все на работы! – крикнула Алина, трясясь от бешенства.

– Минуточку! – издевался Макс. – Это наше дежурство, Алина, как вас там, Анатольевна! Мы вас можем призвать к ответу. За нарушение полномочий!

– Я тебя уполномочу! – орала Алина. – Я тебе сейчас личный трибунал организую, Грек! Паша, выходи, я тебя забираю!

– Алина Анатольевна, – сказал мужественный Паша, – мы... это... разберёмся.

Пашу тоже колотило: от страха, или от унижения.

Тут вступило второе тяжёлое орудие: Таня.

– Паша, ты мне нужен! – громко заявила она и упёрла руки в бока, – корни измельчать некому!

– Девушки, по-мед-лен-нее! – сказал Вован Краснокутский, восседая, как падишах. – Ваш матриархат остался во-о-он там: за дверью и этажом ниже. Здесь мужская территория! Девочкам на неё заходить не советую, потому что я–то за себя ручаюсь, но мои парни по девочкам соскучились, как бы чего не вышло. Я, знаете ли, в некоторых случаях бессилен.

Его свора довольно заулюлукала.

Алина покорно вздохнула, словно успокаиваясь:

– Мы уйдём. Но только с Пашей. В последний раз прошу, перестаньте замечать Стопногу: он невидимка для вас, нет его, забудьте!

– Но он есть, – возразил Вован и зажал Пашкину голову подмышкой. – Ему здесь нравится.

– Тогда я скажу, что будет дальше. У меня лежит признание Павла, в котором он рассказывает обо всех издевательствах с вашей стороны, с указанием фамилий, времени и места. О свидетелях я позабочусь, как позаботилась о том, чтобы за это преступление наказывали. Или вы забыли наш Закон?

–Ты что-то писал, Нога?

Паша замотал было головой, но затих.

– И рука у тебя поднялась? – продолжал глумиться Краснокутский. – Я выверну тебе руку, как ногу, Паша! Две сразу выкручу на спину, и оставшуюся ножку тоже разверну – чтобы ты стал со всех сторон этот... симметричный! Коленками назад!

Алина с олимпийским спокойствием холодно продолжала:

– Пора предъявить совету Пашино заявление и, будь уверен, я сделаю это!

– Шантажистка! – крикнул Макс. – Нифига у неё нет!

Алина даже бровью не повела, а теперь я думаю, что она не слишком–то и рассчитывала на силу закона. У неё в запасе оказался другой хитрый ход. Она приказала Толяну Тегленкову:

– Анатолий! Выведи Пашу из вашей спальни!

Толян вдруг покраснел и пробурчал:

– Володя, на кой нам этот дрыщ... Давай, я его вытащу отсюда.

Краснокутский удивлённо глянул на Тегленкова. Он что–то подумал, потому что Толян смотрел на него немного виновато, но твёрдо, и глаза не опустил.

Вован спросил загадочно:

–Ты что?

А Толян хмыкнул ещё более загадочно:

– А что? Думаешь, ты один такой?

И оба покраснели.

И они отпустили Стопногу.

Остальные дружки Вована не вмешивались.

Таня Гонисевская подытожила:

– Если перестанете шпынять Пашу, обещаю вам, как и остальным, посильную медицинскую помощь.

– Ладно! – ответили ей неохотно. И долго обсуждали между собой и поругивались. Но для ребят Вована разборки – обычное дело.

Когда мы шли назад и вели за собой Пашку, сделав вид, что нам немедленно нужна его помощь, Таня спросила:

– Алина Анатольевна, как вы нашли в этой стае слабое звено? Почему вы решили, что Тегленков пойдёт против Краснокутского?

Алина не ответила, и зря. Потому что следующую загадку нам задала Света Конторович (ненавижу эту особу!)

Она послушала, как мы спасали Пашку Стопногу, усмехнулась и сказала, что всё проще простого. Алинка, мол, только на вид такая строгая, а на самом деле, наверное, Толянчика приласкала, вот он и боится портить с ней отношения.

– Дуры! – сказала нам Конторовичиха. – У вас в голове только грибы, корешки, и ваше шитьё. Знаете, как легко мужиками управлять?

Мне захотелось выбросить Светку головой вниз из окна в болото.

Ангелина вечером потихоньку подошла ко мне. Она заметила, что я рассердилась на Конторович. Ангелина разоткровенничалась:

– Не слушай Светку, она бешеная. На всех бросается и думает, что самая умная и опытная. А сама ничего не знает. Толя признался мне в любви. Он хочет, когда всё наладится, жениться на мне, но боится сказать ребятам и особенно Вовану.

Я спросила:

– Почему?

– У нас парней в четыре раза больше, чем девушек, и пока девушками руководит Алина, парни нас не трогают, их сдерживает круговая порука. И Алину они боятся: Алина глаза любому выцарапает, если сделают не по её слову. Толя думает, что меня отобьют, если он признается в своих намерениях, или ещё что придумают, турнир какой-нибудь, например, как в старину. Вован точно первым перейдёт ему дорогу – потому что он альфа-самец и наглый. И поэтому Толя договорился с Алиной, чтобы она меня для него хранила, если появится кто – чтобы он сразу был в курсе. Он старается угождать Алине и ссориться с ней не станет. Когда я болела (это Ангелина о своём истощении выразилась) Толя принёс для всех девочек, а на самом деле, мне, того жирного гуся, первого подстреленного гуся – помнишь?

После Ангелининых откровений я почувствовала, что мне нужно подумать над этой ситуацией. Что-то в ней есть такое... не совсем прозрачное...

Надо определиться и составить своё мнение насчёт парней, девушек, и Алининой роли в нашей жизни.

И про гуся Ангела зря сказала, потому что помню я этот первый удачный лов с новыми самострелами, когда каждому мужскому десятку досталось по два гуся, а девочкам – один, но самый крупный. Значит, Толян нашептал Ангеле, типа, это он гуся лично ей принёс.

Вот Лёшку я хорошо понимаю: он, не таясь, ухаживает за Таней Гонисевской, и если бы придумал, от чего её защитить, защитил бы без оглядки. И никто ему не указ. А Толян с его секретами... мутный. Все ребята рядом с Краснокутским мутные.

Вечером прочитали список ценностей, которые нужно спасать в первую очередь, если случится что-то непредвиденное. Это инструменты, рыболовные снасти, обувь, посуда. Особая ценность – коробка, за которую я ответственная. В ней Хроники нашей группы, тетрадь, в которую Пашка Стопнога и Таня записывают лечебные рецепты, и конверты. Сначала конверт был один, для заметок мастеров, которые должны расписывать, из чего мастерили самострелы для ловли птицы, камин и вентиляцию к нему, как именно острят ножи и заточки, заготавливают трут, ставят езы на рыбу в ручьях – в общем, всё, что может помочь выживанию. Изобретают и придумывают ребята из десятка Влада Карнадута и гимназисты. Елисей экспериментирует в кабинете физики. Слава Левант и Игорь Шабетник не любят вести записи и отнекиваются, но потом милостиво соглашаются продиктовать, что именно они делали. Лучше сразу обращаться к Владику Адамчику, – он доступнее. Но Адамчик тоже ленится сидеть над записями, предпочитает рассказывать, и кто-нибудь из девочек записывает за ним.

Вот как выглядят эти «советы бывалых»:

«К большой палке (любой, какую подберёте) привяжите длинную верёвку, чтобы потом за эту верёвку тащить палку из болота. К палке привяжите четыре тонкие, но крепкие короткие бечёвки, на их конец надёжно прикрепите кусочки пенопласта. Большую палку забрасываете в воду, ждёте, пока всё успокоится. Утка или гусь выплывут из камышей, заинтересуются и заглотнут пенопласт. Пока они будут биться на привязи, стреляйте в них короткими стрелками из рогатки или самострела, лучше сразу в голову. Потом вытянете птиц вместе с палкой, плававшей на воде. Утки могут сорваться, если не заглотнули наживку как следует, стреляйте быстро. (Придумали Влад Адамчик, Влад Карнадут, Жека Бизонич)»

Внизу приписано рукой Алины:

«В старину крестьяне держали прирученную выдру, она приносила охотнику подбитых уток из болота. Держать охотничью собаку крестьянину было не по статусу» (Алина Зборовская)

Но потом под видом деловых стали подбрасывать разные записки: стихи, рисунки и просто шедевральное «Девушки, как я вас лублю!», и в таком духе. Алина поручила мне сохранять всё, что несёт печать вдохновения. Так в коробке появились конверты «Стихи», «Посвящения», «Откровения» с разнокалиберными листочками.

Например:

«Когда мы были

молодыми

Друг друга так ценили мы

и так любили.

Ты младше на год,

а мне шестнадцать,

и каждый день

готов был я

в тебя влюбляться.

А помнишь тот дом,

мы с тобою вдвоём,

и я тебе вручаю

самый первый свой альбом.

За окном идёт дождь,

мы с тобою не спим,

и ты мне говоришь,

что я твой номер один».

Сашка гитарист говорит, это старая песня старой группы «Руки вверх». Как песня она звучит душевно, и ребята вечерами любят её напевать «под занавес», и уже после расходятся спать. Ангелина в свете камина рисует девушек ангелов – она с детства их рисует. Елисей увидел, стал собирать и хранить её рисунки в файлах, и теперь у него целый иконостас и, когда он читает проповеди, он сначала выкладывает из папки ангелов Анёлки и начинает словами Энштейна: «Был ли у Бога выбор, когда он создавал Вселенную»? А Ксюша не в первый раз шёпотом переспрашивает, как это понимать?

...Сегодня с утра Алина повторила, что там, где среди мха часто попадаются лужицы застойной воды, нужно остерегаться топких мест, и если на болоте растет пушица – трава, на которой после цветения остаются головки пуха; и если болото поросло кустарником, ивой, ольхой, елью или березой – оно тоже опасное. Странно. Я всю жизнь считала, что, если растут кусты, то это никак не топь. Но Таня Гонисевская подтвердила слова Алины.

И шансы выжить стремятся к нулю, так твердит Алина, если болото покрыто камышом и если по болоту плавает трава. «Да, травяной покров если плавает – то это топь», – кивнула Таня.

Мы идём в болота, собирать клюкву, поэтому Алина провела дополнительный инструктаж.

Глава I

БОЛОТО

Ночной заморозок подсушил склизкие тропки, разбегавшиеся от школы, и густо посеребрил ветки деревьев. За ночь разом опали последние листья с осин и редких берёз, ясеней, дубов. Сосны не шумели, не раскачивались; ветер стих.

Рыскуны ушли, как всегда, ранним утром, ещё в полной темноте. Пар валил изо рта ребят, пока они стояли у входа, в слабом свете караульного костерка. Рыскуны впервые видели звёзды над головой. Это было бы событием для Алины, собиравшейся сделать выводы по расположению звёзд, но не для ребят Краснокутского. Парни двинулись по лесной тропе на юг, радуясь, что идти под звёздным небом проще. Они не собирались возвращаться раньше завтрашнего вечера. За плечами каждый нёс мешок, сшитый из дерматина от спортивных матов, в мешке – скрученный гимнастический коврик из полипропилена, служивший отличной защитой от земляной сырости. Если дождь заставал охотников в походе, они несли раскрученные коврики на голове, накрыв ими плечи. Но промокали всё равно часто.

Рассвело раньше обычного; солнце, ещё не видимое за лесами, готовилось взойти в ясное небо. В спальнях все проснулись, почувствовав свет, крепнувший за окнами. Вид скованной морозцем земли никого не обрадовал. В их положении с наступлением морозной поры приходилось ждать лишь новых проблем.

Алина торопила всех на работу.

Охотники собрались за птицей. Стаю видели над болотом в западной стороне, куда давно протоптали тропинки. Алина распорядилась отложить все дела, оставила двух поварих и с ними Матвея и Ксюшу, готовить обед, остальных девушек повела собирать клюкву, пока ягоду не накрыл снег.

Через час солнце опять скрылось за плотными тучами. Ветер с запада нёс хорошо прогретый воздух. Ягодницы гуськом уходили по еле заметным тропкам в болото и на ходу стали расстёгивать тёплую одежду.

Таня, сгребавшая ягоды в ладонь, боковым зрением отметила четыре сухих, древесных, как ей показалось, ствола. Но возле неё не росли деревца, а единственный куст, зацепившийся за болотистую почву, находился у неё за спиной. Таня подняла голову, чтобы оценить странные деревья, и упёрлась взглядом в величественного лося, спокойно стоявшего по бабки в болоте в двух шагах от неё. Лось свысока взирал на Таню, посмевшую ползать по его территории.

Пашка Стопнога тоже не видел, когда и откуда к ним подошёл гигантский лось, да и болото укутал туман, сузив видимость до метров, но он наблюдал, как Таня медлено-медленно отстранилась назад, потеряла равновесие и провалилась одной ногой в болотную жижу, оставив на тропе корзину, полную клюквы.

Алина, собиравшая ягоды неподалёку, разогнула спину, услышав короткое: «Оох!», и следом – плеск.

Алина распрямила спину и сначала уставилась на рассыпавшиеся ягоды, густо и тревожно пламенеющие на траве. Клюква алела как кровь, как знак беды, и ягодная россыпь неряшливой стрелкой указывала направление на чью-то фигуру, осевшую низко.

Стопнога стоит на тропинке, значит, там – Таня, больше некому. Таня Гонисевская в болоте! Загрузла почти по пояс!

Алина торопливо расстегнула одежду на груди, пытаясь извлечь свисток, висевший у неё на шее на шнурке. Шнурок запутался в кистях платка, и Алина всё никак не могла достать свисток, и осторожно нащупывала ногами тропу, на ходу раздёргивала на себе одежду, а вокруг тропы колыхалась обманчиво-крепкая поверхность болота и от этого колыхания подрагивали на границе тумана слабые, жалкие деревца.

Таня старалась выбраться без посторонней помощи, но не решилась лечь плашмя грудью и лицом на грязный, неверный, прорванный весом её тела, болотный дёрн. Вместо этого она двинулась с места; она рассчитывала вылезти на сухую кочку, для этого нужно только дотянуться до куста и схватиться за ветки. Она вытянула ноги из липкой жижи и вздохнула с облегчением, а в следующий миг провалилась в болото по пояс, и ей стало не до спасительных веток. Она раскинула руки по поверхности болота, и, чувствуя, что медленно, но неуклонно погружается в холодную жижу, тихо запричитала. Она застряла в болоте спиной к тропе и не могла видеть Алину и Пашу, и боялась пошевелиться, чувствуя, как с каждым вздохом болото сильнее обхватывает её тело.

Алина кричала ей в спину: «Не дёргайся!», но этот крик ещё больше пугал. Таня, одинокая и потерянная, переживала смертный ужас.

Алина свирепо дула в свисток, повернувшись в сторону трёх этажей, махала рукой, подзывая к себе Пашку Стопногу с боковой тропки. Она понимала, что Паша не успеет привести людей на помощь, – ходил он размашисто, но не скоро, и гнать его в деревню бесполезно. Алина свистела, не переставая, пока Стопнога не прихромал к ней.

Алина всучила ему свисток и приказала дуть в него без передышки, а сама метнулась за полусгнившим, но достаточно крепким тонким осиновым комлем, лежавшим в болоте, упала плашмя и стала подталкивать осиновый ствол Тане, приговаривая: «Сейчас, сейчас! Я тебя вытащу!»

Стопногу повело в сторону, он оступился и провалился почти по колено. Алина, оглянувшись на беднягу, предупредила: «Не дёргайся! Двоих я точно не вытяну!»

Все силы Тани уходили на то, чтобы справиться с паническим страхом.

Топь засасывала её.

Алина слишком слабая, чтобы тянуть человека из болота. Бревно, которое она будто бы подсовывает в сторону Тани... как его обхватить? Алина наверняка полезет в болото, она отчаянная, но тогда топь засосёт их двоих... Холодный и вместе с тем прозрачно–ясный ужас подсказал неизбежное: «Нужно постараться утонуть прямо сейчас, пока Алина не сошла с тропы!» Обдумать всё это хватило мгновения, а затем что–то внутри Тани сломалось, и мир перестал существовать.

Алина, распластавшаяся на земле, толкала осиновый ствол, не решив ещё, как Таня сможет воспользоваться этой помощью: бревно, даже если бы его длины хватило, окажется у Танюшки за спиной....

Алина не видела, как на них наскочил Лёша, охотившийся на уток неподалёку. Она узнала его голос, обернулась, увидела, как Пашка Стопнога трясёт пальцем в сторону и от волнения задыхается больше, чем Лёха, примчавшийся на сигнал свистка. Взвинченная Алина, решившая, что скорее сгинет здесь сама, чем отдаст болоту единственную врачевательницу и умницу Гонисевскую, расслышала Лёшкин вопрос: «Кто?», – и сообразила, что Стопнога сейчас ответит: «Таня тонет!», – а Лёшка рванётся, не думая, в прорву, и тогда уж точно им всем тут конец...

Алина бросила:

– Лёха, ко мне!

Тугодум Лёха послушно подобрался к ней, ступая в следы на узкой тропинке.

Она сказала, стараясь, чтобы голос звучал спокойно:

– Таня похоже в отключке. Пока без сознания, она не дышит. Пока не дышит, её топь не засасывает. Ты понял?

Богатырь Лёшка кивнул, а лицо его задёргалось.

Алина растолковала:

– Подавать дерево бесполезно. Она не может взяться за ствол. Вытяни осину назад и переломи.

Лёша подтянул ствол и ударом ноги переломил гнилое дерево.

– Мости здесь. Становись на деревяшки. Если понадобится, ложись на них животом. Ты подтолкнёшь меня в болото, немедленно. Я схвачу Танюшку, скажу тебе, и ты начинай тянуть. Вытянешь?

Лёша закивал головой.

– Как толкать? – спросил он, не зная, как подступиться к Алине и глаз не сводя с Танюшки.

– До упора! – рявкнула Алина, обернувшая голову тонким шарфиком до самых глаз и закусывая шелковые концы шарфа.

– Зачем это делаешь? – успел спросить её Лёша, пугаясь странных манипуляций учительницы с полосой ткани.

– Чтобы не порвать лицо и не наесться грязи! Чем я тогда буду говорить? Булькать?

Алина приказала:

– Подай меня к ней!

Лёха толкнул её, распластавшуюся на обломке осинового бревна, в болото, не в состоянии представить, что из этого выйдет. Чавкнула жидкая грязь и всколыхнулись кочки под Алиной. Отфыркиваясь, она вытянула руки, с усилием продвинулась ещё вперёд, цепляясь за дёрн, впилась в Танюшкин воротник одной рукой, и в волосы на темени – другой рукой.

–Тащи нас!!! – услышал Лёха её рык сквозь зубы, развёл руками, не понимая, как именно тащить, и бестолково дёргаясь от волнения. Со своего места он не мог дотянуться до Алины. Паша Стопнога подсказал:

– За платок её подтяни!

Только сейчас Лёха заметил тёплый платок, который Алина привязала к подолу своей юбки, и этот платок стлался за ней по земле. Он потянул платок и Алину, Алина крепко вцепилась в Танюшку, от напряжения скуля при каждом рывке по-звериному, сквозь зубы. И вот уже Лёха крепко обхватил обе щиколотки Алины. И почувствовал, что теперь он – хозяин положения.

– Скорее! – командовала Алина, испытывая сильную боль в щиколотках («Однако, как же больно, когда за ноги схватили!»).

Лёха рывком вытянул двух девушек из болота и взглянул на дело рук своих. Широко раскрыл глаза, потом зажмурился, и ещё раз зыркнул. Алина извивалась, освобождая щиколотки из клещей лёхиных рук. Он сообразил, что уже не надо держать её за ноги, и разжал пальцы.

Алина, перемазанная болотной грязью с ног до головы, с лицом, забрызганным по самые брови, с перекрутившейся и задравшейся выше пояса юбкой, одёрнула одежду, наспех утёрлась рукавом и растирала щиколотки со следами Лёхиных лап, бурча под нос.

Смущённый Лёшка отвёл взгляд.

Он поднял и поставил на ноги Танюшку.

С одежды и волос Танюшки стекала болотная жижа, но лицо у неё не было испачкано, как у Алины, ведь её вытаскивали из болота лицом вверх. Но Лёха принялся зачем–то оттирать ладонью Танины щёки, а затем длинно впился губами в посиневшие губы несчастной жертвы болота.

Алина отвела взгляд. Пашка Стопнога дул в свисток и вряд ли осознавал, что делает, и зачем дует, если всё уже позади. Алина силой вырывала у него свисток, зажатый меж зубов. Стопнога коротко всхлипнул, словно очнувшись от наваждения, и потёр рот.

Алина приказала Лёхе тащить собранную клюкву и, ползая по тропинке, быстро сгребла перепачканную ягоду обратно в корзину.

Таня побрела домой. Её страх ещё не прошёл, сильный озноб бил тело, с одежды стекала болотная вода. Все шли в сгущавшемся и ощутимо тёплом тумане, а навстречу уже торопились девчонки-клюквенницы. Они спешили на затяжной Пашкин свист. Охая, хотели накинуть на мокрые Танюшкины плечи свои сухие платки, но Гонисевская остановила подруг:

– А смысл? Потерплю... – выдавила она через охрипшее горло, стуча зубами и опираясь на горячую и сильную руку Лёхи, тащившего корзину и добытую жирную гусыню.

–Хватит на сегодня, – просипела ей в тон Алина. – Возвращаемся.

Все с готовностью потянулись обратно, домой. Тем более, непонятный тёплый туман совсем скрыл болото, из которого поспешно возвращались охотники за перелётными гусями, успевшие добыть птицу.

Вечерело, когда Алина проходила мимо поварских костров. Вован остановил её. Кивнув в сторону висевшей на верёвке одежды, как будто нищие клоуны шапито устроили у них под навесом постирушку цветных лохмотьев, Краснокутский хохотнул:

– Моё почтение, миледи! Лёха офигел, когда увидел ваши роскошные красные панталоны в белые горохи!

Алина беззлобно процедила:

– Дурак. Не панталоны, а штоники танцующих мухоморчиков. Донашиваем всё, что ещё не пустили на ваши наряды, сир!

– Гы! – заржал Вован. – Так ниже пояса вы, Алин Анатольевна, Мухоморка! Ядовитая!

– Ну-ну, любишь ты меня, Краснокутский!

– Ага! – хохотнул Вован, покраснел и закашлялся, подавившись смехом.

Согнулся, откашливаясь, и повторил ей в спину:

–Быть тебе Мухоморкой, ведьма!

Книга первая. Глава 2

В кабинет труда вошли Влад Карнадут, Игорь Шабетник и Слава Левант. Они делали обход, разглядывая и оценивая общинное имущество в надежде обнаружить что-нибудь годное. За машинками работали Лилия и Ева. Слава услышал гладкий стрёкот работающих швейных машин с ножным приводом и пришёл в восторг:

- Ого! У нас есть привод и колесо! Да мы реально можем наладить механику! Не двадцатый век, но девятнадцатый я вам обещаю!

Лиля бросила втягивать резинку в своё шитьё, встала и отошла. Влад с Игорьком принялись рассматривать механизм ременного привода Лилиной машинки. Славке Леванту за их плечами места уже не осталось. Тогда Славка полез в машинку Евы. Неожиданно Ева стала колотить Славу по плечам и потребовала выпустить её. Славка затравленно отшатнулся, Ева выскользнула из-за швейной машинки и убежала, залившись слезами.

- Разберись! – посоветовал скупой на слова Карадут.

- А? - затравленно отозвался Слава.

- У Алины спроси, что не так, почему Ева плачет. Мы на женской территории.

Слава Левант поклялся Алине, мол, его интересовало исключительно колесо машины.

Алина объяснила:

- Ева сверхчувствительная к запахам. Она уверена, что и её запах все чуют, и расстраивается.

Славка поразился:

- Сложно-то как с вами!

- А ты думал?

- Мне начинать биться в истерике, что у меня подмышки пахнут?

- Как хочешь, - хмыкнула Алина.

- Скажу Понятовскому, чтобы Еву брал на охоту, чего такому нюху зря пропадать.

- Скажи. Получишь в ухо - не жалуйся, и к Тане Гонисевской за помощью не ходи. Вы задумали разобрать машинку?

- Конечно! – как само собой разумеющееся сказал Слава, размечтавшийся подетально изучить механизм и приспособить для других задач.

- Не получите! – отрезала Алина.

-У вас их девять! Что опять не так?

- У нас их десять. Есть ещё старая, с ручным колесом. И это приданое девушек. Машинки не дам, слишком ценные. Тренируйтесь на кошках.

Кошек в племени не было, но поговорка осталась.

Вопрос со швейными машинами отложили из-за других событий.

Хроники Евы Дашкевич. Преступление и наказание, и другие неожиданности

Света Конторович и Максим устроили оргию. Света украла шесть драгоценных картофелин, о которых знали только девочки, и которые мы берегли до весны, чтобы посадить в землю. Теперь у нас осталось всего двадцать клубней. Света была дежурной поварихой, и они с Максом втихаря сварили картошку в общем супе в капроновой сетке, а потом втихаря достали и съели. Всех возмутило это воровство, мы очень разозлились! Картошки все хотели! Лиля Цыбульская даже плакала: ей доверили хранение всех семян из кабинета биологии, и Лилька представляла, как шесть картофелин после нескольких сезонов превращаются в целую грядку картошки, а потом в поле картошки. Сказать бы кому, что люди будут так убиваться из–за посевного материала…

Комендант Денис Понятовский с присяжными вынесли ворам приговор. Макса поставили вне очереди на лов рыбы, а Свету наказали неделей ночёвок в карцере, в кабинете информатики. Света разбушевалась, пела песни и орала. Когда к ней пришли стражники, чтобы призвать к порядку, она уже сообразила, что проведёт ночь одна в полной темноте, а ещё ей забыли выделить самодельное одеяло. Она начала плакать и жаловалась, что с ней поступили слишком жестоко. Дима Сивицкий в ту ночь заступил на стражу, он отправил к ней Елика, чтобы Елик просветил Свету, познакомил её с христианскими заповедями и Евавил на путь истинный. И если она сделает правильные выводы, то Елик оставит Светке одеяло.

Потом, перед самым отбоем, после обычного вечернего совещания десятников, вернулась Алина. Она то улыбалась, то хмурилась. В конце концов, рассмеялась, и рассказала мне и Тане Гонисевской, что Елик принялся выступать и Евавлять Светку, а она обнажила перед ним груди, с умильным видом предложила потрогать, соблазнила премудрого Елика и лишила девственности прямо в тюрьме. Бедный Елик не успел опомниться, Светка выскочила наружу, закрыла замок на решетке и сама же всё рассказала десятникам – деваться-то ей некуда.

Алина отсмеялась и сказала:

– Вы по любому должны быть в курсе. Ты, Ева, пишешь летопись нашего народа, и должна знать, а Тане придётся принимать роды у этой потаскушки. Чую, она скоро принесёт нам в подоле. Но больше – никому ни слова.

В середине ночи страшно заорала в карцере Света. Стражи выругались и не сразу пошли к ней. Но она кричала про пожар, и пришлось ребятам подняться на этаж, и посмотреть в западные окна. Никакого огня на горизонте они не увидели, и стаю летящих на школу чудовищ тоже. В спальнях многие проснулись, пришли к карцеру послушать истерику Светки. Не из сочувствия, на неё ещё злились, но просто потому, что спать мешала. Света немного поартачилась, доказывая, что видела пожар собственными глазами, потом затихла.

В школе не было десятка Влада Боксёра, он с ребятами ушёл в заводи, где задержались с отлётом стаи гусей, и наши добытчики рассчитывали на хорошую охоту. А Вован Краснокутский с командой на пару дней направился в разведку вдоль реки. Краснокутский в своё отсутствие доверяет щенка только Владу и Жеке, и поэтому рано утром, в темноте, Жека вынес Зуба в лес. После Светкиного ночного переполоха дежурные дремали, сидя с открытыми глазами, и ничего не видели. А Жека не столько видел, сколько почувствовал: что-то сорвалось со стены школы и вдруг полетело, взмыло вверх и уже сверху спикировало на Зубика. Жека не растерялся и бросил шапку, он метил в это существо с перепонками вместо крыльев. Чудовище подхватило когтями его шапку и улетело. Жека теперь готовится с парой ребят искать шапку и это чудовище. Мы могли потерять Зубика. Мы можем пострадать, если в здешнем краю водятся неизвестные твари. Утром Слава Левант смотрел на флюгеры за окном, и заметил странное: флюгер с западной стороны в кабинете биологии расплавился. Пропеллер был вырезан из негодной пластиковой бутылки и выглядел так, словно его подогрели над пламенем. Но с других сторон школы ничего подобного не наблюдалось, вертушки не пострадали.

Карнадут вернулся с болот и выходил с ребятами на крышу. На всякий случай он надел каску и поднялся первым. На крыше оказалось пусто, Карнадут нашёл на рубероиде лишь несколько опалённых странных с виду чёрных перьев. Они валялись под парапетом крыши как раз с северной стороны, с той, где у нас в лесу навесы над кухонными кострами, верёвки с бельём, и где гулял Зуб, чуть не ставший добычей неизвестного птеродактиля.

А потом сделалось жарко.

Глава II

ТЕПЛОВОЙ СЛЕД

Туман сгустился, такой плотный, что в нескольких шагах стала неразличима школьная стена. Болото курило тяжёлыми испарениями и с каждым часом становилось заметно теплее. Колония оказалась не готова к таким испытаниям. Неожиданное тепло могло испортить грибы и ягоды, которые старательно запасали. Наружный термометр на западном окне стал показывать плюс двадцать два градуса. Из-за высокой влажности с трудом разгорелись костры.

На срочном совещании решили открыть окна: прогреть и проветрить школу. Комендант Денис Понятовский выставил наблюдательный пост на крыше. Алина потребовала подавать звуковой сигнал охотникам, чтобы не заблудились в тумане. Оставалось найти подходящий для шумовых эффектов инструмент. Иванка пробежалась глазами по общему списку вещей, полезность которых пока была не ясна, и потому их не раздали десятникам и хранили отдельно, как общинное добро. Вскоре она принесла наблюдателям на крышу медную тарелку от ударников на подставке и железный прут.

Вдруг заволновался Зуб, которого впервые привязали к батарее у входа. Из тумана полетели первые птеродактили. Сначала маленькие, не больше вороны. Многие из них падали на землю и на крышу. Они обгорели, и с запада, откуда прилетели эти несчастные существа, уже ощутимо несло дымом, гарью, серой. Туман в той стороне окрасился в ржавый цвет. На западной лестнице стало заметно теплее, с этой стороны даже разогрелась стена. Слава Левант высказал предположение, что странный тепловой коридор очень узкий и длинный, скорее всего, десятки километров, и как раз на его пути оказалась школа. Обнаружили тепловой след на крыше: полоса разогретого удушливого и пыльного воздуха имела в ширину четыре–пять метров, не больше, словно на западе в их сторону дул по невидимой трубе колоссальный горячий фен.

– Меня настораживает чёткий геометризм здешних событий! – буркнула Алина на собрании десятников, озабоченных тем, как сохранить продукты.

Но скоро эта проблема отпала сама собой. Тепло держалось только в загадочной полосе, температура в лесу и на болоте снова вернулась в норму, то есть, упала до плюс пяти градусов. В школе пришлось отказаться от идеи проветривания и окна закрыли, потому что вместе с теплом прибыли крупные комары и насекомые странного вида.

Работы остановились. Решили не отходить от школы, мало ли какие сюрпризы таило их новое положение.

Дежурные у костров раньше времени позвали всех на обед, и оказались правы. Взвар из брусничных листьев и ягод ещё кипел, но уху почти прикончили, когда дозорный на крыше крикнул: «Берегись! Небо!!!» и заполошно заколотил в медную тарелку. В густом от тумана воздухе нечто размером с летающую лошадь с карканьем пронеслось над верхушками сосен.

Комендант Денис Понятовский бросил тарелку с недоеденной ухой и скомандовал всем немедленно убираться под защиту стен. «Посуду не прибирать! В школу, живо! Димон, пересчитай людей!» – распоряжался комендант в спину убегавшим парням. Когда все убрались в школу, Дима Сивицкий в коридоре привычно провёл перекличку. Понятовский с тремя ребятами оставались снаружи и видели, как за соснами на землю тяжело упал крупный птеродактиль, а вокруг его ног расслабила кольцо-захват гигантская сколопендра, прибывшая на летающем ящере против его воли. Птеродактиль болезненно вскрикивал, неуклюже переступал, как будто земля обжигала ему ноги, и пытался клюнуть сколопендру. Но она сбежала, продемонстрировав в деле волнообразное движение сильного тела с бахромой отростков – ложных ног по краям. Сколопендра устремилась прямо в костровую яму, где тлели угли под вёдрами с отваром земляничных листьев и брусники, такого местного чая.

Слава, следя за сколопендрой, прошептал:

– Почувствовала тепло!

Что-то происходило на крыше, затем стало тихо, а через мгновение разом закричали все. Любопытные бросились в школу и плотно захлопнули окно в кабинете английского, служившего входом. Наблюдатели убрались с крыши, увидев, как большая сколопендра в окружении мелких тварей легко взбежала по стене наверх как раз в полосе тёплого воздушного коридора. Похоже, она осталась на крыше. О том, чтобы выйти наружу, нечего было и думать: вокруг школы земля шевелилась от сотен плоских сколопендр, кишевших там, ползавших по стенам и по окнам школы. Пытались изучить этих тварей и добыли несколько экземпляров: маленькие сколопендры не убегали от человека, наоборот, бежали навстречу своей смерти. Теперь, когда колония оказалась в осаде, гора сохнущего хвороста в спортивном зале, небольшие закрома с зимними припасами и какой-никакой запас воды для питья оказались очень кстати.

И пришла тревожная ночь.

Света возмущалась, не соглашаясь ночевать одна в карцере, но суровый Денис Понятовский и дежурные стражники силой отвели её туда. Денис сказал Свете:

– Зови, если что-то заметишь. Но без истерик. Поняла?

Света картинно бросилась красивой грудью на решётку двери, но Денис – не трепетный Елик, и остался нечувствителен к её выходкам. Брезгливо пригрозил:

– Мадам Конторович, в мою вахту поблажек не жди. Красть и жрать втихаря не позволю никому. С Елисеем разберись до возвращения Вована. Поняла?

– Лысый! – обозвала Света Дениса. – Я не просила, чтобы меня шпилили к этому Краснокутскому!

Она грязно ругнулась.

– Или ты перестанешь ссорить парней, или поговорим с тобой по-другому! – нахмурился комендант.

– Ой, что ты мне сделаешь? – фыркнула Конторович, кривляясь.

– Я вытолкаю тебя вон, на съедение сколопендрам! – пригрозила проходившая мимо Алина.

Света визгливо понесла на Алину всякое. Понятовский ушёл, но Алина задержалась под дверью, вглядывалась внутрь класса и говорила:

– Ты возьмёшься за ум и будешь вести себя прилично! Не прикидывайся дурочкой, ты прекрасно знаешь, чего делать нельзя! Уймись, Светлана! Ты играешь с парнями, это добром не кончится!

Света огрызалась в ответ.

Алина смотрела мимо неё, зло сощурив глаза и, скривив рот, продолжала воспитывать, одновременно решительно дёргая навесной замок в намерении открыть его и распахнуть дверь.

– Ядовитая Мухоморка! – визжала Света, топая ногами и закрывая уши ладонями.

И тут Алина ворвалась в карцер, сильным рывком выдернула Свету из кабинета и с грохотом захлопнула решётку двери.

– Ооой! – услышала Конторович её болезненный выдох. Конторович была уверена, что бешеная Зборовская, возомнившая о себе неизвестно что, намерена её бить. Она подняла глаза на Алину, и только сейчас увидела бросившуюся на решётку страшную сколопендру в рост человека, и распахнувшееся настежь окно в карцере, от которого потянуло сквозняком так сильно, что у Светы выбившиеся пряди волос упали на лицо. Увидела шипящую от боли Алину, державшую решётку, открывающуюся внутрь класса. Алина приказала:

– Кричи, Света! Зови ребят!

Конторович помчалась по лестнице вниз, вереща на ходу.

Димка и Юрик успели вовремя: Алина уже готова была выпустить из рук решётку, которую удерживала обожжёнными руками, и на её пальцах вспухали пузыри химического ожога. Дима ловко вставил дужку замка в ушки, и тоже подул на пальцы, хоть лишь мгновение контактировал с ядовитой бахромой сколопендры. Юрик шпагой-вертелом брезгливо ткнул сколопендру. Тварь перетекла подальше от входа и замерла, слегка подрагивая бахромой, а потом сбежала в открытое окно, бесшумно перевалилась через подоконник и исчезла.

Свету отправили за врачами: за Пашкой Стопногой и за Таней. Кто из них ещё не спит, пусть подумает, чем лечить Алинины руки.

Сивицкий спросил:

– Это наша крези Конторович открыла окно?

Алина, укачивая руки, вертелась на месте и шипела от сильной боли. Она предположила:

– У Конторович не было ключа от окна. Скорее всего, окно и не закрывали со времён отсидки Краснокутского, просто прикрыли. А ведь я сколько раз просила: проверяйте окна! – раздражённо добавила она. Чувствовалось, что у неё накипело.

Она подула на руки и продолжала:

– Тварь пробежала по стеклу, потом вернулась и разложила бахрому ног точно по краям рамы. Она исследовала окно! Я это видела! Сколопендра почувствовала тепло из щелей, надавила, а не закрытая рама, естественно, распахнулась – заходите!

Сивицкий покрутил головой:

– Здоровая была тварь!

Алина добавила:

– Они идут на источник тепла. Дима, прошу, снова проверьте все окна.

Света Конторович прошептала:

– Ты специально ругала меня, чтобы я не перепугалась до смерти и не наделала глупостей, да?

– Да уж, тебе лучше не видеть тварь – мерзкое зрелище, после такого точно спать не будешь. Я думала, она просто уползёт, и всё. Их тут сотни бегают по стенам. Я не ожидала, что эта ядовитая дрянь найдёт дорогу внутрь.

– И ты оставишь меня одну? – взмолилась Света.

– Чтобы отменить наказание, нужно собрать десятников. Будь взрослой, в конце концов. Пойми, мы не тусуемся здесь, мы выживаем, и каждый обязан соблюдать законы, это важно для общей безопасности. Давай переведу тебя в бывшую костюмерную. Тогда согласие Совета не понадобится.

Конторович с готовностью согласилась.

У Алины распухли и болели пальцы, обожжённые ядом сколопендры, такими пальцами ключ в руки не возьмёшь. Она попросила дежурного девятиклассника закрыть Конторович во внутренней узкой комнате без окон. Но от Светы жди чего угодно, и ей пришлось проводить стражника и заключённую, и забрать ключ от костюмерной. И только после этого Алина пошла в кабинет биологии в сопровождении доморощенных врачей, ломавших голову, чем облегчить ей боль.

Хроники Евы Дашкевич. Алина даёт всем характеристику

Алина позвала меня, и мы полночи просидели у костра дежурных, потому что Алине было плохо после ожогов сколопендры, и не спалось от боли в руках. Но я подозреваю, мнительная Алина ещё и проверяла дежурных, делала два дела сразу. Дежурные в её присутствии не смели дремать и потянулись проверять этажи, наблюдать за окнами и за кострами на лестнице. А Алина попросила меня записать под диктовку её размышления. Сказала, что ей совершенно некогда, что она забросила свои записи.

Итак, пишу со слов Алины.

«К Тане приклеился Паша Стопнога и помогает ей. Увечная нога ограничивает Пашу, но он мужественно справляется со своим увечьем, и в делах, требующих терпения, он незаменим. Лёша сначала приглядывался к Стопноге, потом решил, что так даже лучше: пока он, Лёха, на охоте, его Танюшка под присмотром. Стопногу в число соперников Лёша никогда не вносил. Таня доверила безотказному Пашке измельчение корней и древесной коры впрок, приготовление отваров, кипячение питьевой воды, и ведёт себя с ним как владычица морская, гоняя увечного парня по своим врачебным делам. (На этом месте я задумалась. Но вспомнила отношения Тани и Стопноги, подумала, и согласилась с Алиной). Однако Таня Гонисевская покровительствует Стопноге, и нападки на Пашу и издевательства со стороны Вована и его дружков прекратились».

– Меня это устраивает – сказала мне Алина. – Не пиши это. Я наблюдаю, как сама собой происходит перегруппировка в коллективе, и вокруг кого собираются ребята.

Дальше я по просьбе Алины записала характеристику каждого десятка во главе с десятником. Правильных десятков у нас нет, везде на несколько человек больше. Потому что в школе кто–то остаётся по разным причинам и для разных срочных работ, и на охоту уходят с десятником не больше десяти человек.

Получился список из нескольких пунктов:

1. Владислав Карнадут (Боксёр). У него лёгкая на подъём и немного таинственная команда бродяг, между собой разговаривают мало, поэтому невозможно догадаться, что они решают и планируют. Сдружились с первых дней, и с тех пор никто не добавился в группу Боксёра. Когда находится в отлучке, Влад оставляет одного из своей команды на трёх этажах. Это попеременно или Жека Бизонич, или Адамчик, или кто-то из приболевших ребят.

2. Владимир Краснокутский, (Большой Вован). Его ребята – ловкие добытчики, но обжоры, горлопаны и драчуны. Он с ними справляется, в ход идут кулаки и матерщина. Эта группа – источник кличек для всех и злых шуток, самый конфликтный десяток. Его люди всегда начеку и следят друг за другом. Вован не доверяет никому по отдельности, но доверяет всей своре (Алина попросила зачеркнуть последнее слово, я зачеркнула и переписала вместо «всей своре» «всей команде»).

3. Комендант Денис Понятовский. Кличка «Лысый». После вступления в должность Понятовского зовут «Голова». (Я записала и напряглась, мне было бы неприятно услышать что-то плохое о Денисе. Но Алина, перед тем, как диктовать свою характеристику, произнесла: «Хороший парень», и я расслабилась, и спокойно записала всё, что она сказала). «У Дениса самая многочисленная и разношерстная группа. К нему, как официальному лицу, обращаются все, к нему и привыкли быстрее. После блужданий и поиска свободной ниши Елисей тоже переметнулся к Понятовскому – поближе к власти. В комендантском десятке на самом деле не десять, а семнадцать человек, но из этих семнадцати шесть – девятиклассники, плюс хромоногий Стопнога, не годный для охоты и разведки. Понятовский мудро разделил свою группу на два звена. Старшим над «зелёными» поставил не Елисея, (а Елик очень рассчитывал получить людей в подчинение), и не Игоря. Игорь неплохой парень, но всё время оглядывался бы на Дениса, которого уважает. Денис выбрал себе в помощники Сивицкого Диму по кличке Брови, девятиклассника, ещё не окрепшего, но самостоятельного и деловитого паренька. Елисей остался сам по себе, он присвоил право выступать на собраниях с разными притчами и мудрыми сентенциями, которые он придумывает на ходу. Я улыбаюсь...», – да, так и пиши, сказала Алина, и я записала, – «...в Елике я не ошиблась». Потом мы помолчали, потому что вернулись дежурные, они завершили обход. Тогда по этажам отправились мы с Алиной, присели на ступеньках у костра на лестнице и закончили диктовку.

4. Девять девушек плюс два восьмилетних ребёнка: Ксения и Матвей. Старшая группы педагог Алина Анатольевна Зборовская. Клички: Циркулиха, Фараониха, Мухоморка. В своём племени на положении деревенской ведьмы. Ни в чём не ограничивают, но скорее боятся, чем любят».

– Точка. Пошли спать! – подытожила Алина.

Я глянула на неё. Странно, я никогда не думала об Алине как о ведьме, но что–то есть в её словах... такое... правдивое.

Вслух я сказала:

–Вы не ведьма, вы просто авторитетная. На самом деле, вы смелая и переживаете за всех.

Глава III

НАШЕСТВИЕ

Пришла холодная ночь и теплолюбивые сколопендры впали в спячку. Дежурные наблюдали через окна, как сколопендры отваливались от стены и падали вниз. Алина всю ночь промучилась с руками: опухоль спадала медленно, поднялась температура, её подташнивало. Но к утру всё прошло, хоть кожа на пальцах оставалась слегка натянутой и болезненной.

Тепловой след с запада стал слабеть, температура в нём упала до плюс шестнадцати. Ночью снова был заморозок, и сколопендры умерли на холодной земле.

В коридоре на западной стороне школы угрожающе трещали рамы. Слава предположил, что коробится дерево на границе теплового следа: слишком большая разница температур, может перекосить рамы. И это произошло. Сначала на нижнем этаже, потом на верхнем. Со звоном посыпалось стекло окна в коридоре на втором, а затем и на четвёртом этаже.

В это время мужская часть племени работала в лесу, приканчивая окоченевших тварей, так как было не ясно, оживут ли сколопендры после ночного заморозка? Денис размышлял, как проверить, съедобное ли мясо у этих существ? Но водянистая плоть быстро теряла свежий вид, превращаясь в студень, и пробовать это отвратительное на вид желе не решились. Разделывая сколопендр, задумали сохранить прочные, лёгкие и гибкие спинные пластины самых крупных особей. Отделялись пластины легко, но работа грозила растянуться надолго – погибших сколопендр было много.

Новая тварь, ещё более крупная, чем прежние, ворвалась через разбитые западные окна. Ребята, занятые разделкой сколопендр под северо-восточной стеной, узнали об этом, когда опять услышали крики и визг. Они похватали ножи и заточенные арматурные прутья, служившие и гарпунами, и шпагами, и помчались на голоса.

...Алина была в музее, из которого видны окна западного коридора, но она не смотрела на окна. Она рассматривала вместительный чугунок, и соображала, реально ли заделать небольшую дырку в такой нужной посудине...

Большая сколопендра стремительно сбежала по стене с крыши, втекла в разбитое окно в коридор, и под дверью кабинета отчаянно завизжали. Алина похолодела: она узнала голос Ксюши и рванулась на крик.

– Мама!!! – взвизгнула девочка. – Мамочка!!!

Крик прервался, Ксюша всхрапнула и замолкла.

Алина с музейным ухватом, подвернувшимся под руку, бросилась на помощь Ксюше, крича:

– Ксюшечка, девочка моя! Я бегу!

Гибкая и плоская тварь, вибрируя, перетекала по телу девочки. Сколопендра обследовала свою жертву, обвиваясь вокруг Ксюши, перехватывая её своими кольцами так и этак и всё теснее сжимая захват. Сколопендру интересовала голова жертвы, самая тёплая часть, и Алина ужаснулась, помня боль ожогов на руках. Она подскочила к Ксюше, обмякшей, и с головой, словно обмотанной огромным махровым тюрбаном. Одно мгновение Алине было видно, как тварь пытается многоногой бахромой разомкнуть губы ребёнка, выделив рот как особый источник тепла.

Алина с разбегу боднула тварь ухватом, чувствительно, но неудачно: железные гнутые рога ухвата скользнули по чудовищной спине, заходившей волнами, не причинив твари вреда. От удара сколопендра лишь отлетела в угол коридора вместе со своей жертвой. Алина, лучше всех понимая, какая сильная боль терзает Ксюшу, уронила своё оружие, сорвала с себя шарф, пиджак и рубашку и осталась в юбке и в коротком обтягивающем топе. Она подскочила к твари, широко раскинув руки и почти касаясь грудью панциря сколопендры. Сколопендра почувствовала тепло голого тела – гораздо больше и теплее, чем добыча, вокруг которой обвилась. Тварь расслабила хватку, и Ксюша свалилась без чувств. Её лицо раздулось и было тёмно-багрового цвета. И такие же кисти рук.

Верный Паша Стопнога бросился на пол, игнорируя соседство со сколопендрой, и волоком потянул Ксюшу в другой конец коридора, схватив её подмышки. Алина изловчилась и снова пригвоздила ухватом сколопендру к стене. Ей было не по силам удержать тварь, но Денис, Влад Карнадут и Елисей подоспели, воткнули в прижатую к стене сколопендру три заточенных арматурных прута, вогнав их по деревянные рукоятки и ворочая металлом в теле ядовитого существа.

Понятовский приказал Елисею, который оказался ближе к голове сколопендры:

– Елик, режь!

Елик брезгливо, но сноровисто, надрезал плоть сколопендры в области шеи, глубоко вогнав нож под пластинки. Белёсый мерзкий студень вытек ему на руку.

В другом конце коридора над Ксюшей склонились Паша Стопнога и Таня Гонисевская.

Алина подскочила к ним. И все впервые наблюдали, как паникует Зборовская:

– Умирает! Девочка наша умирает! Она впервые обожглась, это шок! Если бы раньше у неё был контакт кожи с ядом ... как у меня – вчера...

Таня, у которой от волнения дрожали руки, делала Ксюше искусственное дыхание. Пашка осторожно давил на грудину девочки. Ева Дашкевич промокала несчастной лицо и тихо выла от волнения.

Матвей сильно шмыгнул носом и сказал:

– Ксюша не в первый раз...

– Что? – переспросила Алина, глянув на Матвея.

– Обожглась. Не в первый раз... Я вчера пошутил, я гонялся за Ксюшей с маленькой живой сколопендрой и нечаянно задел её. Вот тут. – Матвей показал на свой затылок.

Алина простонала:

– Наказать тебя надо! Ей болело?

– Да! У неё сразу вспухла полоска на шее, она заплакала и убежала. Убейте меня! – он спрятал мокрое лицо, уткнувшись в живот Карнадута, возвышавшегося над всеми, сидевшими на коленях перед Ксюшей.

– Может, вчерашняя прививка её спасёт, – предположила Ева. Алина закусила губу и кивнула.

Ксюша очнулась и мучительно трепыхалась: у неё опух нос, губы и слизистые ткани во рту, и воздух не проходил в лёгкие.

– Вставьте ей трубку! – посоветовала тихая, незаметная Лиля с бесцветным голосом.

– А где взять? – горько произнесла Гонисевская и снизу вверх заглянула Лильке в лицо. Лиля протянула «музыку ветра», украшение, которое сорвала со стены в кабинете труда. Карнадут подхватил подвеску, молниеносно разрезал верёвки, скреплявшие бамбуковые трубочки. Алина поспешно облизала конец трубки, и через распухшие слизистые рта и горла Тане Гонисевской удалось вставить Ксюше полый бамбуковый стержень. Это спасло её от удушья, судороги прекратились. Багровые пятна, особенно насыщенные вокруг рта и носа несчастной девочки, стали менять цвет на красный. Алина глянула на следы ядовитых прикосновений сколопендры у себя на животе: полосы на участках голой кожи из багровых быстро превращались в красные. Болело и жгло не так, как вчера, когда впервые сколопендра прошлась ядовитой бахромой по её рукам.

Паша Стопнога заметил:

– Возможно, Матвей со своей сколопендрой как раз Ксюшу спас.

Алину начала бить дрожь. Без одежды было холодно, а она почувствовала это только сейчас. Но не холод заботил Алину. Она пристально взглянула на Лилию Цыбульскую, думая о том, что эту девушку природа обошла голосом, совсем обошла, кричать она не может. И сказала:

– Лиля, пора учиться громко звать на помощь. Громко, понимаешь? Я боюсь, что не услышу тебя, если случится что-то неожиданное. Вот тебе мой свисток. Носи, не снимай.

Секунду все обдумывали Алинины слова.

Потом у девочек повлажнели глаза. Матвей первый, а за ним все остальные обняли Алину и обнялись друг с другом, сделав тесный круг.

Хроники Евы Дашкевич. Таня, Света и другие

Алина, Влад Карнадут и Жека Бизонич переправились за Большую реку. Их провожали ребята девятиклассники и проследили, как они переплыли в резиновой лодке и высадились на другом берегу далеко вниз по течению, Алина помахала рукой и они ушли в рассветный туман.

Щенок Зуб впервые залаял, когда увидел, как дрались из–за кроссовок старшие ребята с девятиклассниками. Все так удивились, что перестали драться и окружили нашего Зубика. Карнадут там накостылял кое-кому по-боксёрски, восстановил порядок, и теперь за грабёж чужих вещей племя будет наказывать по закону, и строго.

Света стала совсем несносная. Она завидует Тане Гонисевской, которую уважают все парни, и называет её не по имени, а как они зовут её за глаза – Большая Польза. Таня лечит царапины и порезы, даёт пить меловую болтушку тем, у кого сводит по ночам икроножные мышцы, делает примочки на обветревшие глаза и смазывает цыпки на руках. Она не отказывается вытягивать занозы и всегда готова осмотреть голову: не засел ли у охотника там клещ. Клещей мы здесь не замечали, но многие парни просят осмотреть голову и шею, Таня вздыхает и перебирает им волосы. Таня провела первую операцию: пришила Игорю надорванную мочку уха. Она собирает травы, вычитывает в кабинете биологии всё о целебных свойствах растений и варит настои, когда её очередь дежурить по школе. До полуночи, не меньше, горит костёр, и Таня в опустевших вёдрах из-под ухи запаривает дубовую кору, зверобой, корни аира, горец птичий и другое, и потом, когда её зелья остынут, она переливает их в пластиковые бутылки и предлагает всем, объясняя, что от чего помогает, и рекламируя пользу своих отваров. Ксюша стала помощницей Тани. Таня велит Ксюше всегда держаться рядом с ней и не верить словам взрослых мальчиков – воспитывает так. Ксюша тоже собирает травы и делает примочки. И тоже, когда наливает в чашку питьё, говорит про пользу для здоровья, подражая своей любимой Тане. Естественно, Ксюшу стали звать Мелкая Польза. Но доверяют ей, показывают ссадины, и Ксюша уже сама решает: натереть больное место рубленым подорожником, или потратить драгоценную каплю спирта?

Теперь ясно, что Света гуляет с разными парнями. Они обзывают её неприличным словом. Вован непонятно куда глядит. Как будто ему без разницы. А Свету это злит.

Когда Алина ушла за реку, Света увязалась с рыболовами в лес, на восточную тропу. В то утро уходила команда ребят шестой школы. Им не нужна была Света, но она побежала за ними, хохоча. Стыдно за неё. Вечером Света вернулась в бешенстве. Оказывается, парни привязали её к сосне, и отвязали только на обратном пути. Она простояла там несколько часов. Потом попыталась украсть водку – Танино главное лекарство. Вот тогда Таня не выдержала, и послала нашего мужичка Матвея с жалобой к Вовану. Вован пришёл, вытолкал Свету за дверь и побил в тёмном коридоре. Так сказали. Хоть я плохо представляю, куда, в какие места бьют девушку? И как можно было выжить после кулаков Вована? Может, всё-таки он её не слишком...

Света вернулась живая, на своих ногах, упала в угол и разрыдалась. Она кричала, что беременная уже третий месяц, и колотила кулаками по полу. Мы с девочками онемели от такой новости. Таня что–то шепнула Ксюше, Ксюша подошла к Свете и принялась сюсюкать, что будет очень рада её ребёночку, и будет ждать его с нетерпением. Тогда Света истерично рассмеялась, уселась, вытерла слёзы, сказала: «Ладно, Мелкая Польза! Будешь выколачивать пелёнки!» Мы с девочками переглянулись и стали заговаривать зубы несчастной Светке, приказали ей не экстремальничать, беречь себя и ребёнка. Она, оказывается, хотела от него избавиться, да не додумалась, как. Надеялась, что само собой рассосётся. Она просила ничего не говорить Вовану.

Дневник Алины. Поход за Большую реку

Лес непроходимый. Опасаемся встретить в буреломах медведицу с медвежатами. Пятнадцать километров от реки – это если по прямой. Мы петляли и с трудом преодолели их за десять часов, и пора готовиться к ночёвке в чаще. Компас показывал, что мы двигались в правильном направлении, но лагеря не нашли. Мечта моя таяла. Возвращаться назад ни с чем страшно. Перед глазами стояли закопченные лестничные площадки, разбитый класс, в котором бушевал олень, покорёженные стулья, разорённые кабинеты, вещи из которых перекочевали в руки десятников, отвечающих за это добро пока что не головой... Но кто знает, может, когда всё износится и придёт в негодность, дойдёт и до этого? Наше выживание теперь зависит от самых ничтожных мелочей, и потерянная иголка в такой ситуации может оказаться невосполнимой утратой...

Влад Карнадут вдруг остановился и показал рукой вперёд. Он первый разглядел высокую ограду за осинником. Территория лагеря вписалась в дикий лес так плотно, что старое дерево, попавшее под «лезвие времени» было разрезано в продольном направлении, сверху вниз, и в нашем «сегодня» осталась половина ствола, и ствол этот подсыхал, листья на нём пожелтели раньше, чем на других деревьях, и уже опали. Заросли вплотную примыкали к ограде. Жилых корпусов мы не видели. Мы вообще ничего не видели, кроме фрагмента забора: высокий бетонный бордюр, обложенный тёмно-розовой отделочной плиткой, и строй железных прутьев двухметровой высоты, объединённых сваркой с двойными дугами-поперечинами. Удивительно, как Карнадуту удалось разглядеть эту ограду в непроходимой чаще? Мы бы кинулись к ограде немедленно, но глубокий и широкий овраг разделял нас. Я помнила этот овраг. В моём «вчера» он был не так глубок, явно не раз и не два подсыпан, и по дну его проходила асфальтированная дорога, полого спускавшаяся к реке. Дорога пользовалась популярностью: она вела на турбазу внизу, на берегу Днепра, а вокруг в живописных лугах проводились туристические слёты... Это уже неважно. Важно, что мы до темноты не успеем прорваться сквозь заросли, обойти овраг и проверить, на месте ли лагерь.

Влад и Жека, рискуя в сумерках свернуть себе шею, спустились по обрыву к реке и вернулись с водой в пластиковых бутылках. Я наломала веток для лежбища, приготовила хворост для костра. Удивила ребят, заварив в солдатском котелке из музея настоящий, не брусничный чай. (Воспользовалась-таки своим положением, припрятала несколько щепоток). Мы поплескали друг другу на лица и руки водой из бутылок, выпили чаю и сжевали по куску перепеченой оленины – последние остатки роскоши. Костёр передвинули, на согретую под кострищем землю настелили хвойный лапник. Спать предстояло под резиновой лодкой, которую снова развернули и накачали. Лодка спасла нас, не дав промокнуть до костей. С приходом темноты начался унылый дождь, и не затихал до самого рассвета. От усталости я спала мертвецки, но и сквозь сон чувствовала, что замерзаю, леденеют ступни ног, холод забирается под платок и в рукава, тело трясётся в ознобе. Но вдруг впереди появилась белая стена, освещённая солнцем, и я прибрела по мягкой мураве к этой стене, уселась, обессиленная, под ней, а потом, оценив её тепло, вжалась в стену позвоночником, бёдрами, лодыжками, и блаженно затихла. Утром оказалось, что Карнадут привлёк меня, обнял, так мы и спали, устроившись на боку в позе ложек. С другой стороны, прислонившись спиной ко мне, посапывал Женик, спрятав ладонь под щеку. Мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, и я – в середине. Я была смущена и в душе благодарна парням; никогда не решилась бы попросить их об этом, даже если бы закоченела до смерти.

Влад встретил меня, возвращающуюся из лесу с охапкой сучьев, которые я вечером прикрыла хвойными лапами и уберегла от дождя.

– Ты молодец! – похвалил, глядя на сухие сучья.

Я чувствовала, что это не всё, что он хочет сказать.

– Хочешь рыбки? Я припрятал, для тебя.

Я хотела рыбки. Рыбки, мясца, хлеба, сахара... Я хотела есть, ужасно хотела. Мясо, съеденное вечером, давно переварилось в моём в желудке. С тех самых пор, как нас занесло сюда, голод наш постоянный спутник. Но, сглотнув слюну, я отказалась.

– Рыбу есть надо бы втроём! – заметила я.

Карнадут не смутился, пожал плечами.

– Я тебя люблю! – сказал он просто. Так говорят четырёхлетние дети в песочнице. Но мне стало тепло, как в недавнем сне. И нежно. И грустно. Захотелось погладить его по голове. Он стоял близко, и оказался и выше, и крепче, чем я привыкла о нём думать. Видимо, запомнила худощавого мальчишку-девятиклассника, добросовестно корпевшего над чертежами, которому всё время смотрела в темечко, и до сих пор не отдаю себе отчёта, что за два года он возмужал.

Что за жизнь у нас – мы толком не видим друг друга; мы заняты бесконечной работой или вынуждены бежать на зов к кому-то... на помощь бежать... Я подумала это, а вслух сурово произнесла:

– Маленький ещё!

–Ты думаешь? – фыркнул он, разворачивая плечи. Ироничная улыбка тронула его губы и исчезла с серьёзного лица, сказав больше, чем слова.

Я взвесила всё, в том числе, пугающую откровенность Краснокутского, и жизненную необходимость иметь преданного рыцаря подле себя.

– Спасибо! Ты – лучший!

– Значит, нет?

– Потом.

– Когда?

Я чувствовала, ему трудно даётся нарочитое спокойствие. Ох уж, эта холодная, страшно холодная ночь!

– Я похожа на твою маму?

Он растерялся и замотал головой.

– Не-ет!

Добавил, подумав:

– Только характером.

– Она могла бы – с учеником?

–Я в нокауте! – признался он. Коротким жестом поднял обе ладони и покаянно опустил лицо. – Я подожду. Согласна?

Женщина во мне, хитрая предвечная Ева, пившая кровь–сок запретного плода, вдруг взяла и шепнула:

– Мы подождём.

Я решила, что срочно женю его. На ком? Девочкам он нравится. Но есть маленький пустячок – нужно, чтобы и он был неравнодушен к кому-то из девушек. А вот этого я не замечала. Нужно подумать, Алина Анатольевна. Их всех надо бы переженить, и пусть бы заботились друг о друге, да только девушек на всех не хватает, как ни крути. И я, неожиданно для себя, однажды обнаружила, что извлекаю немалую выгоду из дефицита невест. Тайком друг от друга парни – те, кто постарше и похитрее, – стараются угодить мне, всерьёз думая, что я имею право распоряжаться судьбой девушек и влиять на их выбор. А девчонки чувствуют мой авторитет среди ребят, и слушаются – по струнке ходят. Хоть и не надо мне, чтобы по струнке....

Как, однако, жизнь всё без нашего участия расставила по своим местам! И я уже как мать двоим младшим, а девушкам – строгая бона, и при мне они боятся капризничать, боятся показаться ленивыми или неумехами, влюбляться и тискаться по тёмным углам тоже опасаются. Света Конторович – исключение. Проблемная, конечно, особа, но без этого, наверное, не бывает....

Страшный треск и угрожающий шум ветвей падающего дерева раздался рядом. Мы подскочили от неожиданности и бросились с прогалины, которая была местом нашей ночной стоянки. Ломились в чащу, цепляясь рюкзаками за сучья и мокрые ветви густого подлеска. А когда остановились и оглянулись, увидели, что рассечённая пополам старая осина упала поперёк оврага.

Ребята молча изучали, как легло дерево, оценивая варианты: перебираться по осине прямо к лагерной ограде, или обойти овраг лесом? Я, понимая, что у них на уме поход по дереву, грустно призналась:

– Не смогу. Голова сильно кружится...

Женик вопрошающе глянул на Влада. Наверное, что-то прочитал в глазах друга и, повернувшись спиной к нам, отошёл и принялся топтать носком женской танцевальной туфли сорок первого размера угли утреннего костра. Влад подсунул руку под рюкзак на моей усталой спине, приобнял, а я... я смачно чихнула ему в куртку из чебурашкового меха с лоскутными рукавами.

Он выдохнул мне в ухо:

–Я готов умереть с тобой!

Я подумала. Если отбросить юношеский романтизм, выходило, что его пожелание, как ни посмотри, самое разумное. Умереть сию же минуту было бы кстати, по крайней мере, мне. Снова холодно, зябко, голод проснулся и накинулся с новой силой, голова трещит, и до лагеря мне всё меньше дела. Лечь бы прямо на месте, скрутиться калачиком и уснуть вечным сном... Кто знает, что ждёт всех нас дальше?

Но вспомнила Ксюшу и Матвея – похудевших, с трогательно тонкими шеями, на которых, как одуванчики, сидят крупные полудетские головы. Вспомнила Дениса Понятовского, которому за день до петли времени объявили уточнённый диагноз: злокачественная опухоль. А тренер сказал родителям, чтобы отпустили парня на футбол, пусть, мол, сыграет... или пан, или пропал... И он пропал. Вместе со всеми нами. С диабетиком Юркой из девятого «А» и астматиком Коляном из девятого «В». И они пока не вспоминают о своих лекарствах, но, может, это у них от стресса, непрерывного, растянувшегося на восемь недель? А может, мы все уже того... населяем другой мир?

– Я бы умерла хоть сейчас, да как младших оставишь? Вы-то худо-бедно прокормитесь, а о них кто позаботится?..

Карнадут поводил лицом и аккуратно коснулся губами моей щеки возле уха:

– Вот такая ты деловая! – сказал, как выдохнул, чуть слышно.

Прошептал: «Алина! С ума сойти!»

Не было сил метать гневные молнии. Я только хмыкнула в ответ, быстрым движением поправила нос и поплелась в чащу, отдавая себе отчёт в том, что чувствую близость этого человека даже трансцендентально: это когда тело каждой клеткой своей имеет в виду факт его существования. И сигналит: «Он. Он! Он рядом!» Может, есть причина, почему он уходит со своими ребятами в дальние вылазки чаще других?

Мы боялись пройти мимо цели, потерять её, призрачную нашу надежду, и приготовились облазать каждый метр здешних зарослей. Мы промокли насквозь, сверху и снизу: всё здесь было густорастущим, мокрым и холодным. Лишь ветра не чувствовалось в этом лесу. Не знаю, много ли времени нам понадобилось на то, чтобы пройти вдоль всего оврага, потом перейти на другую его сторону – я смотрела больше внутрь себя и чувствовала, что жар становится сильнее, глаза закрываются, а ноги вот-вот подкосятся, я упаду на колени, потом припаду к земле и не найду сил подняться. Мы углубились в лес, продвигаясь едва ли не ощупью. А потом вышли на звериную тропу и увидели искромсанную тушу лося, повисшую на прутьях ограды. Лось выглядел так, словно его обкусывали сзади, со стороны леса, и отрезали ножом куски плоти со стороны лагеря. Кто-то жил в «Солнечном»! Кто-то совсем недавно кромсал звериную тушу, и этот кто-то не в силах был снять тушу с ограды и освежевать её! Сюда бы Вована и Лёху!

Влад и Жека осмотрели тушу и определили её как годную для сегодняшнего обеда. И мы пошли вдоль ограды, держась за прутья и переступая прямо по парапету, достаточно широкому, чтобы поставить на него ногу. Это было удобнее; лес здесь по-прежнему был непролазным, не считая той звериной тропы, на которой нашёл свою смерть лось. Мы дошли до центральных ворот и до калитки, выходившей на главную аллею. Они, естественно, были закрыты. Они всегда закрыты, даже во время работы лагеря, и сторож, сидящий возле входа, записывает всех посетителей... Перелезть через прутья когда-то не было проблемой даже для меня с моим средним ростом. Крепления достаточно удобные, чтобы поставить на них ногу и, сильно толкнувшись, подняться, перенести ногу на верхний ряд креплений, соединяющих решетку со столбами–опорами, и потом повторить этот акробатический номер с растягиванием ноги почти в вертикальный шпагат, спускаясь вниз. Но сейчас моя одежда не рассчитана на такие движения. А ещё я знала, что метров через тридцать в ограде будут ещё одни хозяйственные ворота, и они крепятся довольно высоко от земли. Если ничто нам не помешает, мы пролезем под ними. И мы пролезли под этими воротами и столкнулись нос в нос с большой овчаркой.

– Пальма! – от неожиданности растерялась я, узнав старую верную смотрительницу лагеря.

Собака не лаяла. Она стояла между деревянными горками и качелями, густо натыканными на участке для младших отрядов, и смотрела на нас. А мы опасливо выпрямлялись после дерзкого подныривания под ворота. У собаки был сытый вид. Это обнадёжило. Кто-то негромко свистнул, собака, забыв про нас, потрусила в сторону котельной. Мы не спеша двинулись за ней, любуясь нетронутым уголком цивилизации. Надо знать этот лагерь, его добротные мощёные плиткой дорожки, скамейки на чугунных гнутых ножках, фонари вдоль аллеи, его клумбы. Огромный открытый бассейн под крышей из зелёного пексигласа, вместительную танцплощадку под синей пексигласовой крышей, искусственное покрытие спортивных площадок, и даже нефтяную вышку в качестве памятника в центре территории – этот лагерь в прекрасном далёко, если можно так сказать из нашего дня, принадлежал нефтяникам. Жилые корпуса стояли безмятежные и нетронутые, но ветер уже намёл листвы и лесного мусора на крылечки.

Собака задержалась у входа в котельную и глядела на нас.

Внутри негромко бубнил человек, но навстречу не выходил. Он не знал о нашем приходе, пока мы не показались в дверях, – ребята ходят бесшумно и молча, и я приноровилась к их неслышному шагу. Мы вошли и увидели мужчину в возрасте за пятьдесят. Мужчина лежал на кровати, на матрасе, застеленном чистой простыней. Выглядел он не очень. Рядом, за тёплой стенкой отопительного агрегата, стояло разлапистое и широченное старое кресло из административного корпуса. Я опустилась в кожаные глубины этого кресла. Через мгновение я заснула в тёплых мебельных мягкостях, и все попытки разбудить меня кончились тем, что Женик взял мой рюкзак, а я, будучи в забытьи, отметила уголком сознания, что Влад приподнял меня, перекинул мою руку себе через плечо, перетащил столбиком, приговаривая: «Теперь поднимаем ноги и шагаем через трубу, Алина Анатольевна! Вот так!» И уложил на матрасе в глубине тёплой котельной, подальше от входа.

Сутки я спала и бредила в жару. Бред свой запомнила ясно: снились огненные мечи, они торжественно и грозно спускались с неба, нацелившись остриём в меня. Надо было успевать заговаривать их, чтобы не воткнулись в грудь и не пригвоздили, и этим я и занималась без остановки. Что было в реальности, я не помнила. Влад потчевал меня антибиотиками, которые нашёл в шкафчиках с личными вещами женщин, работавших сторожами, а когда через сутки жар прошёл, оставил меня на верного друга Жеку и отправился с надувной лодкой за плечами в дом родной: на три школьных этажа.

Я с трудом продавила слова сквозь запёкшееся горло:

– Зачем?

– У него уговор. Вопросы власти, – туманно ответил Жека.

– Какой власти? – насторожилась я. – Это я ваша учительница. Вопросы власти – мои вопросы! А я вот никуда не иду. Мои ученики не грудные, могут обойтись без меня... сколько суток прошло?..

Мне показалось, Жека хмыкнул, слушая мою тираду. Но подсчитал вслух:

– День в пути, день здесь в лагере, и сегодня идут третьи сутки, как мы ушли из школы. Боксёр доберётся домой только к ночи, он вышел на рассвете, значит, в восемь утра. Он договаривался с Лёхой, Адамчиком и Вованом: если мы не вернёмся к концу третьих суток, чтобы сообразили из подручных средств плот, плыли через Большую реку и искали нас. Он перестраховывался из–за тебя. За нас он бы так не боялся – ушли и ушли, не в первый раз.

(«Он боялся за меня, и всё-таки предложил мне идти на поиски лагеря?»)

– И Вован позволил собой распоряжаться?

– Они нормально общаются.

Сказав это, Женик исчез, оставив меня наедине с мыслями в тяжёлой раскалывающейся голове.

«Нормально общаются? Это Карнадут с Краснокутским? А то, что всех лихорадит, когда сменяется дежурство ребят Кранадута или Понятовского, и на их место на двое суток заступают гопники Вована, это как, ничего? А впрочем, мне надо пересмотреть свою позицию к пацанским внутренним отношениям... Разборок на трёх этажах хватает, но, в принципе, Женя прав: между собой эти двое, вроде бы, нашли общий язык. И ладно! Мне одной за всеми не уследить... Они взрослые, совсем взрослые. Вон, даже с учительницами некоторые пробуют любезничать... Видишь ли, вопросы власти у него! Подождите, я только чуть-чуть поправлюсь и спрошу, а я для них вообще – кто?»

Жека вырулил из–за агрегата с трубами, держа перед собой розовый поднос. Я узнала этот поднос – такие были в обеденных залах «Солнечного». Жека протянул мне шоколадный батончик, придвинул горячий чай в чашке. На подносе остался стоять чайник, полный горячего душистого чая.

– Волшшшебство! – прошипела я, принимая шоколад. Голос у меня сам собой менял регистры и сейчас получился сиплый.

– Павлович говорил, ему этот шоколад поперёк горла стоит.

– Странное горло! – теперь влажно хрипнула я. – А моему горлу сразу стало лучше. Что ты сказал про Павловича? Он какой-то слишком... лежачий был, когда я его увидела. По виду пьяный вусмерть. Что бы это значило? Или мне показалось в горячечном бреду?

– Не показалось. Вусмерть, это точно. Павлович умер этой ночью.

Я содрогнулась и вопросительно уставилась на матрас, на котором лежала. Матрас был застелен, как под Павловичем. Подушка в наволочке, одеяло в пододеяльнике весёленькой расцветки, с ромашками и облаками...

Жека успокоил:

– Мы принесли тебе другой матрас, и себе постелили там – он указал куда–то вглубь длинного помещения, за сплетения толстых и очень толстых труб.

– У Павловича открылась прободная язва. Не залечил вовремя, а когда остался здесь один, потерял аппетит и почувствовал себя совсем паршиво. Говорит, жил ради собаки. О ней беспокоился. Очень страдал от одиночества. Вышел собрать грибов и наткнулся на гадюку, она его ужалила в ладонь. Был бы здоров, организм справился бы с ядом, но у него печень не выдержала. Нас обозвал клоунами, даже выпытывал: не розыгрыш ли всё это?

Я представила нас троих, входящих в котельную. Да одной меня было бы достаточно, чтобы брови взлетели на лоб, да там и остались. Я пожаловала в ярко-полосатой юбке, в белых танцевальных туфлях, в жёлто-коричневых, «а–ля пчёлка» полосатых КВН-вских гетрах и такой же полосатой трикотажной шапочке-буратинке: с длинным клином сзади, заканчивающимся жёлтой кисточкой. Вместо куртки на мне подбитый слоем синтепона шерстяной пиджак, слегка перешитый, чтобы застёжка вышла под горло, и на плечи накинут большой клетчатый платок. На самом деле, это не платок, а половина старого вытертого пледа, разрезанного и обшитого для красоты тесьмой. Женик и Влад выглядели чуть приличнее, но тоже, не сомневаюсь, сразили дядьку истопника своим гардеробом, собранным из случайных вещей. Например, штанами с нашитыми сёдлами и заплатами из искусственной кожи на коленях. Вдобавок ко всему, Жека так берёг свои кроссовки, что в поход отправился в женских танцевальных туфлях, подошедших ему по размеру. На голове Карнадута был неизменный картуз с лаковым козырьком. Он разлучил катруз с аленьким цветочком, нашитым сбоку. Правда, после этого на картузе открылась дырка, раньше прикрытая цветочком, и я по просьбе Карнадута самолично пришивала туда большую пуговицу в один из вечеров в кругу семьи... А Жека, когда уходит в лес, предпочитает надевать на голову будёновку со звездой во лбу... О, бедное моё племя, наследовавшее странные сокровища школьной костюмерной! К тому же, мы втроём измызгались в пути и были откровенно грязны.

Я вздохнула и бережно разгладила фольгу от шоколадного батончика (фольга на что–нибудь сгодится!):

– Откуда вкусняшка?

– Завезли в буфет. У них какой–то праздник намечался, корпоративчик. В субботу.

Я согласно кивнула. Я знала о традиционном корпоративе в честь профессионального праздника. Он действительно проводился на базе лагеря, в большой столовой, неизменно в первую субботу сентября. А первая суббота в этом году как раз выпала на следующий день после роковой петли времени.

– А где остальные люди? – вяло поинтересовалась я, потому что тут же вспомнила, что весь штат работников лагеря с окончанием сезона уволен. Только истопника и дворника оставляют. И горничных – чтобы закруглились с уборкой и заклеили окна в корпусах на зиму. Их наверняка в 13.30 увёз рабочий автобус, потому что пятница после лагерной смены короткий рабочий день. Но должен был оставаться директор лагеря, завхоз, сторож... Где же эти люди?

–Павлович сказал, что директор лагеря отправил автобус с работниками, потом подписал накладную водителю, который привёз продукты. Потом директору позвонили, и он ушёл на остановку на шоссе, встречать пригородный рейс. Ему что–то передавали автобусом из города.

(«Да, автобус проезжает как раз в 14.00, директор вышел раньше, чтобы спокойно пройти километр лесом до шоссе – как, однако, всё совпало роковым образом!»)

Жека рассказывал дальше:

– Завхоз взял свободный день по заявлению. Сторожиха вышла собирать грибы. Предупредила Павловича, что побродит за забором. Павлович сидел на её месте у ворот за столиком, курил. Он задумался, а когда поднял голову, не поверил глазам: исчезла автостоянка перед воротами, и дремучий лес вокруг лагеря подступил сплошной стеной. Павлович первые дни крадучись пользовался продуктами с кухни, а потом понял, что уже всё равно. Он прикинул запасы, на сколько их хватит, если экономить, и стал учиться выживать на подножном корму. Говорил, зайцев тут много, ему удалось поймать жирных зайцев силками. Сам почти не ел, зато сделал небольшой запас зайчатины в овощехранище.

– Ему в некотором смысле было легче, чем нам... – задумчиво протянула я.

– Не знаю, – пожал плечами Жека. – Павлович боялся одиночества, я думаю, это его убило. Весь он был дёрганый. Везде ходил с собакой, даже из корпуса в корпус. Когда увидел нас, стал трепаться без остановки. Умолял не уходить, не оставлять его одного, даже когда мы вышли принести матрасы из корпуса. К ночи у него началась белочка на почве алкоголизма, – тут спиртного, завезённого к празднику, полно. Одному залиться можно.

–Хорошенько спрячь спиртное, Жека, я тебя прошу! Нужная вещь, особенно, если это водка.

–Да, в основном, водка. Есть коньяка немного и немного винца, и неплохого.

– Вот! Вино понадобится серьёзно больным. Водка – Тане Гонисевской.

– Ей столько ни за что не выпить.

– Очень смешно! Знаешь, сколько дырок на шкуре ей пришлось дезинфицировать всего за два этих месяца? У меня была бутылка, и вся вышла.

– Ну вы, девочки, и пьёте! – острил Жека.

Не замечала, что он такой весельчак. Может, сам немного принял?

– Кстати, мы вливали в тебя между приёмом таблеток по ложке коньяка. С чаем. И ты перестала бредить насчёт огненных мечей.

– Господи!.. Что ещё вы со мной делали?

– А надо было?

– Прекратите, Евгений, как вас там... Я двойку поставлю.

–За что?!

–Для профилактики. Чтобы не смели лечить умирающих учительниц подручными средствами.

–Владик планировал привести сюда Таню Пользу, она бы лечила подножными средствами. Но потом решили, что ты справляешься.

Я слабо улыбнулась и чихнула в одеяло так, что мозги, кажется, перевернулись.

Хорошо. Тепло со всех сторон. Подушка настоящая, одеяло... Матрас мягкий.

Поинтересовалась:

– Вы успели расспросить Павловича насчёт работы котельной, и насосов, и прочего?

–Первым делом спросили. Но Павлович заговаривался. О системах говорил скупо, а вот трепался обо всём другом много и охотно.

– Может, мозги пропил, – вздохнула я.

– Да, что–то вроде этого, – кивнул Женя. – Чудила ещё тот.

– Земля ему пухом. Что-нибудь полезное рассказал?

– Так. Бред сивой кобылы, в основном. Немного объяснил принцип работы топки, и как форсунки чистить. У меня ещё шоколадный батончик есть, сейчас дать, или потом?

–Конечно, сейчас!

– Чаю?

–Да, да!

– Влад сказал, пора начинать хавать помаленьку...

– А что есть из съестного?

– Ну, тут много чего осталось, Павлович почти не ел, ему ничего уже не лезло, но собаку кормил щедро: жалел Пальму. Думал, как она без него останется? Когда уже был при смерти, из последних сил нарезал ей лосятины, положил в погреб. Зайцев отловленных тоже в основном собаке скармливал.

– Кто загнал лосиху, волки? – спросила я, дуя на горячий чай и чувствуя блаженное тепло, разливающееся внутри.

– Да, скорее всего, волки. Но на прутья она налетела, потому что испугалась Пальмы. Лосиха бы перепрыгнула ограду, там бурелом горой, ей удобно было, но увидела перед собой овчарку, приняла, небось, её за волка, и... в общем, ей не повезло, но у нас есть мясо. Мы с Владиком счистили всё, что смогли, с костей, останки сняли с ограды, оттащили подальше. Когда умер Павлович, мы вынесли его за ограду и похоронили. Выкопали две ямы: для лосихи отдельно, чтобы не привлекать волков, и для Павловича. В общем, не надо тебе этого знать, мы старались, чтобы было всё по-человечески.

– Спасибо!– слабым голосом поблагодарила я. – Мне снилась кошка, она мяукала.

–Здесь живёт кошка. Павлович говорил, деревенские постоянно подкидывали котов на территорию лагеря. Эта кошка родила котят, но когда они только начали выходить, коршун унёс котёнка на глазах у Павловича. И сколько их выжило, непонятно, кошка их прячет. К нам с Боксёром кошка приводила только одного котэ. Белый с чёрными и рыжими пятнами на спине, серьёзный зверь, шипит и в руки не даётся, и рычит, когда мясо трескает. Хочешь, я его поймаю?

Всё это я слышала, уже засыпая. И засыпая, подумала: трёхцветный котёнок – это точно девочка. Дети будут рады. Если коршун всех не унесёт, если годзилла-крокодила всех не съест, если... и блаженно уснула. Во сне мне казалось, кто-то держит в ладони мою руку и гладит пальцы. Наверное, просто после месяцев на промозглых этажах и болотной сырости мне было по-настоящему тепло.

Глава IV

СОВЕТ СТАРЕЙШИН

На следующие сутки вечером в лагерь вошли десятники Влад Карнадут, Вован Краснокутский, Денис Понятовский и Дима Сивицкий. В мокрой от дождя и прихваченной морозцем одежде, с красными носами и обветревшими лицами. Они всю дорогу шли против сурового северного ветра. Перед их приходом, днём, Алина вставала, немного походила по лагерю и приготовила еду, хоть болезнь ещё не оставила её. Жека Бизон покормил ребят. Они, бедняги, ошалели и размякли от наваристого крупяного супа на бульоне из лосины и сладкого чая с печеньем и хлебными сухарями. Мужественно подавили желание потребовать ещё еды, так как и Влад, и Женя предупредили, что до утра больше ничего не дадут – иначе пойдёт не впрок. Осматривать территорию лагеря тоже не стали; пришли в сумерках, измученные бездорожьем, и выходить в непроглядную холодную ночь никому не хотелось. Развесили одежду по тёплым трубам, сели на матрасы в свободном от агрегатов углу, подоткнув под бока подушки. Женик раздал каждому по пакету семечек из буфета. Семечками обманывали зверский аппетит, устроив совет старейшин, в котором Алина принимала участие, скрывая болезненную слабость.

Выслушали Бизона, отчитавшегося, какие ценности обнаружил в лагере. А в их положении ценным было всё, включая последний ржавый гвоздь.

Влад, повернувшись к Алине, не таясь, накрыл её ладонь своей ладонью и сказал:

– Алина Анатольевна, спасибо. Честно, никто из нас не додумался бы искать этот лагерь. Может, мы набрели бы на него, потом... но могло быть поздно.

Помолчали.

–Похоже, зима наступает, – заметил младший десятник, Дима. – Игорь Шабетник говорит, приметы есть кой-какие. Он думает, идут затяжные морозы. Сегодня снялись с болота последние гуси.

Алина вздохнула, пряча тревогу.

– Переселиться сюда пока не выйдет, – заявил Карнадут. – Для этого надо делать плот и рисковать людьми и добром. И река стала бурной, вода поднялась.

– Да, мороки много с переправой, а ещё больше – в дороге, – добавил Денис. – Заросли здесь отпадные. Тропу мы наметили, но метки – ещё не дорога. А низина, которую переходили в середине пути – это квест. Как вы вообще прорвались сюда втроём?

– Алину Анатольевну, небось, пустили вперёд, лес расступился, кусты полегли, – буркнул под нос Вован, оставаясь абсолютно серьёзным.

Карнадут продолжал:

– Отсюда переносить вещи на три этажа тоже не вижу смысла: потратим уйму сил и времени.

Алина дождалась своей очереди и произнесла:

– Я так понимаю, сейчас решаем вопрос, где будем зимовать? А движение между лагерем и школой наладим по льду, когда замёрзнут реки?

– Я ещё не видел лагерь, – заупрямился Краснокутский. – Зачем нам сюда переселяться? У нас уже места разведанные, рыбные ставки.

Алина хотела сказать, что здесь зимовать лучше, наверняка лучше, но осеклась, испугалась, что её слова не примут к сведению. Её рука дрогнула. Влад почувствовал, но виду не подал. А она не убирала руку из-под его загрубевшей ладони: ей по-прежнему было холодно. Пусть. Руку греет.

Алина постаралась говорить как можно спокойнее:

–Зимовать лучше здесь, поблизости нет сырых болот. И котельная работает. Отвлекаться на заготовку дров придётся всё равно, но всё-таки забот с отоплением будет меньше, а тепла больше. Потом, я подумала, может, ребята усовершенствуют что-нибудь... И здесь есть душевые, можно организовать в них баню. И прачечную девочкам... непросто обстирывать всех на морозе-то. Представьте.

Она прикрыла глаза и закашлялась.

–Принято! – кивнул Влад, соглашаясь.

– Значит, что мы имеем: по лесу, пока не вырубим тропу, проблемно пройти даже налегке. С санями и грузом не пробраться тем более. По льду путь длиннее, но реальнее. Реки готовятся замёрзнуть. Нужны сани.

– Используйте каркасы кроватей, – подсказала Алина. – Для полозьев сплющите дюралевые флагштоки – их здесь хватает. Вставьте их в пазы внизу деревянной основы. Ну, или ещё что. Придумайте.

Снова установилась тишина. Но уютная, домашняя. Так бывает, когда люди просто хорошо сидят, никуда не спешат, ничего не делят.

Как раз, из них всех Алина отличалась особенным умением придумывать – этого у неё не отнять. Она смело рассказывала свои задумки, и даже если они казались бредовыми, парни переглядывались только, а потом обнаруживали в себе желание мастерить то, о чём она говорила. Делали всё не так, как она придумала, по-своему, но она неизменно радовалась их решению. И единственная возможность заслужить её удивление и восхищение была в том, чтобы делать то, что она определила как необходимое для выживания. Она словно видела вещи под другим углом и угадывала в них универсальные свойства. Она подсказала положить над костровой ямой старые чугунные радиаторы, валявшиеся в углу чулана, и на них ставить вёдра с варевом. Разогретый чугун долго держал тепло, пища перестала подгорать, а вёдра – портиться от открытого пламени. Но Алина пошла ещё дальше: потребовала соорудить небольшой помост из досок пола, его водружали на остывающие, но ещё горячие, радиаторы, сверху натягивали самодельную палатку из дерматина, снятого с двух спортивных матов и в этой импровизированной бане мылись по очереди. Больше четырёх-пяти человек там не помещалось, поэтому мылись каждый вечер в три захода, пока палатка держала тепло. Воду отводили по канавке. Как дело будет зимой – пока не думали; им катастрофически не хватало рабочих инструментов. Лагерь облегчил ситуацию, кое-какой инструмент здесь удалось найти.

Влад продолжал:

– Приведём Славу, Игоря и Елисея, надо разобраться в устройстве котельной. Подачу тепла на корпуса Павлович отключил, мы восстановим отопление только одного корпуса, для жилья там места предостаточно.

– Лучше готовить для зимовки административный корпус, – заметила Алина. – Он ближе всех к котельной, стоит с подветренной стороны за корпусом младших отрядов и за бугром, какая–никакая защита от прямого ветра с севера. Под ним есть подвал, и на первом и втором этажах достаточно просторные внутренние коридоры с тамбурными дверями.

–Зачем нам просторные коридоры?

– Затем, что в старину были морозы по пятьдесят градусов, плевок на лету замерзал. Если мы попали в климатический минимум, здесь может быть не просто холодно, а очень холодно. Тогда у нас будет возможность устраиваться на ночь во внутренних коридорах. Отопительная система не выдержит таких морозов, она рассчитана только на подогрев, но это лучше, чем ничего. И надо сложить печи в корпусе.

Комендант Денис Понятовский, прикрывшись ладонью, чтобы всласть поковырять в зубах, сказал:

– Согласен. Тёплый дом – это хорошо! Сегодня я конкретно понял, как это хорошо!

Вован возразил:

– Некому печки лепить. Всех погоним на охоту, да, Голова? Запасы перевезём в любое время, сейчас главное успеть сделать запасы.

Денис согласно кивнул:

–Алина Анатольевна, если твои девушки возьмутся за эту работу – пожалуйста. Но, боюсь, что с печами мы опоздали. Если глину найдём, как отковыряем? Подморозило ведь. И некогда отвлекаться – времени мало.

– Страшно! – тихо, но веско сказала Алина. – Голодать страшно, но холод ещё страшнее. От холода человек умирает в течение нескольких часов. Добудьте нам глину любой ценой. Найдите. В этих местах она есть, всегда была. Красный кирпич я видела в лагере, немного. Но его много и не надо: только на топку. Саму печь сложим из тротуарной плитки «кирпич». Плитка должна выдержать. Не может быть, чтобы не выдержала. Поспрашивайте своих людей, пусть вспоминают всё, что знают о ремесле печника. Пашу Стопногу поставлю делать печь, он справится.

– А это мысль! – согласились все, и Вован первый.

«Вот оно как всё обернулось, Краснокутский! Стопнога пригодился, надо же, а тебе казалось, ты один у нас царь горы!» – устало подумала Алина.

Она без колебаний согласилась остаться в лагере одна и ждать прибытия мастеров. К ней обещали отправить умельцев Славу и Игорька; башковитого, хоть и занудного, Елика; может, ещё кого-нибудь из ребят, проявивших себя в ремесле. Если, конечно, получится освободить для подготовки лагеря столько добытчиков одновременно.

Рано утром парни поспешно засобирались обратно. Морозцем стало прихватывать воду, резиновой лодке плавание по замерзающей реке ничего хорошего не сулило. Нужно было торопиться.

Школу теперь называли деревней. Так вышло само собой. «Солнечный» выгодно отличался от трёх этажей, прилепившихся к лесному холму на краю болота, и утром десятники оценили преимущества доставшегося им городка с тротуарами, асфальтированной объездной дорогой и постройками. И, главное, место было сухое, высокое, отделялось от дикого леса с двух сторон оврагами, а со стороны реки лагерь защищал крутой обрыв.

Десятники уходили весёлые, приложились всё-таки к винным запасам. А она-то как жалела спирт - всё для них, для них же: чем ещё обрабатывать раны?

Алина покормила Пальму, обошла лагерь, заглянула во все помещения. Корпус столовой решила осмотреть после; там лежали продукты, которые ей хотелось съесть все до крошки, и которые нельзя было трогать в ожидании честного дележа. Нет, она заглянет в столовую потом...

Алина знала, где хранятся роликовые коньки. Она открыла склад, подобрала себе коньки и, вспоминая, как лихо мчалась по асфальтированным дорожкам по периметру лагеря, за корпусами, решила развеяться немного – на пару кругов сил у неё, пожалуй, хватит, и проще будет объехать лагерь, чем обойти его просторную территорию.

Пальма бежала рядом, весело лая. Так они промчались половину пути, как вдруг Алина почувствовала что–то инородное; съезжая по пологому спуску, она пересекла струю ледяного воздуха. На Алину ощутимо и резко повеяло холодом. Алина зашла на второй круг. Эффект повторился. Пальма, которой Алина приказала сесть в полосе холода, беспокоилась и выла. Алина отпустила собаку и та с готовностью отбежала подальше. Алина вернулась с компасом в руках, проверила. Да, так и есть: холодная струя шла точно с севера. Алина по траве, через кусты, по специально проложенной для детей туристической тропе, пошла к ограде, в северный её угол. Раньше оттуда была видна река. Она разглядела реку, непривычно широкую, просто необъятную, вздувшуюся, пугающую, стремительную, но находившуюся гораздо дальше от лагеря: река текла в пятистах метрах от холма, деревья её почти не заслоняли, не было между холмом и рекой деревьев. Был мокрый луг с заводью, на нём стелилась под резкими порывами ветра трава. Алина изучающе вгляделась в отвесный склон берега, просматривавшегося левее, там, где река делала крутой поворот, – склон был оголённый, почти не покрытый дёрном. Значит, весной вода заливает нижнюю террасу поймы, подходит к возвышенности и подмывает берег, на котором стоит лагерь. Она обратила внимание на цвет обнаженных пород склона: в одном месте он был красный. Скорее всего, это глина, так необходимая их племени.

Река уже начала потягиваться льдом. Молодой лёд образовал тонкий прозрачный мостик от берега до берега в таинственной и необъяснимой полосе холода.

Алина вернулась на центральную аллею.

Размышляя о том, что успела увидеть, она осмотрела столовую, вспомнила про погреб овощехранилища, решила заглянуть и туда... Волосы Алины встали дыбом, когда она обнаружила на холодном цементном полу овощехранилища мёртвого истопника. Но Женя сказал, что Павловича похоронили... Что всё это значит?! Теперь ей придётся выйти за ограду и проверить могилу, о которой говорил Бизонич. Или ребята человека живым сюда затащили?

Нет, не может такого быть... Она ни за что не поверит... Конечно, больной и слабый человек в племени, лишний рот, но... Влад и Женька – они не такие... Нет!

За этим что-то кроется... Зачем, зачем они оставили труп?!

Алина вышла наружу, тщательно прикрыв дверь в подвал. В небе среди привычной плотной облачности наметилась тонкая полоса голубого чистого неба над северным температурным следом. Это было необычное и грозное явление.

Алина позвала с собой Пальму, ключом открыла калитку и вышла. Переждала, пока чуть успокоится сильная боль в простуженной и пусто звеневшей голове, чихнула, и осторожно двинулась по едва заметной тропке, оставленной ребятами. Других тропинок здесь не было. Она размышляла, что ребята не стали бы далеко уходить, чтобы выкопать погребальные ямы. Значит, совсем рядом нашли пятачок мягкой земли, там и копали...

Впереди в зарослях тихо завозились, заскулили.

Она увидела открытую яму и волчонка на дне. Волчонок пытался выбраться, но песчаные края осыпались под его лапами, и у него ничего не выходило. Это был странный альбинос с серой полосой вдоль спины, и он поднял красивую светлую мордочку с серой маской вокруг глаз, смотрел снизу вверх на Алину, на рычащую собаку рядом с ней и вжимался в стенку ямы от страха.

Алина разглядывала зверёныша, самочку, и представила упряжку ездовых собак, тянущих сани охотников, и поняла, что волчонка упустить нельзя. Но и брать дикого зверёныша голыми руками тоже опасно. Алина оглянулась и подумала, что волки могут наблюдать за ней. На Пальме шерсть стояла дыбом, но волновалась собака только в сторону ямы. Тогда Алина, осмотрев, сколько могла, густые заросли, быстро, пятясь, перебежала в лагерь, а там подготовилась как следует для новой вылазки.

От невылеченной простуды у неё ломило кости и раскалывалась голова, чувствовалось, что снова поднимается температура, и ей бы сейчас отлежаться в тепле, да только, наоборот, пришлось идти на хитрость, чтобы заманить в пластиковую бельевую корзину голодного волчонка, соблазнив его полоской мяса. Затем Алина быстро спрыгнула в яму, прикрутила крышку корзины обрезком шпагата и подняла свою добычу наверх.

Она так и волокла скулящую пленницу в котельную – в бельевой корзине. Совсем обессиленная, Алина решила не выпускать волчонка из клетки, пусть сидит, не пропадёт же там. Просунула волчонку обрезок мяса и воду в пенале, для чего ей пришлось слегка расковырять ножом пластиковые дырки. Покончив с этим делом, она проверила давление в работающем отопительном котле, поставила чайник на оборудованную бывшим истопником конфорку. И, перекусив двумя черпаками вчерашнего супа и напившись чаю, проспала, как убитая, до вечера. Ожидать людей из деревни следовало не раньше, чем через сутки, на закате следующего дня.

Глава V

БЕЛЫЕ ВОЛКИ

Алина проснулась внезапно, как от толчка, и вскочила на постели. Вокруг, и внутри котельной, и снаружи, была непроглядная тьма. Дьявольски выл ветер, грозно шумел лес и скрипели старые сосны в лагере, а в чаще двигались, и басовито взлаяла Пальма, оставленная до ночи в будке под стеной котельной.

Алина загнала страх глубоко внутрь и лихорадочно соображала, что делать. Она приоткрыла дверь и поманила собаку, предлагая ей укрытие от неведомой опасности. Но Пальма продолжала лаять в сторону ворот.

Алина торопливо зажгла от котла самодельный переносной фонарь – ещё одно наследство истопника. Потом она услышала крики парней и свист. Свистом звали Пальму.

«Алин, открывай калитку!» – кричал Жека Бизон.

Страх отступил, Алина метнулась обратно в котельную. Нашарила ключи от ворот и калитки, объединённые массивной цепочкой, и побежала открывать. Но парни не дождались её, возились у хозяйственных ворот (разглядеть что-нибудь в здешней чернильной ночи было невозможно). Алина поспешила к ним и увидела в неровном свете фонаря Жеку и Диму Сивицкого, и они помогали идти Боксёру. Все втроём задыхались от напряжения.

Парни торопливо вошли в котельную и впустили собаку. Пальма метнулась в угол, где была корзина с отловленным волчонком, рычала там, принюхивалась, а волчонок шевелился и беспокойно скулил в своей тесной тюрьме.

Жека Бизон отчитался Алине, склонившейся над раненым Боксёром:

– Мы вернулись.

– Остальные живы?

– Что с ними сделается: переправились и ушли в деревню.

– А вы?

– Мы прошли до Большой реки и обратно, – отозвался Боксёр, стараясь крепиться.

Виду него был ужасный. Кровоточили длинные и глубокие царапины на горле и левой щеке, левая рука искусана, и сейчас он с помощью Алины осторожно освобождал эту руку от одежды, а Жека Бизон стоял над ними с фонарём, изучающе разглядывал раны на теле друга и хмурился.

Сивицкий в дальнем углу присел на корточках над корзиной с волчонком. Оттуда донёсся его удивлённый голос:

– Ну вы даёте! Как вы волчишку поймали?!

– Действительно, как? – озадачились Жека и Влад, глядя на Алину.

Алина обмакивала лоскут в воду и проигнорировала их вопрос.

Вместо этого категорично потребовала выдать ей спирт: водку, коньяк. Что припрятали, то и выдать.

Десятники слабо поупирались, но сдались под напором обстоятельств, и Жека вскрыл тайник.

Алина обмыла и обработала спиртом раны Боксёру.

Оглянулась – не видят ли их Жека и Дима, – мягко поцеловала Влада в лоб, пригладила спутанные тёмные волосы и поправила на нём одеяло.

– Спасибо! – сказал Боксёр. – Вообще-то положено награждать за каждую боевую рану по отдельности. Но так тоже хорошо.

Алина спросила:

– Волки?

Влад закрыл и открыл глаза.

– По-моему, у меня ребро сломано. И это... Жеку мне позови, а сама уйди, не подсматривай.

Алина повиновалась.

Жека возился с больным. Волк цапнул когтем задней ноги Боксёра пониже спины, справа и ниже крестца. И эту рану Боксёр показывать не хотел.

Младший десятник, Дима Сивицкий, рассказал, что случилось на обратном пути в лагерь.

Карнадут шёл замыкающим и делал зарубки на деревьях острым ножом. Внезапно он насторожился и бросился догонять друзей, и вот в этот момент Карнадуту на спину прыгнул волк. Спасла парня лодка в заплечном мешке, закрывавшем шею.

Запрыгнув Владу на спину, волк клацнул челюстями над ухом, когтями порвал щеку и кожу на горле, задней лапой вспорол ткань штанов. Падая, Боксёр успел выставить левую руку локтем вперёд между собой и зверем, и его предплечье оказалось в захвате волчьих челюстей.

Хладнокровие парня не подвело, или везение – Боксёр блокировал напавшего самца, даже не пытаясь вытянуть руку из его пасти. А у гривастого белого волка не хватало мощи перекусить человеку предплечье под слоями стёганой тёплой куртки, шитой из лоскутов, скреплённых друг с другом частыми машинными швами, толстыми и грубыми, как коллагеновые рубцы. Тем временем правой рукой Влад оттягивал верхнюю челюсть зверя назад.

Рядом посуетился и упал на землю Дима. Друг Жека встретил второго хищника ударом в брюхо длинной острой заточкой; заточками орудовали ловко, управляться с этим подобием шпаг парней быстро научила суровая жизнь. Заточка пронзила зверя насквозь и вышла из-под ребра волчицы, и белая зверюга, облившись кровью, свалилась на землю рядом с упавшим Димой. Оказывается, Сивицкий тряс перед носом волка, навалившегося на Боксёра, своим шарфом – «проверял на флажок», как пояснил он Алине, сидя в безопасной котельной. Но про то, что растянулся на земле и верещал от страха, Сивицкий умолчал. Жека метнулся к Карнадуту и вонзил заточку в белого самца. Одновременно Карнадут свернул всё–таки пасть зверю. Он выкатился из-под умирающего волка и первое время в пути не чувствовал боли, только лихорадка боя не покидала его. Они пробивались в лагерь. Впереди ждала самая трудная половина пути, но возвращаться к реке – значило рисковать. Они не были уверены, что волк в прыжке не повредил когтем оболочку лодки. Тогда о переправе и думать нечего. К тому же, обстановка в деревне была непонятная. Владу становилось хуже, его начало лихорадить. Последний километр им пришлось идти в быстро сгущавшихся сумерках, и когда они решили, что сбились с тропы, Жека свистом и криком позвал Пальму, собака услышала, отозвалась, и путники ломанулись на собачий брех.

Алина выслушала рассказ парней.

Спросила:

– Почему вы не пошли в деревню?

Но Жека сбежал к конфорке, где закипела вода в большой кастрюле, и надо было зачерпнуть кипятка и наполнить им чашки для вечернего чая, а затем побросать в кастрюлю мелко наструганное мясо, которое Жека рассчётливо отрезал от куска холодной лосятины.

Влад не расположен был говорить.

Он нуждался в покое, отбив три перехода туда и обратно по дикому лесу за два дня. К тому же, Алина чувствовала, глядя, как прикрыл веки Боксёр – он не готов делать выводы, а без выводов будет молчать.

И всё это свидетельствовало об одном: на трёх этажах что–то произошло.

И только младший десятник Сивицкий, счастливый тем, что жив, и сидит в тепле и безопасности, с готовностью принялся пересказывать Алине последние новости. Но он знал немного, так как оставался с Жекой на левом берегу Большой реки, когда десятники Краснокутский, Понятовский и Карнадут переправились на правую сторону и встретили там Лёху.

Дима зачастил обычной своей скороговоркой:

– Алин Анатольевн, на этажах власть сменилась. Елик объявил себя мужем Светки Конторович и отцом её ребёнка...

– Какого ребёнка?! – простонала Алина, – Ещё же ничего не родилось, всё только в проекте... А что Света?

– Конторовичиха заседает рядом с ним, раздувшись от гордости. Елик объявил себя главным, типа, правителем.

– А остальные?

– Лёха ничего не сказал про остальных. Мы так прикинули, что Елик объявил себя императором Поднебесной утром, когда ушли рыбаки. Сегодня очередь рыбачить десятка Боксёра, значит, всё делалось без них. Ребята Дениса Головы должны отдыхать после вчерашнего рейда. Наверное, они отсыпаются и, пока их не разбудили, не в курсе всех этих государственных переворотов. Тогда, получается, бунт Елика – это бунт Елика, и поддержали его только пацаны Вована Краснокутского, и только потому, что Вована рядом нет. Сегодня и завтра их очередь дежурить на трёх этажах.

И что сделает Большой Вован – непонятно. Может, возьмёт инициативу в свои руки, может, надаёт оплеух и вернёт всё на место... Никто точно не может сказать. Но под Елисеем Вован, ясное дело, ходить не будет.

Алина отозвалась эхом:

– Не будет, это точно.

– Лёха бродил как потерянный вдоль Большой реки, ждал нашего возвращения. А сам ничего не соображает от переживаний, потому что девушки непонятным образом оказались на территории десятка Краснокутского, и Лёха подсмотрел, как шептались Таня и Макс. Шептались и улыбались. Лёха думает, что Таня Гонисевская к Максу переметнулась, типа, продинамила его девушка.

– Бред! – отрезала Алина.

– Лёха бросился к Понятовскому, как к отцу родному. Похоже, он того, от горя спятил.

– Понятовский и Краснокутский, надеюсь, не спятили от таких новостей? А то для одного дня слишком много в нашей деревне чудесатостей.

–Не знаю, вряд ли. Вован Краснокутский, как услышал про Елика и Светку, двинул на три этажа, не оглядываясь. Понятовский с Лёхой бросились догонять Краснокутского.

Мы с Жекой сидели и удивлялись, глядя с другого берега, как они маршируют вверх по склону от реки, а Влад Боксёр садится в лодку и рулит обратно, к нам.

Влад слушал Сивицкого, ждал, пока тот выскажется. Потом открыл глаза и, морщась от раны на щеке, подытожил:

– Было так. Лёха нас встретил. И он действительно расстроен из–за Тани. Что в деревне – непонятно. О чём шептались Таня с Максом – тоже неясно. Мы обсудили, что всем возвращаться не стоит, имеет смысл кому–то вернуться в лагерь, а дальше – видно будет.

Как только решили, Вован ушёл, ни слова не сказав.

Алина язвительно процитировала куплет из глумливой баллады Сашки Реута:

- «И был мрачнее тучи он, забыв про долг перед народом, высокий титул и закон».

- Точняк! – вздохнул Влад, пошевелившись на постели. – Пацан ревнует.

- А вы что?

- Мы с Понятовским тянули жребий, кому гнать лодку обратно. Выпало – Денису. Но он, ясное дело, думал только о Еве, на всё махнул рукой, и я только спину Понятовского увидел: он попёр как скорый поезд вслед за Вованом в школу. И Лёха при нём.

В общем, надо решать, как быть дальше.

Ночь переночуем спокойно, а завтра после обеда могут нагрянуть гости, и кто именно придёт – неизвестно. И кто их выведет на тропу в лагерь – неясно.

Алина сделала недоумевающие глаза.

Жека пояснил:

– Вдоль реки мы метки не делали... Так, на всякий случай... Метки начинаются за первым буреломом. Да ещё тропа стала опасной, раз на ней появились волки, и сообщить об этом ребятам нет никакой возможности. Если дело совсем плохо, то Адамчика с нашими ребятами могут не пустить в деревню, когда они явятся с охоты. Вот это совсем нехорошо. И через реку им не перебраться, единственная лодка у нас.

Алина осторожно проверила, как держится повязка на раненой щеке беспокойного Боксёра.

Успокоила:

– Это у вас от усталости воображение разыгралось. У Елисея руки коротки. Я доверяю Лёхе, Денису и его ребятам и своим девочкам. А потом с охоты вернётся Адамчик с парнями, или уже вернулись, если уходили недалеко... Подождём до утра. Завтра я осмотрю вашу рану, Владислав Олегович, и пойду в деревню. Жека или Дима, я попрошу вас идти со мной.

Ребята молча переглянулись.

Жека Бизон отозвался от конфорки с кипящим в кастрюле бульоном:

– Здесь волки, Алина!

– Вы убили их, – загадочно изрекла Алина. Кончиками пальцев надавила на виски - простуженная голова к ночи разболелась снова, нос залёг, веки потяжелели.

– Мы убили одну пару белых волков, – заметил Влад.

– В этих краях не живут белые волки. С человеком местные волки вряд ли встречались, поэтому людей не трогают, и так будет, пока волкам будет хватать другой добычи. А те, которых вы убили, – чужаки, они пришли в чужие охотничьи владения и вынуждены были отвоёвывать себе территорию. И напали на первых, кто попался: на вас. И я догадываюсь, откуда они взялись.

– Откуда? – спросили её в три голоса.

– Я наткнулась на северный тепловой след. Поток направлен точно с севера на юг. Только тепловой он в противоположном значении: он гонит сюда жутко холодный воздух.

–Заметно холоднее?

– Градусов на десять холоднее здешнего, – вздохнула Алина.

– Ёлки! Но это же меняет наши планы! Подсесть на холодную иглу, оказавшись в лагере, это не лучший вариант!

– Павлович что-нибудь говорил о струе морозного воздуха?

–Нет.

–Думаю, это свежая аномалия. И она нестабильная. Как было у нас с западным воздушным коридором. И мы не можем быть уверенными, что завтра холодный поток не задует на школу. И ещё есть одно дело. Дима Сивицкий, можно тебя?

Дима подошёл к Алине, Владу и Жеке.

Алина спросила:

– Ты доверяешь Владиславу Карнадуту и Евгению Бизоничу...

–...Бизону! – закончил за неё Сивицкий. – Доверяю, конечно!

–Подожди, не торопись. Ты не наблюдал у этих двоих приступов необъяснимой жестокости?

– Чего? Конечно, нет!

–Ты уверен? И на охоте тоже?

– Вам что, волков жалко, которых они сегодня убили? Алин Анатольевн, мы выживаем в диком лесу! Нам эти звери вот где сидят! Мы бы с радостью пошли в магазин и купили поесть, чем ловить и резать всё, что шевелится! – воскликнул ничего не понимающий Дима.

–Тогда спроси этих двоих, – как себя спроси, по совести, что они сотворили с умирающим человеком?

– С каким человеком?! – воскликнули все трое.

– С Павловичем! – отрезала Алина.

Она отвернулась, сжимая сплетённые пальцы, чувствуя, что всё в ней напряглось, и не зная, какой ответ её бы устроил.

– Ну и ну! – за её спиной то ли восхищённо, то ли возмущаясь, произнёс Жека.

– Я тобой любуюсь! – заметил Влад. – Ловко припёрла нас к стенке, Алина Анатольевна! Ты что, нашла тело?

– Конечно! Зачем бы я ходила смотреть яму в лесу?

–Да, об этом мы не подумали. Скажем ей, Жека?

–Все равно она нас раскусила, – ответил Жека, подозрительно гнусавя. – С некоторых пор мы вампиры и некроманты...

– Этого добра я не боюсь, но и шутить бы не советовала, – сказала Алина и обвела взором стены котельной, по которым двигались и ломались жутковатые тени, отбрасываемые светом сработанного покойником фонаря.

– Ну?!

– Паша Стопнога заказал нам труп, – ответил Влад, заинтересованно наблюдая за меняющимся выражением глаз Алины.

– Не верю! – на всякий случай воскликнула Алина, вдруг осознав, что уже не имеет власти над парнями; они живут своим умом и лишь позволяют ей играть в учительницу-распорядительницу. Она испугалась этого прозрения, испугалась нового статуса и, наверное, болезнь истощила её силы, потому что к ней вернулся детский кошмар: она смотрела перед собой, но ничего не видела, кроме стремительно вращающихся огромных, с полмира, обручей, и обручи грозили налететь на неё, беспомощную, испуганную, безвольную, заключить в свой бешеный вращающийся круг, пленить навсегда. И выхода не было, как не было избавления: не было, не было, не было – потому что имя этому кругу – безысходность.

Это был её персональный ад, мучивший в возрасте девяти лет после перенесённого тяжёлого гриппа, когда она едва не сгорела от высокой температуры. И теперь кошмар повторился.

Алина, стуча зубами от страха и заливаясь слезами, снова переживала чувство беспомощности, загораживаясь подушкой, голося, как по покойнику, и вцепившись левой рукой в ближайшую трубу, словно её уносило ветром. В миг просветления она попросила валерьянки, помня, как один только запах, стойко державшийся на полке аптечки, прогонял ночной кошмар – стоило лишь втянуть ноздрями специфический и отвратительный в любом другом состоянии валерьяновый дух.

Жека торопливо откупорил припрятанную шикарную бутылку и налил для истерившей Алины в ложку крепчайшего египетского бальзама.

Алина глотнула бальзама, стуча зубами о металл ложки, отняла и облизала ложку. Под языком медленно таял вкус настойки на травах. Не валерьянка, но всё же...

Она всхлипнула в последний раз, свалилась, как подкошенная, и уснула.

Влад сам проверил её:

–Да, спит. Дышит ровно. Сломалась малышка...

Жека сказал:

– Не думал, что железная Алина способна прослезиться. А чтоб истерить...

– Это от переутомления, – Влад зыркнул на Жеку. – Фиговые всё-таки мы мужики, не надо было брать её в разведку в собачий холод да по мокрому лесу.

Жека кивнул:

– Пальцы тонкие, но в трубу вцепилась так, что, я думал, вырвет и разворотит всю отопительную систему.

Влад приподнялся на постели и сказал, глядя на друга горячечным взором:

– Если хоть одну девчонку потеряем, не будет нам прощения. Если не для них – для кого тогда жить, Бизон? Для чего всё это? Мы здесь зачем, скажи? Нас, мужиков, в четыре раза больше, – разве это случайность? Мы должны сдохнуть первыми, вот что это значит. Но их сохранить. А Елика удавлю собственными руками. Не о том думает... – процедил Карнадут.

Дима Сивицкий в их разговоре не участвовал. Он был занят вознёй с волчонком–альбиносом и успокаивал Пальму, реагировавшую на нового зверя.

Жека прошёлся от спящей Алины и обратно, к матрасу, на котором лежал Карнадут:

– Вы оба горячие. Поздравляю. А ну-ка, душитель Елисеевской революции, показывай раны, надо снова их обработать. Фиговые у тебя, брат, раны. Будем отрезать конечности по одной. Иначе я не могу дать гарантию, что завтра ты дойдёшь до деревни.

– Начнёшь сверху или снизу?

– Голову и шею отрежу первыми, исключительно чтобы сохранить всё остальное.

– А задний бампер?

– Его отрежу вторым. Его хотели отодрать и маленько продырявили. Так что пойдёшь налегке.

Жека промыл Карнадуту раны, как это делала Алина. Влад кряхтел, переворачиваясь с боку на бок – болело ребро.

«Как бы у Стопноги не собралось слишком много трупов», – обеспокоенно размышлял Жека, проснувшись среди ночи и вслушиваясь в дыхание спящих.

Утром Алина проснулась легко.

– Здоровый воздух, все болезни проходят быстро! – заметила она, совершенно не помня вчерашнюю истерику. Так было и в детстве: повторявшийся ночной кошмар она забывала к утру и, если бы не рассказы матери, не догадывалась бы о своём лунатизме во время кошмаров.

– Если наши вирусы здесь не приживутся, мы будем иметь самую завидную экологическую среду, – сказала она.

– А если наши вирусы приживутся? – поинтересовался Дима.

– Мы загадим этот мир, как загадили тот, – ответила Алина. – Знаете анекдот про планету? «Кажется, у меня завелись люди!» – сказала планета. И ей ответили: «Принимай по крупному метеориту в день».

Влад поспорил, но, в конце концов, согласился, что вставать ему ещё нельзя. Он беспокоился, но тщательно скрывал это. Идти с Алиной должен был Жека, как и задумывали сразу.

– Нужна хоть какая связь между деревней и лагерем! – прошипел Карнадут Бизону. – Вы ещё не ушли, а я уже жалею, что отпускаю вас!

Жека отмахнулся:

– Без новостей вы будете только до вечера. Если у них там реально не случился серьёзный беспредел, Денис сегодня уже отправил к переправе мастеров. Кроме притырка-Елика, конечно. Я поставлю ребят на тропу, а дальше они по меткам доберутся сами, и вечером ждите пополнение. Зимовать надо в лагере, тут Алина права, мы на Совете поставим этот вопрос. Димону я сказал проверять силки на здешних зайцев. Эх, лагерь-санаторий! Лечи свою шкуру, Боксёр!

Алина уломала десятников выделить для своей миссии часть продуктов. Дары, так сказать. Уложила в рюкзак шоколад, чай, немного печенья и пакеты с орешками и семечками.

Жека тщательно проверил лодку в свете хмурого рассвета, расстелив её на траве возле крыльца. На чехле их единственного плавсредства был рваный след волчьего когтя, до порчи самой лодки дело не дошло, но Жека поставил на сомнительное место быстросохнущую заплату – на всякий случай. Решил взять ещё и спасательные жилеты. Влад подсказал не тащить их, сразу надеть на себя, так и идти. Пожелал удачи и в досаде отвернулся на своей постели.

Над Большой рекой, за поворотом береговой линии, укрываясь под выворотнем от ветра и очередного моросящего дождя, сидели вокруг костерка Слава Левант, Игорь Шабетник, Паша Стопнога и Витёк Чаплинский. Ни Жека, ни Алина не ожидали увидеть в составе мастеров Чаплинского, и немного удивились, но быстро сообразили, что из каждого десятка в лагерь отпустили по одному человеку, чтобы не терять людей. В команде Большого Вована не было ни технарей, ни мастеров, но этот Витёк был безотказным исполнителем. Он и хворост собирал сноровистее всех, и за рыбой лез в воду первым, и к голодной жизни был приспособлен лучше других – у его матери-одиночки пятеро детей, Витёк старший.

Парням предстояло гонять лодку через Большую реку туда и обратно, но парни проверенные, справятся.

–Значит, так, – распоряжался Жека Бизон. – Пока все будут плавать через реку, ты, Славка, высаживайся первым и отыщи тропу. Наводку я тебе дам, а дальше – по меткам. Через десять километров начнётся сплошной бурелом и густой подлесок, но мы прошли, и вы пройдёте.

– Как там в лагере? – поинтересовались ребята.

– В лагере! – восхищённо протянул Бизонич. – В лагере цивилизация! Вы, главное, в лесу не щёлкайте клювами, ножи и заточки держите наготове: вчера мы столкнулись с волками.

Алина слушала Бизонича, и думала, что «вчера» было как будто много дней назад, так плотно нанизывались здесь события.

Стопнога отозвался:

–Ничего! Волки мною перекусят!

Паша был счастлив. Его наконец-то заметили и отправили для выполнения настоящей мужской работы. Он ещё не догадывался, какой трудной будет дорога в лагерь, он опирался на свежую кленовую трость и улыбался. Жека Бизонич, критически оглядев Пашу, отозвал в сторону Славу Леванта. Сказал:

– Пашку не бросайте, ладно? Он единственный на охоту не ходит, будет печки мастерить, нужный человек. Не представляю, как он будет прыгать через завалы, но там до лагеря уже немного останется. Если волков не встретите, сделайте так: разделитесь, пара человек пусть шустро бегут в лагерь, там возьмут собаку и Димку Бровь, и бегом назад – забирайте Стопногу и тащитесь с ним через бурелом. Если задержитесь, не страшно, с собакой дойдёте даже в сумерках. И Пальма она грозная зверюга.

Славка пообещал так и сделать.

Хроники Евы Дашкевич. Политические интриги на трёх этажах

С Алиной революция проходит, как насморк. Это не я придумала, это сказала Таня.

Таня пробовала вытапливать гусиный жир в кособоком тандыре, чтобы потом делать из жира лекарственные мази, и наблюдала, как встречают Алину Анатольевну ребята, занятые под стеной школы починкой сетей, и ощипыванием гусиных тушек, и сооружением навеса, и другими повседневными делами. Воцарение Елисея Прокопенко привело к тому, что ни один десяток не ушёл на охоту и лов рыбы, боясь пропустить самое интересное: пытки, казни и расстрелы, и все сновали поблизости, придумывая себе занятия. Все пошли навстречу Алине, и Алина протянула к нам руки, и радовалась, это было видно по её глазам, по счастливой улыбке, и все вежливо пожимали её маленькие ладони, и тоже радовались. Вероника удивилась: «Она что, пришла одна?» Но никто не разделил недоумение Вероники, наоборот, почему-то на Зборовскую было похоже, что она в одиночку и лесом пройдёт, и через реку переправится. Её засыпали вопросами про лагерь. Она обещала рассказать вечером, когда темнота загонит всех на спальный этаж, и семья соберётся вокруг очага в центре коридора: открытого жаркого очага, с трубой, выведенной в окно. Мы уже наладили кое-какой уют, но подождём вечера, что расскажет Алина. Говорят, в лагере нам будет лучше.

Алина разыскала Елисея, от которого самым некрасивым образом, при всех, переметнулась Светка, лишь только Большой Вован показался на пороге. Света картинно ахнула, упала на грудь Вовану, расплакалась, блестя большущими всегда влажными глазами, жаловалась, что он её не любит, что он её забыл – в общем, это была бы трогательная романтическая сцена, если бы мы не знали Конторович. А она самым откровенным образом сползла Вовану в ноги, вцепилась в него, и Вован поднял Свету, и они исчезли до следующего утра, оставив злого и оскорблённого императора Елика с носом, без супруги и будущего наследника.

Алина говорила с Елисеем, называя его по имени-отчеству, что-то ему втолковывала, Елисей краснел и бледнел, картинно принимал разные позы и вскрикивал: «Я не откажусь!» и «Поймите!» Алина кивала. И так – полчаса, и всё – ровным утешающим тоном.

Потом пришла очередь Макса Греки и Толяна отвечать за беспредел. Вот кому попало! Анёлка жёстко, до крика, разругалась с Толяном, сказала, что никогда не простит, как он её вскинул на плечо и тащил, как мешок, по лестнице у всех на виду, и было больно лежать перекинутой через плечо, и унизительно, и страшно было видеть ступеньки, глядя на них из перевёрнутого положения, и вообще, она не вещь, и как он посмел?!

Таня Гонисевская, наоборот, сохраняла спокойствие, как и Лиля, от которой эмоций не добьёшься. Но в присутствии Алины Лиля подошла и ударила Макса Грека, подлого шакала Греку, по лицу. Сказала – за детей. Он не ожидал от тихони Лили такого, и вдруг сжался весь и вечная улыбка сползла с его рожи.

Алина настояла, чтобы Макс был осуждён и отсидел в карцере за испуг нашей Ксюши. Макс схватил проходившую мимо Ксюшу и заявил, что она – его будущая невеста. Ксюша кричала: «Не хочу-не буду жениться, дурак!» Матвей Мурашко, наш младшенький мужичок, стал колотить Греку. Макс его жестко оттолкнул. Матвей объявил Макса Греку своим личным врагом и чуть не разбил дверь в спальню десятка Краснокутского, саданув её об косяк. Разбираться пришли Таня, я, Иванка и Лиля. Мы расселись в спальне этих бандитов, сказали, что Елисей нам не указ и начали самосуд. Почему-то без Вована эти ребята были не страшны, как будто без Вована его банда – просто сборище нелепых. Один Толян устроен сложнее, но его занимала рассерженная Ангелина.

Макс стал юлить перед Таней, они сидели за столом друг напротив друга и вели дипломатические переговоры. Макс пытался понравиться и даже сыпал анекдотами, а Таня шептала ему почти нежно, что отравит в ближайшее время, вот только нацедит змеиного яду. Она, мол, займётся отловом змей в ближайшее время. А Грека, он же дурак, он решил, что Танюшке нравится, и даже разгорячился. Когда Тане надоело над ним издеваться, мы ушли.

На следующий день, когда Таня и Пашка Стопнога сосредоточились над очередной медицинской проблемой, обсуждая анатомический атлас и справочник медицинской сестры, в кабинет биологии вошёл Лёшка. Молча сел и набычившись, смотрел в глаза Танюшке. Гонисевская разозлилась и накричала на Лёшку. Она не знала, что Лёшка видел её переговоры с Грекой и взревновал – страшно, до умопомрачения. Лёха побежал на реку то ли топиться, то ли встречать десятников, возвращавшихся из лагеря. Теперь мы замиряем Лёху и Таню. Но странно, Таня как будто не заинтересована в продолжении отношений с влюблённым в неё Лёшкой. И она только вздыхает и молчит. А Лёха с ума сходит.

Алина уединилась с Таней, потом позвала Лёшку и говорила с ним с глазу на глаз. Потом Таня призналась мне, что Алина сказала ей ужасную вещь. Меня разбирало любопытство. Расстроенная Таня не сразу, но всё-таки открылась:

– Она сказала, мы с Лёшей идеально подходим друг другу, у нас даже носы одинаковой формы. И то, что Пашка умнее и интереснее Лёши, для семейного союза ничего не значит. Лёша тоже станет опытнее и мудрее, от него у меня будут здоровые дети, и Лёша сможет прокормить семью. А Паша... Паша переживёт, он справится. Я себя ненавижу! Я всё ненавижу! Жизнь такую!!!..– воскликнула Таня и расплакалась.

Я ей посочувствовала. Она действительно крепко сдружилась с Пашкой Стопногой.

С Денисом мы встретились очень мило, он молодец, я им горжусь.

Он думал, у нас тут настоящий государственный переворот, бежал ко мне и торопился стать политическим заключённым. А оказалось, здесь игры в песочнице.

Дневник Алины. День гнева

Безмозглые эгоисты!

Из-за поворота коридора, как когда-то, в смутный первый час петли времени, вышел Краснокутский, и ярость, пережитая мною тогда, снова поднялась волной, потому что я предвидела, что затевается.

Я читала будущее – по крайней мере, на ближайшие десять минут, – так ясно, как будто над головой Большого Вована горели светодиодной вывеской его намерения: хищные и, что самое нестерпимое, – низкие.

Краснокутский наступал с развёрнутыми плечами. Он шёл, вызывающе уставившись мне в лицо горящим взглядом, бросив затерявшуюся в конце коридора, растерянную и всю помятую Свету Конторович, злыми глазками впившуюся не в кого-нибудь – снова в меня. Краснокутский шёл подчинить деревенскую ведьму Зборовскую, для этого надо завоевать её на глазах у всего племени, да только ведьма не уверена, что бой состоится – некому за неё воевать.

Некому. Одна. Одна. Одна...

Раненый рыцарь Владислав далеко за рекой, верный его оруженосец Жека куда-то пропал, я не видела его после возвращения из лагеря, впрочем, не до того было... Друг Адамчик – тебе лучше не знать, что сейчас происходит, всё равно не поможешь, это не твоя война.

Я надавила пальцами на виски, вздохнула и приготовилась:

– Как дела, Володя? Рада тебя видеть! Ваш десяток справляется, родник почистили?

– Отлично! – был его ответ.

Вовану понадобилась пауза. Деловой вопрос, как у десятника к десятнику, выбил его из колеи. В том, что требует гибкости, Краснокутский не силён, и потому сделает всё, чтобы не тянуть кота за хвост. Он ухмыльнулся, и сразу же ухмылка, мелькнувшая тенью, расцвела приятной, предназначенной для интересных ему женщин, улыбкой:

– Алина Анатольевна, Алиночка! Вот, присядь, милая, любимая ты наша, потолкуем.

Мы с Большим Вованом уселись, вопреки сложившемуся обычаю общих собраний, лицом друг к другу с одной стороны круглого очага под вытяжной трубой. Остальным пришлось подвинуться. Я заметила, что ребята Вована, выставив кадыки, торжественно выстроились по правую руку от него, а не уселись за спиной своего десятника. А вот у левого плеча Краснокутского неожиданно оказался наш комендант, Денис Понятовский. И уже дальше – ребята его десятка.

Это насторожило.

Сивицкий и Карнадут остались в лагере. Нас, десятников, в наличии только трое, и поведение Дениса Понятовского наводит на подозрения, что сегодня мы – союз лебедя, рака и щуки.

Только расселись, Краснокутский встал, положил руку на плечо коменданта. Понятовский поднялся, демонстрируя свой официальный статус на этом собрании. Но он хранил молчание. Заговорил опять Краснокутский.

–В присутствии коменданта, нашего Дениса Александровича Понятовского, и всего народа...

Краснокутский покраснел и даже потянул ноздрями, он явно разволновался. Решил, что лучше обойтись без ненужного пафоса:

–Алина Анатольевна, прости за всё, что было, я тебя люблю! Давно уже! Стань моей э–э... супругой! Ну не могу я так! Вот подарки, вот мой самострел: доверяю! Вот мои ребята... сейчас сделаем, как положено...

Он стоял уже на коленях и успел схватить меня за обе руки и крепко держал – я почувствовала, насколько крепко, попытавшись вежливо высвободить ладони.

Дурацкая ситуация!

Не прощу, Краснокутский!

Слово взял Денис Понятовский, объясняя присутствующим, что союз двух десятников автоматически приведёт к усилению власти отдельной семьи и надо или согласиться с перераспределением влияния, или переизбрать десятника: Владимира или Алину Анатольевну. Но в десятке Алины Анатольевны одни девушки... тогда... и дальше в этом духе.

Я не слушала Дениса, потому что давно просчитала все возможные последствия. Мой слух ловил голоса из толпы, а мозг лихорадочно искал способ освободить руки из клещей Большого Вована.

...Вот Лёха, и он стоит среди ребят Краснокутского и спрашивает:

– А Карнадут как же?

Второй голос:

– У Вована большая хотелка.

– И что?– заволновался обычно молчаливый Лёшка, явно примеряя ситуацию на себя.

Третий голос:

– И я мечтаю о девушке!

Четвёртый, недовольный и неиспорченный голос:

– А Контора опять будет вешаться на всех, кто подвернётся?!

Шёпот:

– Девочки, ой, что же Алинке делать?! Светка же...

Что делать Алинке? Что же тебе, Алинка, делать? Сидеть рука об руку с Вованом, быть подмятой этим бугаём, и потом всю жизнь терпеть, наблюдая, как он устанавливает свои порядки в прайде...

Я наклонилась и укусила руку Краснокутского, не шутя, со всей силы, непроизвольно издав при этом грудной звук: «Гхам!!»

– Ссс.ка грызучая! – басом крикнул Краснокутский и затряс рукой.

Я вскочила, но осталась на месте, никуда не пряталась. Зло сцепила зубы и сощурила глаза – мне нужно достать его и раздавить, нейтрализовать хотя бы на время. Сейчас или никогда. И уклониться не имею права.

Он хотел меня ударить, но почувствовал, что все недобро насторожились и сдержался.

Снова, – я это проходила, – схватил меня в охапку, прижав к животу так, что я уткнулась ему в грудь носом и чуть дышала, и заявил:

– Все усекли: это моя женщина, поняли?! Кто не согласен, выходи вперёд, поговорим!

Я поняла, что положение ещё более невыигрышное: унизительное положение, а сделать ничего не могу.

«Так, – подумала я, – теперь, Алиша, всё решается без твоего участия. Или тебя предадут и оставят добычей Вовану, или... Но, что бы ни было, всё произойдёт снаружи. Ты своё отыграла, расслабься. Дай себе отдохнуть от мира, и дай миру отдохнуть от себя… Попробуй, удержи меня, проклятый гоблин – это была твоя идея!»

Я расслабила коленки, размякла и повисла. Вован ещё больше разозлился, поняв, что я специально не стою на ногах. Это животное лапнуло меня под ягодицы, коротким движением поддёрнув повыше, выпятило живот, чтобы половчее удерживать килограмм сорок пять безвольного живого веса, и что-то трубило в народ. Народ и Денис Понятовский что-то отвечали животному. Толян выяснял отношения с Лёшкой, у них началась потасовка.

Я старалась абстрагироваться, но вдруг почувствовала присутствие того, кого не может быть на трёх этажах. Глянула поверх плеча Краснокутского: так и есть. Рядом как из–под земли встали Влад, Жека и Адамчик, все трое такие родные и все трое ничего себе: плечистые в толстых стёганых куртках. И мне осталось только вскинуть брови от удивления, а ноги взбрыкнули и задёргались, молотя по коленям и голеням Краснокутского.

Я сообразила, что Карнадут шёл за мной и Женей. Он не выпускал из виду наши полыхающие оранжевым в хмуром мокром лесу спасательные жилеты, затем дождался, пока переправятся по очереди мастера, забрал у них лодку и переплыл реку. Жека мог и не знать, что Боксёр в школе. Да, наверняка так и было: встретились и сговорились потом, подальше от чужих глаз.

Краснокутский отпустил меня и, как в очень откровенном, не для детей, танце произошла смена партнёров с поддержкой: теперь меня притянул к себе, поставив рядом, Влад Карнадут:

– Алина Анатольевна, всё в порядке?

– Да, спасибо, всё хорошо. Очень рада вашему возвращению!

И шепнула:

– Твоё ребро?! Как ребро?

–При мне! – процедил сквозь зубы этот великий конспиратор, умудряясь сохранять официальное выражение лица.

– Сейчас у нас кворум. – Это голос коменданта Дениса. Он улыбается одними глазами и переводит разговор в деловое русло:

– Сегодня на повестке дня план переселения в лагерь. Но сначала о разном. Алина Анатольевна, мы вам не помешали вступить в брак с Владимиром Краснокутским?

– С Владимиром Юрьевичем Краснокутским! – вставляет взбешённый Вован, соображая, спустить на ребят свою свору, или отказаться от задуманного. Но свора проморгала тот момент, когда её разделили по одному ребята Понятовского и Карнадута. И ребята Понятовского и Карнадута готовы схватить под локти каждого, кто рванётся в драку по сигналу Вована.

Я взяла слово. Нет, мягко сказано – я сделала шаг вперёд и возмущённо взревела, чувствуя, что трясусь от пережитого унижения, что не в силах успокоиться и даже не желаю скрывать своё состояние:

– Заявляю при всех, я отказываюсь выходить замуж за кого бы то ни было! Считаю, что это нарушает общие интересы, которые для меня важнее, и требую расширить свод законов! Никто не может заставить женщину вступить в брак!

Денис с энтузиазмом кивает мне:

– Заявление принимается!

Я с облегчением понимаю, что он на моей стороне, и первая половина сегодняшнего спектакля была допущена им по сговору с Владом и его ребятами. И нас теперь трое десятников против одного Вована, и даже если бы он захотел возразить, – нас большинство, и это будет учтено в решении общего собрания.

Влад тоже делает шаг вперёд и вежливо поддерживает под локоть оскорблённую меня, а сам, разумник, сообразил, что моя поправка в свод законов действует во все стороны, и выдыхает мне в ухо: «Оставь мне шанс!»

Мне снова тепло, спокойно и, вернув равновесие мыслей и чувств, я вношу дополнение:

– Женщина может вступить в брак только по собственному желанию, по любви, и только через месяц после помолвки, успев три раза подтвердить на Совете, что её никто не принуждает к замужеству и ответив на все вопросы старейшин. У меня всё!

Влад Карнадут быстро чмокнул меня в щеку,это ему легко: стоим, прижавшись друг к другу.

Я подумала, что и он не удержался от демонстрации, отметился всё-таки на мне. И пора всё менять, иначе, Алина Анатольевна, ты станешь объектом спекуляций в мужающем не по дням, а по часам, пацанском окружении. А затем та же роль достанется Тане Гонисевской, и бедный будет Лёшка... А потом быстро всех девочек разберут...

Подозреваю, что у Светы Конторович всё сложится иначе, но я искренне желаю ей счастья. Вот только с кем? Ага, пылкий влюблённый Елисей тайком увёл в тень плачущую Светлану... Что ж, без меня разбирайтесь, ребята... Всех юбкой не прикрою. А надо бы. Но как?

Внезапно дым от огня в камине не ушёл в вытяжную трубу и повалил внутрь, заставив закашляться всё общее собрание. Люди повскакали со своих мест. Окна школьного коридора, обращённые на юг, залило водой. Но странно залило: словно воду подали из шланга. Когда открыли окно рядом с выходом каминной трубы, из окна потянуло теплом. Вокруг стояла ночная тишина, разбавленная никогда не прекращавшимся шелестом болотных растений, да поскрипываниями деревьев в лесу за восточной стеной. Но дымовая труба, выходившая из форточки, курила мокрой поверхностью и была мокрой от порыва ветра, хлестнувшего внезапным сильным и коротким ливнем.

Глава VI

ГРОЗА

Южный тепловой след стал катастрофой.

Вокруг школы снова происходило что–то за гранью человеческого понимания.

...Алина и Елисей Прокопенко временами не прочь были пофилософствовать на отвлечённые темы, и сейчас для этого нашёлся и повод, и свободное время. Они, как древнегреческие мыслители, выстраивали доводы исключительно эмпирически, чем втайне гордились, и додумались до того, что здешняя квадратная аномалия распространяет лучи на местности, и не только на местности, но и во времени, проникая в разные эпохи, и так определяет своё местонахождение. Или удерживает себя на месте. Дальше в своих выводах доморощенные философы старались не заходить: слишком зыбким и незавидным было положение трёх этажей, и лучше не говорить об этом вслух. Слава Левант и Игорь Шабетник - вот кто любил обсуждать научные проблемы до хрипоты и не съезжал с темы до глубокой ночи. Но ребята ушли в "Солнечный". А Карнадут и другие редкие любители замудрени находились рядом исключительно как заинтересованные слушатели, и больше думали о практической стороне вопроса - чем всё обернётся для деревни, и к чему готовиться.

А гроза бушевала просто эпическая.

Электрические разряды рвали небо от горизонта до горизонта. Иногда в тучах вспыхивала вертикальная молния, словно освещавшая вертикальную стену - необъяснимое явление, впрочем, в этом краю не первое необъяснимое явление. В кабинетах юго-восточной и юго-западной стороны дождь заливал внутрь сквозь старые оконные рамы, и приходилось осматривать кабинеты и принимать меры. Нечего было и думать ходить на промысел. Уровень воды в болоте поднялся, трава скрылась под водой. Местность выглядела устрашающе: школа стояла в озере, соединённая тонким перешейком с лесным холмом, на котором совсем недавно кипела жизнь вокруг костров. На месте, где хозяйничали, буря повалила пару старых деревьев; размокла и потекла глина тандыра и печь превратилась в бесформенную кучу камней. Ливень залил удобные костровые ямы. Ушла под воду гать, выводившая на северные холмы и на хорошо исхоженную тропу к Большой реке. К концу первого грозового дня, находясь посреди воды, вынуждены были начать собирать для питья дождевую воду, выставив на крыше школы все мало-мальски годные посудины. Вылезать на крышу за водой приходилось с оглядкой, в перерывах между вспышками молний.

Жители деревни давно убедились, что их стены не промокают, хоть южная и западная сторона школы стояла на сыром болотистом грунте, а с севера и на северо-запад прямо под стеной тёк болотный ручей. Три этажа, выхваченные в другой эпохе, перенеслись во времени, но так и не стали частью этого мира, и школа способна была выдержать подъём воды без вреда для кирпичной кладки. Но уровень воды грозил подняться выше подоконников и залить этаж, а хворост запасали именно на нижнем этаже в огромном спортзале.

Закрытой картой была судьба ребят, ушедших в «Солнечный».

Никто теперь не сомневался, что из школы нужно уходить, не дожидаясь наступления морозов. Сколько будет шуметь непогода - неизвестно, но привычный уклад уже нарушился, готовить обеды приходилось на нижнем этаже и здание провоняло рыбной шелухой; с остальными нуждами тоже возникли нешуточные проблемы.

В ручье под стеной был устроен рыбный ставок: это когда рыба содержится в проточной воде, но не выплывает за перегородки. Ребята приносили улов, большую часть добычи деревня съедала, но часть отловленной рыбы выпускали в ставок пастись на свободе. Но в первую же грозовую ночь дежурные вовремя сообразили, что, если срочно не достанут рыбу, она поверху уйдёт на волю - так стремительно поднималась вода в болоте. И дежурные прочесали ставок сачком и выбрали рыбу, высовываясь в окна коридора.

У девушек работа валилась из рук, они пугались грозовых раскатов и ещё больше ослепительных разрядов молний, после которых пламя лучин и костра казалось тёмным и глазам требовалось привыкать заново к скудному освещению. Вряд ли кому-то доводилось пережидать грозу в таком огромном, пустом и гулком здании, каким была школа. К тому же, здание смотрело на мир сотнями окон, зашторить которые было нечем, а короткие жалюзи не спасали. Вспышки молний, как огонь гигантской сварочной дуги, освещали классы, лестницы и коридоры. В спальнях нечего было и думать о сне: поминутно сверкало и вспыхивало, гром взрывался, рокотал и усиливался эхом от стен, перекатываясь по этажам. Через пару часов этой пытки десятники объявили срочные работы, и парни с девушками освободили от вещей внутренние помещения без окон: книгохранилище, музей Великой Отечественной войны, опустевшую костюмерную и две узкие лаборантские комнаты рядом с кабинетом химии.

Алина заняла для девушек бывшее книгохранилище. В нём раскаты грома слышались приглушенно. Ребята тоже разошлись. Кто набился в каморку столяра, кто в лаборантские, кто ушёл подремать в бывший музей. Пережидать непогоду пришлось за закрытыми дверями, словно загнанными в норы. Сидеть всё время не получалось, нужно было работать, и Алина раздала работникам наушники и беруши, собранные в шкафчиках младших учеников, потому что особо сильные раскаты грома вызывали временную глухоту. Таня Гонисевская призвала следить за тем, чтобы из ушей не пошла кровь – это был бы очень тревожный признак.

Некоторые парни стали напрашиваться к девушкам в книгохранилище, им просто хотелось побыть в относительной тишине. Они устраивались на бывших книжных стеллажах вдоль стен, смотрели на пламя лучин, на работающих хозяек, и засыпали. Приходилось через час–другой их расталкивать, потому что в тихую внутреннюю комнату шли другие парни, ошалевшие от чудовищных разрядов и грохота. В книгохранилище было тесно от собравшихся людей, душно и тепло. Над поставцом с лучинами висела пёстрая и странная с виду конструкция: квадратный раструб из ватмана собирал копоть от горевших лучин и соединялся с чередой пластмассовых цветочных горшков с вырезанным дном. Горшки были вставлены один в другой и подвешены на продетой через них верёвке, закреплённой высоко под потолком в вентиляционном отверстии. Конструкция служила вытяжной трубой, и другим концом эта составная труба втыкалась в вентиляционный канал в стене, а зазоры между трубой и отверстием хорошенько заткнули тряпками, потому что и в вентиляционных каналах грохотало. Волей-неволей приходилось изобретать на ходу, постоянно приноравливаясь к меняющимся условиям.

Неровно горел камин в коридоре перед дверями спален, в его трубу время от времени захлёстывал дождь.

В деревне принялись делать то, что откладывали до сих пор за неимением времени. Алина усадила парней шить зимнюю обувь; девушкам оказалось не по силам прокалывать толстые слои ткани. Девушки кроили заготовки для бурок, жалуясь на то, что у парней большие ступни, лоскутов уходит много, и обуви на всех может и не хватить. Алина подсказала пустить на стельки ковёр ручной работы из музея, а внутренний слой бурок кроить из старых, но дебёлых, шерстяных домотканых покрывал. Это частично решило проблему нехватки материала. В пошиве бурок преуспел Лёха. Крепкими пальцами он терпеливо протыкал шилом заготовки, простёгивал их и как следует затягивал лавсановую нитку в шве, что тоже требовало силы. Алина и девушки нарадоваться не могли на работу Лёхи. Танюшка рассталась со Стопногой, – он ушёл с мастерами в лагерь, – и снова подобрела к Алексею.

Влад Карнадут занялся сооружением плота.

Для этого парни разбирали пол в спортивном зале, морщась и приседая от особо сильных ударов грома. Поплывёт ли плот – никто не знал. В конце концов, Алина настояла спустить плот на воду рядом со школой. Парни были против: доски намокнут, тяжело будет нести плот даже в разобранном виде к Большой реке, но Алина возразила, что, если плот не поплывёт, его никуда не придётся нести.

Дождались недолгого затишья. Плот на воде держался. Между досками заложили все имевшиеся в спортзале мячи. Было бы неплохо отправить туда же пластиковые бутылки, но этого добра в школе всё равно было недостаточно, чтобы наверняка удержать двойной настил из досок в плавучем состоянии, да и бутылками постоянно пользовались.

На плоту поместились шесть человек и кое-как научились заходить на него и располагаться, чтобы он был равномерно нагружен. Но плот осел и черпал воду. Было ясно, что поплывут, стоя в ледяной воде. И поплывут ли?

Буря снова загнала всех под крышу, и научиться управлять плотом, проплыв вокруг школы, не успели.

Алина смотрела на эти приготовления, мяла фаланги пальцев и страдала от плохих предчувствий: ей плот казался ненадёжным. Она предложила устроить паромную переправу, натянуть верёвки от берега до берега реки. Но подходящих верёвок в школе не было. Алина Еваивала, парни лениво возражали – выкраивали время «на подумать» и, в конце концов, пообещали помозговать, как подстраховать переправу. Карнадут, руководивший работами, вспомнил, что есть ещё способ заякорить паром на середине реки, и подруливать на привязи к середине переправы, а затем, как маятник – рулить к другому берегу, что явно будет тяжелее, но так делалось... Это был хоть какой-то вариант.

Плотовщики убрались на жилой этаж, сушили одежду и обувь, и бурно обсуждали, из чего сделать якорь. Алина прислушивалась к их разговору, и шила спасательное кольцо. Она предупредила, что не отпустит первых плотовщиков, на надев на них хоть десяток пустых пластиковых бутылок, вшитых между слоями тонкого капрона.

К концу третьего дня всё было готово для испытания плота на Большой реке. Уже лежали длинные коряво стёсаные вёсла (топор был один, а мастеров управляться с топором ещё меньше), шесты и якорь из металлического спортивного инвентаря. Скрутили в бухту верёвки, которые сплели из канатных волокон, разобрали доски плота, связав их для переноски, позаботились об инструменте...

И никуда не двинулись.

Гроза, притихшая ночью, обрушилась на лес с новой силой. Нести железную конструкцию, которая должна была послужить якорем, было невозможно. Даже выходить за стены было опасно.

Вечерело, когда в небе, наконец, всё успокоилось, и гром ворчал далеко за лесом.

Десятники планировали завтрашний день.

У Алины была одна мысль насчёт таинственных температурных коридоров, и она, дождавшись своей очереди, взяла слово:

– Я предлагаю рыскунам пройти по берегу Большой реки против течения и, возможно, идти придётся далеко. Идти и осматривать берег.

– Против течения? – удивились десятники.

– Ты думаешь о северном следе? – догадался Карнадут.

– А в этом есть смысл! – отозвался комендант Денис Понятовский, тоже вспомнивший о полосе холода, по диагонали делившей квадратную территорию «Солнечного».

Денис присмотрелся к карте:

- Куда ушёл южный след, мы в общих чертах представляем. Прямая линия юг-север упирается в берег Днепра где-то вот здесь. - Комендант провёл по карте тем, что было под рукой, а это оказался нож, вытянутый из чехла на поясе. Алина нож не одобрила, отвела руку Понятовского и предложила согнутый в длину бумажный лист - сгибом вместо линейки, которая куда-то запропастилась, а в жалком свете лучины попробуй, отыщи... Денис ткнул пальцем в то место, где кончался уверенно обозначенный фломастером участок реки и начинался лёгкий пунктир: предполагаемые очертания берега, куда ещё не ходили из-за бурелома.

Алина сказала:

- Если наша карта правильная, а она в смысле компасных направлений правильная, то южный коридор проходит далеко от «Солнечного». Тогда, значит, и северный след лёг далеко отсюда. Но есть одно «но». Если тёплые и холодные потоки чуть-чуть, незаметно, отклоняются, на местности они могут разойтись, а могут и сойтись. Если рыскуны пойдут против течения Большой реки, они узнают, дотянулся ли сюда северный след. Если два температурных потока сходятся где-то близко, у нас будет аномальная погода.

Алина никому не говорила про полосу наледи поперёк могучей реки, которую видела собственными глазами, когда осматривала окрестности из лагеря. Она втайне надеялась, что Большую реку тоже где-то подморозило, но решила, что рано обнадёживать, пусть лучше разведчики проверят это. Она замолчала и внимательно рассматривала самодельную карту окрестностей, над которой потрудились все разведывательные экспедиции.

На карту нанесли не только лес, болото и тропинки, овраги и заводи, но и начало звериных троп, уходивших в чащу, места охоты на птицу, рыбные угодья, соляной пласт, выход слоя глины, россыпь камней, редких на этой песчаной земле, родник, кусты орешника, рябину, калину, группы берёз и клёнов (весной будет сок), грибные места и черничники. И даже отметили буреломы, в которых добывали сучья для костров, отламывая их ударами тяжёлой самодельной кувалды (единственный топор берегли).

- Почему мы думаем, что Большая река течёт, удаляясь от лагеря? - прошептала она, но ребята расслышали её слова.

- Вдруг река кружит, петляет и где-то близко подходит к «Солнечному»?

Понятовский возразил:

- Против течения по воде нам не выгрести. Пока не покроется льдом, Большая река вряд ли годная дорога в лагерь.

- Но существует и обратное направление: из лагеря в деревню.

Все кивнули. Это полезно было бы узнать.

Денис сказал:

– Я вот что предлагаю: рыскунов отправить на рассвете.

Алина заметила:

– Пока ещё не стемнело, гляньте, как им переправиться по затопленной гати. Не мешает бросить поверх неё плот, а не то завтра придётся рыскунам босиком переходить это место, а если потеряют гать под ногами – ухнут в воду с головой.

Идти на разведку вдоль реки вызвались Макс Грек, Рома Меркулов и Жека Бизонич. Жека после краткого отдыха в лагере был полон энтузиазма и рвался в бой.

Сашка Реут, музыкант, не поленился проводить их, поднявшись на заре. Растянул сиплую детскую гармошку и выдал искусственным фальцетом свежий куплет: «Бегал Грека вдоль по река. С Грекой – Рома, с Ромой – Жека. А потом наоборот: ноги в руки и вперёд!»

Сашка как в воду глядел; через несколько часов рыскуны вернулись бегом. Но известие стоило такой спешки.

Новости были следующие. В двух часах ходьбы вверх по течению заметно похолодало, речную волну гнало поперёк реки – от левого берега к правому, ветер налетал внезапными порывами и каждый шквал был такой силы, что раскачивались и скрипели, грозя упасть, деревья в лесу. Потом парни оказались в полосе нетающего снега, испещрённого звериными следами, и увидели, что Большая река в этом месте замёрзла, и неровный, весь в наплывах, лёд образовал прочный мост местами до трёх метров шириной. Рыскуны уверенно перешли на другой берег и обратно.

Все, кроме Алины, не поверили своим ушам, и некоторое время стояли, ошарашенные. Одна Алина ничуть не удивилась.

Уточнила:

– Вы думаете, всего лишь в пяти километрах вверх по течению реки не было грозы?

Жека озадачился:

– Честно, о грозе даже не подумали. Увидели снег, хорошо прикрывший землю, и полосу льда через речку, и обрадовались...

Алина рассуждала вслух:

– Впрочем, гроза могла шуметь и вверх по реке, но дождя там не было – он выпал снегом. И пока не закроется хотя бы северный коридор, покоя нам не видать, грозы будут собираться и бушевать в области резкой перемены температур. Эти странные температурные коридоры направлены не идеально по сторонам света, раз они сблизились, и мы оказались между ними. Были бы параллельными – этого бы не произошло. Может быть, они сдвигаются. Это ещё хуже. Послушайте, котятки, – Алина взяла паузу, – вот что я думаю: отсюда надо не уходить, отсюда надо бежать! Бежать, пока новая гроза не порвала нам перепонки!

Всем был объявлен приказ выходить в поход перед рассветом. Брать только то, что в состоянии нести на спине. Идти походным строем: то есть, каждый в паре, каждый отвечает за напарника, помогает и поддерживает в случае необходимости.

Двигаться до реки предстояло быстрым шагом: в этом краю сплошных неожиданностей ледяной мост мог раствориться, как мираж, не успев сослужить добрую службу племени. Переправа на плоту теперь казалась пустой и опасной авантюрой.

За короткий световой день нужно было дойти до лагеря, а с учётом удлинившегося пути вдоль реки и непредсказуемой погоды это сделать непросто, и Алина предчувствовала, что не все осилят такой километраж. Да ещё пять километров по противоположному берегу реки были совершенно не разведанной дорогой, потому что рыскуны, увидев снег и ледяной мост, на обратном пути забыли о главной задаче – разведке местности, и помнили левобережье только в общих чертах.

Алина попросила десятников на всякий случай озаботиться устройством ночной стоянки в лесу. Краснокутский бурно возражал. По его мнению, все обязаны были, кровь из носу, но пробежать эту дистанцию. Алина украдкой поморщилась: Краснокутский знал о запасах спиртного в лагере, и теперь убеждать его свору не спешить – только воздух сострясать.

Тогда решили отправить первым его десяток, и почти налегке – доверили нести только запас сухих грибов. Пусть протаптывают дорогу.

Карнадут и Понятовский отнеслись к Алининым тревогам с пониманием, и нагрузили оставшихся ребят дерматиновыми полотнищами от спортивных матов и верёвками для устройства навесов над кострами. Забрали все двадцать гимнастических ковриков. Прихватили бутылку, на дне которой ещё плескался бензин. Взяли пару вёдер – заварить кипятка, и железные рогатки для костра – могли пригодиться как оружие или для других неожиданных приспособ, хоть были увесистые. Больше взять было нечего. Еды не осталось, все настроились терпеть голод в дороге, а лагерь «Солнечный» теперь казался землёй обетованной.

Лишь только забрезжил поздний ноябрьский рассвет, неприхотливые и выносливые ребята Краснокутского, засидевшиеся на трёх этажах, бодрой рысцой отправились в путь.

Они несли ножи в ножнах на поясе (с ножами никто из парней не разлучался, ножи всё время держали под рукой). У каждого вдоль бедра свешивалась заточка из арматурного прута, самые длинные были до семидесяти сантиметров, с деревянной хорошо пригнанной рукояткой. Заточки помещались в ножнах, так как концы их были тщательно заострены, и вот уже два месяца подряд юные мужчины в любую свободную минуту опиливали прут камнем по всей длине, добиваясь формы обоюдоострой шпаги. Ножнами шпагам служили обрезки водопроводной трубы из металопластика, крепившиеся к поясному ремню. За спиной у одних парней был пружинный самострел, у других имелись увесистые рогатки. В ученических рюкзаках лежали короткие, но очень острые стрелки с оперением, со стальным обрезком на конце, в кистене запас камней – их метали из рогатки и рукой, чаще без толку, но с каждым разом всё лучше и лучше. В рюкзаках хранились также силки, верёвка, ещё один ножик для хозяйственных нужд, кусок волейбольной сетки из физручьего хлама, подлатанный и переплетённый – на случай ловли рыбы; игла и прочные нитки, сухие и чистые портянки, предназначенные стать, если понадобится, перевязочными бинтами, и «ништячок от Тани Пользы»: маленький пузырёк с йодом, зелёнкой, или аптечной перекисью водорода для обработки раны – тут уж кому что досталось. Всё это было личным имуществом добытчика.

Предплечья парней защищали широкие стёганые нарукавники, моду на которые породил случай с Боксёром, отбившим атаку волка. Во время ничегонеделанья по причине грозы нарукавники попробовали расшивать металлическими деталями, подсмотрев за работой Алины, колдовавшей над доспехами для кого-то. На украшения пустили твёрдые части детского конструктора, обрывки цепочек и прочую мелкую дребедень. Некоторые использовали спинные пластины сколопендр, их тоже прикрепили к нарукавникам. Под рукой на случай встречи с опасным хищником держали кастет: соединённые капроновым шнуром в одно целое случайные железки. За пазухой парни хранили от сырости трут, кремень и бензиновую зажигалку, которую берегли и не использовали.

С опозданием минут в двадцать, дождавшись, когда стала различима тропа под ногами, прочь из школы двинулась колонна из тридцати девяти человек: шесть парней впереди, шесть позади, в середине ребята с поклажей на спине и в паре с девушками.

Сашка Реут, сложив ладони рупором, бросил: «Внимание! Поезд отправляется карнадутостями вперёд, голова сзади!» – это было сказано по поводу десятка Карнадута, пробивающего дорогу, и замыкающих – старших парней Дениса Головы. Все засмеялись, особенно ржали ребята. Они знали что-то ещё, шутка удалась.

Два человека задержались, чтобы обойти здание, проверить ещё раз потухшие камины, окна на этажах, и надёжно закрыть заново вставленное окно, служившее входом в их общинный дом. Это были Алина и Влад.

Когда дело было сделано, Алина проверила рану под повязкой на шее Владислава, которого она всё чаще называла по имени-отчеству – так само собой получилось.

Она прикрепила ему поверх повязки кожаный нагрудник с воротником-стойкой, прикрывшим шею. Эта штука была искусно расшита гайками, мелкими металлическими трубочками и зубчатыми колёсиками от разбитых будильников и впереди застёгивалась на два крючка, это были защелки, снятые со шкатулок.

Владислав сказал:

– Отличная сбруя! Я верный твой конь, мастерица! Или дракон. Кто тебе больше нравится?

– Конь это благородно. А дракон это глупо. У него спина шипастая и летает он безбашенно.

– Реально красиво! – придержал её ладони Влад. – Чувствую руку художницы.

– Эстетика стимпанка, – улыбаясь и любуясь своим изделием, ответила Алина. – Я хотела делать дипломный проект по этой теме. Раньше воины носили на шее кольцо из тордированной стали, оно защищало шею от рубящих ударов и называлось шейная гривна. Но это лучше, чем кольцо, это тебе мой оберег от укусов волков.

– Супер! – согласился Влад, разглядывая их парное отражение в зеркале. Промурлыкал, намекая на безлюдье вокруг:

– Чем займёмся?..

Алина увильнула:

– Владислав Олегович, я больше никогда не позволю волкам дегустировать вас, даже если придётся сообразить вам доспехи с головы до ног.

– И я пойду, как тряпичный танк, бренча великолепием шестерёнок, и таким и войду в историю нашего племени! – подыграл ей Карнадут.

– В историю мы уже вошли, – грустно рассмеялась Алина. – Мы даже влетели в неё! Всей толпой, дружно и, похоже, бесповоротно.

Она вздохнула, потому что представила, какая непростая дорога им предстоит, хоть некоторым поход по дикому лесу кажется пустяковым... Сохранить бы всех, не случилось бы беды... Особенно беспокоилась за младших детей и девочек в плохой обуви и случайной одежонке; девушки старательно обшивали парней-добытчиков, а сами вышли, в чём пришлось...

Она и Владислав неожиданно сблизили губы и поцеловались, сначала тревожно, как перед разлукой, потом сладко. Отдышались, сдерживая горячий порыв, и двинулись в путь.

Дело осмотра трёх этажей задержало их на полчаса, но Алина и Боксёр догнали всех у Большой реки. До переправы парни и девушки так и не дошли, потому что внизу вдоль воды неспешно двигалось стадо зубров, тоже уходившее подальше от затянувшегося ненастья.

Таня Гонисевская воскликнула:

– Девочки, это настоящие зубры! Они ровесники мамонтов, только мамонты не дожили до наших дней, а зубры сохранились!

По колонне пронеслось удивлённое: «Ровесники мамонтов! Зубры ровесники мамонтов!»

Влад Адамчик ответил Тане:

– Не знаю, какие дни ты называешь нашими. Если сегодняшний, когда нам перешли дорогу опупенные коровы, то в этом дне, может, и мамонты где-то бродят.

У переселенцев оставался выбор: или плестись за стадом огромных зубров, что было опасно, или ломиться по верху, лесом, обходя овраги и спускаясь в них. А с юга наступал новый грозовой фронт. Бродячее племя, вытянувшись цепочкой по одному, принялось пробивать себе тропу в зарослях, держась края речного склона и внимательно изучая местность на противоположном берегу Большой реки.

Книга первая. Глава 3

Глава VII

ПЕРЕПРАВА

Полностью рассвело, когда десяток Краснокутского вышел к ледяному мосту через Большую реку.

Вован втянул ноздрями морозный воздух. На подступах к переправе было пронзительно и непривычно студёно, как бывало, резко обдавало холодом, когда заглядываешь в холодильник...

Передовой отряд приближался к полосе глубокого снега, покрытого твёрдым настом. Они разглядели впереди небольшое стадо олених с оленями-первогодками. Животные тоже тянулись вверх по течению, на юг, но две сытые самки отстали от стада. Они с трудом перебирали ногами и проваливались в снег. Их острые копытца пробивали наст, наст больно резал им ноги.

Охотничий азарт и голод сработал, как спусковой крючок; бывшая дворовая шпана рванулась, выставив подбородки вперёд. Кобелёк Зуб радостно лаял на бегу и тянул за поводок своего хозяина, и вскоре снеговая корка захрустела под ногами рыскунов из десятка Краснокутского. Окружили отставших олених, и через несколько минут исколотая шпагами и добитая топориком добыча лежала на окровавленном снегу.

Парни недолго ликовали.

Перед угрозой новой бури суетливо, напрягаясь в спешке и потея, перетащили туши по льду на другой берег. Возиться с дичью было некогда, грозовые тучи наступали и ходили кругом, небо темнело, и приходилось торопиться, чтобы успеть уйти подальше от реки. Вован и Толян срезали кусок мяса с бедра оленихи в расчёте накормить своих людей; остальную добычу решили бросить, вот-вот должны подойти остальные.

Но из-за поворота Большой реки вышла не колонна переселенцев, а стадо зубров.

Вован только присвистнул; ситуация менялась на глазах. Он понял, что людей задержали быки, и всем грозит встречать непогоду на открытой местности. И в который раз за сегодняшнее утро Краснокутский вынужден был менять план, потому что зубр-матриарх с тёмной гривой и обломанным левым рогом, ведущая стадо коров и молодых телят, уверенной поступью шестовала... на лёд через реку!

Стадо двигалось медленно, матриарх не спешила. Передние животные столпились на заснеженном участке, остальные коровы подтягивались сюда, молодые телята тыкались лбом в бока животных и взбрыкивали задними ногами.

Нужно было отогнать коров от переправы. Молодой лёд не выдержит поступи восьмисоткилограммовых гигантов (это парни определили навскидку, но, в принципе, не ошиблись).

В свете далёких зарниц на краю обрыва показались ребята, возглавлявшие колонну переселенцев. Они рассматривали берег, прикидывая, где лучше спуститься. Рыскуны Вована свистом и взмахами рук направили их дальше – им от реки был виден удобный спуск, и ради этого стоило пройти ещё полторы сотни метров.

Вот подтянулись и девушки. Они радостно махали рыскунам и что-то верещали. Парням стало тепло от их криков, приветов – да просто от мелодии родной человеческой речи. По бровке склона шла их семья, а они, получается, вели свою семью к новой жизни.

Передовые ребята уже спустились с обрыва и бежали вдоль воды, перекрикиваясь и сговариваясь на ходу, как прогонят от переправы стадо зубров. Но самка-матриарх, рассерженная появлением шумных существ, сделала всего один, зато проворный скачок в их сторону, заставив передумать: зубру с его размерами ничего не стоило в три скачка догнать любого быстроногого охотника. Самка развернулась боком, косясь на людей и недовольно фыркая, и заняла позицию, сигналившую о том, что она намерена прикрывать отход своего стада через реку по льду.

Тогда в начале моста встали Краснокутский и его рыскуны, и они свистели и махали заточками, отпугивая животных, а Макс держал дымившую ветку, ради которой чиркнул зажигалкой.

Матриарх рванулась в их сторону.

Краснокутский отпрыгнул. Его ноги разъехались, он поскользнулся на льду и не смог сразу подняться.

Зубр наклонила лобастую голову. Смерть глядела в лицо Большого Вована маленькими тёмными и бездумными глазками, утопленными в кудлатой шерсти, и могуче пыхнула влажными ноздрями, пустив пар. Он видел каждый волосок на чёрном носу, единственном участке тела зверя, покрытом короткой шерстью, и уже слышал хруст своих рёбер под копытом первобытного бородатого чудовища...

Толян и Макс метнули камни в лоб матриарха, те ничтожными дробинами отскочили прочь.

Девушки на тропе сжались от страха, Таня неосторожно охнула:

– Растопчет Вована!

Ксюша вздрогнула и тонко и пронзительно заголосила. Звук её голоса отчётливо донёсся с высоты правого берега:

– Страшные-бычищи-не-топчите-нашего-братика!!! Убирайтесь!!!

Ксюша тряслась от страха, уставившись на реку, и кричала теперь что–то бессвязное про вылезшие глазки, кишки и косточки. Алина прижала её к себе, закрывая девочке глаза ладонью. Таня проклинала себя за неосторожность.

Медлительные зубры плохо видят, но хорошо слышат. Зубр матриарх прянула едва заметными в космах гривы ушами, повела массивной головой вправо, отвернувшись от побледневшего Вована, замершего на низком старте, и шагнула не на лёд, а в воду, Стадо невозмутимо пошло за ней в реку и поплыло вдоль наледи, раздвигая хрупкие стекляшки тонкого молодого льда.

Рыскуны, стоявшие на мосту, разглядывали колоссальные мохнатые загривки трёхметровых плывущих коров. Краснокутский ткнул пальцем в сторону матриарха и пробурчал: «Вот отчего я офигел и растянулся, видите штуку у неё на роге?!»

Зубры вышли из воды и спокойно прошествовали своей дорогой. Но их путь опять совпал с путём переселенцев: зубры устремились вниз по течению, куда надо было возвращаться и отряду, чтобы выйти на тропу с метками, ведущую через лес в далёкий лагерь.

Выждав, пока отойдут зубры, парни и девушки перебежали на левый берег.

День померк, небо потемнело и опустилось, ветер взмёл снежные вихри, угрожающе раскачал деревья, вздыбил воду Большой реки. Сверкнула первая молния, и раскатился, начавшись где–то над оставленным болотом, гром.

Невысокий левый берег, тем не менее, хорошо укрыл переселенцев от пронзительного северного ветра. Они осмотрели промоину в породе береговой террасы недалеко от переправы: промоина была неглубокая, но длинная и достаточно просторная. Она была как пещера, которой не хватало внешней стены. Им пришлось воспользоваться этим пристанищем и достроить стену пещеры из снега. Все принялись нарезать снежные блоки, бегая к мосту за строительным материалом и обратно со снежными кусками в руках; нужда заставляла шевелиться.

У них было мясо, вдоволь свежего мяса, и это придавало сил, вот только успеть закончить стену, да собрать больше хвороста...

Вот только бы...

Скоро девушки обнаружили, что остались одни. Десятники погнали парней собирать дерево для костров, ломать и резать хвойный лапник для постелей, и девчонки поднимали стену, думая о том, чтобы не упасть на землю и не замёрзнуть насмерть. Алина приказала не терять из виду друг друга, в сторону не отходить. Начался град и за ним метель, но стены пещеры были почти готовы, а с упавшей иссохшей ивы обрублены все ветви и сложены внутри самодельной норы. Ствол ивы, корнем зацепившийся за берег, вершиной лежащий внизу, послужил дополнительной опорой для стены.

Начали по одному выскакивать из снежной круговерти ребята, каждый с охапками хвороста и с лапником; они отфыркивались и отирали лицо, побитое колючим градом.

Замёрзшие, с красными лицами и непослушными от холода пальцами, парни свалили хворост в кучу перед низким входом. Успели притащить с другого берега крупные сухие сучья. Добытого дерева кострам должно было хватить на всю ночь. Дрожащие в ознобе люди стеснились в своём убежище и развели костры. Внутри пещеры было холодно, стены только начали оплавляться и покрываться коркой льда.

Девушки, чувствуя, что коченеют, решили продолжать строительство – останавливаться сейчас было смерти подобно.

Переклинило у Вована внутри. Вован отказался распоряжаться своим десятком, поручив все хлопоты Толяну. В ледяной норе он опустился перед костром и сидел, уставившись в огонь. Алина выпросила у него пса; по её просьбе Вован приказал Зубу лежать с детьми, греть их, и Краснокутского оставили в покое, попросили только следить за огнём в кострах и за собакой – чтобы не отходила от детей.

Пока снаружи суетился народ, Вован сидел совершенно неподвижно, а у него под боком сбились в кучу Ксюша, Матвей и Зуб. Ксюша не могла прийти в себя от стресса и тихо ныла, Зуб жалел её, пытаясь облизывать лицо, Ксюша отмахивалась, затем зарылась рукой в шерсть собаки, вжалась в собачий бок и уснула.

Постепенно Краснокутский вернулся к действительности. Он сноровисто поджарил для младших тонко нарезанные полоски мяса, нанизав их на прутик. Матвей жадно съел всё мясо. Ксюшу решили не будить.

Снаружи парням пришлось терпеть мороз и ветер, разделывая оленьи туши, и в целях безопасности они избавились от требухи и шкур, отправив их в реку – не хотели привлекать к пещере волков.

Когда девушки сложили из снежных блоков ещё и прилепок-коридор, чтобы внутрь не задувало, в пещере стало ощутимо теплее.

И вот уже на огне закипело варево, в вёдрах готовилась оленина.

Хроники Евы Дашкевич. Загнанные в нору

Я не знаю, почему записываю всё в таких подробностях в неверном свете костра в снежном доме, положив на колени толстую тетрадь. Но пока я пишу, пока двигаются мои пальцы, два часа назад деревянные от холода, я ещё жива. И все, о ком я пишу, живы на страницах моей книги.

Я перечитываю эпизод за эпизодом и словно просматриваю любительское видео. Вот наши говорят или смеются, вот они пугаются, скалятся от напряжения, подначивают друг друга, спят, раздувают костёр, протирают красные глаза, просят о чём–то, решают всем собранием, затачивают оружие, шьют, остругивают ножичком...

Потрескивает очередной костёр, закипает вода в безнадёжно закопченном снаружи ведре, ждёт приготовления свежее мясо оленя, благоухает еловый лапник, который бросили на пол пещеры. Лапник пахнет морозом, лесом и Новым годом, перебивая запах множества стеснившихся людей, их одежд, их разгорячённых недавней работой тел...

Дым от двух костров вытягивается в отверстия, оставленные в своде нашей длинной снежной норы, но порой ветер отправляет дым назад и метель швыряет в нас горстями снег. А мы сидим на гимнастических ковриках, раскатанных поверх елового лапника, и всё равно чувствуется холод, хоть воздух в нашей норе уже прогрелся, снежные стены покрылись ледяной коркой, и это хорошо – так будет теплее.

Корень ивы наверху стал оттаивать, и с него срывается ожившая мышь и падает на колени Лилии. Лилька подпрыгнула, словно подброшенная пружиной.

Мне, сидящей с другой стороны костра, отлично видно, как Влад Адамчик стоит на четвереньках, раздувая пламя, а Лилька прыгает ему на спину.

Матвей шустрит, пытается поймать мышь шапкой, девочки визжат, Лиля стоит на спине Адамчика и трясёт кистями рук от гадливости – она не меньше других испугалась, но молчит. Адамчик не знает, кто у него на хребте, а вокруг теснота, а рядом костёр... Он поводит головой и спрашивает друга Карнадута:

–Ху?

–Рыбка! – отзывается Карнадут.

– О, Рыбке можно! Главное, чтоб не Контора... (это он Светку Конторович помянул).

Но Лилька уже оставила спину Адамчика, перебежала на другую сторону костра и спряталась за моей спиной.

Адамчик находит её взглядом и говорит:

–Рыбка Лилёк, ты можешь запрыгивать на меня, когда хочешь! Всегда пожалуйста, буду рад!

– И пусть сыплются мыши и прыгает на Адамчика Рыбка! – дополняет Жека, а Елисей ставит точку:

– Аминь!

Они добродушно улыбаются. А за стеной снежного домика мороз, и метель завывает и крутит, гремит гром и блистает от молний небо в щелях сверху, в которые вытягивается дым. А мы в самом глазе бури, и приходится отогревать у костра то один бок, то другой – по очереди.

– Почему это я рыбка? – спрашивает Лиля из–за моего плеча, и я понимаю, что для этого ей понадобилось собрать всю свою решимость. – Потому что я пловчиха?

Адамчик блестит на неё глазами:

– Упс... а ты пловчиха? Вот почему ты молчишь, как рыбка!

Впервые я наблюдаю в режиме реального времени, как люди находят друг друга, потому что случайно оказалась на пересечении их взглядов.

Не знаю, замечал ли Адамчик Лилю? Скорее всего, замечал, и у ребят давно сложилось мнение о неразговорчивой Лильке, как и обо всех нас, девушках. Но Лилёк разглядела Влада Адамчика только после того, как использовала его в качестве табурета.

Потом молчаливая Лиля незаметно отплыла в самый тёмный уголок омута – то есть, нашей норы, и почти спряталась в охапке хвойных лап. Лилька из тех, кто умеет и в толпе оказаться в сторонке, отдельно от всех. А Владик Адамчик закончил хозяйничать вокруг ведра с варевом, выловил кусок дымящегося мяса, положил его на свою рукавицу поверх еловой веточки, заменившей ему салфетку, и с важным видом отнёс угощение Лиле, переступая через сидящих парней. И они с Лилькой тихо ели этот кусок, развернувшись в пол оборота друг к другу. Адамчик отрезал мясо ножом, а Лиля, как птичка, следила за его руками, принимала отрезанный кусок, её губы что–то беззвучно произносили, наверное, обычное Лилькино: «Спасибо!», – и опять тишина, и двое жующих: парень с красными обветренными щеками и подпаленными у костра бровями, и бесцветная, перемёрзшая, с аккуратным носиком тихой отличницы, теперь с красным подмороженным носиком, наша Лиля. Адамчик ещё раз сходил к костру и зачерпнул мясного бульона. И они выпили его по очереди из одной чашки. Лиля пила первая, Адамчик разглядывал её и, когда она хотела вернуть ему чашку, он уговорил её сделать ещё пару глотков, а у самого кадык шевельнулся, должно быть, от голода. Потом он сказал что-то Лильке и вернулся к ребятам. А вечером я видела, как Лиля выплыла наружу в накинутой на плечи куртке Адамчика. Он позаботился, чтобы Лилёк не переохладилась.

Я размышляю о том, как выросли в цене самые простые вещи: тепло, забота, еда и кров. И как обесценилось всё, совершенно всё, что когда-то было престижным и важным.

Мы успели поесть, чуть размякнуть после обеда и почувствовать, как к пальцам рук и ног возвращается кровь и больно покалывает, согревая. А рыскуны Вована, выглянув наружу, решили двигаться дальше.

Сказали, что небо проясняется, возможно, продержится ясная погода. Да, эти парни драчуны, и дури у них в голове выше крыши, но ведь они стараются жить. И ещё для нас они стараются тоже... хотя бы иногда... как сегодня утром на ледяном мосту...

Я наблюдаю за всеми через пламя костра. Из глаз текут слёзы, и я объясняю, что это, наверное, дым раздражает мои обветревшие глаза. Никогда ещё мы не были такими жалкими загнанными в нору животными, и никогда мы не будем более близкими людьми...

Глава VIII

ДЕКАМЕРОН

– За что? – неожиданно спросила Ева Дашкевич. Все поняли, что она имела в виду, повернули к ней грязноватые, примявшиеся и обмороженные лица, и повисла хрупкая тишина, потому что все боялись собственных воспоминаний, а без них на вопрос Евы не ответить.

И тогда Алина попросила у Матвея его рюкзак. Младший мальчик подал ей маленький пёстрый ранец, в нём лежали четыре учебника, которые Алина велела взять в лагерь – учиться, учиться и ещё раз учиться. Ещё Алина подсунула Матвею перекидной настенный календарь на будущий год, скрутив его тугим рулоном. Она развернула этот дорогущий большой календарь, открыла вторую страницу – февральскую, с качественной репродукцией Беноццо Гоццоли, и сказала:

– Вот идёт торжественная процессия людей. Впереди – совсем юные всадники с фонарями в руках. За всадниками едет герцог, вокруг него много молодых людей и мальчиков. Следом едут верхом важные и влиятельные господа. В середине процессии женщины, потом снова молодёжь. Есть прогуливающиеся парочки, есть мудрецы, даже в пути не переставшие разговаривать о чём-то глубокомысленном; есть копьеносцы и охотники....

Я не могу больше ничего сказать об этой картине, я не специалист по эпохе Раннего Возрождения, но, когда я смотрю на неё, мне кажется, что художник изображал не просто процессию, он показывал течение жизни. И молодые идут впереди, освещая путь. Потому что они сильные, красивые, они на конях – всё у них есть для того, чтобы быть первыми. Великолепие красок в этой картине радует, но, если не замечать нарядные цвета, мне кажется, с нами происходит то же самое. Мы тоже идём по дороге жизни. Через холмы, меж гор, по долинам. Вокруг растения и животные – весь мир перед нами. И так вышло, что мы идём далеко впереди, обогнав остальных, даже герцогов и королей. Кто знает, что случилось с человечеством в нашем вчера? Зачем думать, что мы отстающие?

– Арьегард, – вставил Елисей.

– Не обязательно, Елисей. А если мы не арьегард? Что, если мы – авангард? Тот самый, с фонарями в руках. Разгоняем светом тьму и прокладываем дорогу другим.

Календарь пошёл из рук в руки. Рассмотрели сначала фреску Беноццо Гоццоли, которую показала Алина. Нашли на этой репродукции сцену охоты на упитанного оленя, или мула, обсудили замах копьём охотника, гнавшего свою добычу к обрыву, покритиковали, сомневаясь в его охотничьей удаче. Листали и рассматривали дальше, и всё больше находили параллелей со своим бытом. В картине Мантеньи у знатных мужчин на поясе висели кинжалы и длинные узкие шпаги – совершенно как у них, добытчиков. Обсудили чулки мужчин разного цвета и потешались над ними вволю – сами ведь ходили в пёстрой, перешитой из хлама, одежде. Над портретом работы Антонелло де Мессина зависли, сказав, что дядька на портрете похож на Макса Греку лет через десять.

– Макс ушёл, но я скажу за него, – отозвался один из парней. – Знаете, про что он рассказывал?

Кто-то хмыкнул:

– Как ехал грека через реку!

– Нет, я серьёзно. Его дед переехал с семьёй в Югославию из Болгарии, и там их накрыла война. Это было за три года до рождения Макса. Его мамке было семнадцать, как Максу сейчас. Потом она за белоруса с фамилией Грек вышла замуж, а тогда амеры их стали бомбить – ни с того, ни с сего. Бомбили только в первый день, но город оказался в окружении: ни подвоза продуктов, ни купить, ни продать. И так целый год. Они там голубей и кошек ели. Спилили на дрова все деревья в городе, а город был курортный, зелёный, там же тепло, примерно как в Одессе, если кому непонятно. Выжили, говорит Макс, благодаря деду: тот был фельдшер, сошёл за медика, и умел элементы питания подзаряжать, как наш Левант Славка, как Елик. К ним все шли – услугу за услугу. В основном, хавчик приносили. У кого не было хавчика, тот в беде. Одинокие женщины за банку тушенки отдавались – только чтоб детей накормить. А что ещё им было делать? Семью Грека спасло то, что дед в первый день войны быстро сообразил, и созвал к себе в дом всех родственников. У них мужиков в родне было достаточно, это стало главным. Плохо было, когда одни бабы... Родственники в свои квартиры так и не вернулись – в квартирах вообще людям была труба... Жили Греки всей большой семьёй, хавчик и самое необходимое прятали в потайной погреб. Днём спали, выходили только по ночам. Это чтобы мародёры не узнали, что дом жилой, не пришли, не ограбили, не перестреляли всю семью. Свой квартал Греки охраняли вместе с соседями – дружные соседи попались. Въезды в квартал завалили хламом. Выходили в караул по очереди, чуть что – сигналили друг другу. Собирали дождевую воду, другой не было. Вода в реке через неделю стала непригодной для питья, туда сливали нечистоты и трупы скидывали. Макс говорил, сколько лет прошло, а для его деда война так и не кончилась. Дед погреб забивает тушенкой, консервами, мылом, лекарствами – у него всегда есть годовой запас. Потом запас обновляет. И так до сих пор. Макс, когда послушал Алину, сразу сказал: «Она двинутая как мой дед, но с ней реально выжить!» Макс назад не хочет. Он говорит: «Живёшь себе, никого не трогаешь, и вдруг. Везде труба, и там, и тут. Без разницы!»

– Я тоже не хочу назад, – сказал пацанский голос, и многие его поддержали.

– А что меня ждёт? Типа, мы не понимаем, что никому после школы не нужны? Пойти в работяги и спиться от безнадёги? А в универе меня матушка не выучит, откуда у неё средства? А если бы даже получил высшее – что, сидеть на зарплате инженера, как отец сидел? От получки до получки перебивались с пустым холодильником, пока его отдел решал проблемы, типа, заказов нет, то да сё, и никому вы, инженеры-архитекторы, не нужны... Тогда папка начал таксовать после работы, крутился, как мог. Однажды выехал недоспавший и разбился. Врачи определили – прямо на трассе стало плохо с сердцем. В той, прошлой жизни, что, много было смысла?

– А ты, Саша? – спросила Алина гитариста, всегда казавшегося беспечным.

– Ну... – смутился гитарист. – Наверное, я не готов ответить. Смысл... смысл... Есть свежая песня, её только этим летом начали крутить. Я даже не просёк, кто поёт, но припев помню. Саша, бряцая по струне лежащей на коленях гитары, напел:

Ведь я мечтаю о том, что и ты тоже,

Чтобы журавль в руках, а клинок в ножнах,

Иметь дочурку и сына к тридцати примерно

И быть не просто отцом, а быть примером.

Он помолчал, наклонив голову к гитаре, и подытожил:

– Понимаете, двадцать первый век, всемирная связь и всё такое, а песни – про что? Про клинок, чтобы был в ножнах. Так и мы здесь этого хотим – чтобы клинок не доставать. Да?

Алина кивнула:

– Мне ваша учительница истории говорила: «Полные опасностей джунгли никуда не делись, они просто стали выглядеть по-другому. И по-прежнему человек ищет безопасную пещеру и жмётся к сородичам».

Один из гимназистов потрепал по спине Прокопенко:

– Елисей, теперь ты расскажи!

Елисей подкатил глаза и изрёк то, что только от него можно было услышать:

– На всё воля божья!

– Угу. Мало твоему папашке крутизны, он, оказывается, ещё и бог, раз его воля – божья. Давай про то, как ты заделался футболистом.

Елисей сказал:

– Отец запретил заниматься математикой.

– Родной батюшка отлучил от складывания богомерзких цифирей!

– Ну, всё! – фыркнул Елик и демонстративно отвернулся.

– Не хочешь сам рассказывать, давай я расскажу!

– Обломись, – ответил Елик и с неохотой и невыразительно, но рассказал:

–В девятом классе я победил в республиканском математическом конкурсе. А в тот же месяц мелкая девчонка, Алёна... как её там... Федуто победила в детском Евровидении, и её семье дали трёхкомнатную квартиру в столице, в самом центре. Мой отец ждал, что обо мне хоть в местной газете напишут, как я всех математиков обошёл. Нет, не написали.

– Зато об этой Алёне написали на полразворота. Рот открыла и спела – и героиня. А наш Елик, получается, никто.

– Мой отец так и сказал. И ещё сказал: «Сын, больше никакой математики! Петь ты не умеешь, значит, пойдёшь в футбол!» Директор гимназии звонила папке, и к себе вызывала для серьёзного разговора. Но папка не повёлся. Он одел футбольную команду, мячи купил, директрисе пару машин щебня со своего предприятия выписал, чтобы засыпали яму на въезде в гимназию, и всё затихло. Математица ждала, что я снова к олимпиадникам вернусь, а потом перестала ждать.

Елисей неожиданно взвился и выкрикнул:

– Меня здесь не должно быть! Это не моя жизнь! Это всё футбол... – устало закончил он и зажмурил глаза, скрывая набежавшие слёзы.

Расстроенного Елика сочувственно похлопали по спине.

Разговоры кружили. Девушки молчали и слушали. Им было что сказать, но это если подружке, и на ушко. Вслух и для всех – они так не умели.

Алина подумала, что как раз, их родной мир был устроен для женщин. Женщинам в нём было легче, чем здесь, и её девушки не просто потерялись во времени – девушки потеряли всё, абсолютно всё.

Алина пообещала раскисшей Ксюше набрать воды в свистульку, потому что в их убежище был только кипяток в ведре над костром. Позвала Таню Гонисевскую, и вдвоём они вылезли из норы сначала в прилепленный низкий коридор, упиравшийся в мёрзлый берег; потом вывернули из него и оказались под голубым умытым небом.

Вечерело. Было холодно, но безветренно и тихо. Стояла вторая половина ноября, природа засыпала.

Девушки вдохнули, словно испили по глотку, свежего воздуха. Медленно приблизились к речной воде, которая текла в нескольких метрах от их пещеры.

Алина поискала твёрдое место над водой, чтобы поставить ногу, наклонилась и наполнила свистульку. Легонько свистнула – раздалась булькающая соловьиная трель. Алина задумалась: слышала ли она, городская, когда-нибудь трель соловья?

– А ты слушала соловья? – спросила она Таню.

– Может, разок слушала. Наш дом на краю микрорайона, под окном частный сектор, если ночью не спать, услышишь, как соловьи поют в садах. Но я поспать люблю, и мальчики меня в скверике на задерживали, я для них была толстая Танька, или мадам Гонисевская.

– Зато здесь ты самая нужная и самая популярная девочка, а уж красавица какая! Поверь, Таня, ты – ладная, настоящая, надёжная даже с виду, на тебя положиться можно. Всё в тебе для жизни, и кто–то из всемирно известных кутюрье, ненавидевший худые модели, с которыми ему приходилось иметь дело, говорил про таких, как ты: «Когда я вижу крепкую девушку с грудью и бёдрами, я думаю, что Бог всё-таки есть!»

Танюшка засмеялась. В словах Алины не было фальши.

– Да уж, я тут похудела, но в модели вряд ли гожусь! Спасибо, Алина Анатольевна! Но вы ребятам больше нравитесь!

– Это каждая девушка про других девушек думает. Ерунда всё это, Таня. На самом деле, девушке нужна не любовь вообще, а любовь одного-единственного.

Таня её удивила, сказав:

– А если не одного, а двух?

Алина подумала, что сейчас как раз тот случай, когда на некоторые вопросы и даже мысли у неё нет права. Спросила о другом:

– Ты слышала, что рассказывали про семью Макса? А ты задаёшься вопросом – за что мы здесь, и зачем?

– Алиночка Анатольевна, у меня наоборот. Я чувствую, что сейчас я там, где мне и положено быть. Я вам расскажу, вы поймёте.

Перед республиканской олимпиадой я была на сборах. Однажды я сидела и пыталась понять, почему моя группа крови не вписывается в решётку Пеннета.

– Не помню… Какая-то схема совместимости групп крови?

–Ну, да. Решётка Пеннета – простая и наглядная таблица. Группы А и В – доминантные гены, группа 0 – рецессивный ген. Алина Анатольевна, можно я не буду сейчас об этом?

–Конечно, Танюша, – кивнула Алина. – Нам не до решёток Пеннета. Разобраться бы в нашей ситуации. Рассказывай.

– Я расстроилась, потому что подумала, что я чего-то не догоняю, и хороших результатов на олимпиаде мне не видать как своих ушей. Тогда я сказала о своей проблеме профессору и выложила перед ним: у моего отца нулевая группа крови, у матери – группа крови «А», но при этом у меня группа крови «АВ». Профессор объяснил, что это невозможно, быстро нарисовал разные решетки Пеннета, стал горячиться, и внезапно – пауза. Профессор внимательно глянул мне в лицо и опустил глаза. И вот когда он замолчал, я вдруг поняла, что значит «красноречивое молчание», и поняла, почему моя группа крови не вписывается в решетку Пеннета. Всё просто. Я растерялась и у меня началась тихая паника. Профессор мягко сказал: «Давайте продолжим разговор завтра, если хотите». Но я бросила курсы и уехала домой, и рассказала всё маме. Мама не отпиралась, но припечатала: «Провалилась бы ваша биология! Что, умная сильно стала? И что тебе теперь с этого ума?! Ну, живи, как хочешь!» И я поняла, что случилось непоправимое, и счастье разбито, а мне ещё год до окончания школы, а потом я рвалась в медyниверситет, и вдруг все мои старания обернулись против меня... А мой папа – не мой папа, чужой человек. Они стали с мамой разводиться, потому что, оказывается, бабушка пришла, когда мы с мамой говорили, подслушала наш разговор и папе пересказала. Я очень переживала, я вдруг оказалась чужая в родном доме, и мои успехи в учёбе никого не радуют, а даже наоборот. И лишняя я, всем ненужная... Маме своей жизнь сломала, а она ведь ещё нестарая женщина... Мама призналась, что я – ребёнок от его сводного брата.

А потом нас занесло сюда.

И каждый день я чувствую, что нужна со своей биологией–анатомией, ну просто очень необходима, иногда столько пациентов – хоть разорвись. Пашка думает точно так, и мы с ним обучаем Ксюшу. Жаль, она ещё маленькая, но пусть привыкает к врачебному делу. Матвея надо бы приобщить к нашему медицинскому хозяйству, но он тянется к охотникам.

Они шли вдоль реки в молчании.

– Таня, какая жизнь непростая! – после долгой паузы сказала Алина. – А ведь ты самая благополучная девочка.

Вздохнула:

– Как ты думаешь, мы в аду?

– Нет, что вы! – горячо перебила её Таня. – Нам дали шанс выйти из прежней реальности, не умирая. А по-другому, видимо, не получалось. Как у Светки Конторович, я же давно её наблюдаю, ну, вы понимаете, как врач наблюдаю. Знаете её историю?

– Откуда мне знать? – вздохнула Алина.

– А я знаю. И теперь смотрю на Краснокутского другими глазами.

Я понимаю, что вы с Вованом в противостоянии, но он сложнее, чем кажется, и не испорченный человек. Он Светку спас. У Светы есть брат – старший сын мамы, ребёнок от первого мужа. Он нашу Светку держал за секс-рабыню, а она понимала, что деваться из дому некуда, этот урод ездил на заработки, матери денежки подкидывал, она его боготворила и Светке в лучшем случае заткнула бы рот, и всё. Светку мать не любила, обзывала лахудрой, лентяйкой, и по–всякому. Однажды Светка с горя напилась. Украла в доме спиртное, и напилась, и сбежала в компанию Вована, прямо с недопитой бутылкой, и всё Вовану рассказала. Вован был в десятом классе, но он всегда был мужик, он Светку пожалел, в беде не бросил. Они с Толяном Тегленковым подкараулили этого брата и пугнул его хорошенько. Света сказала, урод как уехал на заработки, так почти год не показывался. Ну, у неё закрутилось с Вованом. Они постоянно ссорятся и ерунду творят, но Вован всё равно к Светке неравнодушен. Всё равно, он её любит, просто такая странная у них любовь, не по-детски...

– Получается, Света Конторович не хочет назад?

– Да никто, кроме Елика не хочет назад, и Светка тоже! Мы разговаривали с ней об этом. Она вся была в напряжении – вдруг вернётся брат, и снова за своё. Не бежать же Светке к Краснокутскому в квартиру?

– Но ведь ей рожать придётся здесь.

–Я врач, я обязана успокоить пациентку, внушить ей уверенность. Я – только так. Или мне надеяться, что завтра нас отсюда вытащат, сложить руки и ничего не делать? Не будет этого. Справимся своими силами и организмами!

Алина Анатольевна, это испытание, и многие согласны, что это испытание. И есть у всего, что с нами происходит, какая-то высшая цель, нас словно готовят к чему–то.

–К чему готовят? Готовят для особой миссии? Переплавляют, закаляют в трудностях, как солдат?

Таня вздрогнула и некоторое время молчала.

– Я подумаю над вашими словами, Алина Анатольевна. Ваша очередь рассказывать. Сегодня у нас вечер воспоминаний.

Алина хмыкнула:

– Исповедуемся ещё Елисею, получим отпущение грехов, и дальше пойдём налегке. Только нечего мне рассказывать.

Глава IX

АЛИНА

Возвращаться в нору не хотелось. Таня Гонисевская мягко настаивала:

– Вы не запирайтесь, как вы умеете.

Алина начала легко, но, по мере того, как продолжала рассказ, голос напрягся, кисти рук сжимались в кулаки. И наступит момент, когда Таня незаметно возьмёт её за руку, и дальше эти двое медленно пойдут вдоль воды, упёршись взглядом в носки танцевальных туфель на своих ногах, и одна из них будет слушать биение сердца другой, не заглушаемое словами.

– Я рано окончила школу, поступила в университет на художественно-графическое отделение, плюс декоративное творчество. Но в детстве я хотела быть учёной, физиком. Астронавтом хотела быть, или изобретательницей, который создаёт космические корабли, умный дом и всё сверхтехнологичное. И немного хотела быть писательницей, но это оставляла на старость, когда будет богатый жизненный опыт.

– У вас желания были не девчонские.

Алина согласилась.

– Естественно, я не такая высокоинтеллектуальная, чтобы стать учёным, да и с астронавтикой промахнулась, до ближайшего космодрома далековато... Ещё я очень любила историю. Вообще, много чего любила: шить наряды, любила музыку, танцы. Играла на аккордеоне до умопомрачения, забывая о времени, но с танцами не получилось, не умею, деревянная я. А теперь уже и не научусь. Так что, если рассуждать о личностном росте, здесь его не будет. А высший смысл моего сюда попадания тоже пока не просматривается...

– Про рисование вы и не вспомнили.

– Потому что рисовать – это естественно. Ты просто отпускаешь себя, словно покидаешь тело, свободно созерцаешь натуру с разных сторон: спереди, сзади, насквозь... На занятиях я вставала и ходила вокруг натюрморта или натурщика. В группе привыкли, что я такая. На самом деле, я ходила, чтобы хоть как-то объяснить самой себе, почему я вижу, как сканер: сразу объёмно и в связи с другими предметами. Преподаватели приводили в пример мои рисунки, мол, безупречная композиция, прочувствован объём... Огорчались, что по живописи я отстаю. А в живописи я чудила, цветоведение для меня не было догмой, я составляла палитру и накладывала цвет, как хотела, и веселилась. Теперь вспоминаю: много хорошего у меня связано с учёбой по специальности. Но я так и не полюбила рисование...

– Вы избыточно талантливая! – заметила проницательная Танюшка. – У вас так и с эмоциями – временами вы их просто выплёскиваете. А как вы к нам в школу попали?

– Первого сентября разбились в автокатастрофе мама и папа. Это война какая-то – наши дороги, сколько жизней они уносят каждый день! Маму и папу доставили в реанимацию. У меня только начался четвёртый курс, мне позвонили прямо на занятия. Я пошла в деканат писать заявление: бросаю учёбу, еду ухаживать за больными родителями. Декан, старый–старый, седой, говорит: «Детка, поверь мне, пока все помнят про твоё горе, все пойдут навстречу. Но бросишь учёбу – тут же забудут, и не восстановишься, сейчас же всё денег стоит, и немалых. Послушай меня, немедленно поезжай домой, побудь с родителями, здесь я тебя прикрою. Ищи работу рядом с домом, переведём тебя на заочное отделение, выучим. У тебя ещё вся жизнь впереди. Не бросай профессию!» Я вернулась домой. Меня взяли на полставки в вашу школу. А я хотела сбежать от этого внезапного счастья, из школы сбежать.

– Почему? – удивилась Гонисевская, – вы такая вся к людям обращённая, внимательная!

– Признаться честно?

– Честно.

– Я ухаживала за двумя искалеченными людьми и, когда вела урок, не понимала – зачем я здесь? Что я здесь делаю? Зачем распинаюсь перед равнодушными и избалованными учениками? Это не стоило тех усилий, которые я вкладывала, чтобы они хотя бы делали вид, что учатся. Дома ждали мама и папа, несчастные, изувеченные, и ждало моё увлечение – я сочиняла, чтобы не сойти с ума, это была единственная дверь из реальности, а сбежать хотелось порой до крика. Это очень тяжело, когда самые любимые люди теряют себя, и ты понимаешь, что лучше им уже не будет, будет только хуже... А ведь вчера они были красивые и полные сил, строили планы....

А в школе... В школе я предлагала никому не нужный товар – знания. Директор заставляла меня в самодеятельности участвовать, мол, плясать на сцене больше некому...

– А говорите, не умеете плясать...

– Таня, ты не понимаешь! Я скакала по сцене в тот час, когда они умирали! Ненавижу!.. Кончились деньги, нужны были лекарства, моей зарплаты не хватало. Из милости, наверное, мои рассказы брали в печать в районную газету, что–то там платили... Я всё рассчитала, я нашла вариант обмена нашей трёшки со свежим ремонтом на облезлую двушку с хорошей доплатой. Мамочке сказала. Я же не знала, что это их убьёт... В тот день у меня не было уроков, но я с утра сбежала на репетиции, потом выступление, и долгая церемонная возня судей конкурса, распределение мест... Мы тогда победили в конкурсе самодеятельности. Мы ушли в город, сели в кафешке, как были – накрашенные для сцены. С вот такими ресницами, яркими губами и щеками–яблоками, представляешь? Мы хохотали, было так весело! Мне, наверное, впервые за последний год было легко и беззаботно. А потом я бежала домой и совестилась, что опоздала, что нарушила режим – уколы надо было сделать и дать лекарства. Прибежала, а ухаживать уже не за кем. В квартире запах газа стоит, соседи МЧС вызвали, а мои родные за руки держатся... И я поняла, что они подготовились. Папа накануне просил передвинуть их кровати в гостиную, а гостиная у нас общая с кухонной зоной. Мне потом следователь рассказал, что папа целый час, наверное, ползком преодолевал три метра до плиты, включил газ и к маме вернулся, чтобы за руку её взять. Так и умер у её кровати, на полу... И я, как дура, раскрашенная – перед милицией, перед врачами скорой... Стыдно! Больно как, Таня!

– Всё прошло! Не надо расстраиваться, Алиночка! – утешала Таня Гонисевская, обняла и скулила из сочувствия.

– Да, всё прошло. Над родительской могилой я сказала себе, что всегда буду «здесь и сейчас» и никогда не забудусь.

Гонисевская согласно закивала головой. Она вспомнила, как вела себя Алина в первые минуты после петли времени, вспомнила её глаза и голос – словно Зборовская всегда готовилась оказаться в странной, невероятной, невозможной ситуации. И поняла, что теперь всё встало на свои места.

Таня перехватила разговор и впервые перешла на «ты»:

– Алиночка, ты не представляешь, как мы любили черчение. Ты каждый урок вела, как будто он для нас жизненно важный. Мы искали твою страничку в соцсетях, но тебя нигде не было. Мы думали, ты замужем, фамилию сменила. В городе тоже тебя не встречала. Когда узнали, что черчение только один год, и в десятом классе больше не увидимся, расстроились. Завучу написали в анкете, что лучшая учительница школы – Алина Анатольевна Зборовская.

– Да? На педсовете он не говорил об этом ни слова... О какой ерунде я вспоминаю... Тебе не кажется, что та жизнь была ненастоящей?

– Кажется. Здесь всё честно.

–Ты права, здесь всё честно. Трудно, на пределе сил, зло и яростно, но честно. А там... Я страшный человек, Таня, я позволяла себе страшные вещи. Бездельников не любила, дураков и хитрецов – тоже. А это непедагогично. Уважала только тех, которые не разменивался по пустякам. Ты, Танюша, мне очень нравилась, и весь ваш «А» класс. Вы были деловитые, с правильным отношением к отпущенному времени: вы брали знания, как берут нужный продукт, осознанно. Влада Карнадута помню. Он приходил на факультатив и отрабатывал все темы. А вот уроки часто пропускал. Я думала, он болеет, но его классная сказала: «Что вы, он профессионально занимается боксом!» И я пригляделась к его полудетским тонким рукам, и удивилась: как, такой долговязый – и мастер спорта?

– А я Карнадута по школе не помню. Он из «Г» класса, мы с «гековцами» не дружили. Он уже не мальчишка с тонкими руками, и он тебя любит до умопомрачения. Мне Пашка говорил. Все ребята о его любви знают. Как говорят итальянцы, любовь и кашель не скроешь. А ты его нисколечки не любишь? Только вежливость и ничего больше?

– Таня, что ты! Я же учительница!

– Какая глупость! Смешно! Ага, вылезли из норы, идём по безлюдному берегу, наевшись дичи, хорошо хоть, не сырой, а вареной. Ели прямо из ведра, а ты про учительницу вспомнила... Ты женщина, Алина Анатольевна! Ужасно красивая женщина!

– То–то и оно – ужасно...

– Я правду говорю. Ты училась три курса, потом два года отработала, тебе не может быть больше двадцати трёх.

– Вчера исполнилось двадцать два. Я старая уже.

– Вчера?! – Таня огорчилась. – У тебя вчера был день рождения?! А мы не поздравили! Я скажу Владу!

– Не говори!

– Нет, безобразие какое! Он любит, а ты!.. «Нельзя быть жестокой с мальчиками, – так говорила моя бабушка, – они тоже люди, у них тоже есть душа».

Алина горько усмехнулась. У неё дрогнули губы. Таня заметила это. Жарко зашептала:

– Алиночка, я всё сделаю! Выкладывай всё до конца, я же доктор, я тоже как сканер вижу всех насквозь!

– Таня, я боюсь...

– Потому что девушка? – догадалась Таня.

Алина вздохнула:

– У меня ни разу с мужчиной не было, Таня. А если случится – здесь, в глуши?

– Хочешь к нему? – прошептала Таня.

– Ещё чего! Не скажу! – шёпотом огрызнулась Алина и отвела глаза.

Таня отмела её сомнения коротким спичем, полным энтузиазма и убеждённости:

– Алин, я Свету давно наблюдаю. И Еву. Вот уж где умница, и Дениска её молодец – такой, знаешь, настоящий, не из теста. Ничего в этом страшного нет, это природа, я справлюсь со всеми вами, девочки, хоть даже сразу. Только бы нам дойти до лагеря, какой–то он очень далёкий и несбыточный, этот «Солнечный»... Придёшь ко мне потихонечку, мы Пашку за дверь выставим, Лёшку за дверь выставим, Ксюшку...

– ..за дверь выставим, и все узнают, что-то не то! – Алина засмеялась, чувствуя внутреннее освобождение, успев поразиться новости про взрослые отношения Евасеи и Дениса. И почувствовала облегчение, секретничая с крупной и сильной девушкой Таней Гонисевской.

Таня улыбнулась:

– Глупости! Я скажу, что мы с Алин Анатольевной просто хотим привести в порядок ногти на ногах, и не хотим, чтобы нас видели завязавшимися в узел на кушетке. Ха! Всё это надуманная проблема. Ты сделаешь Влада счастливым?

– А ты сделаешь своего Лёшку счастливым?

Таня слегка свела брови.

– Он мне не очень.

Алина опешила. Потом закивала:

–Танюшка, а ведь я понимаю, о чём ты!

– Ах, так ты уже снюхалась с Боксёром?

Алина покраснела и выдавила из себя:

– Поцеловались, честно, не было ничего...

– И как?

– Восхитительно. До головокружения. Трудно оторваться.

– А мне Лёшка – не восхитительно. Пашка лучше. Вот где проблема, Алиночка. И никто мне не поможет.

– Никто... – растерявшись, пролепетала Алина.

И замерла, глядя вперёд и прислушиваясь.

Танюшка побледнела и расширенными от испуга глазами уставилась на Алину.

Земля глухо содрогалась. Зубры, современники мамонтов, возвращались.

Таня тихо сказала:

– Я читала, что стадо зубров обязательно приходит к реке вечером на водопой. Обязательно. Я забыла об этом.

– Может, до пещеры не дойдут? Почему они не ушли? Их что-то остановило... Деревья поваленные, например... Не знаешь, они ходят через поваленные деревья?

– Не знаю... – упавшим голосом выдохнула Гонисевская. – Возле нашей пещерки узкий берег! Что делать?!

Алина ощутила холодную и ясную решимость, и в глубине души пожалела, что позволила себе расслабиться, заговорить себя – вот он, результат: пропустила наступление зубров, а теперь бежать и выводить людей из норы поздно. Они с Танюшкой побегут – зубры погонятся за ними, у животных всегда так. Пока ребята и девочки выскочат, ещё и полуодетые, ещё и детей забудут... А так, может, животные пройдут мимо, и снежный дом будет цел. Лишь бы не стали в панике лезть под ноги быкам!

На девушек наступала самка матриарх, большая, необъятная в груди, широкая во лбу, высокая в холке. Алина, хоть с зубром её разделяли три десятка метров, ужаснулась. Чтобы обойти стену пещеры, зубрам нужно выстроиться парами, иначе снесут всё на своём пути.

Алина шепнула Танюшке:

– Отходим спокойно, не суетимся. Зайдёшь вон за тот ствол – карабкайся на берег. Не вздумай кричать. Беги к норе и шепчи нашим, чтобы сидели тихо. Танюшка, главное чтобы тихо сидели, понимаешь?

Испуганная Гонисевская закивала и пошла рядом с Алиной, глядя на неё, невысокую, и удивляясь, сколько в этой Зборовской отчаянной смелости.

Алина цыкнула на неё:

– Людям нужен врач, Таня. Вырасти детей. Лезь на берег! Марш!

Алина умела приказывать.

Таня юркнула за ствол дерева, теперь вряд ли её видели зубры. Вскарабкалась по замёрзшим глыбам на пару метров вверх и, пригибаясь, поспешила к пещере. За её спиной слышалась соловьиная трель: Алина шла вдоль кромки воды и свистела соловьём, а за ней, сокращая расстояние огромными неспешными шагами, ступало дикое стадо.

Таня была уже над пещерой. Там Сашка гитарист веселил народ, там бренчали и лязгали, подхватывали последние строчки в припеве и то ли не слышали содрогания земли, то ли не поняли причину... Таня соображала, как посигнались им?

Наружу вышли Карнадут и Понятовский, она различила их голоса и, распластавшись на земле, свесила голову с травяного склона:

– Скажите, чтобы все замолчали! Зубры идут!

У двух десятников при виде зубров и Алины, ведущей стадо, открылись рты. Ребята переглянулись.

Предпринимать что-либо было поздно. Влад и Денис, не ответив Танюшке, юркнули внутрь. Внутри люди уже почувствовали топот, тревожно прислушивались.

Влад согнал парней с гимнастических ковриков у снежной перегородки и растянулся вдоль стены на боку как ни в чём ни бывало. Денис понял, улёгся точно так вдоль жалкой, наскоро слепленой, стенки – голова к голове. Влад коротко кивнул ему, достал из-за пазухи карты Краснокутского с голыми женщинами на крапе.

Раздал.

За снежной перегородкой пел соловей; мимо их убежища шествовало стадо зубров. Земля содрогалась от их поступи. Близкое присутствие огромных животных ощущалось так ясно, как будто люди видели зубров.

Все замерли, вжавшись в береговую породу в тылу пещеры. Сидели, затаив дыхание. А в руках десятников легко шуршали карты: в полуметре от животных, отделённые от них снеговой стенкой, двое молча резались в подкидного. И всем было понятно, что паниковать нельзя.

Терпеть, молчать, не двигаться.

Присмотревшись к игре, Сашка заметил, что Понятовский побил семёркой треф десятку треф и Карнадут пропустил. Но внешне всё выглядело круто.

Руки игроков дрогнули только один раз. Карнадут выронил карту: зубр, один из последних или самый последний, остановился рядом. Могуче пыхтя, обнюхал их убежище, а потом легко протёрся боком, задев ствол поваленной ивы, который поддерживал стену.

Соловьиная трель едва слышалась, зубры оставили позади человеческое убежище и ударяли в землю копытами возле наледи через реку.

Карнадут выбрался из-под наполовину развалившейся снежной стены, в несколько прыжков поднялся на бровку речного берега, глаз не спуская с хрупкой фигурки в полосе холода. Между ним и девушкой узкий берег заполнило стадо горбатых коров. Зубры пили воду. Матриарх застыла, в задумчивости разглядывая ледяной мост и пуская облачка пара из ноздрей. Потом она попробовала ногами лёд, но лёд затрещал и раскололся под тушей матриарха.

Казалось, пройдёт вечность, пока матриарх решала, какую дорогу выбрать. Наконец, она ступила в воду, и зубры, следуя за ней, поплыли через реку, потом вышли по мелководью на правый берег, и удалились, шествуя на юг вверх по течению Большой реки.

Карнадут подбежал к Алине и увидел ледяные дорожки слёз на её щеках.

– Я боялась, что замёрзнет вода в свистке... – прошептала она.

Глава X

«СОЛНЕЧНЫЙ»

Собаки первыми почуяли друг друга и надрывались в лае. Хозяева позволили им брехать, пока не сошлись вместе. Потом отбили последние полтора километра по тёмному лесу, рассчитывая только на Пальму, которая уверенно вела по тропе в лагерь.

Пальму привёл навстречу рыскунам Большого Вована Игорь Шабетник. Дима Сивицкий гордо шёл с белянкой Маской, учившейся у Пальмы, и становившейся понятливее день ото дня.

Кобелёк Краснокутского, Зуб, к неудовольствию хозяина, растерялся, попав в дамскую компанию и, прижав уши, повёл себя с Пальмой, как последний подкаблучник. Зато Маска привела Зуба в восторг. Но собак растащили, помешав их знакомству – парни спешили.

В лагере дела складывались следующим образом.

Шабетник, Сивицкий, Левант, Стопнога и Чаплинский прожили в тёплой котельной двое суток, но из деревни никто не явился.

Так не договаривались. Десятники всегда держали слово и требовали от других соблюдения договорённостей.

Заканчивался третий день, а гостей по-прежнему не было. А лодку забрал Карнадут, переправившись последним, и отрезал их от мира, хоть обитаемым миром были всего три школьных этажа. Если сорок девять человек не нашли возможность отправить в «Солнечный» гонцов, значит, что-то случилось. В той стороне, где была школа, гремело и грохотало и на фоне чёрных туч сверкали зарницы.

Парни стали выводить в лес Пальму и Маску, удаляясь от территории лагеря на километр-два и заодно ломали сучья и складывали хворост вдоль тропы. Выходили ближе к вечеру, чтобы встретить людей на подходе. Волков перестали опасаться: волки ни разу не дали о себе знать, да и с собаками парни чувствовали себя уверенно.

«Солнечный» встретил отряд Краснокутского зажжёнными фонарями: одно жёлтое пятно света под навесом у центральных ворот, второе – на скамейке широкой аллеи, нырявшей в непроглядную ночную темень, и третий фонарь висел над дверью в котельную. Слава Левант не пожалел солярки, устроил иллюминацию специально в честь прибывших.

«Солнечный» покорил тёплыми постелями, едой и десертом: после густого супа рыскунам предложили сладкий компот с дикими грушами и апельсиновыми корками, и к нему сухари.

Паша Стопнога, следя за тем, чтобы голос звучал небрежно, спросил десятника Диму Сивицкого:

– Бровь, завтра пойдёте встречать наших?

Дима тряхнул плечами:

– Да, вроде, особой необходимости нет. Их тридцать девять человек, дойдут.

– Каких тридцать девять?! – заволновался Пашка, – двое детей, десять девушек... каких тридцать девять человек?!

– Так что, девушки уже не люди? Паш, ты не мусульманин, случаем? – вставил, веселясь, Слава Левант.

Но у Пашки глаза налились слезами. Левант заметил, успокоил:

– Ладно, мы с Игорем пойдём, встретим. Димка, ты пойдёшь?

– Угу.

– Чапля, а ты?

– А что я?

Тому было всё равно, что делать. Что скажут, то и станет делать.

Слава Левант размышлял, что им сейчас не до почётного эскорта, время дорого, до прихода Алины успеть бы помозговать, как работает система подачи тепла на корпуса...

Спросил Стопногу:

– Ты со своим покойником разобрался?

Паша глубоко выдохнул:

– Завтра.

– На кой он тебе нужен? Его похоронить надо до прихода людей. Прикинь, что праведный Елик скажет? Он тебя на костре сожжёт. Посреди центральной аллеи.

– Я сделаю это ради Тани. Нам нужен хирург, мало ли что, и я не хочу, чтобы это была Танюшка. Резать – не женское дело.

– Ффф... – потянул Левант, – страшный ты человек, Стоп-нога. Но теперь понятно. Ради женщины мужики даже живых вскрывали. Я думал, ты из дурного любопытства.

– Нифига себе, любопытство! – возмутился Пашка. – У меня руки трясутся, как только подумаю, что надо взяться за это дело...

– Паша, возьмись. Ты пронзительно прав. Если что надо, в смысле, из инструментов – обращайся. Но ассистировать я тебе не буду, и не проси.

...Ребята первые два дня в лагере отрывались по-полной: катались на роликах, на скейтах, гоняли по дорожкам на велосипедах, играли в мяч, а вечером уходили в павильон, заставленный теннисными столами, и резались в настольный теннис в свете пары фонарей, пока не начинали стучать зубы от холода. В стеклянном павильоне было очень холодно: северный температурный след давал о себе знать, и это здание стояло как раз на пути северного потока.

Только к концу второго дня мастера вспомнили, для чего их сюда послали, и развели бурную деятельность. Трудились, поднимая глину с речного берега: это было бы не очень далеко, если по прямой, но прямого пути не существовало. Со стороны реки крутой склон холма весь порос дикой малиной и лесным шиповником, и эти заросли вплотную подступали к лагерю. Мастера потратили время и силы, втроём втаскивая глину наверх, подавая её в подкоп под оградой, а уж дальше по окультуренной территории Стопнога возил груз в садовой тележке в противоположный конец лагеря.

Они сложили печь в административном корпусе. Работали вчетвером с раннего утра, справились только к темноте: вывели прямоугольную колонну печи с поворотом дымового канала для сохранения тепла. Предусмотрели колосники, заслонки–вьюшки и отверстия для чистки сажи. Консультировал их Игорь Шабетник, у родителей которого была дача с печами.

С трубой пришлось помозговать. Дырявить бетонные плиты перекрытия между первым и вторым этажом они не рискнули, поэтому горизонтально протянули трубу под потолком, поставив кладку на опоры. Опорами сделали железные рамы от вышедших из употребления и складированных в подвале панцирных кроватей. Затем вывели горизонтальное колено трубы через окно, за которым снаружи проходили железные ступени лестницы с перилами. Ступени вели на крохотный железный балкон перед чердачной дверцей. Вертикальный стояк печной трубы опёрся о лестницу, поднялся почти до конька крыши, а там его нарастили куском асбестоцементной трубы, на конце увенчанной хорошо выкрашенным железным конусом-колпачком, снятым с канализационной отдушины. На эту наружную часть трубы потратили весь цемент, который нашли в хозслужбе лагеря – его там было немного. Умаялись подносить и складывать кирпич и плитки и замешивать глину и цементный раствор, но были довольны собой. Печь получилась солидная, с двумя конфорками для кастрюль в прямоугольной нише – хозяйки должны быть довольны. Выставленное окно залатали щитом, на который пустили дверцу шкафа–купе. Чаплинского отправили собирать топливо.

В силки ночью попались зайцы, и парни, обрадованные успехом, расставили с десяток силков вдоль ограды, которая в лагере образовывала почти двухкилометровый периметр. Дима Сивицкий вызвался готовить еду.

Закончился ещё один короткий ноябрьский день.

Сыграв на сон грядущий в шашки, а Левант с Шабетником – в шахматы, все улеглись спать, и тут Сивицкий вспомнил о просьбе Алины насчёт душевых и постирочной. Он даже подскочил на постели:

– Алина будет недовольна, отвесит нам... благодарностей!

– Что такое? – сонно отозвался Левант, но внутри при упоминании об Алине неприятно кольнуло. Была, была за ними вина, и мастера это чувствовали: ведь проболтались без дела два дня...

– Мыться хотят! Бельё стирать хотят! – кратко донёс суть просьбы Сивицкий.

– А ванну с чаем они не хотят? – буркнул Славка.

Дима волновался:

– Ванну с чаем это было бы круто, но реально пожалеть девчонок надо. Что, им на речку ходить с нашими шмотками? Они ж всех обстирывают, пацаны.

И теперь уже Славе стало не до сна; завтра с утра нужно было поспешить и организовать баньку. Вот-вот придут из лагеря… Воду они подкачивали из артезианской скважины вручную, теперь оставалось придумать, как и в чём будут её греть. Он растолкал Игоря Шабетника и потребовал рассказать, как была устроена баня на их даче.

***

...Когда подошли к последнему повороту тропы, за которым виднелась ограда лагеря, Алина остановилась. Подождала, пока подтянется последний человек в колонне, и велела:

– Всю поклажу оставьте здесь, после заберёте. Девушки зайдут первыми. Мы не бродяги, пришли три десятка с десятниками и комендантом во главе. Пусть открывают нам ворота!

Комендант Денис Понятовский удивлённо покосился на Зборовскую и ушёл вперёд.

В лагере уже давно лаяли собаки, Слава Левант мчался открывать калитку, готовый дружески обняться с Головой, своим десятником...

Денис не двинулся с места. Алина и остальные переселенцы стояли на тропе в нескольких метрах за плечами коменданта.

Денис потребовал:

– Ворота!

Левант уставился ему в лицо внимательным изучающим взглядом, у него даже руки дрогнули от обиды, когда принялся открывать большой навесной замок на центральных воротах. Но Понятовский украдкой подмигнул. Левант расслабился и свистнул остальным мастерам, занятым работами.

Понятовский процедил уголком рта:

– Женщины прибыли!

– О!.. – понимающе кивнул в ответ Славка. Он уловил особое значение момента.

Алина ждала, пока им раскроют створки ворот, собранные из двухметровых металлических прутьев.

Стояла, молчала, хмурилась.

Люди выстроились за ней, притихшие и подтянутые.

Затем через распахнутые ворота чинно вошли в лагерь, оглядывая ухоженную территорию. Остановились. Только тогда Алина улыбнулась и поручила Славе показать людям, где они могут расположиться и привести себя в порядок.

Слава почувствовал внутреннее желание поклониться в ответ, провалиться сквозь землю, снова поклониться – и всё это в произвольном порядке. Он покраснел и проклинал себя за то, что его команда прощёлкала впустую первые дни, и он совершенно не знает, как и где разместится эта откровенно грязная орава намучившихся и иззябших в конец путников. Он больше рефлекторно – не иначе, память поколений подсказала, – поцеловал руку Алины.

Алина дала понять, что удовлетворена, но девочек и мужчин (впервые назвала мужчинами парней, вчерашних школьников), надо поскорее устроить на новом месте и покормить. Она напомнила Диме Сивицкому по кличке Брови, что он – десятник. Тот и так уже крутился, как вьюн на горячей сковородке. Она оставила растерявшихся Славу, Диму, Игоря и Пашу лицом к лицу с усталыми переселенцами, а сама со старшими десятниками, заинтересованно наблюдавшими сцену торжественной встречи, двинулась по центральной аллее, указав на стеклянный павильон. Её зоркие глаза заметили игроков за теннисными столами в «стекляшке».

Парни Краснокутского снова были пьяны. Разгульная компания увидела людей на аллее и засуетилась. Бутылки припрятать было некуда: зал был совершенно пустой, не считая теннисных столов на тонких металлических ножках. Тогда недопитые бутылки привычно рассовали под поясные ремни и прикрыли куртками.

Вошедшие остановились: Влад Карнадут, Алина Зборовская и Денис Понятовский в центре, Женя Бизонич и Влад Адамчик – по сторонам.

Алина потребовала:

– Отчитайтесь за количество выпитого! Что припрятали – верните!

Краснокутский двинулся к Алине. Протянул к ней руки ладонями вверх:

– Козу ела? Козлятину давай обратно!

– Вы выпили лекарство, которое могло спасти кому–то жизнь!

– А ты жрёшь мясо, которое не резала, глядя ему в глаза! «Их едят, а они глядят!» Я не просто так пью: я у зубра под копытами валялся, ты знаешь, что это такое?! Ты видела то, что видел я? За нами уже следят! Оттуда! – он показал пальцем вверх.

– Или оттуда! – он ткнул пальцем в землю.

Парней развезло – организм успел за эти месяцы очиститься, и бунтовал; спиртное их просто оглушило.

– Я видел... Я имею право выпить, напиться имею прраво! – Вован, пошатываясь, показал пальцами рога зубра. – Нас нашли, и нас или вытащат отсюда, или угробят. Пустят в расход, если кому непонятно. Так-то, Мухо-мо-рочка! А ты мне, мне – Вовану! – жалеешь!..

Влад Карнадут сказал:

– Слушай сюда, вчера она спасла всех.

– Этому дала, этому дала, и этому дала?.. – хмыкнул Краснокутский.

Карнадут, которого беспокоила боль в ребре, сделал три шага назад, за порог, и в ярости сплюнул на газон. Взбешённые Бизонич и Адамчик налетели на Вована, зажав плечами. Тот только икнул и попробовал пошевелиться. Соображал он плохо. Его ребята неуверенными руками вяло схватились за ножи.

Комендант Денис остановил парней.

Сказал Вовану:

– Алина провела стадо зубров мимо норы. До самой переправы вела за собой.

– Да ну?! – непритворно восхитился Краснокутский и помотал головой, пытаясь стряхнуть хмель.

– Значит, ты видела это?

Он опять изобразил рога, наклонив голову и приложив к вискам оттопыренные пальцы, не удержал равновесие, и спикировал под теннисный стол.

– Пацану по жизни мешают рога! – не выдержал, чтобы не съязвить, Денис.

– Но-но-но! – возмутился Краснокутский, подымаясь из-под стола, но тотчас забыл, что сказал Денис.

Алина произнесла утешительным тоном, как говорят больному:

– Володя, я видела рога главной самки. Я была перед ней, как сейчас перед тобой – очень близко.

– И?

– Сверкнула слабая голубая искра. Больше ничего.

– Не слабая, не слабая! – горячился Вован. – Сначала разъехалась щель в штуке, потом побежали искры, и по кругу, по кругу. – Он изобразил пальцем спираль. – Что ты об этом думаешь?

– К нам заносило по воздуху птеродактилей и насекомых, по земле пришли сколопендры и полярные волки. И если зубриха подцепила где-то колпачок от дезодоранта, влетевшего в нашу аномалию, то будет красоваться с ним, пока не почешет хорошенько свой рог. А за выпитое спиртное вы все ответите перед народом!

– Вот увидишь, за нами уже летят, – проблеял Вован. – Да, Толян? Дружище! Где твой ствол? Я буду отстреливаться, я не дамся, видал я всех!.. Ффу... – твоя свита, Мухоморка, заплесневела. Пещерный народ!

Вован брезгливо окинул взором парней и Алину, действительно, несвежих и одетых в пёструю рвань. Сам он был чистый, стоял в рабочей униформе с надписью «Белоруснефть» на куртке, в резиновых сапогах, и гордо оглаживал себя по груди.

–Я этого не выдержу! – прошептала одними губами сконфуженная Алина и выскользнула прочь, понеслась искать девушек и возможность привести себя в порядок.

– Ствол у неё, – заплетаясь языком, признался Толян и болтнул головой в сторону уходящей по дорожке Алины.

В «стекляшке» наступила тишина.

Все посмотрели в спину Зборовской.

Затем десятники развернулись и, пригрозив напоследок, вышли.

– Во! Тухлая свита смылась! – хохотнул Краснокутский.

Десятники услышали, вернулись в теннисный зал и поколотили пьяных.

Толяна потянули за собой – на допрос.

Хроники Евы Дашкевич. На новом месте

Я снова ожила, хоть в пути до крови стёрла ноги танцевальными туфлями. Танцевали мы по лесу через буреломы и болотца с утра и почти до вечера, с двумя маленькими перерывами на присесть, отдохнуть и позаботиться о ногах.

В лагере не дома; парни ничего не понимают в деле обустройства, и за все дни сложили только одну печь, хоть десять раз повторили, что они её сложили. Мастера бросились к Тане Гонисевской, умоляя её распорядиться насчёт того, как принять людей.

Мы, девочки, заняли комнату с печью. Печь хорошая, тёплая. Внутри неё топка из кирпича, снаружи печь сложена из тротуарной плитки с аккуратно затёртыми глиной швами. Таня оставила возле себя Димку Сивицкого и велела принести нам вёдра, воду, кровати, постельное бельё, вынести прочь столы и диванчики. Мальчики-девятиклассники, наконец, организовались, оборудовали нам спальню, в соседней комнате расставили столы, стулья и собрали единственную швейную машинку, которую перенесли из лагеря по частям: разобранную тумбочку отдельно, корпус отдельно. Парни не хотели брать тумбочку, обещали сообразить подставку для машинки в лагере, но Алина настояла, чтобы тумбочка по частям, но ехала на их горбах. И правильно. Когда бы мы ещё увидели машинку в сборе? А так Вероника стала кроить рубашки из простыней, Лиля села строчить, я её сменила, и за два часа мы обеспечили всех девочек рубашками, шитыми просто, но пахнущими свежестью и крепкими. В лагерной костюмерной приодеться не получилось, здесь были только летние костюмы из шёлка, органзы и сатина.

Алина предупредила, что завтра всем надо отправляться на поиски еды. Девушки обследуют заросли и луг вдоль реки, парни пусть ищут любую добычу. Лагерных запасов съестного хватит едва на пять-шесть дней, и только если будет прибывать понемногу свежая дичь или рыба. Если здешний лес нас прокормит, растянем запасы продуктов дней на десять.

А сегодня – праздник!

Мы думали, праздник в честь новоселья, но парни объявили, что это праздник они организуют в честь нас, девушек. И собрались приготавливать кашу на кострах за котельной. Где готовить еду на пятьдесят четыре человека, они, видите ли, ещё не думали.

Мы вымылись в душевой: ох, хорошо! Как будто в прежней жизни, только горячая вода из больших кастрюль, снятых с костров, а не из душа, но парни сказали, они над этим работают. Душевых здесь две. Не нужно никуда далеко ходить, наша спальня с печью через коридор от душевых. Комната слева будет рабочая. Справа временно пустующая комната, дальше административный кабинет и маленькие комнаты сторожа, пультовая, комната электрика и чулан для швабр. На втором этаже кабинеты медиков, изолятор, и Таня и Пашка ждут не дождутся, когда начнут в них хозяйничать. Сейчас Чаплинский носит в изолятор исписанные листы из тумбочек и шкафчиков. Алина когда-то постановила, что бумага для гигиены будет у Тани, и Таня выдаёт её лично в руки каждому, по требованию. Это сделано для того, чтобы к Танюшке подходили и показывали ладони. Случалось, она заставляла просителей бумаги хорошенько вымыть руки. Иногда она осматривает всем живот. На первом же осмотре начались злоупотребления: отдельные парни сами заголяют перед Танюшкой пуп а, если Ксюши нет рядом, и Пашка отвернулся, то и ниже. Таня вздыхает и говорит, что такова мужская природа. Парням она бурчит что–то типа: «Вижу, вижу, ребёнок развивается нормально, пора брить!»

Димкиным девятиклассникам отвели для спальни административную комнату в нашем корпусе. Старшие пока ещё не определились, и решили первое время угнездиться в котельной: тепло, тесно, вместе. Они туда натаскали матрасов. Таня предупредила, что будет приходить и проверять чистоту в их логове. У Тани специальные полномочия главврача, она может приказывать, если дело касается гигиены и здоровья. Она громким голосом напомнила «Правило правой руки»:

– Все помнят, какая рука у вас правая?!

Парни вскинули правую руку, а несколько в шутку подняли левую, и нарвались на Танюшкино неодобрение:

– Правой рукой здороваемся, берём еду, чистим зубы, а левую суём в куда хотим. Но чтобы и в куда хотим было чисто!

Дружный гогот был ей ответом.

Кто-то крикнул, что готов даже на обрезание в гигиенических целях, если его проведёт Танюшка.

– К Паше! Все к Паше! – отмахнулась Таня.

Лёшка чуть не воет, когда к Тане идут с заботами типа осмотреть голову на педикулёз. Он уверен, что парням лишь бы приложиться к Таниной груди. Тогда Таня, тоже заподозрившая тайные умыслы, стала просить девочек помогать ей в деле осмотра голов: пусть ко всем по очереди подходят, она устала от такой бешеной популярности.

Мы пируем в кинозале. Он просторный, находится через волейбольную площадку от котельной, и в одном корпусе с кинозалом расположены кухня и буфет с припасами.

Парни придвинули к высокой сцене стулья для девушек, край сцены застелили плотными лощёными ведомственными газетами, и сцена стала столом. Сами свободно расположились вокруг угощения, полулёжа и сидя на сцене. Славка Левант произнёс тост, в котором пафосно превознёс женщину, мудрую хозяйку. Парням без нас – ну никак, всё не клеится и идёт наперекосяк. Славка признался, опустившись на колено и положа руку на сердце, что сегодня он это прочувствовал всем своим нутром. В общем, «...ура, девушки, спасибо, что вы у нас есть! Алина Анатольевна, вам наш респект и уважуха! Любим, преклоняемся!»

Выпили вина из бокальчиков – культура... Вкусно поели из лагерных запасов, и почувствовали, что смертельно устали. Ребята обещали концертные номера, но отделались одной песней Саши Реута, тоже вымотавшегося. Игорь Шабетник готовился показать фокусы, но кое–кто сладко всхрапнул прямо на сцене, не дождавшись зрелища. Решили закруглиться с концертом, и все ушли спать.

За пьянство ребята Вована будут всю ночь по очереди нести караул, обходить лагерь.

– Проспят же! – сказал Денис Алине.

– Собаки зашумят, разбудят, – ответила Алина. – Повесьте эту заботу на них. Пока всё спокойно.

Дневник Алины. Оружие

Мастера так и не продумали то, что я просила – возможность по-человечески смыть грязь. Я ткнула их носом в военно-полевую кухню, стоявшую в трёх шагах от крыльца корпуса, который мы собираемся сделать жилым. Это такая ёмкость на автомобильных колёсах, и она в отличном состоянии; прицепом к грузовой машине её доставляли к реке, когда лагерь выходил в поход.

Под ней снизу жгут дрова, а внутри в объёмных котлах варится походная каша на пятьсот человек и сверху из-под крышки-люка поварихи черпают готовую кашу черпаками с длинными ручками.

Я сказала, что нетрудно согреть в этой полевой кухне воду для помывки всех людей, но девочек – в первую очередь. Мастера выпали в осадок, потом запрыгали вокруг полевой кухни, разглядывая её так, как будто эта штука секунду назад приземлилась с Луны.

Впечатление, что только у меня глаза видят вещи, способные послужить нам немного в другом качестве.

Пока снаружи происходила неразбериха с расселением, в которой я отказалась участвовать (пусть отдуваются Левант, Шабетник и Чаплинский, их для того сюда и отправили), я быстро опрокинула на себя два ведра холодной воды, повизгивая от ужасно неприятного ожидания ледяных струй на голое тело, растёрлась докрасна полотенцем и переоделась. Вода сделала своё дело: ненадолго, но хорошо взбодрила меня. Усталость как рукой сняло.

Ко мне притащили пьяного и в кровище Тегленкова. Кровища оказалась вином, расплескавшимся из бутылки, которую Толян прятал за поясом. Но вид у Тегленкова был, как будто его пытали и делали харакири.

Денис Понятовский развернул меня обратно в душевую, из которой я вышла.

Десятники шмякнули Толяна на деревянную скамейку под вешалками.

Карнадут поглядывал на меня исподлобья и выглядел обиженным. Остальные смотрели с величайшей заинтересованностью.

Понятовский спросил:

– Про какой пистолет толкуют люди Краснокутского?

Я не стала темнить. Рассказала:

– Первого сентября ночью в компании кто-то подложил Толяну в рюкзак оружие. Граница от нас недалеко, вы не забыли? И с той стороны неспокойно. Толян знает почти наверняка, кто подкинул. Он испугался...

– Я перебздел! – икая, вставил Толян.

– Да, он хочет сказать – сильно испугался. Завернул пистолет в спортивную майку, положил на дно рюкзака. Утром зашёл в класс младшего брата, в начальную школу. Оставил рюкзак в шкафчике, в котором складывают забытые вещи, и пошёл на уроки. Он знал, что никто в начале учебного года не будет туда заглядывать. Он там не в первый раз припрятывал своё... В общем, в начальной школе я нашла чью-то торбу, а в ней лежал настоящий пистолет. Кто хозяин, я не знала, и не была уверена, что этот человек среди нас. Толян тоже долго не решался спросить. Потом понял, что мы здесь застряли, милиция осталась далеко, и вызвал меня на разговор. Я сказала, что пистолет не отдам.

– Да! – болтнул головой Толян. – Она никому не даёт!

– Ты удивлён?! – съязвил Жека.

Я давно перестала обращать внимание на постоянные двусмысленности, этот фонтан красноречия не заткнуть ничем.

Тегленков ненадолго ожил:

– Она не даёт, (ик!) как будто мы все друг друга пере-ссреляем. А это моя пушка! Вован жениться хотел на пушке... на Алине ссс... пуш–кой... (он снова икнул). Боксёр, никогда, слышишь, никогда не бей в грудь, даже легонько... ты мне накостылял, счас блевану... дрянь пойло, пацаны...

Толян широко развёл колени, согнулся, и его вырвало на плитки пола кислятиной и вином.

– Алина Анатольевна, не перестаю удивляться! – выдал мне Денис.

– Я должна была отдать пистолет Толяну? Нет? Тогда кому?

Я почувствовала по их взглядам, уловила, как задержали дыхание на вдохе, и уверилась: владеть боевым оружием – заветная мечта каждого. И это у них генетическое.

– Как я должна была поступить? Тем более, Анатолий просил сохранить всё в тайне. Было такое?

– Да, – подтвердил Толян, валяясь навзничь на скамейке. – Не говорить.

– А сам рассказал всё Вовану?

– Рассказал.

Его опять стошнило, но хмель стал проходить и мысли – проясняться.

– Что ж ты так?

– Я не крыса, я долго молчал. Но потом накопилось. Вован запомнил, как я Стоп-ногу по твоему слову выдал. И меня подкалывал, типа, мы с тобой... это... кувыркаемся... А мне что, а я говорю – ага.

–Но–но, – раздражённо прервала я его, – к вашим влажным фантазиям я не имею никакого отношения!

– Вован допытывался. Однажды мне это надоело. Я подумал, кто я после этого?.. Я сказал, что, мол, всё наврал, у нас другое. Что ты хранишь одну мою вещь. Он ржал: типа, я тебе яйцо с иголкой, свою смерть, доверил. Я взъелся на него и ляпнул, что не яйцо, а кое-что покруче. Он чуть не обделался от зависти.

– А почему ты уверен, что пистолет у меня?

– Хе! Был бы не у тебя – тот, кто с пистолетом, уже давно бы выстрелил! Хоть раз, но пальнул бы! Только ты можешь прятать его так, что никто не узнает.

Я снова заглянула в лица десятников, взвесила всё и заявила:

– И не мечтайте. Пистолет не дам, потому что я ваша учительница! Я несу профессиональную и прочую ответственность за ваши жизни!

Они ухмыльнулись, каждый на свой лад, но расслабились.

Люблю, когда меня считают маленько с приветом. Как ни странно, это снимает многие проблемы.

Младший десятник, Димка Сивицкий, взмолился:

– Алин Анатолевн, вы точно не стрельнули ни разу?

– Сейчас же! Я патроны берегу, других нет!

– Покажете пушку? Вы же её где-то близко держите?

– Ещё как близко. Не вздумайте втихаря шарить по моим вещам! Отойдите подальше! – приказала я и вздохнула.

Они отступили на пару шагов, в душевой некуда особо отходить.

Я аккуратно, чтобы не сверкнуть перед ребятами, приподняла широкую танцевальную юбку с левой стороны, ковырнула резинку штоников и достала пистолет. Я давно привыкла к нему, таская в удобном подвесном кошеле высоко на бедре, о чём и заявила.

–Я дурею!!! – выдохнул кто-то, а кое-кто хмыкнул, и сильно покраснел Влад.

Ага, уважаемый Боксёр тоже не прочь сделать вид, что он мачо-мачо? Такие, значит, пацанские игры? Всем будет о чём посплетничать на досуге: как это Карнадут не нащупал до сих пор пистолет...

Потом я подумала, что ставлю его в двусмысленное положение. У парней жёсткая субординация, Карнадут вторая фигура после Понятовского, и тот факт, что он не знал об огнестрельном оружии... да... В общем, я невольно выставила его в дурацком свете.

Тогда я стала с Владиславом плечом к плечу, переплела пальцы с его пальцами, и сказала:

– Пока я жива, пистолет будет у меня. Забудьте.

Они ещё подумали и пришли к выводу, что лучше оставить всё как есть. И вымелись наружу, вытолкав перед собой Тегленкова.

Влад не расплёл рук. Он был такой горячий посреди холодной комнаты, не прижаться к нему было бы преступлением против собственного тела, нуждавшегося в тепле. Но в душевой воняло блевотиной и это было оскорбительно неподходящее место. И я буркнула это вслух, а он расслышал и зашептал: «Уйдём, уйдём куда захочешь!»

– В тепло хочу!

Мы с оглядкой перетекли в узкий закуток электрика рядом с душевой.

– Выгоню всех из котельной! Хочешь?

– Какой жест! Даже не думай! Я подожду. Я буду любоваться тобой со стороны, люблю смотреть, как ты распоряжаешься, как движется дело и в нашей ничтожной жизни по капле добавляется человеческого.

– И я люблю наблюдать за тобой! Ты такая маленькая пружинка, от которой всё начинает крутиться, вертеться, дёргаться...

– «Они были странной парой...» – философски заметила я, выдав фразу из анекдота.

Влад, оказывается, знал этот анекдот:

– «Она любила мужчин, а он женщин». Нет, у нас должно быть не так. Мы будем любить только друг друга. Если ты согласна...

– Только так! – мурлыкнула я ему в воротник. Я предчувствовала, что скоро отдам этому человеку всё с пистолетом в придачу... И хлопнула его по руке.

Нет, пистолет не отдам.

Я за всех в ответе!

Он обеспокоенно заметил:

– Ты в курсе, что оружие иногда самопроизвольно стреляет?

– Это будет метка судьбы. Мы оба пойдём с дырявыми левыми половинками. Не волнуйся, я приняла меры.

Меня вдруг взбудоражила пронзительная догадка:

– Подумай, как бы ты разыскивал людей в диком безлюдном месте?

– В смысле?

– Как бы ты разыскивал разумных существ с большого расстояния? Может, даже из другого времени, или из другого измерения, и на огромной территории? Или, может, наблюдал за людьми?

– Разрешаю тебе придумать, как сделать это.

– Спасибо! – ответила я. – Я бы рассеяла очень простые и безотказные датчики, реагирующие на металл!

– И надеть один на рог зубра – это верняк! – подхватил Карнадут.

Я волновалась:

–Железо не ходит по земле, носителем железа может быть только разумное существо, достигшее стадии обработки металлов! Узнай у Краснокутского, сколько металлических предметов было у его ребят.

– Зачем мне Краснокутский? Я знаю всё оружие в племени, оно под счёт. У Вована был топорик. Я два принёс в деревню и один выдал Вовану, когда собрались идти сюда. У Толяна собственный самострел с пружинами, у Макса самострел Вована – он ему отдал, а сам вёл собаку. Ножи и заточки у всех ребят, и остальное – кастеты, стрелки, но это мелочи.

– На мне из железа – только пистолет. Я забыла, а теперь припоминаю, что один голубой огонёк был в мою сторону, и очередь мелких искр – в сторону нашего логова, может, потому что там было сложено всё железо, которое несли. Конечно, неожиданно было увидеть искры на чёрном колпачке, но я на втором курсе подрабатывала в цехе при киностудии, ещё и не такие нанотехнологии собирала из всякого бросового хлама. Например, я смастерила протез для пирата из «Космической гавани», видел бы ты, получилась совершенно неземная штука. И мне неплохо заплатили, хоть стрелялку в него монтировал другой специалист. Я сначала решила, что нарог у зубрихи – случайная вещь. А теперь не знаю, что и думать. Надо дождаться, когда Вован протрезвеет. Расспроси у него подробности. У меня других забот полно.

Мы чмокнулись в последний раз, мне досталась забытая в кармане шоколадная медаль – как же, из буфетных запасов стырил. Я позволила Боксёру откусить кусочек.

«День – супер!» – улыбнулся он и выскользнул первым.

В административном корпусе двигались, мягко хлопали многочисленными евро дверями и переставляли мебель.

Расспросить Вована нам удалось не сразу.

Вован нацелился заслужить титул неудачника и повесился на ограде.

На рассвете следующего дня залаяли собаки и заверещала дурным голосом Света Конторович. Все ещё сладко спали после трудного перехода, но десятники свистнули подъём, все вскочили, кое-как оделись и побежали.

Я недосчиталась на месте двух девушек: Светы и Евы. А ведь должна, обязана знать, где находятся мои люди.

Денис позже всех явился к ребятам. Десятник Димка Сивицкий, нагловатый по причине своих зелёных пятнадцати лет, уже руководил и своими людьми, и ребятами Понятовского, так как являлся командиром звена, входившего в большой комендантский отряд.

Конечно, я догадалась, с кем был комендант, хоть Денис буркнул насчёт несварения желудка.

С этим нужно что-то делать. Не со слабым желудком Понятовского, а вообще. Или не предпринимать ничего? Не составлять же мне график для милующихся голубков, украшенный розовыми сердечками?

Краснокутский, с рюкзаком и при оружии, умудрился провалиться под ограду. Это случилось как раз в том месте, где упала, разворотив землю корнем, располовиненная по всей высоте осина, и Вован собирался воспользоваться деревом как мостом через овраг и уйти в лес один. Видимо, он обиделся за вчерашние разборки. Но земля осыпалась под ним, Краснокутский, осоловевший после вчерашней пьянки, как стоял, так и съехал вниз, туристический рюкзак застрял под оградой и Краснокутский повис на крепких шлейках. Он оказался спеленатый подмышками, и не мог нащупать опору для ног; лёгкий песчаный грунт крошился и сыпался, а внизу прямо под ним топорщилось острыми щепами съехавшее вниз дерево.

Над его головой суетились и выясняли отношения Света и Елисей. Света звала на помощь, плакала над своим Вованчиком и обвиняла Елисея во всех смертных грехах, будто он столкнул Краснокутского.

Когда все сбежались, Карнадут оставил сильных парней, остальных распустил. Велел только принести на всякий случай носилки. Носилки в лагере были.

Под ступни Краснокутского пропустили верёвку, на которую он смог встать. Шлейки рюкзака разрезали, рюкзак сняли с его спины, ножами расширили дыру, через которую он провалился под ограду, и парни потянули Вована наверх, подстраховывая со всех сторон. Для этого Адамчик и Карнадут перелезли через прутья и поднимали Краснокутского, ухватив его за ремень. Сверху его взяли подмышки, и он заорал благим матом от боли. По лагерю его пронесли на носилках, уложили на матрас и позвали в котельную медиков.

Таня растерялась, расплакалась.

Зато Паша приказал разрезать одежду на Воване, ощупал плечо и предплечье, уверенно определил закрытый перелом и посетовал лишь на то, что нет гипса.

– Есть гипс! – сказала Иванка Метлушко. – В кружковой комнате есть гипс в пакетах, я сама его перекладывала в другой шкаф. Из гипса делали зверюшек и раскрашивали их. Я принесу!

Слава Левант спросил:

– Алина Анатольевна, случайно никто из педагогов не мастерил на кружке генераторы? Или солнечные батареи? Я офигеваю, сколько нужного добра скопилось у них! Как вспомню ваши стеариновые свечи, тысячи новеньких спичек, склеенных в домики, фольгу, клей «Титан» и кучу ножниц, ножиков, проволоки и лески в вашем кабинете, и это всё – рисование?!

– А ты что думал? С детьми, пока они растут, учителя только пальцы в фигуры складывают?

– Как–то поверхностно я всё это представлял. Типа, книжки–тетрадки, ручки–карандашики... Знаете, День Учителя должен остаться праздничным днём. Мы тут выживаем только потому, что нас учили, и запасли для нас дофига ништяков. До сих пор удивляюсь, откуда всё необходимое находится. Ну, или почти всё. Для ремесла только инструментов мало.

– Это потому что в школе мужчин почти не осталось. Но спасибо тебе, Слава, за всех учителей! – искренне поблагодарила я.

Комендант Понятовский собрал парней Краснокутского и предложил назначить десятником Толяна. Простое решение, в других десятках на три шага вперёд известно, к кому переходит право вести людей в случае потери командира. Но это был десяток Большого Вована, державшийся только на воле Краснокутского. Его ребята неожиданно возмутились. Толян был жёсткий.

Дело усложнилось.

Разбивать десяток Краснокутского было несправедливо, назначить им чужого десятника – несправедливо по отношению к десятнику, вынужденному потом делить опасности, оружие, котёл и кров с этими ребятами.

Посовещались, и Денис присоединил команду Краснокутского к старшим ребятам своей команды, перевёл смирного Лёху Ельченю к Димке Сивицкому, укрепив тем самым группу младших парней, а Чаплинского и Елисея отправил под начало Карнадута. Десятки укрупнились. В группе коменданта Понятовского теперь шестнадцать человек, у Карнадута – четырнадцать, у Димки Сивицкого десять. Два парня, Краснокутский и Стопнога, остались в лагере.

Люди спокойно приняли смену командиров и новым составом отправились разведывать местность.

Назад вернутся только младшие, уходившие в ближний рейд без ночёвки. Мы не увидим тридцать добытчиков долгие восемь дней, показавшиеся нам вечностью. Они ушли под началом двоих, а вернутся с одним командиром.

Глава XI

ДЕВУШКИ И МЕМЕКИ

...Пашка уверенно наложил Краснокутскому гипс, закрепив больную руку в лубках.

Таня смотрела на Пашку с благоговением, подошла и обняла его при всех. Пашка зарделся от ушей и до кончика носа.

Вован спросил, какой для него прогноз?

– Будешь жить до самой смерти! – уверил его окрылённый Таниным поцелуем Стопнога.

– Рука не отсохнет?

– Наоборот,– это же твоя левая рука. Как сказала бы доктор Таня, она не будет лазать в куда хочется, и отдохнёт. Только не дёргайся, а то рука заживёт в другую сторону, локтем вперёд, – предупредил Паша. – Но ведь так даже веселей: будешь уток стрелять как бог – на все стороны сразу!

– Ну ты и клоун! Но спасибо тебе, Стоп-Нога! Знаешь что, выгони народ, потолковать надо наедине.

Когда все вышли, Пашка выжидающе посмотрел на Вована.

Краснокутский признался:

– Мне больно звездануло промеж ног – я на осину налетел сначала... Только не говори, что у меня там яйца всмятку, я этого не вынесу, уж лучше безруким буду ходить...

Пашка осмотрел больного, нахмурил брови.

– Горло не болит?

– Не-ет, – ответил встревоженный Вован, нервно дёргаясь на постели и, вытягивая шею, пытался рассмотреть собственный нижний фасад.

– Если горло болит, значит, ангина. Ангина для пацанов опасна: может привести к бесплодию. У тебя горло не болит, значит, всё в порядке.

– Ёрш!.. Ты этот, как его...

– Шарлатан, – подсказал Стопнога. – Но другого мужского врача у тебя нет, поэтому ты должен мне верить. Первое время не закручивай ножка на ножку, когда сидишь. Просторнее их раскладывай, Владимир Юрьевич.

Паша, привычно раскачиваясь и опираясь на кленовую рогульку, ушёл к печам, к рубке дров, к ручному насосу артезианской скважины, в лазарет – дел было по горло.

Охотники оставили лагерь на него и Большого Вована.

Девушки под руководством неугомонной Алины распределили работы на день и ушли до обеда обследовать лес, луг, и собирать всё, что может оказаться полезным.

Матвей и Ксюша не слезали с качелей на площадке для младших отрядов, и Пашка должен был хоть в полглаза, но присматривать за детьми.

Пальма рычала и колошматила Зуба, заискивающего перед ней. Зато великолепная белая волчица Маска с тёмными обводами вокруг глаз охотно отзывалась на его приглашения поиграть.

Кошка Машка пряталась с единственным выжившим котёнком и не показывалась; она подходила только к дежурным поварам и с оглядкой на собак.

В целом, всё шло нормально.

Территория лагеря с дорожками, площадками, скамейками и беседками выглядела уютно и отлично просматривалась. Не хотелось думать, что это всего лишь осколок прежней цивилизации. Крепкая высокая ограда окружала лагерь, все ворота на запорах, зазор под воротами начали закладывать тротуарной плиткой, – чтобы из зарослей низом не пролезло зверьё, лисы, например. Но больше для того, чтобы собаки не бежали в лес. В лагере было четверо ворот, и эту работу нужно было поскорее закончить.

Пашка занялся растопкой новой печи, просушивая кладку, одновременно развёл огонь в полевой кухне – грел воду для всяких нужд, как договорились. Насчёт этой полевой кухни у него возникла идея, но нужно было посоветоваться с Алиной...

Девушки вернулись после обеда продрогшие, исцарапанные, голодные, но довольные. В ранцах и вёдрах принесли много мелких сморщенных плодов диких груш. Собрали весь шиповник в округе, нашли заросли орешника, уже ободранные, но всё же немного хватило и обитателям лагеря. С растущего по склону малинника нарезали верхушек с иссохшими ягодами и пожухлыми, но ещё зелёными, листьями: для чая. Надрали мха и коры осины для врачебных отваров. Нашли крапиву. Крапивой Таня всю осень поддерживает людей в обязательном порядке: она запаривает эту редкую в лесу траву, и даёт пить от малокровия. Все привыкли забегать к врачам вечерком, чтобы опрокинуть в себя треть стаканчика тёплого отвара. Некоторым Ксюша по указке Тани давала проглотить из большой ложки зелья, укрепляющие кишечник.

В низине у реки в заболоченной старице порылись лопатками, прихваченными с пожарных щитов, и насобирали плотно закрытых речных мидий, целое ведро. Выкопали корни аира для лекарственных целей, корни тростника и рогоза – в пищу. Это делали ещё в деревне на трёх этажах – Ева подсказала. Она слышала от экскурсовода в столичном Музее Великой Отечественной войны, что корни рогоза партизаны вываривали, сушили и растирали в муку, и Ева хорошо запомнила этот факт. Растирать рогоз в муку было некогда, но его корни пробовали есть, они были волокнистые и чуть сладковатые.

Девушки выгрузили свою добычу, быстро пообедали жидкой овсяной кашей и ушли снова.

Северный температурный след сегодня не чувствовался, но зима вступала в свои права. С низкого неба начал сыпаться первый снег. Снег полосой лёг там, где замёрзла земля в потоке холодного воздуха, но таял, попав на неостывшую почву, травы и кусты. Алина торопила: скоро вылазки придётся делать по снегу, а её такая перспектива пугала. Да и растения и корни под снегом им ни за что не найти.

Кончался день, когда в лагерь прибежали запыхавшиеся Иванка и Лиля, и суматошно стали искать садовую тележку и верёвки; спрашивать, как себя чувствует Вован...

Паша, ничего не понимая, хромал за ними со своей тросточкой.

Девушкам нужна была помощь, которую они не решались попросить. Оказывается, они нашли молодую косулю, застрявшую в буреломе, и теперь соображали, как доставить её в лагерь. В лесу олениху караулили остальные и ждали тележку. Девушки решили, что все вместе смогут протянуть тележку по лесу.

Вован, отлежавшийся за полдня, услышал их метания и, кряхтя, поднялся с постели. «Какая тележка?! – загремел он. – Понесём вашу козу!» Он не понял, что девушкам нужна была живая косуля. Но Иванка и Лиля именно это имели в виду, вспомнили про носилки, как на них несли Вована, и вытащили их из угла. Брать садовую тележку они передумали. Вован даже оскорбился немного: на этих носилках утром несли его самого. Но девчонок было не переспорить, к тому же, они торопились обратно. И Краснокутский поспешил за ними в лес. Пашка хотел двинуться с ними, но Лиля сказала, что нельзя оставлять лагерь, печки и детей – Матвей и Ксюша спали. И Пашка остался.

В лесу Светка Конторович разговаривала с оленихой и ни за что не хотела с ней расстаться. У Конторович случился прилив нежности, она требовала сохранить «мемеку», доставить её в лагерь, и сказала, что с места не двинется без козы. Всем пришлось бродить по лесу вокруг Светы с козой и ждать возвращения отправленных в лагерь девчонок. Девочки с носилками вернулись нескоро. Вован вёл на поводке Пальму, так как уже вечерело, в лесу сгущались сумерки, и он подумал про себя, что девчонки совсем страх потеряли.

Косуля обезумела от ужаса при виде собаки.

Вован навалился бедром на козу, одной рукой ловко скрутил ноги животному, не переставая недовольно бурчать. Потом с помощью девчонок перевалил козу на носилки. Нести носилки, имея в напарницах девушек, было тяжело: по росту Вовану мало-мальски подходили только Таня и Ева, остальные были слишком низкие, и Краснокутскому казалось, что он вместе с козой тянет здоровой правой рукой ещё и вцепившихся в носилки девчонок.

Вован взмок. Он успел тысячу раз обругать их за эту затею, и предлагал зарезать козу и нести мясо. Света вопила в ответ, девушки тоже. Собака взлаивала, мемека испуганно блеяла и временами сильно дёргалась, – шуму было на весь лес, но они всё-таки двигались в лагерь.

На шум им навстречу пришли девятиклассники Влад и Стас во главе с Лёхой: они только–только вернулись с охоты. Здоровяк Лёха взвалил козу на плечи и донёс до лагеря.

По дружному требованию женской половины Пашке пришлось обследовать ногу мемеки в свете трёх фонарей. Нога была действительно сломана, а животное находилось на грани безумия. Пашка старательно перевязал ногу козе, пока девушки, совершенно вымотавшиеся за день, следили за манипуляциями своего костоправа. Куда поместить козу, ещё не решили. Света гладила мемеку и слышать не хотела оставить её на газоне. Она придумала и сама себе поверила, что ночью козу съедят волки.

Тогда решили запереть косулю в чулане, где раньше стояли швабры. Свету это устроило.

Потом все поужинали синим бульоном с зайчатиной и отдельно – кашей, по которой за месяцы дикой жизни истосковались и потому проглотили на «раз», и Димка Сивицкий сказал:

– Эх, представляю: однажды мы вернёмся с охоты, а здесь стада животных ходят, птица кудахчет и яйца несёт, собаки с котами плодятся, грядки с репками-морковками зеленеют, грибы прямо под скамейками растут, в бассейне рыба косяками плавает! Хорошо у вас, девушки, получается!

Все согрелись мечтой о мясных и молочных стадах. Тем более, рейд девятиклассников по окрестностям выдался неудачным: им удалось подбить только зазевавшуюся куропатку и выловить немного мелкой рыбы. И это на двадцать четыре человека.

На следующий день Алина «сделала воскресенье».

Это выражение принадлежало младшим детям. Давным-давно, словно в другой жизни, ещё на трёх этажах, когда измученное голодное племя и думать забыло считать первые беспросветные дни, – однажды серым промозглым утром Алина послала Ксюшу и Матвея обежать спальни и объявить, что сегодня воскресенье, и никто не пойдёт на работы. И младшие понеслись с криком: «Алина Анатольевна сделала воскресенье! Выходной день для всех!» И кто–то из ребят в тот первый выходной подкинул в ведро, которое Алина несколько дней подряд очищала от краски в свободную минуту, сложенный вчетверо лист, а на листе было написано «Только настоящая ведьма может сделать воскресенье. Я люблю ведьмочку Алишку!»

Воскресенье всегда проходило своеобразно: одни работы менялись на другие. Не ходили в лес, но мастерили что-нибудь для себя. А после захода солнца ничего не делали, сидели у огня, читали по очереди книжки вслух и уже перечитали немало и учебников, и книг, которые собрали в классах. В старшеклассниках проснулся интерес к любой литературе, но задержались на той, которая описывала жизнь, полную преодолений. Зачитали до дыр «Сон в начале тумана» Юрия Рытхэу – потому что книга была о жизни чукчей среди льдов и снегов, и написана со знанием дела. Хорошо пошли Паустовский и Пришвин, весь Янка Мавр, «Люди на болоте» Мележа, военная проза Быкова. Слушали рассказы Джека Лондона и романы старика Жюля Верна, которого оказалось до обидного мало – всего пара томов. Алина настаивала на воскресных уроках и напирала на грамотность. Елисей согласился вести историю и физику. Алине не нравилось, как он трактует историю, и часто урок срывался, потому что эти двое начинали спорить, причём Алина вспыхивала и изобретательно язвила, а Елик высокопарно настаивал на своём и циклился. Все остальные следили за их перепалкой с большим интересом, считая это представление самой интересной частью вечера. Зато Елисею никто не мешал в его нравоучениях, и ещё он почему–то охотно читал вслух сказки из азбуки, выводя из них мораль и усматривая эзотерические намёки и естественнонаучные наблюдения. Так, Колобок, оказывается, символизировал смену лунных фаз. В общем, по воскресеньям интеллектуальная пирушка растягивалась до полуночи. Однажды попробовали читать стихи – не пошло, но Ева возмутилась, обозвала всех дикарями, и потребовала повторять поэтические вечера. Успевали вволю попеть под гитару, – всё больше ребята, для них, оказывается, подходили все Сашкины песенные запасы. Для девушек песен, которые им хотелось бы петь, было мало. Всё, что девушки помнили, теперь казалось глупым, или ничтожным, или дурацким. Жека Бизонич заявил, что если потеряют основные принципы программирования – им не будет прощенья. Таня сказала, что Жеке нужно продумать и записать всё в понятной форме для потомков.

– Чьих потомков? – резковато бросил ей Жека Бизон. И Таня, почувствовав его тоску, решила не бередить парню душу. Ей давно казалось, что Жека... Ладно. Она решила молчать.

...Впервые на новом месте девушки развели большую стирку, получая тёплую воду из огромной кастрюли в полевой кухне. Подсчитали количество постельного белья, полотенец и штор в лагере. Получился солидный запас добротной ткани. Алина немедленно назначила ответственную за это добро – Иоанну, умевшую постоять за общинное имущество и ловко бившую парней по рукам по малейшему поводу, и всегда неожиданно. За это Иванку не звали по имени, только по фамилии: Метлушка.

Алину это озадачило. Она была уверена: никто из ребят не знал, что метлушками в древности называли вертлявых крылатых женских духов размером с комара, а позже так дразнили шустрых и суетливых женщин. Это знала только она, потому что страстно любила историю и этнографию. Но она никому не говорила, откуда произошла фамилия Иванки. И надо же!..

...Паша ходил за Алиной, пытаясь обмозговать с ней, нельзя ли вкатить полевую кухню в вестибюль административного корпуса и вывести трубу наружу? Алина выслушала его и коротко ответила: «Нужно! Зима на носу! Срочно решайте с ребятами, как это сделать».

Паша озадачился. Он словил себя на мысли, что ждал её практического совета...

В корпус заходили через стеклянную группу, это значит, там был внешний ряд евро остекления, потом промежуток метра два шириной и снова евро двери, только уже внутренние. Парадных входов было два: с северной и южной стороны, один напротив другого. Но что толку? Паша не знал, как поступить. Вернее (он опять задумался над этим фактом), он не знал, какой способ порчи стекла удовлетворит Алину? А попадать ей на язык Стопноге не хотелось. Пашка поковылял к десятнику Диме, по привычке стараясь не пересекаться больше необходимого с Краснокутским.

Света Конторович упросила Лёшку вынести хромоногую косулю на участок с травой, отгороженный от остальной лагерной территории сеткой рабицей. Отгорожен он был, потому что там находился вход в загадочный подвал, на железной двери которого белел выразительный знак с молнией. Света взяла у Алины, дежурившей по кухне, щепотку соли. Она хотела побаловать свою косулю и понесла козе соль на зелёном листочке. И вот тут-то Алина крепко задумалась.

Алина тоже сходила покормить Мемеку ветками, а после обеда посмотрела, как осмелевшее животное обглодало кору.

Мысль о козе и соли созрела, и Алина изложила свой план девятиклассникам. Козьей тропой вдоль бурелома животные ходили совсем недавно: Алина видела там свежий помёт и, значит, если соорудить кое-что...

И ещё до заката солнца в лесу, в километре или чуть дальше от лагеря, на месте поимки захромавшей косули, появилась ловушка на коз. Ловушку обложили слева и справа свежесрубленными ветками, и отдельные ветки чуть мазнули солёной водой. Потом приходили проверять ловушку, но добыча не попадалась. Через день парни сказали, что на тропе замечен свежий помёт. Они быстро убрались прочь, чтобы не оставлять «дух человечий». Ночью ловушка зажала молодую косулю. Олениху освободили, и Лёха снова вынужден был нести животное на своих плечах в лагерь. На третью ночь неопытный козлик, встретивший свою первую зиму, зашёл в ловушку и тоже был связан и переправлен в лагерь. Теперь в выгородке за сеткой паслись Мемека, Бебека и Бяшка, грозя выесть и вытоптать всю траву и нагрузить девушек новыми заботами. Но пустить добычу под нож девушки, разумеется, не позволили.

Утки и жирные гуси, лёгкая добыча, давно отлетели. В лесных тысячелетних буреломах парни Сивицкого не могли добыть ничего. Они ушли вниз по течению реки на заболоченную старицу, за рыбой. Вернулись грязные и мокрые. Рыбы принесли, но немного – на два дня не растянуть. Обещали, что завтра улов будет больше: они понаставили в здешней протоке ез, как делали в ручьях вокруг школы.

По качелям запрыгали синицы и снегири, красуясь нарядным оперением. Было ясно, что погода поменяется и станет не просто холодно, а очень холодно.

Краснокутский разглядывал косуль, пока Лёха Ельченя перебрасывал животным связки свежих веток. Козы стояли смирно в дальнем углу загородки, подальше от Зуба и Маски на сворке у Большого Вована, и чутко прядали ушами.

Краснокутский стукнул ладонью по заиндевевшей сетке и пробурчал:

– Я фигею, Алина снова нас обскакала! Что нам пацаны скажут, когда придут?

– Чего? – не понял тугодум Лёха.

– Мы, мужики, что сделали?

– Бровь сказал, завтра пойдём в деревню за швейными машинками. Девушки просили принести. Там сырость, а им машинки позарез здесь нужны. Притащим.

– Если переправа цела, – заметил Вован.

–Так морозчик уже третий день! – отмахнулся Лёшка. – И небо прояснилось, ночью станет ещё холоднее. Димону вручили целый список, что надо забрать.

Вован промолчал. Он пытался определиться в своём новом статусе.

Жизнь в окружении хозяйничавших девушек сказалась на нём наилучшим образом, куда подевалась его неукротимая воинственность. Со Светкой под боком Вован успокоился, стал благодушный, шутил с девушками. Его использовали в работах, и он откликался с показной ленцой, но охотно. Терпеливо воспитывал собак. На девятиклассников поглядывал снисходительно. Но перспектива скорого возвращения остальных добытчиков взводила Краснокутского.

Он сказал:

– Я найду новую тропу, ещё одни «ворота» поставлю. Это верняк.

Лёха кивнул. Заметил:

– Кабаны ходят под горой за дубами. У них, видно, водопой здесь. На грязи следы всегда свежие.

– Думаешь, реально заманить в ворота кабана?

Лёха тряхнул плечами: мол, откуда мне знать?

Вован размышлял:

– Попробовать можно. Только дерево побольше найти, чтобы прижало крепко. Но в дубах нет подходящей пары деревьев для «ворот», надо другое место искать. И кабана бить сразу надо, – подытожил Вован.

– Это точно. А чем бить?

– А фиг его знает... Топором, больше нечем. В лобешник. Лёха, ты со мной!

– Я с Сивицким! – напомнил Краснокутскому Лёшка. – Он мой десятник.

Краснокутский впервые почувствовал, что сейчас он не только без одной руки, ещё и без своих людей.

Хроники Евы Дашкевич. Охотники не возвращаются

В Хроники добавилась ещё одна записка, Алина передала её мне на хранение.

«Ловушка-давилка на копытного зверя. Поперёк свежей козьей тропы между двух деревьев делают неширокие воротца и порожек – это хорошо закреплённые перекладины из стволов молодых деревьев. Пониже ворот устанавливается ещё одна перекладина из связанных вместе двух нетолстых стволов. Это давилка. Давилку кладут на слабые опоры: на шаткие колышки, и слегка фиксируют, чтобы не упала раньше времени, но чтобы точно упала, когда в ворота войдёт косуля и протрётся боком хотя бы мимо одного колышка. Сверху на перекладину–давилку кладут длинный ствол дерева с обрубленными ветками, комлем вверх, тонким концом вниз. Тонкий конец этого рычага крепко привязывают у самой земли. Тяжёлый толстый конец этого ствола поднят и выступает далеко, чтобы плечо рычага было подлиннее. Нужно натянуть тонкие, но крепкие верёвочки, можно лозовые жгуты, так, чтобы входящее в ворота животное переступило порог – нижнюю перекладину, и задело крепления и колышки. Колышки падают, роняют перекладину давилку. Вес длинного ствола,рычага, прижмёт животное и не даст вырваться из-под давилки. В такой ловушке коза останется живой. Воротца полезно окружить наломанными ветками. Косули любят объедать почки и кору и придут в это место, когда выветрится запах человека, хозяйничавшего на тропе»

Димка и его кузнечики сделали по Алиному рисунку «ворота» для лова.

Кузнечиками мы за глаза зовём девятиклассников. У них ноги длинные и худые, – кажется, переломятся, а плечи острые.

Мы тоже отощали, но наше эльфийское телосложение ещё куда ни шло, мы же девушки... хоть колотить бельё во время стирки ох, нелегко. Очень много тяжёлой работы. А парень должен быть покрепче, от него же помощи ждёшь, как от Вована и Лёши, когда словили Мемеку – чтобы взял и понёс...

Но кузнечики справились с заданием.

Перекладины они отсекли топорами, дерево для ловушки подпилили лагерной пилой–ножовкой, потом подрубили и повалили. И умудрились никого не задавить, шутливо заметила Алина. Димка очень волновался, и орал бы на всю округу, распоряжаясь своими людьми, но Алина была с ними, и запретила шуметь, чтобы не распугать животных. И он лишь пинался ногой и тихо ругался на ребят. Резкий мальчишка. Алина сказала, что теперь поняла, почему он для нас просто Димка, а для парней – Брови, или Бровь. Он свои широкие брови сводит вместе и тогда выглядит очень грозным.

Мы не знаем, что мемеки едят зимой. Две девушки заготавливают для них траву на берегу реки, чтобы выяснить, будут ли козы есть аир и рогоз? Но другую траву уже не найти, землю заметает снегом. Решили, что будем скармливать им ветки, а если не получится прокормить – придётся зарезать.

Кузнечиков и Лёшку отправили на три этажа и дали им синюю краску эмаль – метить деревья вдоль тропы. Вован с Зубом на поводке целый день бродил по лесу и Светка пилит его за одинокие блуждания, потому что перелом руки будет заживать месяц и больше, а в зимнем лесу с человеком может случиться всё, что угодно.

Зайцев нам освежевал единственный оставшийся в лагере парень – Стопнога. В отсутствие ребят зайчатины нам достаётся больше, не только супчик, но и кусочки мясца. Но очень жутко ночами, слишком дремучий лес вокруг, а лагерь вдруг стал таким огромным и безлюдным... Хорошо, что нам оставили собак.

Волки могут заинтересоваться нашей ловушкой, к ней надо ходить, проверять, а мы вдруг стали трусить. Алина и так удивляется, что волков не слышно, и они не съели Бяшку, попавшего в ловушку последним.

Мы с Рыбкой Лилёк бегаем смотреть за реку, ждём Дениса и Адамчика. Лилёк сама не своя. Три дня она не беспокоилась, но уже заканчивается шестой день, а добытчиков нет. Никогда ещё ребята не уходили на шесть дней, и все сразу. Могли бы гонцов отправить домой с вестями...

Сейчас и Алина стоит рядом.

Мы втроём долго вглядывались вдаль, пытаясь различить сквозь падающие снежинки, сквозь холодный туман низину левого берега, и Алина сказала: пора жечь костёр и подавать любой сигнал, какой придумаем. У нас есть горн, но всех охватил какой–то мистический страх, как будто, если затрубим в горн, нас найдут чужие. Не знаем, кто именно, но это будут Чужие. Здесь звук очень далеко разносится. И кто-то из девочек спрятал горн и не признаётся.

Алина полезла на вышку.

Не знаю, для чего служила эта высокая, высотой в четыре этажа, железная вышка с маленькой площадкой наверху, с прожектором и громоотводами. Она стоит за амфитеатром, где проходили концерты, на краю лагеря, там, откуда уже видна река, и эту вышку поддерживают четыре троса-растяжки.

Алина полезла наверх с зеркалами, снятыми со стены, с лампой, полной солярки, с парой тротуарных плиток в рюкзаке, которые сильно оттягивают ей плечи. Она хотела установить зеркала, чтобы в хорошую погоду они отбрасывали солнечные зайчики за реку. Она сказала, что солнечные зайчики замечали даже с самолёта и отправляли помощь терпящим бедствие. Зборовская взбиралась наверх по прутьям-ступенькам вертикальной лестницы, потом долго возилась, стоя на верхней ступеньке: установила зеркала в сторону реки и немного развернула друг к другу. Привязала зеркала к перилам площадки, подпёрла плитками, чтобы не сдвинулись с места, и зажгла фонарь, потому что уже начало темнеть – чтобы он послужил маяком. Она оценила свою работу и начала спускаться. Мы не знали, получилось ли у неё направить луч света за реку? Хватит ли слабого огонька? Но любая надежда всё же лучше, чем ничего.

Мы стояли и молчали. Смотрели, как подоткнутая под пояс юбка на Зборовской на ветру то надувается пузырём, то прилипает. Под юбкой узкие брючки; под коленками подвязаны и спускаются на голенища ботинок гетры, сшитые из полосок разноцветного искусственного меха, – все девушки носят такие гетры, сапогов-то у нас нет, – да светятся в сумраке мыски и пятки белых танцевальных ботиночек. С гладкой подошвой ботиночек, – чтобы на сцене кружиться и скользить...

Порыв ветра сорвал зеркало, оно звякнуло, кувыркнулось вниз, ударилось о страховочное ограждение вертикальной лестницы – это такие полукруги из прутьев, – и на Алину посыпались осколки. Кирпич плитки догнал её, она на рефлексах отшатнулась в сторону, сорвалась с лестницы, а на руках долго не повисишь... (ненавижу голливудские выдумки, где люди на пальцах висят на карнизе сто первого этажа – в жизни всё не так!!!)

Алина нашарила ногой ступеньку, снова сорвалась, заскользила вниз, цепляясь за железные вертикальные боковины, перехватывая их и ойкая, и упала с высоты четырёх метров. Она лежала неподвижно, а мы пережили вечность в одном мгновении, прежде чем все бросились к ней и перевернули её лицом вверх. А по лестнице потекла горящая солярка из опрокинувшегося фонаря, и сам фонарь ярким болидом, глухо бомкнув, полетел вниз и свалился рядом с Алиной на снег, присыпавший землю.

Алина дышала.

Она с трудом села. Подобрала осколок разбитого вдребезги зеркала, глянула на него, заплакала, закусила костяшки пальцев, словно рот себе заткнула. Выронила осколок и потеряла сознание.

Мы все разревелись. Зеркало разбилось. Словно знак беды упал с неба.

Вован прибежал, ругался и обзывал нас дурами.

Пашка приковылял, стоял и кусал губы.

Мы завели Алину в спальню и помогли снять одежду. Её тошнило. Она содрала в кровь обе ладони и набила огромную шишку на затылке – ударилась, когда падала. И ей было больно лежать на спине.

– Я посплю немного, – сказала она. – Хорошо, что я сама... а не кого–то из вас послала... Никогда бы себе не простила... Девочки, держитесь вместе, обещаете?..

Проклятые скользкие танцевальные ботинки! Я впервые видела неугомонную Алину разбитой. Я не могла вспомнить, заставала ли её спящей? Зборовская всегда вставала раньше всех и ложилась позже, когда мы валились без сил на свои постели. Гасила огонь в фонаре перед сном тоже всегда она.

Гонисевская склонилась над Алиной и стала спрашивать, предупреждающе тряся нам указательным пальцем:

– А что с парнями делать? С теми, ну, ты знаешь...

Алина открыла глаза и прошептала:

– Парней возвращайте в человеческий облик... они вернутся другими. У них ножи уже в крови... И в этой глуши всегда так будет...

–У тебя видения? – пискнула испуганная Оля.

– Мужчины быстро ожесточаются без женщин... и без закона...

– Ой, ты как Елисей – тот задолбал своими моралями! – вставила Светка.

– Нормально, Света. Родишь детей и научишь уважать его... Заповеди ещё никто не отменял... не убий... не укради... ...дальше что, всё забыли?

– Не лжесвидетельствуй, – ответили мы хором, – не пожелай ничего чужого, не изменяй любимому и почитай родителей!

Алина удовлетворённо повела ресницами и как–то по–особенному затихла, и даже не дышала.

Я испугалась. Но Танюшка вращала пальцем себе у рта, делая нам знак: «Говорите! Говорите с ней!»

Мы переглянулись.

Анёлка брякнула:

– Кузнечики матерятся не по-детски.

Алина прошептала:

–Проведите на Совете закон, что в стенах дома ругаться нельзя. Не давайте им бездельничать. Викинги только пировали, а женщины, дети и старики вели всё хозяйство. Нельзя скатиться до такого состояния... равноправие должно быть... ох... и помощь...

Иоанна Метлушко:

– Когда нитки кончатся, чем мы будем шить?

Алина открыла глаза, и в её бесцветный голос вернулось выражение:

– Точно! Распускайте бельевые верёвки. Уже начинайте. Присматривайте всё, что реально разделить на нитки.

Света:

– Козы замёрзнут в загоне.

– Скажите, чтобы раскатали по брёвнышку навесы за турполосой и собрали их в загоне в виде домика. Ох... Да вы сговорились, что ли?!

– Алиночка, мы пристаём, чтобы ты оставалась в сознании! Ты уже два раза отключалась! – извинилась Таня, склонив голову на постель рядом с Алиной и разглаживая её подушку.

– Да не умру я, не бойтесь. Дайте поспать. Нет, воды не хочу. Уйдите все.

Таня с Пашкой шептались по поводу её падения. Пашка простучал Алинины рёбра длиннющими тонкими, но сильными, пальцами, но что с этого? Что он мог сказать?

Я не могу уснуть. Думаю, что будет, если не станет Зборовской? Мы все на ней висим, вцепившись, маленькие и испуганные, а она держится над бездной на своих слабых руках. И каково ей приходится? Она да Таня – самые выносливые из девушек. Или самые терпеливые?

Вован среди ночи взял собак, факел, и потащился проверять ловушку. Снова попалась косуля, лакомившаяся подсоленными ветками. Но перекладина-давилка переломила ей шею. Пусть бы где-то переломила, но нет – именно у основания черепа ударила! Как у Алины! Вован развёл костёр, покромсал козью тушу одной рукой, помогая себе ногой: наступал на козьи бока и резал, и понёс мясо, сколько смог взять с собой. Вернулся он со Светой, которую разбудил, с Таней и выспавшимися Матвеем и Ксюшей. Остальных решили не расталкивать. Я помню, ночью кто–то тихо одевался и выходил, слышались шаги за корпусом, но я не могла проснуться.

Они перенесли в лагерь всё, что вчера ещё бегало оленем, – и рожки, и ножки. Младшие замели ветками кровавый снег. Закончили они перед рассветом, когда небо уже светлело.

Светка сказала, что её Вованчик успокоился, потому что теперь в лагере есть мясо. Своё мясо, добытое здесь.

Не дожидаясь обеда, я сказала Лиле:

– Ты на лыжах можешь ходить?

Лиля призналась:

– Я не пробовала.

Конечно, где нам было пробовать. В школе, оказывается, хранились старые лыжи, но на уроках мы их за десять лет ни разу не видели. А родители не каждому купят... И зимы у нас случаются без мороза и без снега.

Я размышляла вслух:

– Я тоже не пробовала ходить на лыжах, но это нетрудно. По ровному месту мы сумеем. Здесь лыжи есть. А без лыж нас не отпустит Таня. Без лыж опасно идти на другой берег.

– Пойдём за реку? – спросила Лиля. – К ним навстречу? – она даже зарделась. Влюблена в Адамчика по уши, сразу видно.

Я сказала:

– Рыбка, не будем мы бегать за мужиками! Но река за ночь стала, и снег всё вокруг заносит. А если охотники пойдут через реку не в полосе холода, где лёд уже давно, а по молодому льду? Надо им путь обозначить. Поставим вешки и вернёмся.

И мы взяли у Иванки Метлушко две пары лыж. Она важно записала нас в тетрадь.

Глава XII

МЛАДШИЕ

Большой Вован и Света Конторович ушли в домик бывшей постирочной, стоявший на отшибе, возле бассейна. Им нужно было убедиться, что контузия Большого Вована благополучно проходит.

...В первый же день в лагере Денис Понятовский и Вован Краснокутский, заинтересованные лица, навели свой порядок внутри этого деревянного дома, обложенного кирпичом. Оттащили стиральные машины в угол, соорудили на кафельном полу каменный очаг с примитивной вытяжкой в форточку, заготовили дрова. К стене поставили матрасы...

Вован уставился на дверь.

Навесной замок был снят. В бывшую постирочную вошли. А между тем, Понятовский забрал у Алины ключ исключительно для себя и для Вована, договорившись не мешать друг другу.

Кто–то воспользовался припрятанным ключом. А в лагере сейчас из парней только Стоп-

нога...

Дела!..

Света подошла из-за спины Вована и, не зная, что он не открывал замок, просто толкнула дверь внутрь. Внутри в темноте двое заполошно дёрнулись и забились в разные углы. Вован поднял руку, нашарил драгоценные спички за косяком двери, там же – свёрток берёзовой коры, и поджёг кору, держа её, как факел.

– Опаньки!!! – возмутился он, потому что из разных углов выскочили Матвей и Ксюша и попытались прошмыгнуть мимо Вована. Но Света быстро захлопнула дверь и клацнула защёлкой. И на пару с Вованом живо принялась раскручивать младших:

– Ты, Мелкая Польза, бегаешь с мальчиком в тёмные углы?!

– Ты, малой, водишь сюда свою девушку?!

– Пустите! – зло шептала Ксюша. – Не ваше дело!

Но Вован уже опрокинул матрас на пол и, заграбастав лапой куртку Матвея, отправил мальчишку на матрас, а следом – Ксению. Приказал:

– А ну, сидеть!

– Рассказывайте! – потребовала Света. – Что делали?! Целоваться учились, да?

– Сама ты! – крикнул оскорблённый Матвей.

– Тогда что? Сказать Тане, как ты залетела, Ксения?

Ксения не знала, что такое залёт, но поняла, – что-то чудовищное. Упоминание о любимой Тане привело её в ужас, Ксюша расплакалась.

Матвей обречённо вздохнул. Похлопал Ксюшу по содрогающейся от плача спине:

– Это она придумала. Я был не согласен, но потом подумал...

– И что вы тут соображали на двоих?

– Ксюша сказала, что, когда люди голодают, они сначала терпят, а потом решают, кого съесть первым. Когда все не смогут терпеть голод, они посмотрят на нас. И Алину никто не станет слушать. А если она будет нас защищать, её тоже съедят вместе с нами.

– Ооо! – простонала Света. – И ты в это поверил?

– Ну, кое в чём Ксюша права, – рассудительно заметил Матвей. – Она внимательно слушала, когда читали книжки про путешественников. Поэтому я не стал с ней спорить. Нужно быть готовыми ко всему. И пока мужиков в лагере нет, мы стали собирать нужные для выживания вещи.

– Ага! – заявил Вован, выволакивая из угла пластиковую корзину и заглядывая в неё. – Голодным людям нужны кружки, миски, ложки и кастрюля.

Внутрь кастрюли заговорщики сложили бересту, немного бумаги, спички без коробка и самодельную «вечную спичку» – Матвей умел её делать с первого класса. Видимо, спичечный коробок пока не добыли: спичечные коробки в племени ещё не все израсходовали, но они были большой ценностью.

Света порылась в припрятанных одеялах, доставая из узла двумя пальцами содержимое:

– И одеяла приготовили. И сухой шиповник. Что я вижу? Пропавший горн! Вот, значит, кто трубу стащил и не признаётся! И ранцы у них тут с вещичками, и верёвка... И, глянь, – костюмы жёлтых зайчиков на синтепоне! – с издевкой пропела она.

Дети перебили её:

– Они тёплые и на куртку надеваются!

– Не считай нас дураками! – воскликнул Матвей.

Краснокутский хмыкнул:

– Нет, что ты, пацан. Я пытаюсь определить, что вы забыли взять из нужного.

– Топор. Топор нужный, но они под счёт. Нож мы стянули, и то сколько было разговоров.

– Ты реально собирался рубить топором?

– Честно, не хотелось никуда уходить. Но ради Ксюши, если бы пришлось бежать из лагеря, я бы ушёл. Одну же её не брошу. Мы решили, если станет опасно, не будем дожидаться, когда нас схватят, и сбежим сюда. Ненадолго, только время выберем, когда незаметно уйти, и уйдём в школу. И спрячемся там на этажах.

– А потом?

– Потом все или вымрут от голода, или словят какую–нибудь дичь, или ещё что случится, и можно будет вернуться.

– Добрые детки! – кивнула головой Света и потёрла ладонями лицо, чтобы спрятать рвущуюся наружу улыбку. – Но горн вам зачем?

– Если мы заблудимся в лесу, придётся звать на помощь. И ещё медведи боятся шума.

Краснокутский восхитился этим ответом:

– Пацан, дай пять: дуешь музыку медведю в морду, от страха он отбросит копыта и ты танцуешь на его костях. Мне нравится твоя идея!

Надувшийся Матвей поднял внимательные глаза на Вована, но тот сидел серьёзный и невозмутимый.

– Идея как идея, – скромно заметил Матвей. – Не хуже ваших. В костюмах зайцев в ладоши не похлопаешь – там рукавицы пришиты. А медведей отпугивают хлопаньем, шумом и криками, это все знают.

Конторович бросила взгляд на чёрный квадрат окна, выходившего в сторону леса, представила двух жёлтых меховых зайцев с горном в лапах-варежках, одиноко бредущих по бурелому в школу...

Ей расхотелось смеяться, хоть секунду назад она готова была заржать в полный голос. Она присела к детям на матрас:

– Я офигела от ваших фантазий. Танька Гонисевская со своим Лёшкой к вам никого не подпустит, это стопудово. И это ещё не всё. Алина будет защищать вас с Боксёром. Она показала на Матвее, как бьёт кулаком Карнадут.

– Ева вообще при власти, она будет с Понятовским, а Понятовский всё–таки главный начальник. А Стопнога – вы верите, что он способен кого-нибудь съесть?

– Ну, как бы нет.

– А Жека Бизон?

– Нет, Жека точно не такой.

– А Сашка гитарист? А Славка Левант и Игорёк Шабетник?

– Нет, они нормальные. Хорошие.

Матвей с Ксюшей слушали лицедействующую Свету, забывая дышать. Внутри них зрела надежда на благополучное будущее.

Света разошлась, всё больше вдохновляясь, и перечислила всех:

– Может быть, Вероника вас напугала? Или Иванка Метлушко? Знаете что: назовитесь полотенцами и запишитесь в тетрадь к Иванке, и она к вам не то, что голодных людоедов, она к вам никого не подпустит!

Дети засмеялись:

– Она так ударит по рукам, что мало не покажется!

– Кстати, Лиля Рыбка будет защищать вас, знаете с кем?

– С Адамчиком! – выдохнули дети.

– Они уже целовались! – заявила Ксюша.

– По типу ты с Матвейчиком не целовалась?

–Я?! – задохнулась Ксюша. – Пусть сначала женится! И то, я ещё посмотрю, жениться мне с ним, или нет...

Матвей проглотил обиду. Пристал к Светке:

– А чем докажешь, что вы не захотите нас съесть? Все от голода сходят с ума, даже самые нормальные.

– Чем докажу? Мне совсем не нравится то, что я рожу ребёнка, а его кто-нибудь может съесть. Поэтому я буду защищать закон, по которому детей есть нельзя. Уфф.. вы мне вынесли мозг... Я не так сказала. Вообще никого есть нельзя. Людей есть нельзя! Поняли? Повторите! Вованчик, ты тоже за этот закон?

– Стопудово! Вдруг кому-нибудь приглянется Светкина ляжка. Это, Матвей, не твоя костлявая Ксюша, в одной Светкиной ляжке мяса будет побольше! Я бы сам укусил, но скоро примем закон не есть своих ближних, так что я, пожалуй, откажусь от этой идеи!

Они развеселились и вчетвером повалялись, дрыгая ногами, на холодном матрасе, пока Вован без церемоний приказал младшим валить отсюда.

– А вы что будете делать? – поинтересовался Матвей без задней мысли. Просто качественное веселье слишком быстро кончилось.

Краснокутский возмутился:

– Нет, Светлана Владимировна, ты это слышала?!

Света отмахнулась. Сказала:

– Мне нужно полечить Вованчика, он сломался, что непонятного?

– Помощь нужна? – деловито откликнулась Ксюша, вспомнив, что она начинающий доктор.

– Обойдёмся! – ответила им взрослая парочка.

Обратно в жилой корпус дети пошли, крепко держа за руки новую подружку Свету.

На востоке серебрилось очистившееся от туч небо – это за лесом восходила пока не видная из лагеря полная луна. Снег скрипел под ногами, и было светло, только за оградой сплошной стеной чернели непролазные заросли. Пальма, Маска и Зуб потрусили вдоль забора в ту сторону, где скоро должна была показаться луна: ну чисто волки. Впереди тускло желтели окна жилых комнат, и маленький огонёк лампы дрожал на скамейке у двери в котельную, и Алина стояла на крыльце в накинутом на плечи платке; она искала младших детей.

Ксюша попросила:

– Света, расскажи перед сном всё, что сейчас рассказывала, ещё разочек! И точно такими словами! Смешно! Из меня быстро весь страх убежал! Матвей, а из тебя?

– Из меня тоже. Мне не хотелось идти в лес. Я точно знаю, ты бы там устанавливала свои порядки.

Они с Ксюшей поссорились, не дойдя до административного корпуса, в котором мягко светились шесть окон, по два в каждой комнате, где хозяйничали люди. Сквозь целлофан на окнах виден был квадрат света в спальне: это в печи горели дрова. Лучины горели в рабочем кабинете, и оттуда доносились голоса девушек. Мелькал свет и разговаривали на втором этаже в холодном пока ещё врачебном кабинете. Там Стопнога складывал ещё одну печку.

Света увидела, что Вован уходит из домика прачечной в котельную, на свой пост. И пошла к нему. Они обнялись, ища тепла друг у друга.

– Чего-то пузко не вспухает, – ощупывая её, поинтересовался Вован.

– А ты мне сделал пузко? – огрызнулась Света, сузив глаза.

– Чего?! – растерялся Вован, но, зная свою подружку, скривил рот и тоже прищурился:

– Забрехалась, значит? Цену себе набивала?

– А что, нельзя? Ну, я серьёзно предполагала сначала. Танька Гонисевская тоже предполагала... а потом уже и не предполагала... Тоже мне, великая докторша Танька. Может, у меня тогда ритмы сбились от голода. Но я всё равно всем говорю, что беременная. Мне так нравится.

Краснокутский громко расхохотался:

– А Елик думает, у него есть шанс получить свой, как он выразился, генетический экземпляр!

Вован крепко выругался в непроглядную темноту котельной, в которой только ближайшие трубы были освещены жалким огнём, трепетавшим в стеклянной банке, подвешенной за проволочный крючок на вентиль.

С выбрыками Конторович он с недавнего времени смирился. Теперь, оказывается, надо заделать этой козе собственный генетический экземпляр.

Он сказал:

– Как тебе Алинины любимчики? Хитромелкое ворьё! Ключ утянули, ничего оставить нельзя. Наш тоже такой вредный будет?

– Если в тебя удастся. Здесь крыша поедет у кого хочешь. Они сироты, телепаются между нами, как неприкаянные. Попробуй только сдохни раньше времени и оставь моих детей беззащитными. Сначала вырасти наследников, а потом помирай!

– Это ты мне говоришь, нежная подруга? Елик вырастит!

– Опять пристал с Еликом! Чего ты заводишься?

– Того, что на всех вас очередь уже расписана наперёд.

Светка приподняла голову:

– Животные!

– Не мы такие, жизнь такая... – философски вздохнул Краснокутский.

– Ладно, – миролюбиво произнесла Светка, расположившись поудобнее у него на здоровом плече. – А на Алину кто второй? И третий? – хихикнула она.

– Сейчас, рот открыл и сказал! Обойдёшься! – грубо оборвал её Краснокутский. – Наши мужские дела.

Он лежал и пытался разобраться, когда и как девушки вдруг оказались на постаменте? Вокруг каждой сложился неназванный, но чётко ощущаемый круг из нескольких парней, и ребятам уже в некоторых случаях приходится действовать с учётом этих обстоятельств. Вован замечал, как задумывался иногда Денис Голова, распределяя ребят, и понимал, что руководило им. Влад Боксёр – тот может не трепетать. Алина стерва ещё та, но к ней просто так никто не рискнёт...

Лёха... Лёха – счастливый идиот...

Вован искоса глянул на уснувшую Светку. Подумал, за что ему такая дура досталась? Ну пусть бы подняла Славку с Жекой, или Адамчика. Их бы Вован с удовольствием отмесил. Отличный повод выяснить отношения с десятком Карнадута. Или Макса с Толяном... Макс и Толян и раньше получали от Краснокутского, и мирились с этим – знали, за что получают. Толяну пора бы заново подправить рыло, потому что зарываться стал, борзой совсем. Но Светка задурила голову ещё и Елисею, а вот драться из-за бабы с хнычущим Еликом – себя не уважать.

Света повернулась, уткнувшись носом в ухо Вовану, накрыла его рукой. Мягкая и тёплая, разоспалась, доверчиво прильнув к нему.

«Дура не дура, а сиськи – лучше не бывает, завидуйте. И вообще: моя!»

Книга первая. Глава 4

Хроники Лилии Цыбульской. Страшно!

Я, Лилия Цыбульская, дописываю Хроники по просьбе Алины Анатольевны. Потому что Ева отказалась открывать эту тетрадь. Она больше не будет писать историю нашего племени. Она сказала, что всего, что она считала своим, больше не существует, и семьи больше нет. У неё глубокая депрессия. Мы стараемся не оставлять её одну. Но Хроники нужно продолжать. И я доскажу до конца, что было со мной и Евой Дашкевич.

Мы через ограду спустили лыжи по крутизне, а когда обходной тропой пришли на берег, там их и подобрали. Мы встали на лыжи, сунув ноги в холоднющие твёрдые лыжные ботинки, немного поскользили вдоль реки, вроде бы, получилось. Палки с флажками мы заготовили в лагере. Готовые флажки лежали в костюмерной, ими украшали балконы на родительский день. Мы хорошо знали начало ледяного моста, но на реке – не в лесу, вокруг мело и крутило, нёсся снег, дул пронзительный ветер. Мы додумались ставить вешки так, чтобы последняя заслоняла все предыдущие. Это чтобы не сойти с прямой. Мы радовались, что скоро станем находчивые, как Алина. Когда перешли реку, оказалось, нашего высокого берега совсем не видно и вообще ничего не разглядеть. Какие мы глупые! Как не заблудиться в метели? А ещё хотели пройти вдоль реки и там оставить метки... Наши вешки, наверное, упали. Их не было видно, ни одной. Мы с Евой боялись сдвинуться в сторону, чтобы не потерять из виду лыжный след. Ветер выл и перегонял снег, засыпая лыжню. Нужно было немедленно возвращаться! Если бы знала Алина!..

Мы развернули лыжи носами обратно и только лыжи указывали направление, куда идти, чтобы вернуться домой. А у нас за спиной, где-то далеко в болотах левого берега, завыли волки! Мы похолодели! Мы дрожали от страха! Это было реально страшно: ветер и сплошная белая мгла вокруг! (Я оставлю восклицательные знаки, хоть нас учили, что это избыточная экспрессия. Всё равно, пусть будут!) А потом нам померещился человеческий голос и как-будто бы свист. Но ветер завывал громче.

И вдруг звонко затрубил пионерский горн. Горн трубил, и метель не могла его заглушить, он был сам по себе в этом первобытном краю.

Ветер снова произнёс далёкий крик, похожий на «Эге–еей!».

Мы с Евой стояли, как гвоздями прибитые. Мы нарушили все Алинины инструкции: забыли взять с собой свисток, нож, трут и огниво, ушли без решения общего собрания, Иванке не сказали, что идём за реку, она думает, мы по дорожкам с горок катаемся... Но кто–то же трубит для нас в горн, стоя у ограды над рекой?

Я наклонилась и вытянула из–под снега большую сухую ветку.

– Сейчас подожгу! – сказала я.

– Чем? – спросила Ева.

Я призналась, что Владик Адамчик подарил мне свою зажигалку, чтобы я его не забывала. Я понимала, что это чересчур, что зажигалка в походе очень нужна ему самому, и отказывалась брать такую ценную вещь. Но Адамчик огорчился, и я поняла, что он сомневается в моём чувстве, и я взяла подарок, и обещала хранить, зажигать огонёк и помнить о нём каждую минуту. Адамчик так обрадовался! И я обрадовалась. Больше я ничего про нас писать не буду, это очень личное. А тогда, за рекой, я сказала Еве:

– Может, люди увидят наш огонь. Или волки увидят и не подойдут.

Я щёлкнула зажигалкой, но палка не хотела разгораться. Тогда Ева сняла с шеи ситцевую косынку, подвязанную под шарф для тепла, обмотала ветку, и нам удалось поджечь ткань. Мы подождали, пока займётся огнём дерево, заслоняли его от ветра. Потом мы вдвоём подняли ветку, она была большой, и помахали ей в воздухе. Не знаю, как далеко виден огонь в метель, но горн стал трубить безостановочно, словно требуя срочно нас домой. И мы двинулись через реку. Вешки упали, но не все. Мы ставили горящую ветку на лёд, а сами поднимали упавшие вешки, подгребали к ним снег и обтаптывали.

Мы вышли на родной берег, переобулись, а потом сзади закричали, и Толя Тегленков, Макс Грек и почти все ребята Краснокутского прибрели из метели. Вид у них был ужасный, лица заострились, глаза блуждали. Они шли по нашим следам, шли на свет огня и на звук горна.

– Мужики где? – первым делом спросили они.

– Мы вдвоём... – ответили мы с Евой.

Толян сразу бурно отреагировал:

– Как? Вы что? За нами волки идут с утра! Кто вас отпустил? В лагере парней нет? Никого? Опаньки! Ну, спасибо, девчонки! Вы нам, пожалуй, жизнь спасли! Мы как раз искали, где перейти. Да вообще заблудились, честно говоря. Тут стрелка компаса пляшет, как сумасшедшая.

Я видела, что бедная Ева готова расплакаться, и я её понимала. Эти парни уходили в десятке Дениса и должны были вернуться со своим десятником. Ева засыпала их вопросами:

– Где все остальные? Вас не было восемь дней!

– Восемь дней? – удивились они. – Ладно, разберёмся.

И ничего больше не сказали, только подгоняли нас:

– Давайте–давайте, в гору, скорее! Уходим отсюда! В лагере расскажем! Показывайте лучше тропу. Нет, не ту, где вы шли, а ту, по которой глину втаскивали, которая выведет на край лагеря, за корпуса.

И это мы, мы сами привели их в лагерь!

Глава XIII

ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Алина проснулась от непривычного чувства: было поздно, и она была одна в комнате с застеленными кроватями.

Снаружи стучали дятлы, облюбовавшие местные сосны. Мягко серел зимний день за большими окнами. Для сохранения тепла в окна от подоконника и до верха плотно вставили реечные рамки с натянутым на них целлофаном. Сквозь целлофан толком ничего не разглядеть, но света он пропускал достаточно.

За стенкой, она слышала, открылась дверь, и младшие дети в мягких самодельных бурках вошли в соседнюю комнату, да там и остались.

Алина села на постели, преодолевая головокружение и лёгкую тошноту от постоянного недоедания. Было прохладно, пора протапливать печь. Она ощупала шишку на затылке. Оделась. Аккуратно сложила одеяло и снова прислушалась: административный корпус – сплошные окна и стеклянные двери, – свободно пропускал звуки снаружи.

Она определила, что в лагерь вернулись охотники. Вернулись только ребята Краснокутского, ушедшие под началом коменданта Дениса Понятовского, и привёл их Толян. Входили не в ворота. Пробрались, словно крадучись, по крутому склону со стороны реки.

Алина прошлась по коридору и заглянула в рабочую комнату. Там Ксюша и Матвей лепили из цветного пластилина. Алина присела к детям за большой стол, несколько брусков пластилина незаметно засунула подмышки, а сама вся обратилась в слух. Содранная кожа на ладонях болела, но она мяла в пальцах согретый теплом тела пластилин, стараясь казаться беспечной. А изнутри грызли плохие предчувствия.

Голоса и шаги охотников приближались от дальнего корпуса, который, наверное, из–за разгулявшейся метели и не разглядеть. Толян распоряжался людьми и его хриплый тенор неуместно резко и неприятно звучал посреди здешней устоявшейся тишины, и девушки, ещё ничего не поняв, собрались под окном и недоумённо переговаривались. Тогда Алина приказала детям не говорить, что видели её, ушла в спальню и улеглась в постель.

Вскоре в комнату девушек вошли и стали над кроватью Алины ребята с Толяном во главе. В группе не было Краснокутского и Чаплинского. Чапля перешёл к Карнадуту и, значит, бродит где–то с охотниками. А голос Краснокутского Алина не слышала ни разу за всё это утро.

«Что не так с Вованом?» – пронеслось у неё в голове.

Макс Грек заговорил:

– Правильно сказали, что Циркулиха головой саданулась. Точно – лежит до сих пор.

Он отступил к дверному косяку, будто бы поправить рвань на ногах, сохранявшую приметы бурок. Тегленков осклабился:

– А пофигу! Голову трогать не будем! Начинаем!

Две пары рук сорвали одеяло с Алины и потянулись к её бёдрам.

Они пришли за оружием.

Толян, нагло заглядывая в широко распахнувшиеся Алинины глаза, нашарил на её бедре мягкую кожаную сумочку:

– Нашёл! Вот он, мой ствол!

Приказал:

– Тихо, прелесть! Власть сменилась!

Он подёргал её, как тряпичную куклу, и сорвал пояс, к которому крепилась сумка с пистолетом. Развязно ощупал всю, и ещё двое, глядя на него, пошарили по её телу, вызвав испуг, гадливость и молчаливую ярость.

Алина перегнулась с кровати и сделала вид, что её тошнит. За распахнутой настежь дверью она увидела Ксюшу и Матвея. У детей округлились рты и глаза. Они готовы были чуть что – сорваться и бежать.

Толян оглянулся на младших, хмыкнул, и его банда вымелась из комнаты.

Оставшиеся без руководства Алины девушки столпились вокруг раскочегаренной полевой кухни. Таня и Вероника перехватили черпаки, а Таня незаметно придвинула к себе ещё и топорик, которым рассекали дичь и мелкие дрова. Иванка Метлушко суетилась и перешёптывалась со всеми. Света гладила Пальму, удерживая собаку на месте. Оля и Кристя побледнели, изо всех сил стараясь не выглядеть испуганными. Евы не было в этой стайке. Не было Рыбки Лилёк. Метлушко шепнула, что они утром брали у неё лыжи, и Светка с Вованом трубили им в горн, и сверху видели огонь на другом берегу, а затем девчонки вышли из метели и сняли лыжи, собираясь подняться в лагерь. Тогда Света с Вованом вернулись в котельную. Но ни Ева Дашкевич, ни Лиля Цыбульская пока не показывались.

Алина через распахнутую настежь дверь в коридор слышала голоса под восточной стеной и свободно достроила картинку, представляя всё в лицах. Она тихо подозвала Матвея и спросила, почему не видно Краснокутского?

– Он в котельной возится с оборудованием, – со знанием дела ответил Матвей.

«Или делает вид, что агрегат требует его заботы», – подумала Алина.

Она что-то вложила в ладонь Матвею, приказав действовать быстро, никого не бояться, на окрики не реагировать. Матвей выбежал из южного входа в корпус и, стараясь никому не попадаться на глаза, поспешил в сторону бассейна и дальше.

Ксюша забилась в угол под самую дальнюю кровать.

Стопнога мужественно сходил по ступенькам со второго этажа, на ходу вытирая испачканные глиной и наспех, кое-как, отмытые руки.

– Девушки, власть сменилась! – услышала Алина голос Толяна.

(«Переклинило, да? Далась тебе эта власть!» – подумала она, вскипая).

Толян напрягал простуженную глотку:

– Сейчас мы будем заново выбирать женщин! Когда придут охотники, их встретят новые семьи и новые вожди!

– Где Лиля и Ева? – перебила его Таня Гонисевская, чувствуя неладное.

– Ева теперь моя женщина! – заявил Тегленков. – Привыкайте! Светлана, ты остаёшься баб... дамой Краснокутского...

–Тебя не спросила! – недобро прошептала Светка, сощурив большие глаза.

– А и не надо спрашивать! – ощерился на неё Толян. – Кто, когда и с кем будем решать мы!

Гонисевская, сорвавшимся голосом:

– Что творишь, Тегленков?! Где Ева и Лиля?!

–Татьяна, ты можешь оставить себе Лёху, но станешь подругой Кирика Шуханка.

– Вы за всё ответите!– настаивала Гонисевская, дрожа от беспокойства.

– Поздно, доктор! Твоих подружек уже уе... Закрепили, так сказать, за собой.

Он без перехода заорал в сторону котельной:

– Краснокутский, сюда!!!

Рисуясь, добавил негромко, для девушек:

– Однорукий, к ноге!

Бывшая свора Вована нестройно засмеялась. В дверь котельной изнутри барабанил Краснокутский, но было поздно – Матвей обежал круг за постройками и успел запереть железную дверь котельной на ключ.

Тегленков коротко обдумал это новое обстоятельство и распорядился:

– Ведите сюда Стопногу, будем пытать заложника. Девушки, советую принять наши условия и выйти замуж добровольно. А любовь мы вам обеспечим, это мы обещаем, да, ребята?

– Как вы можете, вы же не дикари? – закричала Вероника.

– Да, чего вы?! Больные?! – взвизгнула Иванка.

– Он страшный человек! – шепнула Ангелина, затаившись за кухней на колёсах так, чтобы не попадаться на глаза Тегленкову.

Толян, забавляясь всеобщей растерянностью, пояснил:

– Елик, двинутый по отдельным пунктам, однажды высказал правильную мысль. Очень правильную. Кто первый расплодится, тот и будет на троне через двадцать лет. Лично меня не вставляет ходить под кланом Карнадута или ещё кого, и заглядываться на женщин. Ясно объясняю?

– А закон нарушать тебя вставляет? – это бросила Таня.

– Закон мы перепишем! – ответил он.

Алина слышала речь Тегленкова. «Ты не назвал Понятовского, а ведь на языке крутилось... Дениски Понятовского нет в живых!» – подумала она с горечью.

Пашка испуганно замер в коридоре под дверью спальни. Он боялся повернуть голову и взглянуть на Алину, неподвижно лежавшую на постели среди раздёрганных и сброшенных одеял.

Алина приказала себе: «Никто нас не спасёт. Пора! Или будет поздно». Она метнулась с кровати в коридор, Пашке наперерез, так, что того даже ветром обдало.

Однажды он видел, как стремительно открывается дверь перед Зборовской: этот её коронный «бросок на рывок», когда Алина летела на помощь Ксюше с ухватом в руке. Только сейчас у неё не было ухвата.

У Паши заныло внутри. Он сжал виски ладонями: «Я убогий выродок! Мне, а не ей, сейчас надо драться! Но я тормоз, я Стоп-Нога, и сдохну Стоп-Ногой!» И одновременно почувствовал, что словно гора с плеч свалилась: Зборовская всё–таки оклемалась после падения. Но совесть напомнила о себе, Пашка бросился на стену и колотил по ней кулаками в молчаливом исступлении...

– Опомнись, Толя! – крикнула Таня, когда Толян, упиваясь долгожданным мгновением, выхватил из Алининой сумки холодный на морозе ствол. И осёкся, глянув на то, что оказалось в его руке. Секунды остановились для Тегленкова; дятел стучал с паузами длиной в вечность, и вязли низко-басовитые звуки вокруг.

На пороге Алина.

Алина вскинула пистолет. Настоящий «макар». Дуло направлено на Толяна, и он знал, что с десяти шагов невозможно промахнуться, если ты зоркий, как Циркулиха, и твоя рука несгибаемая, и спина несгибаемая, и воля несги...

Эта не промахнётся.

Эта выстрелит.

Потому и молчит.

Поторопился он с Евой. Ребята завелись, и он позволил и ребятам – в холодном корпусе... Лиля, тихоня, оказалась хитрая и вёрткая – выкрутилась и сбежала...

Алина – в лице ни кровинки, в глазах решимость.

Короткий сухой пистолетный «ггых».

Короткий взлай Пальмы.

Короткое сдавленное, на вдохе, «А!» стоящих вокруг людей.

Толчок – отдача в руку. Боль тонко отозвалась в плечо и шею, ушибленные вчера. Рука опускается вдоль бедра, но пальцы цепко держат оружие. Стреляная гильза резко и незнакомо, металлически-кисло, пахнет смертью. Охотники растянулись полукругом, как при облаве, и из этого полукруга человеческих тел выпадает одно – Толян Тегленков. Да ещё Макс Грек нарушил расстановку фигур и оказался прямо над упавшим Толяном.

Макс отшвыривает кастет, как отшвыривают от себя гремучую змею, – с ужасом и гадливостью. Макс держится рукой за левое ухо, опалённое выстрелом, предназначавшимся не ему.

Он кричит Алине в лицо, трясясь от страха:

–Ты меня чуть не пришила! Ты же реально стреляла! Смотрите, народ – она реально стреляла, на поражение! Я фигею! Да ты что – совсем конченая?! Головой стукнутая?! Ствол заимела и всех перебьёшь, кто поперёк тебя?!

– А ты не ходи поперёк! – веско шепчет бескровными губами Зборовская. Кивает людям десятка Краснокутского в сторону Тегленкова:

– Поднимите сволочь. У него ещё семь жизней осталось, но всё равно – поднимите. Надо найти Еву. Дениска погиб, нет больше нашего Дениски, иначе они бы не посмели. Света, отопри Вована. Я приказала запереть его, чтобы руку не повредили, мало ли что у этих... друзей... на уме... Что у Вована на уме, я тоже не знаю...– добавила она устало.

Света Конторович рванулась к Алине и порывисто обняла её:

– Он за девушек, Алин! Не сомневайся! Он бы драться полез! А эти фашисты могли ему что угодно сломать, инвалидику моему любимому... Спасибо тебе! Спасибо!

– Фашисты? – возмущается Грек. – Я, я хотел уделать Толяна! За всё! За Еву!

Таня с силой швыряет в понурившихся парней черпак:

– Скоты!

Она бежит по аллее, за ней Вероника и другие девушки.

– Меня там не было! – кричит им в спину Макс. – Я на баб не кидаюсь!

И он плачет, потому что у Толяна оказалась переломана шея у основания черепа. Макс саданул со всей дури, или Толян дёрнулся под дулом пистолета навстречу своей смерти.

Макс думает, что всё равно, Алина виновата: слишком скоростная.

Он только прицелился дать Тегленкову по куполу и идти толковать про дела нехорошие с Большим Вованом. Но эта Мухоморка выскочила на крыльцо, и без «бла-бла-бла» – сразу в стойку, и стрелять. А он, Макс, испугался. «Прости, Толян, не рассчитал...»

Анатолий Тегленков лежал на снегу, подвернув под себя ноги. На осунувшемся, но не потерявшем привлекательности лице семнадцатилетнего парня обозначилась молодая щетина. В восковой ладони чернел холодный и твёрдый кусок пластилина: сделанная наспех, но точная и даже сбалансированная по весу копия настоящего пистолета. Лепила мастерица.

Пашка Стопнога приковылял и стал рядом с Алиной на крыльце. Вован выбежал из котельной с Зубом на поводке, оба яростные и грозные.

Алина брезгливо показала Краснокутскому на Шуханка и Лёгенького, присевших на корточки и потерявших всю свою напускную уверенность.

– С этими что делать? Я патроны берегу, на всех скудоумных не хватит. Может, запрём их в подвале под корпусом?

Краснокутский выдохнул воздух из могучей груди со звуком «пфф» и сказал:

– Ага, напугала рыскунов тёплым помещением с двухразовой кормёжкой!

– Не знаю... – призналась Алина. – Некуда их девать. Думай, Вован. Думай, Паша. Не топить же их в ведре. Пусть расскажут, что на охоте случилось.

Вован сообразил, что, пока его левая рука заживёт и станет рабочей, он рискует лишиться всех своих людей. Или казнят, или расформируют команду (лично он сделал бы это, если бы речь шла о чужом десятке). Краснокутский напряг мозги, думая, как наказать своих пацанов (а он их прекрасно понимал!), да в здешних условиях? Да так наказать, чтобы десяток остался всё-таки его десятком?

– Еды нам не положено? – смиренно спросил один из парней Краснокутского. И добавил, оправдываясь:

– Я ни в чём стрёмном не участвовал. Пока с Денисом были - нормально, а потом Толян нас увёл. Ну, все с Телегой пошли, и я пошёл. Я не помню, когда мы ели в последний раз, Толян всё мясо объявил своим...

– Ясно.– буркнула Алина. – Покормим, чем богаты. Каким хмырём надо быть, чтобы не накормить голодного. Володя, налей им супу. Пашке это тяжело морально и физически.

– Мы вернёмся за Денисом! – пообещал Максим Грек.

– Что значит, вернёмся?! – в один голос отозвались Зборовская, Краснокутский и Стопнога.

– Мы его того... оставили. Толян сказал. Оставить. Не искать, без нас найдут. Он торопился.

Алина не отворачивала от них мокрое от слёз лицо:

– За что, скажите? Денис, он же лучший был – за что вы его бросили?!

– Подонки мы... – шепнул один. – И подонка слушали.

Стопнога подошёл к Вовану.

Кивнул в сторону парней, шепнул:

– Если сейчас отправятся за реку, попадают и уснут в снегу, вон как их разморило после еды, встать не могут.

– А куда их?

– Получить нож в спину не боишься?

– Да нормальные они пацаны, это Толян один был...

– ...жёсткий, – закончил за него Пашка.

И предложил:

– Тогда забирай их к себе в котельную, как раньше было. Девушки с ними контачить не станут, я знаю девушек – так оно и будет, не сомневайся. Особенно Таня. А чтобы сперма в голову не стучала, скажи им учебники и книжки читать каждый вечер. Часа по два, и без дураков, пусть вникают в то, что читают. А потом Алине пересказывают. И так пока она их не простит. А когда Алина простит, тогда и девушки смилостивятся.

Большой Вован поперхнулся:

– Паша, ты садист! Ну и ну! Заставлю, конечно, пусть читают.

Пашка кивнул:

– Алина оценит!

Глава XIV

В ЗАПАДНЕ

Третий день их большой охоты был синий. Синий прозрачный и леденящий воздух, синее небо, по которому катилось бледное зимнее солнце; синие подмерзающие по краям зеркальные озерца болотной воды и уходящая вдаль полоса замёрзшей почвы – северный температурный след.

До сих пор они охотились в тумане и снежной мгле. Туристические палатки советских времён, запасённые в лагере ещё в те времена, когда деды этих ребят ходили с красными галстуками, – эти палатки замерзали по ночам и брезент к утру становился твёрдым, как фанера.

У добытчиков суровыми стали лица, глаза замечали каждую мелочь, слух и обоняние обострились. Они стали поджарые, как волки, чуткие к малейшим переменам, стойкие к колебаниям температуры, и осознавали эти изменения. Тело приспосабливалось к новому образу жизни. Но ничего не даётся даром, по ночам все спали мертвецки, рассчитывая только на сменный караул: что не подведёт, не проспит, и костры будут гореть всю ночь. Время от времени то один, то другой парень впадали в сон, похожий на оцепенение, и растолкать такого стоило терпения и усилий. Этих спящих называли «труп». Десятку приходилось задерживаться, дожидаясь, когда их человек придёт в себя и встанет на ноги.

Сами десятники пока держались.

Владислав Карнадут был неприхотливый и выносливый парень, а Денис Понятовский, после петли времени расставшийся с диагнозом, звучавшим как приговор, жил, бросив вызов судьбе. Никакая сила не могла заставить его признаться в собственной слабости. Только Алина знала, что в прошлом Понятовский был обречён. Он был благодарен Алине за умение молчать, и боготворил её. Он был влюблён в Еву и хотел от неё ребёнка, как будто это было ещё и его личным спасением.

Всё началось на четвёртый день, после безбрежной синевы, открывшей дали до самого горизонта, и, как им казалось, ещё дальше – потому что мир вдруг распахнулся и стал виден, как на ладони. Далеко на западе сверкнул под небом изгиб реки и пропал, заслонённый лесами, не успевшими потерять окрас стволов и ветвей: охристых, нефритово-серых, бледно-коричневых и так до почти чёрного цвета, с вкраплениями зелени и тусклого золота там, где отдельные деревья встретили первый снег с не опавшей ещё листвой. В болотах росли вербы, ольха, тонкие берёзы и осины. Были целые лесные острова на высоких буграх, и оттуда приходило зверьё. Скорее всего, это не острова леса, а дремучие чащи врезались в болота заречной низменности. Были здесь гиблые топи: зелёные или с пожухлой травой, нарядно очерченные лишаями красного цвета – нетронутыми ягодниками.

Болото кормило диких обитателей. Зверья им встречалось много. Болото не замёрзло, и лишь в полосе холода земля была твёрдая, слегка припорошенная снегом, и эта прямая белая линия на местности одним своим концом показывала направление домой, а другим тянулась за горизонт. Охотникам хотелось узнать, куда ведёт северный температурный след? Что там? По твёрдой земле хорошо было передвигаться, и это оценили не только добытчики, но и звери. Животные переходили по замёрзшей полосе заводи и непроходимые топи, потом расходились в стороны, чтобы кормиться.

Им встретились стада косуль, охотиться на которых они наловчились и уже сделали несколько схронов с мясом коз. Попадались благородные олени и лоси, но преследовать крупную дичь оказалось опасным для жизни, и потому, чудом завалив одного за другим двух оленей и ещё большим чудом избежав серьёзных травм, решили не рисковать больше, не бросаться на крупного зверя.

Денис Понятовский носил под курткой книжку, которую ему вручила Ева. Она взяла с него обещание, что он прочитает книжку как можно скорее. Им не удалось поговорить перед расставанием, почему это так важно и срочно, – сначала парни вытаскивали из-под ограды Вована, потом Денис был занят, перераспределяя людей в отрядах. Прощание с Евой вышло слишком торопливым, и Денис мучился этим. Всё должно было быть не так...

Но книгу Денис не отложил. Тоскуя по своей девочке, открыл книгу в первую же ночь.

Ева оставила меж страниц листок с контуром своей ладони и внизу подписала: «Держись!» Понятовский накрыл своей загрубевшей мозолистой ладонью контур маленькой ладони с узкими пальцами, усмехнулся. Затем пролистал новёхонькую книгу со штемпелем лагерной библиотеки, осознавая, что не вникает в слова. От усталости коменданта клонило в сон, но он приказал себе сосредоточиться, и уже на третьей странице понял, что Ева не зря принесла ему эту книгу.

Денис выбрался из палатки под низкое, затянутое тучами, небо, разыскал среди ночной стражи Жеку Бизонича и сказал ему:

– Жека, нужно кое-что просмотреть прямо сейчас. Ты умеешь быстро читать и выхватывать самую суть, это дело как раз для тебя. Если найдёшь важное для нас, заложи страничку. Я сосну часок, потом разбудишь.

Жека принялся листать книгу, и от костра не ушёл, хоть его пришли сменить. Временами он присвистывал и тряс головой.

Парням объяснил:

– Этот Григорий Федосеев реально нас выручит! Он ходил с экспедицией по Восточному Саяну ещё до Великой Отечественной войны. Он, наверное, последний человек, видевший безлюдные территории, и он умер полвека назад. А его книжку недавно переиздали. Федосеев пишет про то, как геологи выживали в дикой тайге и в горах.

К Жеке придвинулся Карнадут:

– Нашёл что толковое?

– Это читать надо всем. Бесценная книжка, прямо руководство к действию. Например, они летом немедленно вспарывали брюхо пойманного зверя – иначе мясо есть нельзя. Прикиньте, что было бы с нами, если бы мы об этом не узнали? Он рассказывает, как вручную делали лодки долблёнки, пишет подробно и понятно. Я и не думал, что лодки так делаются. Пишет, как сибиряки сооружают костёр «надья» из стволов деревьев – отличный костёр, в тех местах все о нём знают, а мы – нет. В этой книге полно важных ништяков. В команде Федосеева были крепкие дядьки; в горах перепады температуры до тридцати градусов за сутки, а они под открытым небом жили месяцами, и днём и ночью. Они тонули, разбивались на плотах, замерзали в снегах, но все выжили, потому что друг друга спасали. В общем, это нам пригодится.

***

Когда после ярко-синего дня решили, что пора возвращаться с добычей, что-то изменилось в пророде. День слился с ночью, превратившись в мутные сумерки, и в этой мгле падал и падал снег, забелив и сровняв и их дорогу, и болота. Не только охотники потеряли все ориентиры, животные тоже не могли выйти с этой территории. Добытчики настигали стадо, отбивали пару самок или молодых самцов одно-и двухлеток, которые ещё ходят с матерями и сёстрами, окружали их и, набросив сеть, валили и добивали. Их преимущество было в численности. Как у волков.

Семья белых волков – двое взрослых и молодой волчонок шли за отрядом, задерживаясь в местах, где разделывали добычу. Этим волкам еды хватало, но всё равно, ребятам приходилось на ночь выставлять охрану, жечь костры вокруг палаток. Спали урывками, готовые вскочить и отгонять хищников, отступавших, растворявшихся в белом мареве только на рассвете.

Лишённые солнца, без смены суток, они жили, следуя указаниям часов: у Леванта и Прокопенко ещё работали батарейки в электронных часах, у одного из парней были раритетные механические часы. Они шли по компасу, но вскоре убедились, что компас ненадёжен, когда пересекли под прямым углом собственные следы и вышли к собственным костищам. Что–то происходило и со временем: парни чувствовали то головокружение, после которого часы вдруг показывали следующие сутки или, наоборот, минуты длились слишком долго. Но главное – они не могли найти дорогу домой на незнакомой снежной равнине, и десятники Денис Понятовский и Владислав Карнадут уже не раз отходили в сторону, чтобы вдвоём обдумать, как сказать людям правду.

Подозвали Игоря Шабетника, Славу Леванта, Жеку Бизонича и Елисея Прокопенко – эти парни были способны генерировать идеи.

Жека предположил:

–Помните, что сказала Алина, когда впервые мы столкнулись с западным температурным следом? «Меня волнует чёткий геометризм здешних событий!» Она правильно это подметила. Мы идём по аномалии трое суток. Куда мы попали – непонятно, но мы явно вышли в область пространства с немного другими свойствами.

Елик кивнул:

– Одно радует: мы ещё не левитируем!

– Не скажи, может, летать в нашем положении было бы неплохо! – отозвался Игорь.

– Что заметили необычного? Думаем, думаем! – подогнал ход мозгового штурма Карнадут, чувствуя, что воспоминание об Алине тревожит, и внутри нарастает беспокойство об оставленных в лагере девушках, младших детях и совсем ещё зелёных девятиклассниках.

Слава заметил:

– Мы вышли на свои следы под прямым углом. Очень нетипично для блуждающих людей.

– Ветер меняет направление слишком часто.

– Или мы поворачиваемся?

– А как ты определишь? Здесь нет крупных ориентиров, и видимость сегодня почти на нуле.

– Так, – сказал Понятовский, выслушав всех,– если компасу и часам мы не доверяем, и ориентиров нет, надо сделать то, что точно зависит только от нас. Нас здесь тридцать лбов, придумайте, что сделать, чтобы проверить свои, хм, пространственные ощущения.

Влад Карнадут конкретизировал:

– Проверяем слух, зрение, ориентацию. Вдруг мы все слетели с катушек? Кстати, – глюков ни у кого не было? Не мерещится ничего?

Игорь Шабетник обдумал возможность проверки слуха. Решил, что свист раскручиваемой плети – то, что надо. Этими плетями с грузом на конце охотники приспособились ловко вертеть, бросая их копытным животным под ноги, и верёвка делала захлёст вокруг голеней дичи, сбивая шаг. Иногда животное падало на колени, иногда, при особо удачном захлёсте, кувыркалось на всей скорости через голову. Свистеть плетью все умели, и звук получался одинаковой силы, именно это было важно для эксперимента.

Поставили охотников в ряд, на равном удалении от них стали парни с плетью. Все испытуемые признались, что слышат плеть справа и не слышат слева. Меняли парней с плетью, меняли расстояние и поворачивались относительно сторон света – эффект остался прежним: все добытчики слышали лучше правым ухом и хуже слышали левым. Что это могло объяснить в их положении – непонятно. Затем проверили, точно ли держат направление? Для этого в три приёма метали полутораметровой длины копьё. Задача была – выдержать прямую линию. Получилось только у Адамчика. Все остальные отклонились вправо, и заметно. Это их удивило.

Десятники обдумали ситуацию, и решили возвращаться домой, делая поправку – забирать влево. Они не могли понять, когда сбились с курса, но снова вышли на собственный след под прямым углом. Судя по пройденному расстоянию, они описали на местности квадрат со сторонами примерно в шесть километров. Или пространство приняло форму квадрата, и они могли двигаться исключительно в этом оставленном для них периметре.

Они додумались проследить за отрядом со стороны. Люди Понятовского остались наблюдать, как уходит группа Карнадута. И вот тогда увидели странное: как один за другим каждый человек то исчезает, то снова становится видимым, словно проходит за несколькими незримыми объектами, заслоняющими фигуры людей. Тогда наблюдатели вернули парней Влада Карнадута, и заставили их двигаться туда и сюда, пока не выяснили, где находятся зоны невидимости. Причём, пока длились переговоры, и Елисей разъяснял, что конкретно они ищут, две зоны самоликвидировались, и Елик Прокопенко начал суетиться и торопить парней.

– А что конкретно вы задумали? – спросил Карнадут.

– Надо попробовать пройти строго перпендикулярно температурному следу и сделать это точно в зоне невидимости.

– И кто пойдёт?

– Я и Понятовский, – отвечал Елисей.

– Почему вы?

– Мне пришла в голову эта идея. А Понятовский – чтобы две команды были представлены своими людьми.

Когда странные аномалии были обозначены ветками, воткнутыми в снег, Елик и Денис встали меж меток и сошли с тропы под прямым углом. Через несколько шагов они пропали из видимости. А у ребят, смотревших разведчикам в спину, мороз побежал по коже: со своих мест на тропе они наблюдали в двух узких полосах, растворивших фигуры людей, изменившийся пейзаж. В зоне видимости, – в этих, открывшихся в иную реальность амбразурах, – стало меньше деревьев, и сами деревья как будто стали мельче. Снег чуть присыпал распаханные поля на месте болота, пейзаж был знаком и привычен, и главное, что сразило ребят, – за лесом светили огнями в сером вечернем мареве две ретрансляторные вышки!

Охотники поразились до немоты. Каждый прокрутил в голове события «до» и «после» аномалии, и совместить две такие разные жизни не получалось: не совмещались они, как ни верти. Куда выйдут они – такие, как есть? Пропахшие дымом и потом, с ножами, рассованными по одежде, с заточками в ножнах. С мотками верёвок на шее и плётками и топориками за поясом. С самострелами за плечами... Что, если они снова окажутся за школьными партами? Несовершеннолетние, недееспособные, иждивенцы своих родителей: сынульки, по жизни на всём готовом... каждый в своём персональном коконе, без друзей, без ненужного, и лишнего в том их прошлом, надёжного плеча товарища...

Карнадута никакие сомнения не мучили. Он просто распорядился:

– Эй, эй, разбежались! Не стойте в фокусе! Девушки остались здесь, не забыли? Наше место рядом с ними. Ждём разведчиков, но ждём подальше от этих ловушек.

Влад не успел договорить, как Денис и Елисей вышли из миража, показавшего нереально правильную картинку окультуренной и причёсанной земли. Разведчики упали на тропу, в ноги охотникам, обхватив головы руками и отказываясь говорить.

Денис сжимал ладонями виски и катался по земле – его мучила головная боль.

Елисей рыдал, закрыв руками лицо, содрогаясь всем телом.

– Разбивай лагерь! – махнул рукой Карнадут. – Никто никуда не идёт.

Дениса и Елисея проводили в палатку, отпоили кипятком с сильно разведённым в нём вином и давленой мёрзлой клюквой, и только после этого, успокоившись, ребята рассказали, что случилось.

Все в отряде знали, что Елисей не расставался с мобильником, на котором Слава мастерски выгравировал лик Христа, согласовав каждый штрих с заказчиком. Елик увидел ретрансляторные вышки за лесом, лихорадочно обхлопал себя по карманам, извлёк из куртки смартфон, включил, и уставился в засиявший экран. Аппарат как будто ждал включения – сразу пошёл входящий вызов. Елик от неожиданности вздрогнул и чуть не выронил мобильник. Денис слышал, как женский голос в телефоне Елисея говорит будничной скороговоркой:

–Елисей, уроки кончились? Что ты на себя напялил? С дедом Колей в гараже в погребе хозяйничали? Я тебе дозвониться не могу. Наташа просила забрать Костика из продлёнки. Ты сходи за ним. Только не забудь!

Смартфон погас.

– Не забуду, мама! – ошалело произнёс Елик в мёртвый экран, приложил мобилу ко лбу и заплакал. Разведчики были так поражены случившимся, что немедленно повернули обратно и в несколько шагов вышли к своим. И запоздало осознали, какую бездну времени перешагнули дважды – всего несколько шагов туда и столько же назад...

Елисей, шумно прихлёбывая «глинтвейн» и вряд ли ощущая, что пьёт, непритворно страдал:

–Кто-то с моим именем живёт за меня!

– Радуйся! – буркнул Денис. – Мы живы. По крайней мере, там.

Он прикрыл глаза, терпеливо пережидая тошнотворную головную боль, которая появилась внезапно в той, прежней, жизни, и о которой он успел забыть здесь. Впервые Денису было страшно.

К нему подсел Влад. Сидел, касаясь плечом, и молчал.

Денис, не поднимая веки, нашарил руку друга и стал прощаться.

– Ты чего? – не понял Влад.

– Голову сдавило... – прошептал Понятовский. – Я сходил в прошлое, а не надо было. Не лезьте туда, нас там никто не ждёт. Судя по Елику и его родакам, там ничего не изменилось. Наверное, я там сейчас, в эту минуту, умираю... возможно, и здесь тоже.

– Да в чём дело?! – волновался Влад.

– Тебе Алина расскажет. Еву мою береги, ладно? Обещай!

– Обещаю! – поклялся Карнадут. – Дружище, да что с тобой?

– Больно...

– Давай я тебя пронесу по тропе. Может, дальше от чёртовой разметки легче станет?

– Пронеси! Может, я ещё там? Не весь вышел оттуда? – скрипел зубами Денис.

Влад взвалил Дениса на себя, Игорёк подскочил, помог. Они вместе понесли Понятовского. И чудо случилось – Денису стало легче. Назад он уже шёл сам и спокойно уснул. Влад сидел над ним, не смыкая глаз, жмурясь от набегавших скупых слёз. Держал воду и водку наготове. Проверял, дышит ли друг. Понятовский крепко спал.

Карнадут сдался под утро. Проснувшийся Денис нашёл его спящим лёжа на спине, с пластиковой бутылкой воды и полупустой поллитровкой водки, которые Влад обеими руками прижимал к груди. Денис решил, что, пока всё спокойно, он ещё покемарит немного. А потом вокруг закричали ребята, хлопнул от ветра и треснул брезент палатки, и Понятовский с Карнадутом, мешаясь с вещами, покатились под напором внезапного шквала.

От земли до неба гуляли извивавшиеся хоботы, крутя снег и сор, подхваченный на земле. Смерчи достигли северного температурного следа и, словно столкнувшись с невидимой преградой, взвыл ветер и рванулся вдоль полосы холода, сминая и расшвыривая всё и вся на стоянке охотников.

Хроники Лилии Цыбульской. Злая зима

Я впервые почитала то, что собрано в дневниковых записях, и поменяла своё решение: нет ничего важнее наших Хроник! И я буду призывать всех оставить свои воспоминания на этих страницах.

Я поняла, что без Хроник от нас может вообще ничего не остаться, как от Дениски Понятовского. Кажется, ещё вчера он был – и нет его, и наш первый комендант никогда-никогда не вернётся к нам. Но в Хрониках Дениска навсегда живой. И Толя Тегленков – он зверь, конечно, но его звериная сущность досталась Еве... Я же запомнила его таким, какой он в записях – настороженный и не очень-то приветливый, весь в себе.

Жалко невысокого и худенького Витька Чаплинского. Он никому не сделал зла, вечно был занят мелкими делами, и при этом его не было видно за спинами других парней. А когда он погиб, как погиб Денис, мы стали вспоминать нашего Чаплю и тоже плакали о нём. Эти смерти придавили нас, сделали другими. Назад в детство дороги нет, мы стали взрослыми.

Я бросила Еву на растерзание, потому что почувствовала неладное – тревога сидела у меня внутри (не знаю, правильно ли выражаться «тревога сидела внутри»?). Я дрожала от непонятного предчувствия чего-то страшного и непоправимого.

Мы подходили к дальнему корпусу, первому на нашем пути, и за метелью центральная аллея, котельная и жилой корпус были совершенно не видны. Но я заметила кошку Машку и её котёнка: они шмыгнули в приоткрытую дверь чулана под наружной лестницей корпуса, ведущей на второй этаж. Я знала, что там хранятся берёзовые мётлы дворника. Ноги сами понесли меня, я нырнула в дверцу за кошкой, схватила метлу на крепкой палке и поставила её поперёк двери, открывавшейся внутрь. Шуханок бросился на дверь и ругался, но палка метлы попала в щель между косяком и стеной, и Кирилл Шуханок понял, что дверь так просто не открыть. А Толян сказал не задерживаться. И они поволокли Евочку в корпус.

Мне было невыносимо жалко бедную Еву. Я бы побежала за помощью, и вряд ли эти подонки меня бы догнали, но я поняла, почему они смеялись под дверью чулана: они закрыли дверь снаружи на защёлку. Голос у меня тихий, кричать я не умею, и на помощь позвать не смогу. Я замёрзну здесь! А Ева умрёт там... И я присела на мётлы, свернулась в комочек, и плакала от холода, от страха за наше будущее и от безысходности. Я приманила кошку Машку и её девочку Кисулю и пустила их к себе за пазуху. Кошки сидели тихо. Втроем нам было теплее.

Потом несчастная Ева тихо позвала меня, и мы крадучись пробрались в библиотеку, ключ от которой хранила Ева. Я страдала от острого чувства вины, а Ева сказала: «Ты ничем не могла мне помочь, сама бы только досталась этим... Не знаю, кто может нам, девушкам, помочь. Алина тоже девушка и она бессильна в этой ситуации. Нужно пробираться лесом в школу. Там наши девятиклассники. Хоть я уже никому не верю».

Нас нашли девочки. О Еве теперь заботится Танюшка.

К вечеру со школы, которую мы называем деревней, вернулся Димка Сивицкий со своими людьми. Они принесли три швейные машинки, некоторые вещи и клюкву. Это не все наши зимние заготовки, но они ещё сходят в деревню.

Сразу после отряда Сивицкого вернулись охотники, но Влад Карнадут не задержался, хоть наступила ночь и метель разбушевалась с новой силой. Влад Карнадут и не думал ночевать в лагере, потому что не все парни вышли из болота. Ему рассказали о случившемся, о смерти Толяна. Влад шёл к Еве Дашкевич, передать ей последние слова Дениса, но Ева никого не хотела видеть, она спряталась под одеяло с головой, и об этом Владу сказала Таня Гонисевская, напоившая Еву успокаивающим отваром травы. Карнадут повёл за реку десяток Краснокутского, Вована не взял – руку мог повредить, но взял уставшего Сивицкого с Лёшкой, и Жека ушёл с ними. Маску, Пальму, Зуба – всех собак забрали с собой. На детские санки они увязали поклажу: две канистры солярки, топоры, одеяла, палатки, горн. И отряд ушёл за реку, стал жечь костры и искать пропавших.

Мы видели, как на дальнем берегу один за другим зажглись два дерева на корню и в небо взлетали каждые пятнадцать минут петарды, которые мы обнаружили в лагере среди запасов продуктов к празднику.

Елисей молился. Он делает это всегда искренне. В тот раз он молился и плакал. Мы тогда ещё не знали причину его слёз. Влад Адамчик отдавал распоряжения, он временно выполнял обязанности коменданта. В жилых комнатах было очень прохладно: котельная не справлялась, мороз усиливался с каждым часом, и в полночь метель разбушевалась с новой силой. А каково же в болотах отряду Карнадута?

Карнадут оставил мне Адамчика, я знаю – он специально, чтобы мы смогли побыть вдвоём. Адамчик обнял меня, он разволновался, шумно вздыхал и всхлипывал, и благодарил. Я понимала, за что он меня благодарит. Я избежала бесчестья. Ему бы это было, как нож в сердце, а десяток Краснокутского стал бы десятком кровных врагов.

Спали мы, девочки, плохо: очень переживали за парней за рекой, и было холодно. Под утро все заснули, как убитые. В корпусе стало тепло, хоть дрова в печи давно выгорели. Оказалось, северный ветер намёл снега выше подоконников, и от этого в комнатах заметно потеплело. И тогда Алина распорядилась трамбовать снег под окнами и возводить снежную насыпь вдоль северной стены до уровня второго этажа. За неделю мы обнесли снегом весь корпус, между снежной стеной и кирпичной кладкой сам собой вытаял зазор, на первом этаже стало сумеречно, но очень тепло – плюс 19 градусов.

Игорь Шабетник, Слава Левант и ещё двое наших ребят не погибли в болотах только потому, что увидели горящие деревья и огни петард, и они брели на свет, а потом их нашли с собаками, отогрели и утром привели в лагерь.

Адамчик рассказал мне для Хроник, как погиб Денис Понятовский.

Смерчи двигались слишком быстро, и воздух сделался плотный, как вода, и гудел и вибрировал. Денис с Владом оказались на пути смерчей, потому что были в палатке. Влад успел разрезать палатку, которую моментально сорвало с места. Палатка колышками и верёвками–растяжками зацепилась за сук дерева, а Влад сообразил, что это их спасение. И рваной полосой брезента захлестнул себя поперёк туловища. Правой рукой он вцепился в ремень Понятовского и крепко держал Дениса. Смерч трепал их. У Дениса снова болезненно перекосило лицо, а на губах выступила пена. Он процедил сквозь стиснутые зубы: «Мне конец. Отпусти, тебя разорвёт!» Влад кричал: «Нет!», – но Денис ногой упёрся ему в живот и ударил Влада по кисти руки. И Карнадут не удержал Дениску. Понятовского подхватило и понесло по воздуху и ударило о дерево.

Потом, когда ушли смерчи, охотники долго искали друг друга. Нашли Дениску. Нашли Чаплинского.

Увидели спины уходивших в сторону реки парней из десятка Краснокутского: их вёл Толян. Карнадут тогда ещё не спешил осудить эту команду. Он решил разобраться сначала. Карнадут решил, что они пережили стресс во время бури, снова потеряли командира, и потому двинулись в лагерь, не дожидаясь остальных.

Влад Карнадут единогласно выбран на должность коменданта. Адамчик теперь командир десятка. Жека Бизонич не хочет быть десятником, он любит мастерить, как Левант. Жека прочитал книгу бывалого путешественника, и сделал три вывода.

Вывод первый: однажды каждому из нас понадобится вся сила воли, чтобы выжить, и мы должны быть готовы бороться с обстоятельствами.

Вторым его открытием было то, что прокормиться в диком лесу можно, но не всякая еда нужна человеку и путешественники очень страдали, если им приходилось месяцами питаться только мясом и рыбой без соли и без хлеба.

Но самое тревожное открытие Жека сделал путём несложных расчётов: наше племя слишком большое. Даже если этот край так богат зверьём, каким мы застали его, полсотни человек здешняя земля не прокормит. Каждый охотник кормится с участка в двадцать пять квадратных километров, это ужас что такое. Охотники перебьют зверей за год, потому что другой пищи у нас нет, и с каждым разом охота будет более трудной, а походы – более дальними.

Алина пообещала, что положение изменится к будущей осени. Мы соберём ягод, запасём грибы и плоды, ведь в лагере за турполосой есть яблоневый сад. Мы займёмся огородничеством. Мне доверено хранение всех семян, собранных в школе и в лагере. В основном, это цветы для клумб. Но есть семена огурцов. Я собственноручно по распоряжению Алины выковыряла их из двух старых жёлтых плодов, лежавших в большом пакете с огурцами, который какая–то учительница принесла в школу второго сентября. У биологов нашлось немного семян свеклы, два початка кукурузы, спичечный коробок с горохом. У нас есть фасолины, которые наклеили на картон в начальной школе – они делали панно такое из фасоли, гречки и тыквенных семечек. Есть цветная фасоль – хранилась как декоративное вьющееся растение. Ещё есть снопы овса, ржи и пшеницы из этнографического музея, двадцать картофелин, аптечная пачка семян льна (Таня сказала, кто-то купил как слабительное). Мы обнаружили в лагере несколько кулёчков ржи, обработанной ядом для потравы крыс. И ещё припрятали сырые семечки в пакетиках «Сёмка» – из буфетных запасов.

Мы не знаем, всхожие ли все эти семена, но мы их бережём и не едим. А недавно из ящика с сувенирами для отдыхающих детей лагеря мы достали... это просто чудо! Там лежали двое новёхоньких настенных часов, у них циферблат восьмиугольной формы, разделённый на восемь секторов перегородками, и в каждой перегородке насыпаны оранжевые зёрна кукурузы, белая фасоль, жёлтый горох, чёрная фасоль. Такое вот украшение. А в нашем положении это ещё одна надежда на урожай.

Глава XV

НА ВДОХЕ

Десятники настаивали на обучении девчонок боевым приёмам. Дима Сивицкий самонадеянно взялся учить девушек рукопашному бою.

Тренер из него оказался никакой, но Дима старался. Девушки лениво дёргали руками и ногами – они уставали, а тут ещё Бровь заставляет их отбиваться от воображаемого противника. Им мешала неспортивная одежда, и много чего ещё, и они гнали из головы мысль, что Димкины приёмчики понадобятся против ребят, которые ходят рядом. В общем, эти уроки их раздражали. Когда Дима сам себе признался, что он никудышный учитель, вдруг случился перелом в его отношениях с девушками, и боевые искусства превратились в нечто другое. Дело в том, что Иванка всё порывалась махать ногами, как в карате. У неё это получалось лихо и азартно. А Ангелина в прошлой жизни серьёзно занималась танцами. Однажды эти двое плюнули на бойцовские стойки и, балуясь, выступили друг против друга. Иванка взвизгивала и прыгала, потешая всех, Ангелина, изящно раскинув руки, кружилась и отклонялась от её замахов. Остальные девушки вдохновились этим зрелищем. Девушкам не хватало именно танца. После петли времени никто из них не танцевал, интуитивно чувствуя, о чём говорит языка тела, и стесняясь говорить с парнями на этом языке. В привычном верчении бёдрами и раскачиваниях была неприкрытая эротическая правда, вызов мужскому естеству, и в сложившихся обстоятельствах это было даже опасно. Слишком изменилась жизнь девушек, и все изменения были не в пользу девчонок: они осиротели, лишились дома, и могли рассчитывать только на сочувствие девчачьего клана. Они лишились даже удобной одежды и всего, что когда–то помогало вести активный образ жизни и держаться с парнями наравне. И они вернулись в состояние женственности и недотрожистости – естественный итог нового образа жизни.

...Глядя на Иванку и Ангелину, девушки тоже начали вертеться, выдумывать движения и хохотать. Потянули за собой Димку Сивицкого, которого между собой не считали совсем уж мужчиной из-за младшего возраста, и Димка махал кулаками и делал суровое лицо в круге вёртких и стремительных подружек.

Теперь собирались по вечерам как будто для занятий по рукопашному бою, а на самом деле, на «боевой танец». Посторонних гнали. Даже Матвея. И однажды Димка не смог справиться с Иоанной Метлушко: он просто не дотянулся до этой ловкой маленькой черноглазой, виртуозно избегавшей контакта. А когда Иоанна дотянулась до него и положила на обе лопатки, и с видом победительницы села сверху, смущённый Дима признал, что в «боевом танце что-то есть», и «...ну вас, девчонки!»

Он стал оказывать внимание Иванке. Он изводил её тем, что требовал заменить полотенца или простыни своему десятку, «они, мол, не такие, в прошлый раз были лучше». Иванка визгливо спорила с Димой и даже обозвала его ребят вонючками, но Димка был начеку, не позволил ни разу ударить себя по кистям рук, что очень раздражало Метлушку, и «включил начальника».

Алина узнала, что они ругались, когда десяток Сивицкого менял бельё и, не разобравшись, сказала Иванке быть вежливой на работе.

Тогда Иванка принялась улыбаться Диме и называла его Бровки. Она показывала мелкие белые зубы и подхихикивала. Она втюхивала ему самые линялые простыни и старые полотенца, но Димка был горд и счастлив.

Иоанна Метлушко совсем закружила Димке голову. Прозрение наступило, когда Дима увидел, что Иоанна улыбается ещё и Меркулову.

Дима Сивицкий носил в себе первое разочарование, и в расстроенных чувствах подошёл к Карнадуту, и стал неожиданно для себя изливаться, толкал носком ботинка в трубу на полу котельной и не замечал, что делает.

Карнадуту пришлось вникнуть в проблему младшего десятника. Влад почувствовал себя многоопытным после этого разговора. Он перебирал в памяти всё, что сказал Сивицкому, и нашёл свою речь не самой бездарной:

– Димон, не зависай! – сказал он. – Я дрался, как бешеный кот, бил сам и получил по морде за свою девушку, хорошо так получил. От хорошего пацана. Может, даже лучшего пацана. И, знаешь, я не стал относиться к нему хуже, потому что понял, что меня можно резать на лоскуты – всё равно я её никому не уступлю. Это как отказаться от своей руки или ноги. А ты способен сравнить Иоанну со своим телом? Сказать всем – вы как хотите: я и она. Только я и она! Умойтесь. Тебя завтра бить будут из-за неё – тебе это как? За Иоанну Метлушко! Не за другую девушку, – за Метлушку! – повторил он с нажимом. – Что скажешь?

Дима смотрел ему в глаза. Ответил, дёрнув густыми длинными бровями:

– За Метлушку... несерьёзно.

– Ещё вопросы есть? – спросил Карнадут.

– Никак нет! – бодрее отозвался Димка. – У меня полная перезагрузка!

Но прошёл день, и ещё один, и Димка увидел Иванку, скользившую на лыжах вдоль ограды (в свободное время все раскатывали лыжню по периметру лагеря, чтобы ночные стажи могли объехать и осмотреть всю обширную территорию «Солнечного»). Димка быстро нацепил лыжи и помчался за Иоанной.

Он догнал Метлушку в яблоневом саду над рекой, где постоянно дул ветер. Иванка даже взвизгнула от возмущения: «Сначала Меркулов крутился, теперь ещё и ты!» И заявила, что все мешают ей работать. Оказывается, она не просто каталась на лыжах, а ехала по делу: считала количество железных прутьев в ограде, а Сивицкий, ей, видите ли, сбил счёт и вынес мозг.

Сивицкий услышал про Меркулова и тоже завёлся, и они поругались, потому что Сивицкий усомнился, есть ли у Иванки мозг.

– Не твоё дело! – наставила на него лыжные палки Иванка.– Я посчитаю все прутья, запишу, и буду их выдавать, когда понадобятся! Понял? Всё, ты попал, Сивицкий! Не видать тебе железа! Отойди, малой!

«Девчонки озверели, скоро на всё наложат лапу!» – подумал Дима, вскипел, повалил Иоанну в снег, и она кричала: «Лыжи сломаешь! Ответишь за лыжи на Совете! Сосны будешь рубить без передышки!»

– Я тебе не только лыжи сломаю, я тебе!.. – прошептал Дима и неумело, но решительно чмокнул Иванку в красную от мороза и холодную щеку, а попал в уголок её ярких губ. Губы были тёплые. Дима шмыгнул носом и попал в губы ещё раз.

Иванка вдруг присмирела.

Она неуклюже поднялась на лыжах и, оставив лыжные палки валяться, зашаркала по лыжне назад, откуда приехала. В толстой самодельной куртке из жёлтого одеяла с крупными яркими цветами, в этой куртке с капюшоном, стянутой шнурком внизу, она была похожа на круглую матрёшку на тонких ножках.

Сивицкому пришлось подбирать разбросанные палки. Лыжня и девственно чистый снег были взрыты ими двоими, у Димки начались посторонние ассоциации, и он подумал, что, блин с ней, вредной попрыгучей малой, он всё выдержит, и от Метлушки не отступится. Он прикинул расстояние до Иванки, отвернулся и смачно высморкался через палец из обеих ноздрей.

Иванка тоже была занята втягиванием в себя того, что грозило пузыриками показаться из носа, когда впервые в жизни её поцеловали. Ей было стыдно за себя, такую соплюшку.

***

Слава Левант по вечерам работал над конструкцией ветряка и мастерил кое–что по велению души, но свои поделки никому не показывал. Ему нужен был хороший свет в мастерской, а вот с этим были проблемы. Когда стало ясно, что без помощника не обойтись, Левант пошёл к Алине просить человека, который будет держать фонарь и направлять свет.

Алина пожала плечами – свободных людей не было. После пяти часов вечера, когда зимняя ночь крала остатки дня, всем нужен был свет. Девушки шили и чинили одежду, занимались уроками с младшими детьми и пересматривали книги и журналы, выискивая всё, что могло быть полезным для выживания. Парни мастерили снасти и оружие, шили и чинили обувь. Ни свободных людей, ни лишних фонарей – все заняты. Десяток Краснокутского, и тот стал нуждаться в освещении больше других. Вован сказал, Вован сделал: все его люди в наказание по вечерам читали книжки. Объединить их под одними светильниками с мастерами или девушками было невозможно. Девушки, как предупреждал Стопнога, бунтовщиков презирали, а парни Краснокутского ни за что не стали бы читать в присутствии занятых хозяйственными работами ребят.

Алине приходилось каждый вечер выслушивать людей Краснокутского, задавать вопросы и снова выслушивать. Она делала это только по обязанности. Карнадут, вынужденный день за днём решать вопросы колонии, редко виделся с Алиной, и потому сопровождал её на вечерние уроки, придавая воспитательному мероприятию вес статусом коменданта. Слава Левант присоединялся к «читакам», когда надо было в тишине помозговать над очередным своим проектом.

Через месяц парни Вована привыкли к чтению, к коменданту, Алине и Славе, и стали входить во вкус. Вот тогда проверять их стало нелегко, а Карнадут стал беспокоиться: он видел, что Алине сделались интересны непростые вопросы её учеников. Теперь читали все: и парни Краснокутского, и комендант, и Алина – чтобы подготовиться. Начитавшись, проверяли друг друга, пока лязг ведра-колокола над входом в котельную не разгонял народ по спальням. Дежурные стражники молотили по стенкам дырявого ведра сигнал «Отбой», делали обход территории, поддерживали небольшой костёр рядом с загоном животных, сжигая обгрызенные козами ветки, и в свете костра мелко рубили дрова для утренней растопки печей и кухни.

Слава, так и не выторговав у Алины и Карнадута себе помощника, заметил в тёмном коридоре одинокую Еву, печально водившую пальцем по лохматому от инея стеклу. Она была бледная, несчастная, но ничем не занята. Славка потоптался на месте и тихо, словно боясь спугнуть чуткую птицу, позвал:

– Дашкевич, Евааа...

Она неохотно обернулась.

– Мне позарез нужно подержать фонари. Ну хоть недолго! Очень важный момент, я почти приблизился к своей мечте, я делаю ветряк. Это, представляешь, всё – это возврат к цивилизации!

Ева неожиданно согласилась и, ни слова ни говоря, пошла за ним в бывшую столовую, которую Левант и Игорь Шабетник заняли под мастерскую. Сегодня здесь не горел самодельный горн, вокруг которого обычно топтался Шабетник, и было очень холодно и гулко. Камин только чуть добавлял тепла и света, но не справлялся с освещением и обогревом просторного стеклянного зала, уходящего, казалось, в пустоту космоса.

Теперь каждый вечер Ева, закутавшись потеплее, терпеливо светила Славе, приближая в особо важных случаях зеркальный фонарь к самым его пальцам, и в такие моменты их головы почти соприкасались. Он рассказывал ей про телеграф, который реально протянуть в школу, вот только на это уйдёт вся проволока без остатка, и даже, если честно, проволоки хватит всего на три километра, и потому придётся с телеграфом подождать. Но можно наладить сигнальную почту, он уже думает над этим. Он знает, как в армии делали дымовую завесу, и этот способ можно использовать для сигналов охотникам – всего–то плеснуть немного солярки на раскалённый докрасна лист металла. К весне будет готов стиральный агрегат. На ручной тяге, правда, но стирать и выжимать бельё станет проще. И ручные насосы требуют ухода и ремонта. И электромясорубку они с Игорем уговорили обходиться без электричества. И ещё и ещё... Ева смотрела на него большими круглыми глазами и молчала.

Однажды она попросила Алину:

– Нарисуй Славу за работой. Ты же можешь. Как он закручивает болты, и кудри падают ему на лоб, а ему нечем смахнуть их – руки заняты. Я подержу два фонаря. Могу заготовить берёзовые огниски, чтобы было больше света.

Алина согласилась, почувствовав, что печальная несчастная Ева оживает.

Ева пояснила:

– Фотоаппарата у нас нет, а я хочу, чтобы от Славы хоть что–то осталось на память. Не так, как от Дениса – одно имя и воспоминание.

И однажды она провела ладонью по лбу Леванта, аккуратно подняла непослушную прядь волос, пригладила, прихватила волосы парня зубастой заколкой на макушке и поцеловала Славу в высокий лоб.

Слава разволновался, но не выдал своих чувств. В следующий вечер Ева прильнула к нему, размотав широченный вязаный шарф, накрученный по плечам поверх одежды. Обернула и его плечи этим шарфом, и они стояли, прижавшись друг к другу. Славка не знал, как у неё дела, но ему хотелось, чтобы у Евы всё было нормально. И чтобы под тёплой одеждой у неё оказался чуть округлившийся животик.

Он шепнул:

–Как там наш Денисович поживает?

– Денисовна. Хорошо поживает.

– А почему Денисовна?

– В костюмерной много нарядов для Денисовны, и я ещё сошью. Будет ходить такая хорошенькая.

–Тогда я поставлю коляску на красные колёса от детского велосипеда. Я всё думал, какие лучше – жёлтые с чёрным ободком или красные?

– А где ты прячешь коляску?

– Не скажу!

– Ты торгуешься?

– Ещё бы! Это будет такая коляска – суперколяска. Закачаешься!

Ева впервые за два месяца тихо рассмеялась, услышав это его «закачаешься». И спросила:

– Но с тобой можно договориться?

К весне они обо всём договорились.

***

Лёха вернулся в школу за коробкой с пружинами, снятыми со школьных дверей. Мастера просили доставить пружины в лагерь – им эти пружины нужны были позарез. А отряд Сивицкого забыл пружины. Лёха запоздало вспомнил, что видел коробку среди другого добра, оставленного для следующей группы «несунов» и, по своему обыкновению, не подумав, что надо сказать кому–то о своих намерениях, повернулся и зашагал в обратную сторону. Когда Юрик, двигавшийся перед замыкающим Лёхой, заметил его отход, Лёша удалился уже на приличное расстояние, и только рукой махнул, мол, всё в порядке. До группы донеслось его басовитое: «Догонююю!» и с сосновых веток, пыля серебром, упали снежные шапки.

Дима Сивицкий прикинул, что Лёха легко их догонит. Не на реке, так сразу за ней. День только начинается, видимость хорошая. Все ребята нагружены под завязку: несут швейные машины, мороженую ягоду. Если остановятся и будут ждать молчуна Лёху, потом не успеют в «Солнечный» до ночи. Двигаться по лесу придётся медленно, в чаще не особо попрыгаешь по сугробам, с тяжеленной машинкой на горбу...

Лёха подошёл к стене школы и остановился в недоумении.

Над школой висел гигантский куб.

Лёха не мог такое придумать: куб, хоть и слабо различимый на фоне неба, дымчатый, или отражающий цвет облаков, был вполне реальным. Лёха нахмурился, постоял, подумал, что было мучительно, и вспомнил Танюшку. Что он ей скажет, когда вернётся? Что видел куб, развернулся и ушёл с пружинами? Вряд ли Танюшка это одобрит. Значит, Лёхе нужно посмотреть на это поближе. Он отвернул согнутые гвозди, придерживающие раму в окне–входе, вошёл в школу, коробку с пружинами положил на подоконник – чтобы не забыть опять, поднялся на последний этаж, оттуда по вертикальной железной лестнице к дверце, выводившей на крышу, открыл её и оказался под небом.

Отсюда, с крыши, куб казался плоским квадратом – боковые грани, уходившие в высоту, скрадывались. Лёха прошёл в самую середину крыши. И вдруг к нему сверху стала опускаться платформа, тоже квадратная. Она беззвучно скользила вниз, и ничего пугающего в этом равномерном неторопливом движении не было. Поэтому, когда платформа замерла в двадцати сантиметрах над поверхностью занесённого снегом рубероида, Лёха шагнул на квадрат платформы и задрал голову, пытаясь высмотреть что-нибудь вверху. Лёха пошатался по этому квадрату размером примерно пять на пять шагов, даже попрыгал. Ничего. Тогда он снял рукавицу и потрогал стальной на вид поручень, обрамлявший все четыре стороны квадрата и прерывавшийся в одном месте – для захода на платформу. Коснулся поручня пальцем – не примёрзнет? Странно, поручень оказался тёплый. Едва ощутимо тёплый. Лёха обхватил его ладонями и, не задумываясь, дёрнул вверх. И вдруг платформа приподнялась. Лёху прошиб пот от неожиданности. Он потянул ещё раз, со всей силы, и платформа взмыла в воздух и висела теперь над крышей. Лёха прикинул расстояние – спрыгнуть реально, но что будет потом? Он нажал вниз на поручень и платформа «села» обратно на крышу.

Ситуация стала занятной. Он убедился, что платформа приводится в действие элементарно: поднимается, когда тянешь поручень кверху, и опускается, когда давишь на него вниз. Лёха, забыв обо всём, сначала покатался туда–сюда на небольшой высоте, потом осмелел и стал подниматься к кубу. Подъём был медленный и довольно долгий. Лёхе подумалось, что всё зависит от того, с какой силой тянешь поручень вверх, потому что, когда он налегал всей грудной клеткой на поручень и давил на него, платформа опускалась стремительно. Но тянуть вверх со всей дури – на это ни у кого сил не хватит. В пути наверх он отдыхал, снимая руку с перил, лифт останавливался, и Лёха вволю насмотрелся на пейзаж вокруг школы и даже разглядел в двух километрах к северу движущиеся фигурки – отряд Сивицкого. Пацаны брели по глубокому снегу с грузом на плечах, а потом спустились к реке и их заслонил высокий берег.

Платформа с Лёхой поднялась высоко, воздух стал менее плотным, голова кружилась, но он убедился, что движение вниз по-прежнему возможно, стоит только поднажать. Он справился с лёгкой паникой и, наконец, оказался в периметре стен, вдоль которых скользил его лифт. Он въехал на площадку, тоже огороженную поручнем, и осмотрелся. Он мог бы сойти с платформы, но побоялся покинуть лифт – вдруг платформа сбежит? Вокруг него были белые, слегка фосфоресцирующие и потому неприятные, безжизненные стены и пространство, занятое лесом колонн. Но главное, что убедило Лёху не ходить внутрь странного куба, было то, что между площадкой и этими колоннами бесшумно сновали синие молнии. Густой вибрирующей сетью они сновали за поручнем, и соваться под молнии совсем не хотелось.

Лёха выдержал внутри куба совсем немного – несколько минут, решил, что как следует отогрелся, всё рассмотрел и запомнил. Он налёг грудью на перила и лифт ушёл вниз, и на выходе из куба пробил тонкую, как мыльная плёнка, мембрану, разлетевшуюся брызгами.

Когда Лёха опускался, он с удивлением заметил, что солнце склонилось к закату и через пару часов наступит ночь. Вот когда Лёха разволновался по-настоящему. Значит, до темноты он успеет только перейти Большую реку и спустится в низину, в глухое и непролазное место. Глупо. Теперь ему придётся ночевать в школе одному, а богатырь Алексей боялся темноты. Да ещё темноты с кубом в небе над головой... Но выбора не было, и он это понимал.

Лёшка, отставший Лёшка, явился через сутки, пройдя диким лесом в одиночку, сверяясь по меткам на деревьях и полузаметённым следам девятиклассников. Он отметил про себя, что меток с каждым разом становится больше, идти можно уверенно. Но всё равно, он рисковал, и потому вышел «налегке». Только прихватил килограмма три неочищенной соли с солонца, да обвешался картонными коробками, замотав их в остатки волейбольной сетки и взвалив этот груз на плечи. Среди ребят ходило убеждение, что волки не набросятся, если защитить шею, плечи и спину поклажей. Коробки были лёгкие, в них лежали сокровища девушек: вязальные нитки, спицы, лоскуты – всё для шитья и другое, чего Лёшка и не знал. Он не забыл и коробку с пружинами, за которой возвращался. Так он шёл через лес с утра и до позднего вечера, а метель мела в лицо. С каждым километром ноша всё сильнее давила на плечи и Лёшке хотелось выть от одиночества. Он проклинал странный куб, из–за которого задержался. Когда до него донёсся далёкий звук из лагеря – дежурные как раз отбивали сигнал «Солнце садится!», – Лёшка приободрился и зашагал быстрее. К нему навстречу по сугробам прискрипели девятиклассники. Они правильно рассчитали, когда Лёха должен оказаться на подходе, встретили его, и ещё четверть часа всей компанией мерили сугробы. Потом они кричали «Го-го-го!!!» – просто потому что темнело. Их услышали ребята, нудно пилившие поваленную бурей сосну за воротами, с облегчением бросили свои пилы и тепло встретили Лёху. В лагере о нём волновались, слишком много потерь было в племени. А он был рад возвращению домой, свету фонарей, людям вокруг, совместному ужину и, поев и отогревшись у печки, он завалился спать, а про своё вознесение на небо рассказал только утром.

Танюшка в страшном волнении от Лёшиных новостей позвала Алину, больше некого – комендант только пришёл из–за реки и тоже отсыпался. В общем, слух об НЛО расползался по лагерю медленно, и сделался совсем не страшным, как чей-то пересказанный удивительный сон.

Но вскоре к теме летающего куба пришлось вернуться. Потому что в лагере случилось очередное событие.

Глава XVI

НАД ОБЛАКАМИ

Старик медленно переставлял негнущиеся ноги по грязному покрытию коридора, сам грязный и всклокоченный. Штаны ему починили, наложив термошвы, но небрежно; самый длинный шов топорщился и снова стал рваться.

Старик шёл жаловаться капитану.

В хронокапсуле было холодно и тянуло сквозняком: кондиционеры не работали и ковчег проветривали через открытую шахту лифта. Везде, кроме овального зала Ци, где время от времени чистили и убирали, по стенам поползла плесень. Ресурс хронокапсулы закончился давно, обновлять его никто и не думал. Слишком много возни. Лет пять надо терпеть на подножном корму, да ещё и работать, чтобы этот корм у тебя был.

Старик сердился. По его мнению, бросать капсулу было неправильно. Пять лет работы – это, конечно, нелегко, но можно и за три здешних сезона справиться. Да, можно справиться. Зато потом ресурса подзаряженной капсулы хватит ещё лет на десять, до нового обновления. Будет тепло, будет еда, свет, лекарства...

Рейдеры не любят заботиться об имуществе. Им легче присвоить новое.

Человеческие отбосы!

Вот и сейчас сидят перед кубо-кубо, и о своём толкуют: где вышел ковчег, и почему вышел на Земле-10, а не на Земле-13, куда его направили. А всё потому, что хрононавигаторов надо ценить! Опытный хронолог большая редкость, этих специалистов по пальцам перечесть. Это, если хотите знать, танец! Искусство! Ты чувствуешь Время, как рыба чувствует течение, или ты не чувствуешь Время и пытаешься математически вычислить временные потоки, пялишься в показания приборов и разводишь руками: э-э-э, что же это такое и куда нас занесло?

Без хрона, а не самозванца, блуждающего в программе управления вслепую, вас будет мотать по кластерам и выносить куда угодно.

Магнитные полюса нестабильные? Получайте: капсула выскакивает, где не ждали.

Повышенная сейсмическая активность? Поздравляю: вы над полем горячей лавы величиной с Европу, или вас швырнёт в соседний кластер, там спокойнее, зато углекислоты в атмосфере столько, что дышать без скафандра невозможно. Хе...

Старик мог бы припомнить былые свои навыки и отправить умирающий ковчег ну хоть даже на Землю-6, к ласковому и безопасному морю. И чистите там свою капсулу, отдирайте со стен плесень, отдыхайте на жёлтом песочке, заправляйте генераторы, дезактивируйте помещения, снова заправляйте – и так год, два, три..... сколько лет, неважно. Зато всё, как положено, по протоколу. Как было прописано для таких безголовых авантюристов, как вы. Но вы же этого не хотите! Вам надо нашарить между слоями времени чужой ковчег, избавиться от его команды, и снова ничего не делать, разве что залазить на этих дур ни на что негодных, на лейл... Одна из них залатала старику штаны, да так, что теперь в штанах ни сесть, ни встать... А синтезатор сделал бы новую одежду. Главное, чтобы была энергия в генераторах...

Прожигатели жизни! Вот не повезло доживать среди ничтожеств!

Сейчас они, кажется, наткнулись на чужую хронокапсулу, как было одиннадцать лет назад. Наткнулись, потому что случайно вбуравились в Землю–10, в северное полушарие, вскоре после отступления ледников. Но география места и климатические периоды вряд ли интересны этим тупицам. Они и слов-то, наверное, таких не знают. Они видят ковчег, и большего им не надо. Зачем им лес, реки, цветочки и ягодки? Зачем рассветы и закаты? Им лишь бы закрыться в хронокапсуле на всём готовом, почистить жалкий свой организм от микробов и вирусов – это у них называется «продлевать сроки активной жизни». Активной! Хе!

Людей на Земле-10 исчезающе мало. Живут примитивной охотой по лесам южнее здешних мест. В Африке жизнь теплится, в Азии... Хронокапсулу никто и не подумал бы настраивать на этот период. Ничего не бывает просто так, движение хронокапсулы вовсе не хаотичное, как может показаться на первый взгляд. Капсула без хронолога проскальзывает туда, где до неё в структуре пространства-времени произошли возмущения. А что вызывает сильные возмущения? Геологические сдвиги. Землетрясения. Сильные ураганы. Солнечная активность. Катастрофы. Космические старты, начиная с середины 21 века, когда стали выводить спутники на орбиту магнитной пушкой. Причин возмущений в слоях времени много. Но здесь причина в другом. Возможно, где–то прошла чужая капсула, и ваша воспользовалась её траекторией движения. Старик мог бы точно определить причину, но его никто не спрашивает.

Он, крадучись, обходил овальный зал Ци, держась, как в лесу, среди неосвещённых энергетических колонн, за которыми начинались коридоры, уводившие вглубь ковчега. В зал, а тем более в его середину – к пультам управления, – старику дорога была заказана.

Хорошо хоть, ему позволили доживать свой век, бродя по коридорам; не держали взаперти, не морили голодом. Иногда он был нужен капитану, когда команда не могла разобраться с ковчегом, и тогда капитан находил его сам.

Разговор троих мужчин, сидящих в зале за пультом управления, показался старику очень любопытным. Он, затаившись за колоннами, весь превратился в слух.

– Запусти в полёт камеры, пусть проверят, нет ли на местности следа, – сказал Дисп. – Погода здесь – поганей не бывает.

– Думаешь, сюда прибился чужой ковчег?

– Похоже на то. Кубо-кубо отмечает слишком много атмосферных возмущений над небольшой зоной.

– Вижу след! Есть сетка!

– Плотность?

– Двойная перекрывающая. Хронокапсула опускалась дважды – две разметки на расстоянии примерно 20 километров. Идеальные квадраты! Вот почему ковчег сюда притянуло! Дед сказал бы больше, он читает сетку, как сводку новостей...

– Не надо деда. Дед уже отыграл своё. Он единственный, кто знает пульт управления. Этой старой обезьяне в прошлый раз пришло в голову тронуть сигнатуры, и мы вылетели из кластера. Больше это не должно повториться. Мы на месте. Найдите деда и столкните в шахту лифта. Ты, Чан, сделаешь это.

Чан, мужчина в тесной униформе, слишком плотно обхватывающей его рыхлое, тестообразное тело, услышав своё имя, украдкой поморщился. Но вслух бодро произнёс:

– Старик ходил в ближних коридорах, я недавно его видел. Сейчас найду!

Он тяжело покинул кресло и проследовал к боковому выходу из зала Ци.

Старик слишком долго раздумывал над смыслом своего существования, он был готов к превратностям судьбы. В его заплечном мешке припасено было кое-что, плюс там лежала форма пилота с твердеющим каркасом, с которой старик не расставался, – единственная память о прошлом и бурно прожитой жизни. Старик послушно позволил подвести себя к шахте лифта, где свистел ветер, и чувствовалась высота, на которой застыла хронокапсула. Он упросил Чана, незлого толстого Чана, разрешить ему облачиться в форму перед смертью. Тем более, форма по размеру годилась только маленькому сухому старику.

Толстяк разрешил. Присел на высокий бордюр, ограждавший открытую шахту, терпел холодный ветер, временами врывавшийся в капсулу-ковчег, и равнодушно наблюдал, как старик влез в костюм пилота и сам затянул вакуумную полосу застёжки.

Старик не собирался стенать или просить милости, а Чан, между тем, приготовился выслушать бывшего хронолога и позволить ему убежать во внутренние коридоры и затаиться там. Но старик переиграл Чана, не желавшего ему смерти. Он выждал немного, когда продув из капсулы погонит воздух вниз, чтобы встречные потоки не швырнули его тело на стенку шахты, и без колебаний шагнул в пустоту, клубящуюся облаками.

Тщедушное тело старика исчезло из виду, пробив море сплошной облачности.

Чан вздрогнул и поёжился.

Старик падал на землю, заметаемую снегом.

Он перевёл в крайнее положение рычаг на груди, спрятанный под нашивками, и его руки и ноги силой развело в стороны: это почти моментально затвердел полимерный каркас костюма. Между руками и ногами раскрылись дырявые перепонки и хвост-веер. Падающее тело гасило скорость, и падение перешло в планирующий полёт, правда, ещё слишком стремительный. Но вот перепонки затянулись, стали сплошными, и теперь надёжно держали тело в горизонтальных потоках воздуха, унося старика всё дальше от места, где зависла вбуравившаяся в здешнее пространство-время хронокапсула.

Старик глянул вниз и сердце его забилось. Теперь, когда заснеженная равнина неслась у него перед глазами, он испугался. Его дряхлое тело наверняка не выдержит удар. Но ему повезло: он спланировал над моховым болотом, покрытым свежим снегом, ветер протащил его по снегу, гася скорость, и бросил в сугроб. Прозрачный пузырь головной части скафандра потерял прозрачность, моментально покрывшись инеем. Если костюм не повреждён, некоторое время ему не грозит здешний холод. Но цел ли его костюм?

От пережитых волнений старик потерял сознание и не знал, сколько пролежал в глубоких снегах, согреваемый тонким скафандром пилота хронолога.

Дневник Алины. Человеческое

Влад Карнадут измучился до синих теней вокруг глаз, обморозил щёки и пальцы на ногах и руках, рисковал усталыми ребятами, сжёг на корню два дерева за рекой, но спас всех, кто затерялся в болотах. Я видела, как, вернувшись в лагерь, заблудившиеся охотники плакали: они уже не надеялись выйти живыми. Повезло, что у нас есть собаки, их помощь оказалась бесценной.

Слава Левант шёл на свет запылавших верб. Он рассказывал, что споткнулся. Споткнувшись, упал на труп маленького человека. Слава с одного взгляда понял, что человек мёртв, что он в комбинезоне лётчика или космонавта, и обтягивающий комбинезон, в который упаковано тело от ступней до головы, не принадлежит нашей эпохе. Левант решал: спасаться самому, или тянуть труп? Он попробовал поднять закоченевшее тело, но погибший пилот был присыпан снегом и, похоже, успел вмёрзнуть в болото. Тогда Слава двинулся туда, где полыхали факелами деревья, и заламывал попадавшиеся под руку тонкие болотные деревца. Так он шёл, пока не провалился по пояс в болото. Но ему повезло, он недолго кричал и звал на помощь: Пальма услышала а, может, вынюхала человека в темноте и с громким лаем привела охотников к Славке.

Славку вытащили.

Он просил ребят обозначить место, где провалился в болото. Почему – он не сказал, а Влад Карнадут и не спрашивал. Влад быстро связал вершины двух чахлых, но высоких берёзок, и вместе с ребятами они потянули Леванта, у которого одежда до пояса стала покрываться льдом, к кострам. И принялись оттирать его и отпаивать. И только в лагере, через сутки, когда охотники выспались, и смертельная усталость отступила, мы услышали рассказ Славы о трупе старого человека, ростом чуть выше нашего Матвея и с лицом, в чертах которого угадывалось азиатское происхождение. «Возможно, китаец», – заключил Левант.

Нас разбирало любопытство и новая грызущая тревога. Оказывается, где–то в здешнем небе летают самолёты или другие летательные аппараты. И старые пилоты терпят бедствие и падают на здешнюю землю. Возможно, Вован Краснокутский, придумавший чушь о назначении нарога у зубра, был прав. И, может быть, нашу группу ищут, или наблюдают... Это неприятно, потому что мы не можем ничего предпринять в ответ. Нам остаётся только ждать.

В метель и думать было нечего идти на поиски мёртвого человека, потому что важнее было доставить в лагерь припрятанную дичь хотя бы из ближайшего схрона. Существенным было то, что охотники не боялись идти в восточном направлении, а вот в направлении север-север-запад, где их закружила, нет, «заквадратила» странная аномалия, и где Слава обнаружил пилота, Влад Карнадут и другие решили не соваться как можно дольше.

Я делала Карнадуту массаж, который называется «спинку потри» и «пощипай мне мышцы здесь и ещё вот здесь». Можно было не спеша говорить о событиях последней недели и о делах назавтра. Я убедила Влада отправиться за припрятанной дичью не малым отрядом, как сначала собирались, а, наоборот, подключить всех людей. Пустить вперёд «топтунов» – чтобы те проложили лыжню через реку и по снежной целине, километров пять. Вторая группа выйдет минут через тридцать, и проедет по готовому лыжному следу, а потом дальше проложит дорогу – столько, сколько сможет, чтобы наверняка вернуться в лагерь и не обморозиться. И только потом по хорошей лыжне ещё дальше, – если всё сложится как надо, – до самого схрона, пройдут добытчики. Опасно в мороз ночевать в снегах. Влад потом признал, что это было верное решение, и только благодаря готовой лыжне добытчики успели: и достали дичь из ямы, и к темноте вернулись к реке и подали сигнал. А в лагере их поджидали: я организовала, – встретили на льду реки и за них тащили в гору мёрзлую добычу. И добытчики поднялись по склону налегке, обхлопывая себя руками и растирая лицо. Мороз тогда крепчал с каждым часом. Они точно рисковали кого–то оставить замёрзшим в снегах, но обошлось. А потом дней десять мы даже по лагерю передвигались быстрыми перебежками, а дежурные сменялись на заготовке дров каждые полчаса, вздрагивая от одной мысли, что надо выходить наружу, потому что термометр ушёл в минус и его шкала кончилась.

В лесу громко, как выстрелы, трещали деревья. Был один день, когда дыхание застывало перед лицом с особым звенящим звуком. Это пугало. Мы с утра и до ночи шили из одеял куртки с капюшоном для охотников. Под куртки мы им смастерили комбинезоны, тоже из одеял, закрывающие ноги и грудь до подмышек. Ребята рассматривали себя в новой одежде перед зеркалом и ржали друг с друга, экспериментируя с капюшоном куртки, который затягивался шнурком вокруг лица. Они назвали эту одежду «лунтик». «Лунтику» полагаются ещё и валенки, простёганные из тех же одеял, снизу подбитые кожаными заплатками. Это хорошая одежда, я уверена, но при минус сорока и валенки, и куртки через полчаса перестают согревать, а лицо мёрзнет сразу, и холодный воздух не успевает прогреваться в носу и, колючий, врывается в бронхи. Таня ждёт первую пневмонию и запасает жир с мяса животных – для растираний. Но дичь совсем не жирная. Вот если бы был убит медведь! В своей бесценной книге Фатеев пишет, что на медведе очень много жира...

Напрягает то, что быстро расходуется запас солярки, хоть подачу тепла на все корпуса, кроме административного, ребята отключили и слили воду из системы. Они молодцы, устраивают мозговой штурм, обдумывают проблему, прежде чем решать её, и пока справляются. Я отдала Карнадуту пистолет. И сделала это с облегчением. Я до сих пор болезненно вспоминаю тот роковой день выстрела, и Толя Тегленков, уже не страшный, весь состоящий из мозаики мелких и совсем не злых воспоминаний, стоит перед глазами. Я знаю, вина в его смерти на мне, и эту вину мне носить–не выносить, хоть убила его не моя пуля...

Влад сказал, как отрезал, что все парни считают – если бы не я, в лагере была бы большая резня. И его, Карнадута, уже скорее всего в живых бы не было: он бы в память о Дениске горло рвал каждому в группе Краснокутского.

– Всё не просто, – признался он мне. – Ты столкнулась с этим в первый раз, а за вашей спиной у нас порой такое происходит! Но, пойми, мы же не стреляем и не режем друг друга. И это не значит, что вы, девушки нам не дороги. Просто... это жизнь, это мужской мир и мы готовы к этому.

Его слова меня расстроили.

– Ты справляешься? – тревожась, спросила я.

– Справляюсь. Видишь – живой до сих пор, – хмыкнул он.

– Матвей скулит, хочет к вам, стал стесняться того, что живёт посреди девчонок, – призналась я.

– Ещё чего! Рано. Матвею в нашу стаю не надо ещё лет шесть. И я за этим прослежу. Хватит ему Большого Друга Стопноги.

Я украдкой вздохнула.

Из–за реки Влад вернулся другим. Я понимала, смерть Дениса выбила почву у него из–под ног. Он доверял Денису Понятовскому как себе, и чувствовал уверенность, словно за спиной была надёжная опора. И вдруг этой опоры не стало. Я давно замечала, что Жека Бизонич стал держать дистанцию с Карнадутом. Они не в ссоре, но... даже думать боюсь, в чём причина. Когда жив был Понятовский, он объяснял их симметричные синяки и разбитые губы: «Всё в порядке, Алина Анатольевна, всё под контролем. Два боксёра разминались на досуге. Мы, футболисты, тоже пару раз схлестнулись командами – вспомнили прошлое. Не переживайте!» И что мне оставалось делать? Адамчик сосредоточился на своей Лиле и ничего вокруг не замечает. У них с Лилей всё тихо, бережно, но была бы возможность, они бы приклеились друг к другу – не оторвать.

Когда морозы ослабели и днём воздух прогревался до минус двенадцати градусов, Левант решительно напряг Карнадута, требуя организовать экспедицию к таинственному трупу пилота. «А если с ним оружие?», – этот довод Славы, почему–то не приходивший никому в голову, всех подстегнул.

Мёртвого пилота нашли по меткам; Слава всё правильно сделал. Но и на месте ребятам пришлось потоптаться, осматривая сугробы и опасаясь наступить на тело.

Влад Карнадут нащупал под снегом труп, тыча шпагой в ножнах, и позвал остальных:

– Все ко мне! Он здесь. Смотрите: в снегу протаяло окошко. У нас проблема. Похоже, с ништяками придётся тащить и человека.

Они раскопали тело старика и, действительно, он не совсем окоченел, но явно находился в анабиозе в своём тонком, полностью герметичном скафандре с фильтром, полукольцом тянувшимся вокруг прозрачного пузыря для лица.

Ребята попытались поднять тело, и не смогли: старик был укрыт чем–то, похожим на кожистую перепонку, вмёрзшую в снег. Им пришлось раскапывать сугробы на два метра вокруг пришельца. Потом на два метра за его ногами – там тянулся ещё и хвост, тоже тонкокожаный и тоже часть костюма.

Елисей Прокопенко воскликнул:

– Узнаю костюм для свободного парения в воздухе – винсьюта, спорт такой! Мы с мамой в прошлом году отдыхали в Таиланде, там спортсмены прыгали с самолёта в похожем снаряжении.

Винсьютера перенесли в лагерь на жердях. Что хранится в его ранце – непонятно. Предметы простые, на оружие не похожи, и вообще ни на что серьёзное не похожи. Наш дедок живой. Подождём, когда проснётся. Пока других хлопот полно, например, солярки не хватит до весны. И неизвестно, когда в этих краях наступает весна. Нам нужны ещё печи.

Походная кухня теперь стоит в фойе, к её трубе приделали длинное колено и это колено проходит сквозь стену, в которой вручную выдалбливали отверстие для дымохода все ребята по очереди.

Швейную мастерскую перенесли с первого этажа на второй, потому что первый этаж, очень тёплый благодаря снежным стенам, поднятым вровень с подоконниками второго этажа, сделался сумрачным. На первом – четыре спальные комнаты, в каждой тесно от десятка кроватей. Здесь ночуют сорок персон. Но нас пятьдесят один человек. Гонисевская живёт на втором этаже и забирает одну дежурную девушку к себе в лазарет на сутки. На днях я была подчинённой Тани. Мы лечили мозоли на ступнях ребят, усадив их над тазами с горячей водой и запаренными в кипятке берёзовыми ветками. Обрезали всему нашему населению ногти. Помножьте количество пальцев на руках и ногах на количество парней, и поймёте, что работы нам было – на целый день. Но и на самотёк это дело не пустишь: заточенные инструменты для стрижки ногтей есть только в лазарете. И есть важное правило, введённое медиками: каждый должен быть готов показать тело врачу. Эта мера воспитывает даже самых ленивых разгильдяев, которые, только дай им волю, не мылись бы до лета. И мы не говорим об этом вслух, но понимаем, что делаем ребятам приятное, когда ухаживаем за ними. В конце концов, мы одно племя, пусть чувствуют это. Поодиночке и малыми группами нам не выжить.

Ангелина делала стрижку Стопноге. Таня привела в лазарет Сашку гитариста – он в прошлый раз отвертелся от стрижки и совсем зарос. Гонисевская догадалась, что Саша хочет стричься только у Ангелины, и потребовала у десятника Адамчика немедленно отправить Реута на стрижку. Адамчик велел Саше патлатым не возвращаться, для убедительности сгустил краски и сказал, что доктор Таня нашлёт на него порчу, например, педикулёз. Для этого у неё в банке томятся живые вши. Таким, мол, образом медики демонстрирую своё всемогущество.

Сашка увидел, что стричь его будет Анёла, и расцвёл. Он постригся, отхватил комплименты от нас и, довольный, родил рэперский куплет, ставя ударения, как заблагорассудится:

«Эй, вы, патлатые, расстаньтесь с патлАми,

ходите с голыми лбами, с чистыми ногами и задами

и не ковыряйте в зубах подручными средствАми!

У доктора есть рассада чумы, энуреза, плоскостопия и диатеза,

вши наготове в банках, и в каких – я даже знаю,

я их вшивую жизнь наблюдаю!

Медицина вконец нас излечит! Мы уляжемся в гробики,

Елик отпоёт, он ведь за попика.

Медицина полезна!

Настоящие пацаны, как деревья, умирают стоя – без болезней!»

Давно так не смеялась!

Томим в печке отвар дубовой коры, осиновой коры, берёзовых веток, малиновых веток. Ведьмы–ведьмами – бросаем в кипяток пучки сушёных по осени трав... Я не вникаю, что из них надеется получить Таня, потому что в свободную минуту делаю эти записи.

Сварили клюкву на компот. Запарили мох. Все морщимся, но пару раз в неделю едим его, дрянь этакую, как древние викинги, пытаясь снабдить организм витаминами. На вкус мох как мочалка. Возможно, это не тот мох, который ели викинги, но другого мы в лесу не нашли. Пока никто не отравился.

Стопнога принял последнего на сегодня пациента, Кирилла с плохо заживающей раной на кисти руки. Кирилл промахнулся и задел себе по руке топором. Кирилл просил меня плюнуть ему на рану: вдруг моя слюна не хуже змеиного яда, он согласен проверить это на себе. Гонисевская обеспокоенно оглянулась на меня: думала, я обижусь. Когда увидела, что нет, сказала Кириллу, что змеиный яд в раны не втирают, и нечего зря тратить ценное средство, небось, у меня слюны не канистра.

Нет, Кирилл не последний пациент. Ночью Макс Грек решил посмотреть на показания наружного термометра и поднёс к нему факел. Осколки стеклянной колбы попали ему в глаз. Перепуганного Макса притащили в медпункт. Я знала, как чистили глаз в старину, и предложила Максу выбрать – кто будет вылизывать ему глаз: я или Таня. Грек дрожал от беспокойства за свой глаз, выл и всхлипывал. Немного поразмыслив, он попросил Гонисевскую оказать ему такую врачебную услугу. Он выразил опасение, как бы потом не пришлось ему вылизывать другое место коменданту, если он попросит об этом меня.

Парни дежурного десятка обитают в котельной, вокруг агрегатов. Иначе пришлось бы оборудовать ещё одну спальню на втором этаже. Дежурные уходят в котельную, как мой деда уходил в гаражи, в свой мужской мир. Дежурство по лагерю длится неделю, дежурные обеспечивают подачу воды, охрану лагеря, лов дичи силками вдоль ограды, кормят собак, растапливают печи, заготавливают дрова и ветки для коз. Были долгие десять дней, когда даже дежурные не выходили из помещений больше, чем на полчаса: трещал лютый мороз, и коз на всякий случай убрали в котельную, хоть парни возмущались, считая, что девушки развели коз, и девушки должны забрать их к себе. Но наши медики сказали своё веское слово, и три мемеки теснились в тамбуре котельной, а на ночь их отправляли внутрь помещения, в загородку. Непонятно, как выживают лесные косули.

Теперь заметно потеплело: термометр ночью показывает минус восемнадцать, жизнь продолжается.

Глава XVII

КОНТАКТ

Старик очнулся оттого, что ему протирали лицо. Очнулся и почувствовал, что лежит в жилище людей, на постели, в свежей одежде из натуральной ткани, и укрыт мягкой толстой накидкой.

Он порылся в своих воспоминаниях, и подумал, что наверняка защитная система скафандра усыпила его. Видимо, сердце не на шутку расшалилось, и скафандр принял меры, спасая упакованное в него человеческое тело.

Старик осторожно открыл глаза.

Над ним стояли совсем молоденькая девушка и такой же паренёк. Это они ворочали его и протёрли лицо.

– Дети? – сказал старик. – Где взрослые? Кто руководит колонией?

– Кто вы? – мягко спросила девушка. – Как вас зовут?

Старик не понял слов, но понял, что они интересуются его персоной. На этих юных лицах легко читались простые мысли.

Старик подумал, что не знает, к кому попал, и стоит ли сообщать сведения о себе? Но оставил сомнения: «Старый обломок, кому ты нужен? Ты одной ногой в могиле. Эти дети стоят у твоей постели с ложкой и стаканом воды. И ты будешь притворяться перед ними?»

Он заговорил и удивился слабому шелесту своего голоса:

– Я – Фа ЗемИн, инженер-хрононавигатор. Адрес дислокации – база «Одиссей», Земля-3. Помогите мне подняться, – попросил старик.

Они поняли его желание и приподняли.

Гость уселся на постели и ощупал своё тело. Под длинной просторной рубахой на нём ничего не было. Он вопросительно уставился в лицо девушки и выразительно обхлопал себя в поисках жизнесети.

Девушка переглянулась с парнем.

Тот пояснил:

– Мы с трудом сняли ваши путы. Нож не резал их, пришлось перекусывать пассатижами. Охотники увидели вашу сетку и, не зная, что она ваша, использовали её для лова рыбы.

«Мы-та-мсня-ты...» – звучала непривычная слуху старика речь. Возможно, славянский говор, но он не владел этим старым языком. Он оглянулся в поисках скафандра. К счастью, его лётный костюм оставили рядом с кроватью. Фа Земин потянулся к нему, с неудовольствием отметив, что руки его худые и дрожат, а морщинистая кожа на них обвисла.

Молодые люди подали ему костюм. Старик пошарил в нагрудном кармане, активировал лингвопереводчик, и костюм стал переводить всё, что говорили люди в полутёмной комнате: сначала на языке гостя, затем на языке хозяев этого жилища.

Парочка молча выслушала, что вещало переводное устройство, останавливаясь и перебирая варианты: «Мы делать большой работа – тянуть ваш невод» вместо Пашкиного: «Мы с трудом сняли ваши путы». Но с каждым новым предложением электронная программа работала всё увереннее.

Девушка хлопала длинными тёмными ресницами и переглядывалась с парнем.

Фа Земин пробурчал:

– Куда меня занесло? По виду вы из Предрассветной эпохи, а жизнесеть с человека содрали, как невежественные дикари. Кто у вас старший по званию? Я буду жаловаться!

Парень похромал к выходу и позвал кого-то.

Через минуту в комнату из тёмного коридора вошла ещё одна девушка. В руке она несла примитивный фонарь с набором лучин, из которых одна горела, другие ждали своей очереди, располагаясь так, что переставлять их было удобно. Свет деревянной щепки, прикрытой стеклом, мягко освещал нежный овал щёк девушки и классически правильные черты лица, давно утерянные в мире, откуда был родом старик Фа Земин.

Строгая девушка обратилась к старику официальным тоном:

– Здравствуйте! Я старшая группы Алина Зборовская. Мы использовали вашу сеть по недоразумению. Я готова принять вашу жалобу и в будущем мы возместим вам потерю сети, в которую вы были обёрнуты. Но только если вы возместите нам стоимость усилий по вашему спасению из болота в пятнадцатиградусный мороз.

Фа Земин засмотрелся на девушку. Затем с удивлением выслушал электронный перевод. Хихикнул стариковским кашляющим смехом:

– Великий Хронос, вы стянули мою вторую кожу и я ещё вам должен?

Все в комнате удивились.

Девушка-руководительница обдумала свой ответ. Потом сказала:

– Вы упомянули Хроноса не случайно. Это бог времени. Вы из другого времени, так? Вы должны объяснить, как нас занесло сюда. Потом обсудим, кто кому должен. Вы можете кушать нашу еду?

– Какую еду вы собираетесь предложить?

– Сегодня у нас мясной бульон.

Фа Земин дождался перевода. «Сегодня у нас жидкий суп из вываренного белка животного происхождения».

Он сказал:

–Если больше ничего нет, то сгодится мясной отвар как еда и чистая вода для питья.

– Вечером будет готов отвар диких плодов, компот. Он густой и чуть сладкий.

– Спасибо, спасибо! – пробурчал старикашка, неожиданно растрогавшись и мелко кланяясь верхней половиной туловища.

Одна девушка сказала другой:

– Хорошо, что мы не отдали Славе его костюм для изучения!

Старшая спросила старика:

– Ваше устройство для перевода вмонтировано в костюм?

Старик кивнул.

– Доктор Таня уверена, что костюм нуждается в чистке. Он плохо пахнет.

Лингвопереводчик выдал: «Лекарь Таня влиятельное утверждение – костюм желает быть чистым. Он плохой аромат иметь»

– Да, его давно следовало бы почистить. Как вы это сделаете?

– Мы постираем его в горячей и холодной воде.

–Чистить водой? – задумался старик. – Вот уж не знаю... Лучше ультразвуковая чистка с обеззараживанием в ионизированном потоке. Сгодится и кварцевая лампа. Если у вас есть инженер, я разрешу ему извлечь лингварь из костюма и стану носить его за ухом.

Хромой паренёк хмыкнул, сгрёб костюм старика и унёс, держа в руках на отлёте.

– Устройство мы вам вернём, – пообещала девушка-руководитель.

Фа Земин её не понял, потому что лёгкий скафандр вынесли из комнаты. Но он не обеспокоился. Его спасли, и это само по себе чудо. Летя над землёй, старик не видел свидетельств того, что на этой территории живут люди и не ожидал встретить их в заснеженном краю.

Он оглянулся в поисках заплечного мешка. Ему выдали мешок.

Старик достал из мешка сосуд, напоминающий флягу, отвинтил крышку. Вытряхнул себе на ладонь крупную гранулу в форме боба, дал разглядеть её, а потом спрятал обратно под крышку и мимикой показал, что нельзя трогать и особенно проглатывать гранулу. «Это опасно!» – объяснял он словами и жестами, показывая, как что–то кусает его до смерти.

Юные хозяева переглянулись, и кто–то из них произнёс: «Бактериологическое оружие?»

Старик понял и замотал головой «Bactériologique – non!»

И произнёс полузабытое: «Аttention!» и «Il importe!»

Ребята узнали специфический прононс:

– Это звучит как французский! Кто из наших учил французский?

– Ева.

– Я не впущу сюда Еву! – сказала Алина. – Вдруг гость принёс вирусы? Пусть Игорь или Женя снимут электронную начинку с его скафандра и передадут Пашке. Успеем объясниться с гостем. Пока ясно, что флягу открывать нельзя и трогать содержимое тоже. Но в закрытом виде всё это опасности не представляет.

Вызванные в санчасть Влад Карнадут, Дима Сивицкий и Вован Краснокутский и без перевода поняли, что перед ними представитель той культуры, по милости которой они здесь оказались.

Фа Земин, глядя на срезанный карман с лингвопереводчиком, вмонтированным между слоями ткани, потерял слабую надежду на то, что это место – научная база одного из ковчегов. Перед ним были аборигены. Ещё не одичавшие и очень молодые, почти дети. Предстояло выяснить, не их ли ковчег завис где-то поблизости? И как давно они здесь, на Земле-10?

***

– ... и ваши парни обнаружили ячейку энергосети, двинулись строго перпендикулярно основному направлению и остались живы?

– Да, так и было.

Фа Земин покачал головой:

– Находиться на линиях сети можно, эти линии быстро исчезают или смещаются. Но запрещено оставаться в узлах. И тем более, менять направления в узлах сети. В половине случаев смерть. Словно нырнуть в одну мощную струю, и вынырнуть в противоположном могучем течении. Разорвать может, может смять, всё что угодно может случиться там, где пересекаются временные потоки. Этому посвящена треть инструкции!

– А кто нас знакомил с инструкцией?

«Да, подумал старик. – Детей далеко занесло. Как они умудрились выжить?»

– Из какой эпохи вы? Что было в вашем мире?

Ему ответили наперебой:

– Электричество, электроника, полёты на орбиту, радиотелескопы...

– Гх. Эпоха Рассвета. Она растянулась почти на триста лет. Так я долго буду выяснять, из какого вы времени. Я спрошу иначе. Скажите мне, какие природные и техногенные напряжения ближе к году вашего рождения?

– Напряжения? – все подняли брови.

Старик забубнил, перечисляя:

–Извержение Кракатау, Великая война с фашизмом, Хиросима–Нагасаки, Бикини, Новая земля, Ташкентская и Чилийская тектоническая подвижка, Байконур и мыс Канаверал, Чернобыль...

Все дружно остановили старика:

–Чернобыль ближе всего к нашему времени!

– Мой отец появился на свет в день чернобыльского взрыва! Когда я родилась, папе было двадцать пять. Чернобыль в ста километрах от нашего города!

– Что значит толково поставить вопрос! Да–да, я представляю вашу эпоху. В общих чертах, конечно, но представляю. Первая компьютерная эра. Эйнштейн уже открыл теорию относительности. И, если я не ошибаюсь, началось массовое пользование компьютерами.

Все подтвердили:

– Конечно! Глобальная компьютерная сеть, спутниковая связь и всё прочее...

И одинокий голос:

– А вы в каком веке родились?

Фа Земин растерянно поморгал, глядя на спрашивавшего.

– Ээээ... Сложно сказать! – отозвался он.

В лазарете, тесном от набившихся в него людей, зависла тишина. Краснокутский наклонился к коменданту Карнадуту, показал знаком: «Темнит гость!» Отнял пальцы, растопыренные рогаткой, ото рта. Карнадут подумал, что Вован прав, как никогда. Но лучше, чтобы гость не знал об их сомнениях.

– Мир после нас погиб?! – спросила Таня упавшим голосом.

– Нон, нон! – встрепенулся старик. – Нон! Мир не погиб до сих пор, но мне сложно ответить на ваш вопрос. Видите ли, я покинул Землю очень молодым инженером–хронологом, а сейчас я совсем старый.

– Откиньте шестьдесят лет, и всё! – предложил Вован.

– Если бы всё было так просто, прекрасный юноша! – вздохнул Фа Земин, и все обернулись взглянуть на «прекрасного юношу» Вована, как будто видели его в первый раз.

– На копиях нашей планеты время течёт по–разному. И по–другому оно длится в закрытых хронокапсулах. Сразу и не объяснишь.

– Тогда скажите, что было после нас?

– Что было на Земле-1? Десять миллиардов населения, и планета начала задыхаться, ресурсы исчерпались. Затем голод, эпидемии и возврат к семи миллиардам населения, и это количество планируется снизить ещё хотя бы на два миллиарда.

– И вы научились проникать в прошлое?

– Да, мы делаем это.

– Зачем?

Старик удивился:

– Чтобы заселить кластеры – пустынные копии Земли–1 и спасти человечество от деградации и вымирания.

– А когда вы их заселите?

– О, это долгий процесс! Немного желающих переселяться в кластеры! Это рискованное предприятие, и все это знают. Мы ведём научные исследования, но сведений пока недостаточно, чтобы исключить все риски...

– Вы возвращаетесь в своё время?

–Нон! Это вызывает вихревые возмущения, природа которых нам непонятна. Информацию передаём, но она доходит частично.

Кто–то из слушателей сказал:

– Тоже мне, путешествие в прошлое. Для остальных это выглядит как ваша смерть!

Ребята кивнули, соглашаясь.

Старик возразил:

– Вы тёмное поколение, ещё не готовое принять теорию многомерности пространства–времени. Вы придумали смерть. Наши погружения в прошлое – это дерзновение!

– Признайтесь, – прервал его Влад Карнадут, – вы добровольно отправляетесь в прошлое, или вам помогают...

–...умереть?! – несколько голосов закончили мысль за коменданта.

Маленький старичок обиженно пошамкал губами.

Макс Грек разочарованно зачастил:

– Говорил же я сразу, как только мы здесь оказались: небось, второго сентября мы вместе сели в какой-нибудь автобус. И вместе разбились – все, кроме водилы. А вы мне возражали, типа, не было автобуса, не помним мы автобуса, и вообще, мы живее всех живых. Слушайте теперь этого... хроника...

– Хронолога. Он инженер-хрононавигатор.

Макс отодвинулся в толпу и раздосадованно захрюкал, ворочая на языке новое слово.

– Пусть расскажет, как с Земли-1 сюда попадают!

– Да, пусть расскажет!

Фа Земин слушал их, почти прикрыв глаза морщинистыми веками, положив ладони на бёдра, и кивал головой в задумчивости. Но на самом деле, он был само внимание. Он отозвался:

– Дети Рассвета, вы забыли, что до вашего рождения дальние путешествия для многих были дорогой без возврата. И так было тысячи лет. Люди уходили, уплывали, и не имели возможности послать о себе весточку. Умирали или обретали новый дом – без разницы, – они навсегда отрывались от земли предков и от своих родных. Да, мы не возвращаемся обратно, но взамен мы получаем новые земли. И свободу выбора. Мы свободно перемещаемся в слоях пространства-времени.

– И сколько этих слоёв?

– Пока нам доступны четырнадцать кластеров Земли, каждый со своими слоями времени.

– А может быть больше?

– Может, может, – закивал старик. – Их может быть бесконечное количество. Но у нас мало ковчегов и мало людей, чтобы узнать это наверняка. Эту задачу человечество будет решать очень долго.

Любознательные остались возле старика, требуя подробных объяснений: что он имел ввиду под словами «пространство-время»?

Они отложили выяснение обстоятельств своего попадания в дикий край, который старик назвал Земля-10. Потому что Фа Земин признался, что не готов объяснить им это. Ему нужны данные. А данные собирает квантовый мозг хронокапсулы – ковчега. Только с помощью компьютера можно делать выводы, почему провалилась во времени квадратная территория школы и лагеря.

О возвращении обратно – к родителям, магазинам и холодильникам – никто в племени не помышлял. Уставшие от необходимости сражаться за каждый прожитый день, они, тем не менее, понимали, что обратной дороги нет, как нет возврата в детство. Они чувствовали, что стали другими, и прошлая жизнь им уже не подходит. Когда стало известно, что Елисей слышал звонок от матери, и мама ничего не знает о потере сына, все потратили несколько вечеров, бурно обсуждая этот факт, и пришли к выводу, что они – дубли тех, кто остался и живёт «там» (так они называли своё прошлое). Им уже не прижиться на прежнем месте.

Старый Фа Земин одобрительно кивнул, выслушав их рассказ:

– Чуете время – поток уносящий, бесстрашно в потоке скользите!

–Заговорил стихами как мастер Йодо! – шепнул кто–то. Но лингвопереводчик отреагировал и перевёл. Старик улыбнулся и приосанился:

– Да, я был мастер слагать стихи! Как вы говорите, йодо? Не знаю такую форму. Я больше силён в французском сонете: «Ты, Хроноса стрела, веди меня вперёд от дома к дому...»

Ребята, развалившиеся на кроватях в лазарете, зевнули.

– Дед Фа Земин, нам бы заиметь с тебя информацию, которая поможет выжить. Стихи мы читаем исключительно по воскресеньям, и только если на сытый желудок.

– Не спешите. Двигайтесь в потоке времени. Ваш дедушка Фа Земин думает, как объяснить всё, что знает сам. Разговаривать с молодыми тёмными мне не приходилось.

– Ладно. Мы можем подождать. Недолго. Тогда скажи, какую опасную штуковину ты носишь с собой в мешке?

– Опасную? Нет–нет! Это очень нужная субстанция! Но её нельзя кушать, иначе она скушает вас без остатка.

– Как мило! – фыркнула Алина. – Что же это?

– Это моя еда.

Игорь Шабетник сказал:

– Офигеть! Дедушка ест то, что готово сожрать нас с потрохами!

Елисей встрял:

– А я не удивлён. У нас полно таких примеров в пищевой цепочке, человек ест тех, кто при случае съест его. Кабан, например.

Старик махнул сухонькой рукой:

– То, что я прихватил с собой, называется пищевой биоконцентрат – бийон. Ему нужна биосреда, которую он использует для собственного роста. Он переработает всё, что окажется на расстоянии двадцати метров от почки роста: человека, зверя, насекомое, растение.

Старик пальцем описал окружность.

– Но бийон имеет предел распространения и срок жизни всего лишь сто дней. Поэтому главное – это использовать его по инструкции!

Фа Земин важно поднял указательный палец, а Таня Гонисевская отметила, что надо немедленно подстричь дедушке ногти.

– Если всё делать по инструкции, тогда бийон не опасен. Следить надо, чтобы в него не попали дети или домашние животные – он переварит их и станет непригодным для употребления.

– Супер вывод! – настороженно процедил Карнадут. – Типа, сожранный ребёнок и безнадёжно испорченное угощение – это вещи одного порядка.

Алина успокоила:

– Владислав Олегович, он общается через лингвоустройство. Это не первая нелепица, которую мы слышим от электронного переводчика. Ничего, прорвёмся, научимся понимать друг друга.

Фа Земин наслаждался обществом заинтересованных собеседников. Он не спеша рассказывал, шелестя голосом:

– Бийон сначала напоминает грибницу и растёт и под землёй и на поверхности. Если его не собирать, он проработает впустую, умрёт и оставит после себя безжизненное углубление в истощённой земле.

– Опасный ништячок!

– На безлюдных территориях Земель бийон разрешён как основной источник питания. На месте бийона останется лунка с выработанной породой без следа органики, потом она станет или мелким озером, или зарастёт травой и шрамы земли лет за десять затянутся без следа. А в колониях это произойдёт и того быстрее: место после бийона удобрят, и оно восстановится. Охота, которая кормит вашу колонию, вредит больше.

– И как вы употребляете бийон? – поинтересовалась практичная Алина.

– О, это особый продукт! И он разный в зависимости от времени сбора! Бийону нужны внимание и любовь, и он будет радовать вас каждый день. Прежде всего, нужен человек, который будет следить за фазами развития бийона и очень точно определять сроки, когда и как его использовать. На десятый день развития бийона его ещё мало, по вкусу он сладкий и есть его надо сразу. На двенадцатый день он ещё сладкий, но твердеет. На четырнадцатый день он становится ещё суше и теряет сахаристость в течение тридцати дней. Собранный в этот период, он годится для хранения. Из него делают муку. Затем бийон размягчается и становится вязкой массой, как тесто. И в это время приходится хорошенько следить за ним, чтобы не завязли насекомые и мелкие животные. Зато вы испечёте из теста бийона всё, что угодно. Печёности из бийона неплохо хранятся, и вот у вас уже вдоволь сухарей.

А потом... очень трудно подловить эти двенадцать часов, когда бийон становится брагой. После этого старый отработанный бийон снова превращается в твердеющее желе, выделяя растительное масло. Масло собирают. А под конец цикла бийон по вкусу напоминает большой маслянистый овощ, и его опять можно сушить для хранения.

Пашка воскликнул:

– Мне уже нравится бийон! А в цветочных горшках он развивается?

– Добрый юноша, я огорчу вас. Бийон синтезировали со строго заданными свойствами. Ему нужно солнце и открытая среда. Вкус бийона зависит от состава почвы и температуры, которая была, пока он рос. Я не упомню, чтобы пиво из бийона разных лет было одинаковым. Так же и сухари, и хлеб: всегда чуть-чуть иные.

– Вы поделитесь своим продуктом? – поставила вопрос ребром Алина.

– Старый Фа Земин поделится, конечно, – кивнул старик.– Мне одному не справиться с таким количеством еды, да и следить за развитием концентрата, и собирать бийон – это труда требует! Он разный от краёв к середине, потому что расширяется, пока растёт. И стареет, начиная с середины. Разобраться с бийоном – это наука! В колониях его используют почти со стопроцентной пользой, но вы в первый раз испортите половину продукта, уж я знаю новичков!

Алина подумала: «Я лично буду возиться с твоим бийоном, если он хоть наполовину такой универсальный. Это может стать нашим спасением, пока научимся сеять и выращивать хоть какой урожай из своих семян».

Дима Сивицкий поинтересовался:

– Когда можно высаживать ваш бийон?

– Не спеши, решительный юноша! Когда земля освободится от снега, тогда присмотрите место и посадите.

– Эх! – выдохнули слушатели, зачарованные рассказом Фа Земина. – Придётся терпеть без сухариков до лета!

Старик спросил:

– У вас туго с едой?

– Да уж, негусто. – вздохнула Таня. – Животные мигрировали или залегли, и добыть их в снегах не получается. Мороз был минус пятьдесят, теперь потеплело, минус восемнадцать. Ребята долбят лунки на реке, рыба ловится неплохо, но нас много...

Фа Земин пошамкал губами. Тане показалось, он был смущён, что стал ещё одним иждивенцем. Она приободрила старика:

–Дедушка, мы дотянем до весны. С рыбой на столе ещё никто не умирал от голода. У нас есть мороженая ягода, сухие груши, шиповник и ветки малины.

Старик кивнул.

– Верните мой костюм! – попросил он. – Я вспомнил, что там должен быть концентрат углеводов, и поливитамины, кажется, я их не съел.

– Ох! – выдохнули девушки, подозревая, что костюм уже замочили в воде.

– Где всё это лежало?

– Где–где – в задних карманах, – пробурчал старик.

Димка Сивицкий сорвался с места.

– Они лежат в двойных герметичных упаковках, и немного накачаны воздухом – потому как если пилот падает на крестец, воздушная прослойка упаковок очень даже кстати. Вы встревожились? Вы всё–таки чистите мой костюм водой?

– У нас сломалась ультрафиолетовая лампа! – съязвил Карнадут. Он с недоверием принял появление упрямого деда.

Жека подхватил:

– И ультразвуковая чистка следом. Обе сломались пять месяцев назад: накрылись одновременно со всеми благами цивилизации.

Фа Земин приложил ладонь ко лбу и промолчал, только по–стариковски тряс головой.

Вернулся Димка Сивицкий с фольгированными пакетиками в победно поднятой руке и с улыбкой во весь рот. Он рассказывал и хохотал:

– Что там было! Ева, Вероника и мелкие (он имел в виду Ксюшу и Матвея) стояли вокруг ванны и смотрели, как форма деда всплывает из воды задними карманами кверху. У них челюсти отвисли, когда форма стала шевелить ягодицами: то одна вспухнет, то другая, и туда–сюда! А потом пффф... запах, и форма пошла под воду. Вовремя я успел, по–моему, ништяки деда не успели размокнуть!

Глава XVIII

СРЕДИЗИМЬЕ

По настоянию Елисея Прокопенко, про которого Рома Виницкий сказал: «У Бога не было велика, и он приехал на Елике», – выдержали девять дней траура без лихих куплетов Сашки Реута. На сороковой день Елик провел поминальный обряд по погибшим ровесникам, подглядывая, чтобы всё было правильно, в «Энциклопедию народной культуры». Книжку умыкнул и спрятал, несмотря на протесты Евы Дашкевич.

Потом в колонии начали готовиться к празднику.

У девушек был свой секрет: Алина закрыла в сейфе восемь упаковок овсяных хлопьев по семьсот граммов каждая, и приказала забыть об этом неприкосновенном запасе до солнцеворота. Алина считала, что солнцеворот самое значительное в их положении событие, это надежда на лучшее, тёплое и сытное время. Но солнцеворот пропустили из–за траура. Морозы не давали и носа высунуть, и с едой было совсем скудно, и даже не рискнули идти в деревню за припасами грибов и клюквы. По такому снегу на дорогу в один конец ушло бы два дня, плюс в округе слышали вой волков.

Но праздник был необходим. И он наступил. Решили назвать его Праздником Середины Зимы.

Заготовили факелы, берёзовые щепки и высушенную берёзовую кору в расчёте на долгое гуляние, чтобы огня хватило часов на пять. Из центрального зала столовой вынесли лишние столы и стулья, вдоль стены установили восемь больших железных крышек от мусорных контейнеров, приподняв их над полом на тротуарных плитках. В эти крышки, ставшие поддонами, сложили дрова для костров. Обеспечили вытяжки над кострами: соорудили из металлосайдинга короба, выходившие в кухню, а в кухне имелись вентиляционные ходы. Камин в центре зала слегка переделали, чтобы девушки прямо на месте приготовили своё угощение, которое полуголодные жители колонии ждали, как дети ждут чуда.

Сашка Реут был готов веселить. Парни готовились показать «чумовое шоу», но что это – держали в секрете.

Спросили деда Фа Земина: будет ли он участвовать? Дед через лингварь спрашивал, что от него требуется?

Наконец, настал праздничный вечер.

Солнце село в молочную дымку у горизонта и скрылось за дремучим и седым от инея лесом. Дежурные пролязгали сигнал «Приготовиться!» и всем был дан час свободного времени на праздничные сборы.

Деду Фа Земину впервые предстояло выйти наружу после недель, проведённых в лазарете. Лётная униформа деда после стирки заледенела на морозе и с рукавов, штанин, крыльев и хвоста его комбинезона свисали толстые сосульки, вросшие в снег. Никто не знал, выдержит ли костюм, если его переломят, снимая? Решили, что деду всё равно летать не на чем, и костюму лучше висеть до наступления оттепели. И теперь девушки спорили, во что одеть старика, потому что о госте, вернее, о его верхней одежде, никто не подумал. В конце концов, отпороли уши от костюма зайца на поролоне, и получился вполне тёплый комбинезон подходящего для дедушки размера. Некоторые опасались, что старик оскорбится и начнутся международные и даже межгалактические осложнения, но Таня сказала, что её волнуют только возможные осложнения в бронхах. В сопровождении Лёшки она понесла деду жизнерадостно–жёлтый меховой костюм и протянула на вытянутых руках с поклоном.

Фа Земин стоял у кровати, по-стариковски держась за спинку, словно боялся оторваться от опоры. На самом деле, он шустро ходил по корпусу и уже успел надоесть всем, появляясь везде, и всегда неожиданно.

Фа Земин восхитился обнове, принял комбинезон и мелко–мелко раскланялся, сгибаясь в груди.

– Императорский жёлтый! – он прицокнул языком. – Спасибо за приглашение! Когда выходить?

– Да через десять минут и пойдём, – ответила довольная Таня.

– А это далеко?

– Нет, шагов двести. Я тоже наряжусь, а вас поведёт Лёшка, – пообещала она.

– Счастливчик Лёша! – радостно воскликнул Фа Земин, имея в виду Лёшкины с Таней отношения.

Девушки пришли, когда в зале потеплело от костров. Ребята встретили их аплодисментами и одобрительным гулом: девушки принарядились, надев яркие шапочки с подвесками и поверх тёплой одежды пелерины, тоже яркие, цветные, расшитые тесьмой в несколько рядов и с помпонами, сделанными из меховых игрушек. В их поделках, несмотря на случайные и разнородные материалы, чувствовался вкус. Девушки подкрасили губы, брови и ресницы, отчего белобрысые бесцветные Ангелина и Лилия стали сногсшибательными красавицами.

Ужин разлили по мискам и раздали. Это был ежедневный бульон, в котором варилась самодельная колбаса, но куски размером больше обычных раза в два – пировать, так пировать! Алина сказала, что вскуснятину подадут позже, чтобы опять не заснули от переедания. Но зато сегодня будет выдан последний хлеб. Каждый получил половинку ломтя чёрного хлеба, сухого и твёрдого, как дерево, и пустил сухарь плавать в горячем бульоне.

Праздник уже удался!

А на камине, приспособленном под плиту, разогревался грушевый компот с сахарином от деда Фа Земина, «балдёжный компот», «улётное пойло», как говорили о нём ребята, стосковавшиеся по сладкому. Груши из подслащенного компота стали такой ценностью, что их раздавали под счёт. Вскоре стали использовать дикие груши, сваренные с сахарином, как монету при обмене внутри племени. И вот тогда неожиданно разбогател Матвей. Он наврал девчонкам, что груши – это его страсть, и они дарили ему по грушке. Плюс Ксюша отдавала ему половину своих груш, она их терпеть не могла, ела только потому, что приказывала Таня. Матвей пристрастился к меновой торговле и получил кличку «мелкий жучара». Алина на всё смотрела в перспективе и думала, как скоро они, цивилизованные люди, одичают окончательно и станут ходить в ожерельях из груш в семь рядов.

Ребята встряхнулись от сытого оцепенения, и началось представление.

К публике вышел Саша. К нему подкатили пианино. Верхом на пианино ехал девятиклассник Юрик, и Алина увидела, для чего её просили нарисовать на картоне лошадиную голову. Пианино стало лошадью Юрика.

Комендант Карнадут встал и торжественно произнёс, трогая жидкую бородку:

– Всем петь! Это приказ!

С подачи Сашки нестройно, но громко, спели под гитару «Выйду в поле с конём», потому что текст местами был невообразимо переделан. Юрик лицедействовал вокруг своего «коня», открывал клавиатуру инструменту и глядел «коню» «в зубы». Потом над пианино подняли растянутый на жердях парус из белой простыни с нарисованным черепом и костями. Иванка возмутилась: «Не дам больше простыней! Кто рисовал, тот пусть на этом и спит!»

Саша завёл песню:

«Вился сумрак голубой в парусах фрегата

Провожала на разбой бабушка пирата.

Пистолеты положила, и для золота мешок.

И ещё, конечно, мыло, и зубной порошок»

Карнадут играл Бабушку, Адамчик изображал Пирата. «Бабушка» держала в зубах трубку и лихо крутилась вокруг шеста с парусом.

Объявили выход почётного гостя Фа Земина, и на импровизированную сцену Матвей и Ксюша вывели деда в жёлтом костюме зайца.

Всем стало весело от одного вида морщинистого раскосого зайца с оторванными ушами. Деда приветствовали бурными овациями, стоя. И дед не подвёл: он включил то, что было похоже на гибкую разделочную кухонную доску из пластика. Таня и все, обследовавшие дедовский рюкзак, видели этот чёрный плоский прямоугольник, но что это такое, они и представить не могли.

Прямоугольник в руках Фа Земина засветился, как экран планшета. На нём замелькали изображения разных мест. Все повскакали из–за стола и столпились вокруг деда, и остро почувствовали, что стосковались по экранным изображениям, по информации, идущей быстрым потоком, по яркой картинке... Фа Земин позволил вдоволь рассмотреть пейзажи и чужие схемы, а потом сложил пластину по невидимым сгибам, и получилась треугольная призма без верха и низа. Он повернул треугольник вертикально, и над геометрической фигурой возникло голографическое изображение: объёмное и очень качественное. Теперь панорама поверхности планеты неслась на зрителей с огромной скоростью, некоторые не выдержали и отшатнулись. Они смотрели на Землю, а это была, несомненно, Земля, и узнали приближавшуюся реку, речную долину, занесённую снегом, всё ближе, ближе... в камеру ударил снег, изображение погасло.

Фа Земин разложил лист, опять сложил, образовав совсем небольшой параллелепипед с четырьмя гранями, и следующая голограмма зависла в воздухе и обрела ещё и звук. Речь звучала как искажённый французский, но и эта запись, показавшая внутренности белоснежного когда–то, а теперь поточенного ржавчиной и плесенью помещения с лесом фасеточных колонн, быстро прервалась.

– Ещё! Ещё! – требовали зрители.

Фа Земин раскланялся и объяснил, что костюм пилота израсходовал весь ресурс, спасая ему жизнь, и видеосистема отдала всю свою энергию, сохранив только самые последние записи. Здесь подзарядить камеру невозможно.

Сашка занял место на сцене с гитарой наготове, с барабанами и тарелками-ударниками под рукой. Взрослые парни вышли. Сашка принялся музыкально шуметь, импровизируя на ходу, и в зал ворвались на скейтах бывшие футболисты. Они спрыгивали со скейтов, кувыркались через спины друг друга, делали колесо и стойку на руках, в общем: «Угар и чад и полный движняк!» – с завистью прогудел Краснокутский и украдкой потрогал незажившее предплечье. Ребята из десятка Краснокутского втроём лихо проехались на велосипеде и распылили свежий снег на зрителей. Костры зашипели: снег попал в огонь. По гулкому залу пошёл гулять визг и крики; хорошо было только Фа Земину, упакованному с головой в жёлтый костюм. Старым сморщенным китайским божком он восседал во главе стола, напротив коменданта Карнадута, и вид у него был комичный.

Когда все успокоились, Алина с Евой бросили в кипяток драгоценную овсянку, а Саша объявил, что следующая песня посвящается уважаемому гостю – Фа Земину, пришельцу из другого времени.

И снова запели весёлую абракадабру на знакомый мотив:

Пусть бегут, неуклюжи,

Волки с лужи на лужу,

Им неясно, что с неба упал

Не балык, не колбасы,

Не филей распотрясный,

А пилот в передрягу попал.

Снег кружится, снег кружится,

Аномально за рекой.

Нам не спится, не лежится –

Это ху такой?

(на самом деле, в этом месте пелось нечто не совсем приличное)

Прилетит к нам волшебник, он в прикиде пилота,

И бесплатно подарит бийон.

С днём рожденья поздравит,

И наверно, оставит

Нам крутых ништяков миллион!

Пели с энтузиазмом, Фа Земин даже прослезился, хоть лингвопереводчик затруднялся с переводом, выхватывая из хора голосов отдельные слова. Впрочем, деду всё было понятно.

***

В один из дней старик узнал, что Лёшка поднимался в зависший над школой куб. Он некоторое время сидел молча, переваривая эту новость. Потом кивнул:

– Уи! Завис ковчег на месте. Знать, дозаправлен он.

Карнадут внимательно наблюдал за стариком. Фа Земин, по-видимому, это чувствовал. Он называл коменданта генералом, но, когда Карнадут ходил по корпусу, дед Фа старался улечься в постель и сделать вид, что крайне утомлён.

В этот раз Влад, подслушавший слова старика, вошёл в лазарет и учинил Фа Земину пристрастный допрос. Света Конторович попалась ему на глаза, и он отправил её быстро сгонять за Краснокутским.

Карнадут уселся перед старым хронологом, всем своим видом давая понять, что не уйдёт, пока не получит ответы:

– Как заправляется летающий куб? К чему приведёт его появление?

Фа Земин попытался увильнуть от объяснений, но в комнату вдвинулся Вован. Он тоже с подозрением посмотрел на старика, играючи крутанул тумбочку в середину лазарета и оседлал её, разведя могучие стёгна и заняв собой полкомнаты.

Атмосфера стала накаляться.

Ребята, не дураки, быстро научились делать свою речь неразборчивой для лингвопереводчика: для этого надо было всего лишь поднести металлическую пластинку или фольгу ко рту. Искать фольгу не было необходимости, стены бывшей кружковой комнаты были увешаны поделками из крученой фольги. Там висели шары и паутины на каркасе, на них сидели бабочки и пауки, тоже из фольги, и эти пустяковины отлично сбивали с толку лингвопереводчик деда. Одну такую паутину прихватил с собой Краснокутский, поспешивший на зов коменданта.

–Колется? – поинтересовался он у Карнадута, имея в виду деда.

Тот, сохраняя невозмутимость, ответил:

– Нет.

Вован поднёс поделку из крученой фольги ко рту. В другое время и в другом месте это было бы комично, но колонисты давно привыкли к нелепостям своего существования. К меховым шапкам Белочки и Медведя, курткам «лунтик» весёленькой расцветки, силкам из детских скакалок, к вёдрам с надписью «Администрация», в которых подносили с реки мелкую рыбу...

Паутина в руках Большого Вована заглушила его слова:

– Говорил я сразу, это старый засланец. Фиг его знает, что он приволок и нас снимает и передаёт на их базу. Может, там реалити–шоу из нас делают, лять. «Остаться в живых». Или эксперимент. Тряхнуть деда, что ли?

Влад возразил:

– Тряхнуть – это крайняк. Надо Алину сюда, пусть попробует разрулить.

Алина присоединилась к ним, причём старик переместился к ней поближе, от парней подальше настолько, насколько это позволяла длина кровати. Алина близкий контакт не любила, как и старика, везде совавшего свой нос и прямо-таки фонтанировавшего лестью. Она едва заметно отодвинулась, вздохнула мученически, и через людей позвала Свету Конторович.

Света вбежала недовольная, румяная с мороза:

– Ну, что ещё?

– Раскрути нашего дедушку на откровение, – попросила её Алина.

Светка обняла старика, плюхнулась рядом на кровать и сказала:

–Дедушка, с ними не говори, они скучные бяки, со мной говори, ты же меня любишь? Кто у нас куколка?

– Ты куколка! – разулыбался Фа Земин. – Хорошо, деточка. Что дедушке рассказывать?

– У меня скоро будет малыш, – подсела на любимую волну Светка, – у Евы, строгой такой, с круглыми глазами, тоже будет анфанчик по-вашему. И как нашим маленьким анфанчикам расти, если в небе летает непонятный куб? Лёшку чуть не унёс, что за куб, зачем он летает? Откуда он прилетел? А?

– Куколка моя, – зашамкал дед, тая в объятиях Светки. – Куб – это ваш ковчег, он вас подхватил на Земле-1 и продублировал в этом кластере, на Земле-10. Счастливое совпадение, случай! Земля-10 прекрасное место, как я вижу. Жить здесь можно! Рожайте малюток-анфанчиков, прелесть моя, белль.

– Просто праздник какой-то! – буркнула Светка в сторону. – Счастливый кубик выпал на нашу голову!

– Да-да, счастливый ковчег! – не унимался старик. Мы никогда не узнаем, сколько людей погибло, унесённые ковчегами в первобытный океан, или в джунгли, или в пустыни. А сколько слабых не выжили даже в лучших, чем у вас условиях! Например, миннесотская группа...

– А вот теперь подробнее! – попросил Карнадут.

– Что за группа? Почему погибли?– оживился Краснокутский.

–Ковчег захватил стоянку техники, работавшей на энергии сгоравших углеводородов…

– Чего стоянку? – потянул Краснокутский.

Алина предположила:

–По-видимому, он говорит про автомобили. Ковчег захватил автомобильную стоянку.

– Хорошо, хорошо, автомобили. Уи, – закивал дед. – Правильно. Это была эра автомобилей, монопланы сменят их позже.

– Догадываюсь, что автомобильная стоянка была квадратная, и каждый угол указывал на стороны света,– добавила Алина.

Старик дождался перевода и подхватил:

– Конечно! Природа не способна творить геометрически правильные квадраты и ковчеги создавались, чтобы работать только с этими искусственными объектами, иначе у нас было бы много проблем. Миннесотская стоянка с запасом топлива, с огромным магазином, полным продуктов и полезных вещей, с цистерной питьевой воды и артезианской скважиной, много взрослых сильных мужчин на двухколёсном маневренном транспорте, немного молодых женщин – и все они не думали о будущем. И когда было съедено и выпито всё, они перестреляли друг друга! Там творились жуткие вещи! Патруль Времени прибыл слишком поздно, когда уже некого было спасать.

– А были ещё группы?

– Конечно, были! Из них состоит население метрополий. Отлично наладили жизнь фермеры из Гаскони. Ковчег выхватил их зерносклады в Гавре, на территории порта, в разгар погрузки зерна. У них были лошади, повозки, лодки в ремонте, и даже деревянный аэроплан. Название «аэроплан» старый Фа Земин не забыл, нет. Я когда-то коллекционировал миникубо с аэротехникой всех эпох, и помню название первого деревянного самолёта... Подумать только, он действительно летал!.. Фермеры умели работать на земле и прекрасно обосновались в третьем кластере.

– Они основали метрополию?

– Ну, можно сказать, и так. К тому времени, когда их обнаружил патруль, у них была самая многолюдная колония из всех поселений в кластерах, и они ни в чём не нуждались: городишки, сельское хозяйство, железная руда, серебро, вдоволь еды, качественное образование и неплохая медицина... Базу хронологов «Одиссей» решили основать неподалёку от их поселений, и эта колония за полвека далеко шагнула по пути прогресса.

– Но вернёмся к кубу над школой, – напомнил Карнадут. – Значит, в нём причина того, что мы оказались на этой копии Земли?

Алина делала знаки Свете Конторович: у Светы получалось выжимать сведения из старика, а вот с остальными Фа Земин не спешил откровенничать. Света в ответ капризно подкатила глаза к потолку, но продолжила «работу», затянула перед Фа Земином:

– Дедушкааа, что нам делать с кубом?

– Куб – это ковчег, хронокапсула, в нём можно жить, только надо держать мембрану на входе закрытой, – признался дед.

– И все поместимся?

– Да, людей многовато. Ресурсы куба рассчитаны на команду от двенадцати до двадцати исследователей.

– А чем питаться?

– Когда куб подзаряжён энергией, он синтезирует готовую пищу.

– Вкусную? – спросила Света.

– Её можно есть. На вид как паста или картон. Вкус... привыкнуть можно.

– А что ещё есть в ковчеге?

– Каждый ковчег – точная копия первого хронолифта. Человечество подошло к порогу освоения четвёртого измерения, но человечество не было готово к тому, что хронокапсула, отправленная в прошлое из лаборатории под Парижем, попадёт не в единственно возможное прошлое планеты, а в слои альтернативной реальности. В то, что могло быть, но о чём мы из своего времени знать не можем, потому что даже осуществившееся прошлое знаем лишь по случайным фрагментам.

Ребята с трудом вникали в смысл, передаваемый электронным устройством. Им приходилось уточнять непонятное, и разговор получался тяжёлый, вязкий, окольный. Краснокутский украдкой зевал в кулак. Света порывалась уйти, но Влад Карнадут распорядился остаться, дело важное. Алина поднимала брови и многозначительно моргала Конторович глазами, умоляя двигать беседу. Она чувствовала, что без посредничества Светы капризный дедушка замкнётся в себе.

Фа Земин знал, что делал. Ему не хотелось втолковывать юношам из «века рассвета», знакомым только с тремя измерениями, особенности четвёртого.

Жизненный опыт подсказывал, что разум неподготовленных собеседников может не принять сложную доктрину разветвлённого пространства–времени, в котором был запущен в прошлое один хронолифт, а после оказалось, что копии этого экспериментального аппарата блуждают в кластерах, ищут обратный путь и, наталкиваясь в разных эпохах на объекты строго квадратной формы, какой была стартовая платформа, эти универсальные ковчеги рвали пространство и дублировали его там, где уже успели побывать. После чего долго подзаряжались, вызывая возмущения в атмосфере, и даже провоцировали землетрясения.

Фа Земин знал, если объяснения не поймут, его появление в колонии могут истолковать самым неожиданным образом. И когда начнётся битва за пустующий ковчег, а она начнётся, рано или поздно, и он узнает об этом первым, – тогда эти милые дети могут стать непредсказуемыми.

Вдруг простая мысль возникла в голове старика: собственно, почему он решил строить объяснение с «рассветными» от теории к практике? Зачем им понимать свойства каналов и ветвей многомерности? Для их благополучия важно знать немного, но вещей практических, например, что произойдёт, когда рейнджеры будут готовы захватить висящую над школой хронокапсулу, по праву – их хронокапсулу.

Фа Земин даже оборвал свой дотошный монолог на полуслове, потому что сообразил – а ведь они ему, старому идиоту, об этом и толкуют: они всего лишь хотят знать, что делать!

Света решила, что дедушке стало плохо, и легонько тряхнула старика за плечо.

Тогда Фа Земин уставился в лицо Краснокутского, приготовившись говорить для него. Этот парень точно ничего не понял из сказанного. Что ж, если он поймёт хронолога сейчас, значит, Фа Земин справился.

– Через какое-то время к вам придёт сильная буря, – начал старик. – Магнитная стрелка запляшет. Вода может проявлять странные свойства. Пространство потеряет обычную проницаемость и движение будет возможно лишь в одном направлении. Часы станут показывать разное время. У всех, и у меня тоже, начнутся галлюцинации или нелады со здоровьем. Кто–то может не выдержать и умереть от остановки сердца или других скрытых причин.

Всё это случится потому, что в трёхмерности в одном тоннеле с вашим ковчегом окажется ещё одна хронокапсула, чужая, давно выработавшая весь жизненный ресурс. И её команда уничтожит свой ковчег, чтобы завладеть вашим – иначе никак. Им нужен свежий ковчег, чтобы жить на всём готовом ещё лет десять. Им не нужны вы, но они вас уничтожат, если вы окажетесь не в том месте не в то время. А меня они просто вышвырнули, как мусор. Я сначала подумывал, как бы они не вышли на вас через меня. Но вы очень удачно воспользовались моей жизнесетью, порвав её. Если рейнждеров интересовала моя судьба после падения с высоты в шесть тысяч метров, они наверняка получили сигнал от жизнесети, от каждой её части. И для них я уже давно разорван на куски. Хе!

Старик позволил себе перевести дух.

Карнадут заметил:

– Всё это было. За рекой. И мы живы.

– Всё это было отголоском грядущих событий, следствием того, что произойдёт. Вы попали в «волну из будущего». Только я знаю, что вам делать.

– И что делать?! – прогудел Краснокутский. «Наконец старый чудила заговорил по делу!»

Фа Земин обдумал свой ответ, хоть предпочёл бы не думать и не заглядывать в будущее. Он знал, как заканчивались для пленников кластера встречи с рейнджерами в тот момент, когда «блуждающие во времени» ищут себе новый ковчег. Он прошамкал:

– Есть два варианта: подняться в ковчег и в нём встретить пиратов. И второй – попытаться убраться подальше от аномалии. Тогда ковчег вы потеряете безвозвратно, но есть шанс, рейнджеры не заметят вас и, если это место их не устроит, они удалятся в другой кластер. Но беда в том, что в закрытом ковчеге климат, сезоны, геологические периоды и даже состав атмосферы не имеют значения. Вряд ли пираты захотят перегонять ковчег, у них нет специалистов по хрононавигации. И хронокапсула останется висеть над вашими головами, и рано или поздно люди внутри заметят вас. Определённый интерес для них представляют девушки. Женщинам уготована судьба лейл, а если не покорятся – их ликвидируют. Впрочем, пираты не склонны мучить свои жертвы, обычно они сбрасывают их вниз, чтобы не пачкать руки и не видеть смерть.

Света проснулась от сонной апатии, которую на неё навевали умные разговоры.

– Кто эти лейлы? – поинтересовалась она.

– Не тупи, а?! – скривившись, закрыл тему Вован.

Он задумчиво потягал себя за волосы на темени и спросил Влада Карнадута:

– Тебя не вставило от такой перспективы?

– Подумать надо, – сдержанно ответил непроницаемый Карнадут.

– Спасибо, старик!

Он пожал руку Фа Земину в знак того, что их разговор на сегодня окончен.

Все вышли из лазарета.

Старик остался в одиночестве и в темноте.

Светильню ему не оставляли. За светом надо было спускаться вниз, где поздними вечерами, блаженствуя в тепле прогретых комнат, заваленных снегом выше окон, коротали время. Там заканчивали мелкие хозяйственные дела, разговаривали, читали, собирались на Большой совет.

Фа Земину не спалось. Он выждал, прислушиваясь к голосам, и осторожно, наощупь, начал спуск по ступеням.

Ева вышла из душевой, где стирала с подружками, и под лестницей в углу вдоль отвода печной трубы развешивала мелкую постирушку. Она увидела Фа. Они перекинулись парой фраз на новофранцузском (так говорила Ева) и линхве (так язык называл старик).

Фа Земин, задействовав переговорник, спросил Еву:

- Белль, что будет с вами дальше, когда старый Фа умрёт? - и жестом маленькой сморщенной лапки пригласил Еву к дышащей теплом полевой кухне. Присел на подножку, прислонился к тёплой стали корпуса и опустил веки. Неизвестно, ждал ли он ответа, но ответ беспокоил его, это было видно по строгому, даже скорбному, выражению лица.

Ева размышляла. Потом тоже присела рядом с хронологом, глядя перед собой. И, не дожидаясь перевода лингваря, заговорила с чувством:

Волчья шкура на камне. Узоры и бахрома,

Сетью зимних созвездий горит и мерцает бисер.

Будто идол, застыв у костра, смотрит в ночь шаман,

Бубен в пальцах поёт, пламя, злясь, рассыпает искры.

Внук шамана дрожит. Амулеты в руках звенят,

Открываются тропы и Верхних Миров, и Нижних...

Всё, что есть у нас - только решимость и горсть огня.

Смерть и слабость позорны - и, значит, придётся выжить:

Сыновьями и охрой оставить следы в веках -

Пусть ползут континенты, пусть царства сменяют царства! -

Сохранив нашу веру, танцующий свет в руках

И разбуженный разум, беспомощный и дикарский.

Бог прядёт нити жизни. Под прялкой поток ревёт,

Отмеряя эпохи... Пусть плещется: просто надо

Выжить - чтобы потомки шагнули за нас вперёд,

Победили чуму и, смеясь, оседлали атом.

Кайнозойское время, как хворост, горит в кострах.

Нить ползёт через небо, и щерится волк тотемный.

Вам достанется всё: наши сны, наши страсть и страх,

Мрак пещер, звуки бубна, бизоньи стада на стенах.

Растворяясь в ночи, засыпая под толстым льдом,

Будто зыбкий туман, исчезая в рассвете завтрашнем,

Мы кричим вам из тьмы - тем, кто той же звездой ведом:

- Здравствуй, новое племя! Здравствуй же...*

Она ушла с прямой спиной, не пожелав доброй ночи. Оставила старика Фа Земина, ничуть не беспокоясь, понял ли он её ответ.

*(«Дети волка» стихотворение И. Клеандровой. Разрешение на печать от автора стихотворения получено)

Книга вторая. Глава 5

Александра Ковалевская

Три этажа сверху

Часть вторая

Глава XIX

Гонка преследования

Мясные запасы были прикончены. Внезапно перестала идти в сети рыба, которой щедро кормила река. Оставался ещё месяц до возвращения птиц на болота, а в племя пришёл голод. Закончилось сразу всё: сахарин и витаминный концентрат Фа Земина, вяленая рыба, сухие грибы, ягоды, и даже Танюшкины травы. Племени не хватило трёх осенних месяцев, чтобы подготовиться к долгой зиме. Насчёт косуль в загоне никто и думать не смел ничего этакого: две самочки ходили тельные, с круглыми полными боками, а один козлик Бяшка не еда для полусотни человек. Бяша – это на крайняк.

Владислав Карнадут наметил новый поход, пока его люди совсем не ослабели. Задумали идти по Днепру вниз по течению до устья Большой реки, где, по мнению охотников, территория зубров. Если не найдут другую дичь, придётся рискнуть и попытаться отбить от стада телят-одногодок. Собирались посетить деревню на трёх этажах.

Дело осложнялось тем, что девушки в лагере на этот раз останутся совершенно без припасов.

На общем собрании говорили мало. Положение сложилось серьёзное, и надо действовать, промедление опасно. Когда подошла очередь высказаться, Алина поднялась со своего места и сказала:

– Мы уже знаем, что нужно мужество, чтобы пережить трудные времена. До сих пор нам везло, потому что все, как один, старались и не опускали руки. Давайте так и продолжать. Завтра девушки пойдут жечь хворост на берегу и проверят лунки с сетями, и мы или растопим грязь на берегу и накопаем вьюнов и устриц, или вытянем рыбу. Не может быть, чтобы мы не поймали хоть десятка два рыбёшек. Вот и еда. И так каждый день. Может быть, в лес вернутся зайцы. Как-нибудь продержимся. Отправляйтесь на охоту и постарайтесь прокормиться сами. Не волнуйтесь за нас, мы, по крайней мере, в тепле, значит, неделю на скудном питании перенесём. Всех собак забирайте с собой, вряд ли мы их прокормим.

– Один охотник должен остаться с девушками, – сказал Карнадут и заметил, как побледнела Ева и лицо у неё сделалось неподвижным. Света Конторович, наоборот, беспокойно задёргалась, но смолчала. Она беспокоилась за Вована, у того только недавно зажило плечо, но перелом напоминал о себе перед непогодой.

Утром, построив отряд, Владислав кивком подозвал Матвея.

Предстояло тянуть горячий жребий.

Младший мальчик, гордый своей ролью, сорвал с головы шапку ушанку, обнёс по кругу. Каждый охотник опустил в неё шашку с инициалами: у каждого десятка – своего цвета. Влад Карнадут погремел шашками, перемешивая их, и достал из ушанки тёмно-серую, с выцарапанными буквами ДС. Такие инициалы были у Димы Сивицкого.

– Димон, остаёшься один за всех! – произнёс комендант. Он не ожидал, что выбор падёт на младшего десятника. Почему-то был уверен, что с девушками останется кто-то из старших, но горячий жребий распорядился по-своему.

Карнадут подумал, что вот только теперь очевидно, что Димка неплохо справляется с должностью десятника. А ведь совсем ещё молодой... Ладно, справится и в лагере. Нужно поставить во главе его девятиклассников Жеку, младшие ребята с Бизоном хорошо ладят...

Диме сказали: «Бывай!» – и парни заскользили на лыжах мимо Сивицкого, оставив его, огорошенного, стоять над своей поклажей, тщательно уложенной для похода.

Проезжая мимо, шутили:

– Расти большой!

– Ращу! – заученно отвечал Дима и добавлял им в спину:

– Не прикалывает!

Вскоре девушки под командованием Димки ушли в другую сторону. Им предстояло обойти лагерь слева, спуститься к реке, пройти вверх по течению и обследовать под снегом грязное дно речной заводи. Если кабаны за осень всё не перекопали, то вдоль берега могло что-то найтись.

В «Солнечном» оставили хозяйничать дежурную Иванку Метлушко, младших детей – Ксюшу и Матвея, да старик Фа Земин мелкими птичьими шажками топтался по этажам жилого корпуса.

Стопнога поковылял за девушками, убедив Алину, что идти недалеко, как раз поход для него. Может, он на месте придумает чего полезного.

Как только все ушли, Иванка обнаружила, что пропал Матвей.

– Вот вредник! – возмутилась Иванка. – Делать мне нечего, только искать его!

И велела Ксюше найти Матвея.

Ксюша прибежала быстро, она волновалась, на ресницах дрожали слёзы:

– Метлушечка, Матвейчик сбежал! Он ещё ребёнок, ему нельзя на охоту! Он погибнет, не выдержав трудностей!

Ксюша была склонна к драматизации.

Иванка ответила:

– Тихо, ребёнок. Ты почему решила, что он побежал за взрослыми?

– Потому что он готовился с вечера! А я тогда не знала, что он делает, а сейчас посмотрела в его любимое прятальное место, а там нет лыж! И самых тёплых вещей! И шпагу взял!

– Может, всё-таки за Алиной увязался? – предположила Иванка, которой стало тревожно. Она знала, что суровая жизнь сделала всех внимательными к мелочам, и можно не почувствовать намерения кого-то, с кем пересекаешься реже, но сейчас совершенно другой случай: младшие дети ходят всегда вместе, как те попугаи-неразлучники. Если Ксения волнуется, то, скорее всего, Матвей действительно задумал бежать и в эту самую минуту догоняет охотников. А на лыжах этот мальчишка ходит отлично: родители возили его на трамплины в Раубичи, и он – один из немногих, кто технично бегает по лыжне.

Рассуждать Метлушке было некогда. С каждой минутой Матвей уходил всё дальше. Бежать к Алине сообщать о случившемся – только время терять.

Иванка осмотрелась, увидела рюкзак Сивицкого, и решила, что рюкзак небольшой, и ей лучше захватить его в путь. Она тоже хорошо ходит на лыжах и догонит мальчишку.

Когда через несколько часов вернулись девушки, в лагере были только Фа Земин и Ксюша, близкая к истерике. Девочка так расстроилась, что даже не подбрасывала дрова в печки, тепло выдуло в трубы, в жилых комнатах, и особенно на втором этаже, стало холодно, остыла вода в кухонной кастрюле, и, значит, о горячем кипятке им даже мечтать не приходится.

У девушек опустились руки.

Дима выслушал всхлипывающую Ксюшу и, ни слова не говоря, рассовал по карманам пару «зубочисток» – так он обозвал ножи, служившие девушкам (его охотничьи ножи остались в рюкзаке). Взял граммов двести солярки в пластиковой бутылке, скруток берёзовой коры и драгоценный коробок спичек (его трут и зажигалку тоже увезла Метлушко). И поехал догонять Иванку, догонявшую Матвея, догонявшего охотников.

Метлушко ехала по свежей лыжне, но нигде не видела Матвея. На её пути лыжня несколько раз расходилась в разные стороны: это охотники обследовали территорию, разделяясь на группы. Метлушко двигалась, держась правого высокого берега необъятной реки.

Она проехала странные нагромождения льдин. Происхождение их было непонятно. Метлушко подумала, что, может, деревья, упавшие в воду и затонувшие, останавливали льдины и как-то так получилось...

Она не знала, что будет делать, если не догонит Матвея. Как вернётся одна в лагерь?

У неё не было часов, она от них совершенно отвыкла. В лагере часы не нужны, дежурные отмечали каждые тридцать минут ударом по дырявому ведру и отбивали время количеством ударов.

Погода стояла бессолнечная, ветер, всегда ощутимый на реке, дул Метлушко в спину. Иванка нервничала. Сколько времени она гонится за беглецом, непонятно, и она всё не могла решиться повернуть и поехать обратно, навстречу ветру, и скользила по лыжне, надеясь, что за новым изгибом реки увидит Матвея.

Она объезжала очередное нагромождение льда, как вдруг правая лыжа вильнула, Иванку занесло, она упала, снег под ней внезапно двинулся вниз, и она скатилась по наклонной поверхности в щель, под лёд. И упала ещё раз – в полутёмное пространство, где чувствовалось холодное и сырое дыхание воды и запах сероводорода – гнилостный запах, скапливающийся подо льдом.

Иоанна попала в западню между льдом полутораметровой толщины и понизившимся уровнем воды в реке. В её распоряжении оказалась узкая сухая полоса между водой и берегом, вверху нависал ледяной свод, а единственным выходом была достаточно просторная щель, в которую она проскользнула с лыжами на ногах. Но щель эта была высоко. Иванка, даже встав на цыпочки и подняв обе руки вверх, только и смогла, что коснуться края кончиками пальцев. Даже если она схватится за край, подтянуться не получится, мешает ледяной свод. Выбраться наверх можно, только если подняться на уровень щели, лечь грудью на лёд и выползать по-пластунски.

Иванка вспомнила все вечерние разговоры в кругу семьи о выживании, продышалась, чтобы унять панику, и стала оглядываться. Подо льдом было теплее, чем наверху, но сыро. Иванку трясло. «Это нервы! – сказала она себе. – Нужно мужество, чтобы выжить. Спокойно, спокойно, спокой... А почему спокойно? Может, наоборот, полезно покричать? А если охотники где-нибудь рядом, задержались в этом месте, собирают топливо для костра и услышат её, стоит только хорошенько пошуметь?»

Ей сразу сделалось легче, это был хоть какой-то план.

Был ещё план номер два: придумать подставку для ног из двух лыж, но лыжи ломать – последнее дело и она на это не решилась.

Иванка закричала, повернувшись к дыре. Потом она свистела в свисток, который нащупала в рюкзаке Сивицкого, и лязгала железом о железо, колотя ножом о крепление на лыжах. На какое-то время это отвлекло её от мрачных мыслей, но вскоре она устала и заметила, что подо льдом темнеет гораздо раньше, чем наверху. Она может развести огонь, но что здесь жечь? Лыжи?

Она прошлась, изучая свою западню. Довольно длинная полоса вдоль берега позволяла гулять вдоль воды, дальше путь перегораживал плавник – притопленные деревья, старые, с сучьями вместо ветвей. Возможно, Иванка могла бы пролезть между деревьями и ледяным куполом и пойти дальше, но не сейчас. Исследовать берег ей было некогда. Деревья эти от долгого нахождения в воде сделались крепче железа, в этом она убедилась, ковырнув их ножом и ударив маленькой секирой из рюкзака Димы Сивицкого. Она пошла в другую сторону, торопясь обследовать всё, пока совсем не стемнело. Она нашла мокрые сучья, такие точно не загорятся. Разве что задымят. Иванка отрезала от рюкзака Сивицкого наружный карман, чиркнула зажигалкой, подожгла ткань, стараясь, чтобы язычок пламени облизал сырое дерево. Коряжка слегка пустила дым к радости Иванки, понадеявшейся, что дерево всё-таки загорится. Но дальше дело не пошло. Зато Иванка услышала плеск в воде, поводила над чёрной, как смоль, водой догорающим ошмётком брезентовки, и вдруг различила рыбью голову.

Иванка, у ног которой стоял топорик, схватила своё оружие и ударила, целясь в голову рыбе, но попала по воде и чуть не уронила секиру. Сонная рыба вильнула в сторону, азартная Иванка ударила ещё раз, попала по хребту, рыбина трепыхнулась, а Иванка точным движением ступни поддела рыбу снизу под брюхо и отфутболила на берег. Рыба была большая, длиннее предплечья, и это не считая головы и хвоста. Иванке пришлось добивать её топориком, и она справилась, с остервенением отрубив речной стерляди голову. И почувствовала, что правый лыжный ботинок, носок, гетра и правая штанина – всё мокрое почти до колена.

Итак, у неё была еда, но не было топлива развести костёр. Из щели сверху заметно сквозило. Неприятный запах тухлых яиц, встретивший здесь Иванку, давно улетучился. В полутьме Иванка принялась ощупывать землю под ногами, находила крупные и средние камни и определилась, чем займётся в темноте: она будет нащупывать и стаскивать камни под дыру, к утру соберёт кучу камней и по ним выберется наверх. Нужно только отметить место строительства, скоро невозможно будет что-нибудь разглядеть. Обшаривая берег, она нащупала ветки, показавшиеся ей достаточно сухими. Они вмёрзли в землю, и Метлушко сражалась с ними, пока не нарубила жалкую кучку хвороста. Тогда она снова отрезала наружный карман рюкзака, откромсала подкладку, примерилась, сколько сантиметров может отрезать от шлеек, и подожгла. Костерок занялся. Дым метнулся по пещере, заставив закашляться, а затем повалил в отверстие. Иванка засуетилась: пока горит огонь, нужно было разыскать больше топлива для костра. Она додумалась поджечь ветки, торчащие из береговой глины, осветив ими берег. Но понимала, что слабого этого огня хватит ненадолго, а впереди длинная ночь. Она заметила, что рыб привлёк свет, и они подплывают к кромке воды. Иоанна суетилась, выискивая дерево, примечая подходящие камни и одновременно поглядывая на рыбу, сонно плескавшуюся в воде. Ей удалось провести так час, не меньше, в мокром башмаке, с мокрой правой ногой. Когда погасли даже угли, у Иоанны в золе костра запекалась в чешуе первая рыбина и ждали ещё три, – она, вытянув руки перед собой, просто выгребла их из воды, держа поперёк лыжу и подгоняя лыжей рыб к берегу. Она намочила при этом два рукава, но ни о чём не жалела. Она хотела есть, и сейчас будет есть горячую рыбу. А потом станет собирать и складывать горкой камни.

Вдруг она услышала человеческий голос у себя над головой и вздрогнула от неожиданности.

Человек наверху замер. Потом робко позвал: «Эй! Кто здесь?»

Иванка закричала:

– Матвей, осторожно! Я провалилась под лёд, там дыра! Не ходи! Стой на месте!

– Это кто? Ты, Метлушка? – с сомнением спросил Матвей.

Им приходилось кричать, чтобы слышать друг друга.

– Да! Да! Стой на месте, не то провалишься!

– А как ты там?! – спросил Матвей, и она поняла, что он плачет.

– Я хорошо! – закричала Иванка и подумала, что за чушь она несёт. Но, с другой стороны, не умирает же она, жива, и даже с богатым ужином...

– Здесь сухо, у меня есть рыба, только дров нет! И я не могу вылезти наружу! Но вылезу завтра! Соберу камней и по ним вылезу!

– А можно мне к тебе?! – заголосил Матвей. – Я боюсь! Тут звери!

– Подожди, Матюша, не паникуй! Ты сюда дошёл, а назад в лагерь на лыжах не дойдёшь? Ты устал? Лыжи целые?

– Я... – он рыдал в голос. – Я боюсь! Я устал! Пусти меня к себе!

Иоанна подумала, что Матвей может не дойти назад в одиночку – ветер будет дуть ему в лицо. Ещё она озадачилась: «Что его так напугало?» И предложила:

– Матюша, может, ты сначала хоть какой хворост соберёшь? Нам же с тобой тут ночевать придётся, а?

– Я... я... соберу... – прошептал Матвей, понимающий, что суровая жизнь диктует свои правила. И ушёл в лес, тихо плакать и собирать годное дерево. Но забыл сказать про своё намерение Иванке, и она сидела, переживая – что случилось, и куда делся мальчишка? Она вся изнервничалась и, навострив слух, пыталась понять, что происходит на льду. И только когда заскрипел снег и голос Матвея раздался возле пролома, вздохнула с облегчением.

Он спросил:

– Иванка! Куда бросать ветки? Под эту льдину?

– Да, да! Бросай!

Сучья полетели вниз, ей на голову.

Иванка вдруг закричала:

– Матвей, не лезь под лёд! Подожди пять секунд! Надо попробовать, может, ты мне поможешь вылезти отсюда, и мы вдвоём вернёмся домой!

– Я, кажется, лыжу сломал... – неуверенно ответил Матвей. Ему очень хотелось спрятаться как можно скорее, ему казалось, что подо льдом очень неплохо, лучше, чем наверху, тепло и совсем не страшно. Он боялся, что Иванка попросит его ещё раз сходить за хворостом.

Иванка тем временем вертелась под дырой и соображала – как подать Матвею верёвку? Ну что же это такое, ведь было время подумать, пока Матвей собирал хворост, а она так бездарно его профукала на глупые страхи...

– Матвей! Отойди подальше, я брошу тебе топорик!

Она швырнула вверх топорик с привязанной к нему тонкой, но прочной лавсановой верёвкой. Топор прилетел обратно и ударил Иванку по ступне, хорошо ещё, не рассёк ногу. И тут она почувствовала, что правая ступня, намокшая в воде, онемела и не чувствует боли. Она сделала ещё несколько попыток забросить топор, не видя толком, куда бросает. Матвей снаружи выл и торопил её. И она сдалась, и позволила мальчику спуститься вниз, но велела поставить лыжи возле пролома во льду, прикопать в снегу, чтобы были заметны.Матвей, молодец, съехал осторожно, ему удалось даже чуть задержаться на краю, свесить ноги и потом он упал к Иванке, которая честно предупредила, что не словит его, такого тяжёлого.

Они обнялись и пропели друг другу нежное: «Ми-ми-ми!»

Потом развели костерок, вдвоём съели большую остывшую рыбину, положили на угли остальной улов, и собирали и складывали камни под входом в нору, пока не кончились подходящие камни на их участке берега. Получилась небольшая кучка. Иванка сказала, что положение уже не так безнадёжно, утром Матвей вылезет хоть даже по её плечам, вытянет верёвку, и они начнут выбираться.

Матвей тоже успел порыбачить: маленькой шпагой, оружием всех мужчин в племени, умудрился пронзить несколько рыбин. Теперь они были обеспечены не только ужином, но и завтраком.

Как только догорел костёр, у них над головой раздался голос Димы.

Дима Сивицкий мчался мимо составленных лыж, заметил знак, остановился и начал осматриваться и аукать в сторону леса. Но быстро разглядел провал под льдиной, из которого тянуло дымом, и склонился над дырой:

– Кто жив?

Ему ответили в два голоса.

Дима с облегчением вздохнул. Он выяснил ситуацию, и стал вытягивать своих людей. Сначала ему подали ранец и наловленную рыбу, затем Дима спустил под лёд рыболовную сеть, лежавшую в его ранце тугим свёртком, и по сети выкарабкался наружу Матвей. Потом Иванка отказалась вылезать: она в темноте не могла нащупать топорик. Дима, которому тоже было жалко отличной секиры, зажёг и бросил Иванке горящую ветку. Топорик нашёлся, и Метлушко вскарабкалась по сетке наверх. Под ветром у неё моментально стала покрываться ледяной коркой правая нога и кончики рукавов.

– Да ты мокрая, Ванятка! – сказал обеспокоенный Димка. – Ты что же это не переобулась? У меня в ранце лежат сменные бурки.

– Представь, у меня реально не было времени!

– Ты сколько часов там просидела? И не нашла времени переобуться? – бурчал Димка, усадив Иванку и доставая из рюкзака сменную пару обуви. – Признайся, ты там хозяйство развела? Свой лагерь оборудовала да?

– Ага!

Матвей встрял:

– А ещё к ней рыба приплывала. На свет. Можно было брать руками. Рыбы там – завались!

– Вот куда вся рыба ушла...

Дима стянул с ног тёплые толстые носки: Ева Дашкевич связала. Заново перемотал портянки. Носки и запасные бурки протянул Иоанне. Иоанна влезла в его носки, но на бурки только взглянула:

– И как, по-твоему, я пошлёпаю в них? – кивнула мелкая Метлушко на большие бурки. У Сивицкого, пока худого и невысокого, были длинные ступни – верный признак того, что парень будет рослый.

Дима серьёзно посмотрел на неё.

– В мокрых ботинках потерпишь? Силы остались на лыжах двигать?

Они прошли метров двести, не больше. Иванке что-то мешало, она говорила: «Сейчас-сейчас, приспособлюсь...» А сама тормозила. Потом призналась, что не чувствует правую ногу и, кажется, ещё чуть-чуть, и нога омертвеет полностью, она уже и в колене сгибается с трудом, и резкая пронзительная боль поднимается выше и отзывается в бедро.

Дима посуровел.

Так они проехали ещё метров двести. Они не успеют в лагерь, даже надеяться нечего. А в лагере не осталось не только еды, но и лекарств. А у Иванки, похоже, что-то серьёзное с ногой, и она начинает гореть. Это жар. Надо возвращаться, нарубить хвороста, залезть под лёд и ночевать там. Но завтрашний день ничего не изменит – они втроём будут так же далеко от лагеря. Матвей напуган, он видел что-то огромное, ходившее за рекой, потому и повернул назад и на обратном пути заметил дымок Иванкиного костра, вытекавший из-подо льда. Теперь Матвея в лагерь одного не отправишь, даже днём при хорошей погоде. И в лагере парней не осталось, некому идти выручать их. Правильнее будет догонять охотников: там костры, лекарства кой-какие могут оказаться. Их стоянка, должно быть, недалеко, ближе, чем «Солнечный» раза в три, это точно.

Дима обдумал ещё одну мысль.

«Охотники потом пойдут в школу. Над школой, как рассказывал Лёха, висит куб, который дед назвал ковчегом. И это их ковчег. Они не решились бросить лагерь и уйти в хронокапсулу, дед сказал, что там может быть опасно, их могут захватить. И разделиться на две группы парни не захотели: вдруг, попав в ковчег, обратно не вернутся? Они отложили эту проблему. Но теперь, если на крайняк, Дима поднимется в ковчег и поищет лекарства для Иванки, она уже раскашлялась и вид у неё никуда... совсем его матрёшка расклеилась».

Сивицкий решительно развернул своих спутников и повёл, не останавливаясь, вниз по течению реки. Он делал вид, что не замечает состояние Иванки. Он действительно не знал, что будет делать, если Иванка не сможет идти. Наверное, он под страхом смерти погонит Матвея одного вперёд, к ребятам за помощью. Вот такая, как говорят старшие парни, ситуёвина...

***

Отряд Карнадута остановился. Стали разбивать стоянку. Нужно было отдохнуть, и до ночи, заметно отодвинувшейся с приближением весны, успеть сделать ещё один марш-бросок.

Охотники нашли отдушины во льду у берега; непонятно, отчего проломился лёд, но льдины топорщились в разные стороны, а под ними были затянувшиеся ледком полыньи.

Охотники опустили в полыньи сачок, и вскоре к ним пошла рыбья мелочь. Во время четвёртого зачерпывания подняли больше десяти килограммов рыбы. «Косяк зацепили!» – объяснил Игорь Шабетник, рыбачивший когда-то с отцом. На морозе трепещущие караси быстро покрывались инеем и затихали, переставая прыгать на снегу. Попалось и несколько маленьких щучек. Вскоре наловили достаточно, чтобы тридцать парней смогли хорошо поесть. Правда, всем пришлось повозиться, чистя рыбу и бросая её в общие котлы.

В затягивавшиеся ледком полыньи по приказу Карнадута опустили сети, привязанные к срубленным тонким стволам молодых деревьев. И оставили эти палки торчать над поверхностью льда. К полыньям можно будет вернуться, когда пойдут назад, и проверить сети. Обложили полыньи по краю пучками рогоза, сгоняв за ним в ближайшую речную заводь. Через трубки стеблей рогоза кислород попадёт в воду, приманивая рыбу. Вскрыть такую полынью будет несложно, ударяя по льду топором, а потом останется вытянуть «крышку» и, уходя, вставить её снова, обложив свежим рогозом. Так они делали на реке возле «Солнечного»: сначала здорово попотели, вырубая топорами лунки, и поняли, что ни за что не дадут отдушинам затянуться. Хоть караулить будут, но снова на такую каторгу не согласны.

Когда после отдыха встали на лыжи, чувствуя боль в усталых ногах и в плечах, далеко позади раздались крики и свист. Карнадут обвёл глазами местность, приказал отряду не останавливаться, двигаться не спеша. Кивком позвал Адамчика и они вдвоём вернулись за поворот реки и пустили вперёд собак. По лыжне, оставленной отрядом, навстречу им скользил Димон Сивицкий. Сивицкий махнул рукой и неожиданно развернулся и помчался в обратную сторону, откуда пришёл.

Они вынуждены были ехать за Сивицким; заметили капли свежей мочи, прожёгшей снег рядом с лыжнёй, и поняли, что Дима пометил след для своей Маски. Маска, почуявшая запах хозяина, рванулась за ним. Адамчик, с Маской на сворке, ускорил ход, чтобы не отстать от собаки. Владислав прокричал ему в спину: «Остановлю отряд!» – и бросился назад, за охотниками. Те уходили всё дальше по снежной целине.

Иванку принесли к охотникам на жердях, как когда-то вынесли из болот деда Фа Земина.

– Кто? – спрашивали Диму Сивицкого, не разглядев человека на носилках.

– Ванятка заболела! – сурово отвечал Сивицкий и слышал в ответ удивлённое: «Что за Ванятка? Аааа... Метлушка, что ли?»

Он старался не замечать пренебрежение в голосе парней. Они его Иванку не любили, за девушку не признавали, – так, вреднючка с чёлкой и короткими косичками... А он, Дима, на всё был готов ради Иоанны, и шёл рядом с её носилками.

Иоанна уже не страдала от неудобных поначалу носилок из жердей и рыболовной сети. Она впала в забытье, попросив только перед тем, когда ещё могла говорить и соображать, закутать ей голову потеплее: у неё страшно разболелось правое ухо. Ухо, правый бок, бедро, колено, ступня – вся правая сторона была одна сплошная полоса боли, от которой у Иоанны дыхание сбивалось с ритма и казалось, сердце бьётся с перебоями во время очередного острого приступа. Она крепко сжала зубы, чтобы не кричать и не стонать, не пугать ребят, которые ничем ей не помогут, и должны идти дальше, чтобы успеть за два дня дойти до школы и отогреться там.

Матвей стал ниже ростом, когда комендант Карнадут сурово глянул на него и бросил короткое:

– Будешь наказан!

Комендант снова вынужден был принимать непростое решение. Охотники двигались к устью Большой реки, но завтра пройденные сейчас километры станут лишними для тех, кто вернётся в лагерь. Опасно оставлять девушек одних, слишком много случайностей вмешивается в размеренный, казалось бы, ход жизни. Уйдут на этот раз двое охотников – одного человека не пошлёшь, отряд отмахал немалое расстояние. Отправлять в лагерь придётся сильных ребят, и горячий жребий завтра вытянут только старшие парни.

Обдумав это, Владислав посчитал правильным остановиться и не идти дальше, хоть до ночи оставалось ещё время. Выбрали подветренную сторону берега, ушли от Днепра по льду безымянного притока, и в глубоком лесном овраге, промытом этим самым ручьём, принялись устраиваться на ночёвку. В лесной низине подняли затаившихся в глубоком снегу косуль. Ребята не были готовы к охоте и упустили стадо. Но одну олениху Шуханку и рванувшему за ним быстроногому Максу Греку удалось настичь. Парни вернулись героями: они добыли мясо на ужин.

Дима Сивицкий ходил вокруг коменданта, руководившего разбивкой лагеря и, наплевав на негласные правила, прямо спрашивал Карнадута: что он планирует дальше?Карнадут терпеливо ответил:

– До школы ещё день пути, не меньше. Иоанну понесут шесть человек. Завтра. Ты пойдёшь с ней. Дальше думай сам.

Дима сказал:

–Только бы ковчег оказался на месте, и только бы мне в него попасть!

– Подозреваю, что мало попасть в хронокапсулу, нужно разобраться с ништяками – управлением, и прочим. И деда туда не потащишь... Возьми с собой Елисея и Игоря, они шарят в программах, может, разберутся...

– Жека Бизонич был бы лучше Прокопенко... – протянул Дима, зная, как сложно находить общий язык с Еликом.

– Ладно, бери Жеку и Елика. Жека сильнее в компьютерах, чем Игорь. Был. Игорь хорошо разбирается в машинерии в котельной, пусть возвращается в лагерь, если жребий ему выпадет, конечно.

– Жребий, жребий! – пробурчал Сивицкий. – Ты не мог бы решать сам, без жребия?

– Ещё не время, – заметил Карнадут. – Я не спешу кормить маленького Чингисхана у себя внутри. Не так уж важно, кто вернётся в лагерь. Нет, – он покрутил головой, – вообще-то важно, ёлы! Я на три части разбиваю отряд, и всё из-за избалованного мелкого жучары и его капризов! Больше такое не должно повториться!

Комендант выругался.

Сивицкий ещё не видел Карнадута таким злым.

В этой местности жили волки и с наступлением ночи звери дали о себе знать. В лесу раздался волчий вой. Парни разложили хворост вокруг лагеря и, сменяя друг друга, рубили и рубили ветки, запасая топливо для долгой ночи. Собак держали внутри стана.

Волки выли, но не приближались.

Иоанна стонала от боли сквозь стиснутые зубы, не открывая рта. Что у неё болело, узнать было невозможно. Ночью ей скормили последние таблетки, это был анальгин. Иоанна забылась сном.

Влад приставил к Метлушко Матвея, велев смотреть за состоянием больной и следить, чтобы огонь горел ровно с двух сторон от её постели, устроенной на высоком настиле из хвойных лап. Матвей влажно кашлял и хлюпал носом. Он притих и думал, что дома в лагере было отлично, и с Иванкой в подлёдной норе было хорошо, а в походе оказалось совсем не весело.

Иоанна умирала.

Это было видно по тому, как легли у переносицы синие тени, и карие глаза, ещё недавно быстрые, весёлые, ввалились в глазницы, нос заострился, скулы обтянула кожа. Однажды она открыла глаза, хрипло произнесла, так, что не разобрать: «Зима... Пить». Сивицкий решил, она сказала: «Дима, пить».

Ей поднесли воды, она проглотила пару ложек жидкости и закрыла глаза.

Елисей перекрестил Иоанну и истово прочитал над ней единственную молитву, которую знал. Сивицкий готов был упасть на колени перед Елисеем, чтобы он отмолил у смерти несчастную Ванятку.

Сивицкий шёл рядом с носилками, и его широкие брови сошлись в одну черту, лицо осунулось. Он уже решил, как поступит, если Иоанна умрёт.

Шесть человек сопровождали больную. По очереди, вчетвером, несли носилки с Иванкой Метлушко. Они следовали изгибам береговой линии Большой реки и время от времени выходили на лёд, чтобы срезать путь.

Эта река после раздольного необъятного Днепра, русло которого сугробы сровняли с заречными лугами и болотами, уже не казалась большой. Наоборот, она теперь выглядела всего-то широким безопасным ручьём, чётко очерченным правым высоким склоном и левым берегом, под которым они когда-то всем своим племенем пережидали бурю.

Им стали попадаться следы крупных травоядных, и вскоре они догнали стадо зубров. Скорее всего, это были те же зубры, помешавшие им подойти к переправе осенью. Но страха от вида огромных быков уже не было, и Сивицкий, ни секунды не колеблясь, распорядился двигаться за стадом.

Зубры сначала косились на людей, но потом перестали беспокоиться.

Увидев, что животные привыкли к их присутствию, лыжники прижали палки, чтобы не махать ими, молча заскользили в стороне от быков, а потом обогнали главную самку, шедшую впереди. Осторожно, с оглядкой, поспешили уйти от животных подальше, чтобы не раздражать их.

Эта гонка совершенно вымотала парней, они задыхались, но благодаря зубрам спасательный отряд быстро прошёл путь по Большой реке. Чуть передохнули на берегу, с трудом узнав место, где кончалась натоптанная тропа, ведущая из деревни к реке, и оказались в стенах школы задолго до заката.

Они не разглядели куб, как ни всматривались в небо.

Сивицкий совсем поник.

Он всё-таки поднялся на крышу по закопченным лестницам трёх этажей, с неудовольствием замечая, что свежая нарядная школа в безжалостном зимнем свете, льющемся из всех окон, стала неприглядной. А ведь Алина так старалась сохранить чистоту этих стен…

«Что ж, – мрачно думал Дима, – чем хуже – тем лучше».

Он вышел на крышу и встал в центр, как это сделал Лёша.

Ковчега не было.

В отчаянии Сивицкий повторил небу то, что однажды услышал от коменданта Карнадута:

– Ты!!! Слышишь?! Одна девушка стоит четырёх парней! Да!

Он выкрикивал злые слова сквозь зубы. Снял рукавицы, заткнул их за пояс, слепил снежок и швырнул его вверх, в равнодушное небо. И вдруг заметил, как снежок блеснул на лету, словно, падая, прошёл сквозь яркий луч.

Сивицкий послал вверх ещё снежок. Он плакал и швырял снежками, пока не устал.

Тёмный квадрат вышел из облаков и стал двигаться к земле, увеличиваясь в размерах. Дима успел крикнуть в дверь, ведущую внутрь школы, и вскоре ребята подняли Иоанну по вертикальной лестнице, а другие приняли её и втащили на крышу, над которой зависла платформа. Запеленатую, как мумия, девушку положили в ноги Диме, все встали рядом и потянули перила ограждения вверх.

Подъём вызвал у них спазм в животе. Платформа от усилий шести пар рук неслась вверх, школа уходила вниз, становясь маленькой, даль открывалась до горизонта, который отодвигался, – и всё это быстро, быстро, быстро. Перила по периметру площадки представляли собой поручень на четырёх вертикальных опорах, расположенных по углам. Соскользнуть вниз под такое совершенно открытое заграждение не составляло труда, но поверхность площадки не была скользкой. Она была чистой, чуть тёплой, как и поручень, это чувствовалось на морозе, и подошвы парней уверенно сцеплялись с покрытием подъёмной платформы.

Глава XX

Вне времени

Они влетели в прямоугольную шахту. Платформа замедлила ход и вынесла их на площадку, которую они ожидали увидеть – окруженную лесом белых колонн. Мелкие молнии сновали вокруг шахты лифта, но Дима отчаянно шагнул под молнии, и разряды самоликвидировались.

Иванку отнесли в помещение, которое показалось им медицинским. Там было бело и матово, стерильно под светоносным потолком, заливавшим бокс ровным светом, а посередине стоял необъятный стол с низко нависавшими над ним колпаками. Как только они уложили Иоанну, и Дима собрался снять с неё жалкие тряпки, в которые он закутал девушку, в бело-матовой комнате взвыл звуковой сигнал и голос стал повторять на чужом языке, слышанном от Фа Земина: «Всем покинуть помещение!» Парни ничего не поняли, но догадались, что их просят выйти. Они вышли сквозь диафрагму входа в странный и непривычный червеобразный коридор. Сивицкий намеревался остаться в медбоксе, но сигнал не прекращался до тех пор, пока не вышел и он. Тогда Сивицкий нырнул сквозь стягивавшуюся диафрагму обратно, и под зумм возобновившегося сигнала прыгнул на просторный стол, улёгся рядом с Иоанной и замер.

Сигнал прекратился. Диафрагма входа стянула лепестки. Комната наполнилась туманом, глушившим все звуки, матовая стена стала совершенно непроницаемой. Парни недолгое время оставались за стеной с внешней стороны, но потом разошлись по хронокапсуле, пытаясь понять её секреты.

Через два часа из медбокса к ним вышел смущённый Дима.

Он был до блеска вымыт и весь перетянут красной сетью. Кроме сетки, плотно облегавшей его тело, на нём не было ничего. Такую штуковину Таня и Паша сняли со старика, а ребята с трудом, но разрезали её, сделав превосходные сачки для ловли рыбы. Но то, что на нём сейчас собственная жизнесеть, не радовало Диму: Иоанна осталась на медицинском столе и так и не пришла в сознание.

Дима помнил начало медицинских манипуляций. Красная сеть опустилась из колпака, накрыла Иоанну и его, и словно расплавила нижнее бельё. Тряпки отвалились клочьями, их убрала ползающая штуковина, тихо втянув в себя и просачиваясь даже под спины лежащих. При этом покрытие ложа прогибалось, пропуская аппарат-утилизатор.

Сивицкий лежал на столе, но держал голову приподнятой, чтобы контролировать ситуацию, и ужаснулся, когда увидел, в каком состоянии правая нога Иванки: ступня распухла, над средним пальцем гноилась ранка, плюсна представляла сплошной синяк, и чернота поползла выше щиколотки.

А сеть вжималась в тело всё ощутимее. Её тонкие алые нити увеличились в диаметре и теперь напоминали пульсирующие артерии, прокачивающие жидкость, – Дима надеялся, что не его собственную кровь. Сеть чувствительно врезалась в плоть. Сивицкий испугался, что его и Иванку перережет эта сеть, как перерезала одежду, но быстро понял, что сеть впивается в разные места поочерёдно и, когда дискомфорт проходит, всё возвращается в норму. Дима не заметил, как отключился. Проснулся он с ощущением давно забытой абсолютной чистоты и свежести. Он слез с высокого стола. Сеть на нём и на Иванке была изящно красива, как замысловатая татуировка. У Иоанны сеть переходила в сплошное густое полотно на ступне и голени правой больной ноги. Следующая заплата покрывала бедренный сустав. В отличие от Сивицкого, у Иванки был ещё и капюшон с густым переплетением красных волокон на правом ухе и шейных лимфоузлах. На правом лёгком спереди и сзади сеть тоже была плотной. Девичье место закрывалось подобием трусиков танго, как у Димы его пацанские приметы.

Дима оторвал взгляд от небольших кружков, прячущих соски Иванки, и внимательно осмотрел собственную сеть. Она была равномернее и «дырявее», чем на Иванке, волокна утолщались лишь над свежим пустяковым порезом повыше запястья и над левым коленным суставом, который временами действительно беспокоил его. Но сзади серьёзная заплатка закрывала поясницу. Отощавшие, но тугие ягодицы сквозили из-под узоров паутины.

«Офигеть, я мужик в гламурных кружевцах!» – чертыхнулся Сивицкий.

Сивицкий вздохнул, ещё раз бросил взгляд на лежавшую неподвижно Иванку и стал изучать показания монитора, повторившего в 3D узоры их жизнесетей. Над его изображением всё было спокойно, но проблемные места на теле синели кляксами, показан процент повреждений и общий, как он понял, ресурс организма. Над Иванкиной жизнесетью тревожно мигали надписи и менялись столбики цифр, поднимаясь к сорока пяти процентам, иногда дотягиваясь до пятидесяти, и снова падая вниз.

Сивицкий думал о том, что нужно немедленно доставить сюда деда Фа или Еву Дашкевич, а лучше обоих – срочно прочитать сигнатуры ковчега и перевести эту махину к лагерю. Здоровье у всех, как видно невооруженным глазом, здорово пошатнулось. Вован страдает от болей в не долеченной руке. У Макса на холоде гноится глаз... То ли ещё будет. Разобравшись в системах, они первым делом спасут Иванку.

Парни встретили Сивицкого тоже свежие, вымытые электроникой ковчега в тесных пеналах-душевых. На них были просторные белые штаны длиной до середины голени и белые рубахи длиной почти до колена из синтетического, но приятного на ощупь материала. Они показали Диме, где он может взять одежду, и Дима, наконец, почувствовал себя человеком, прикрыв кружевной срам.

Жека Бизонич осмотрел младшего десятника и задумчиво произнёс:

– Я предвижу проблемы. Дед сказал, что ковчеги рассчитаны на группу не больше двадцати хронологов. Следовательно, здесь может оказаться лишь двадцать жизнесетей. Может, эти штуковины даются из расчёта одна жизнь – одна жизнесеть. А теперь прикиньте: нас пятьдесят один человек. Чувствуете разницу?

– Наши сейчас на охоте... – заметил Станислав, красноречиво оборвав фразу на полуслове. Все понимали, что любая охота может стать для кого-то последней.

Ребята, сидящие кружком на полу, невольно вздрогнули. Всё, что пришлось перетерпеть в суровых условиях здешней земли, свежо в памяти, в мышцах, во всём теле – свежее некуда. Ноги до сих пор болят от гонки по льду реки...

Жека продолжал:

– Я под сеть не лягу. Подожду до выяснения всех обстоятельств. Точно скажу, Влад Карнадут откажется надевать сеть, пока не убедится, что этих штуковин хватит на всех. Алину нужно будет скрутить по рукам и ногам и силой уложить на стол. Адамчик тоже откажется от этой привилегии. Я своих ребят знаю.

Елисей заметил:

– А ты не спеши рисовать всех белыми и пушистыми. Обычно вожди поступали по-другому. Сколько случаев в истории...

– Пошёл ты со своей историей! – беззлобно перебил его Бизонич. – Слушайте сюда. Девушек надо пропустить вперёд. Детей – не знаю. Хронологи отправляли в прошлое детей? Вряд ли. Вот и соображайте, можно ли упаковать растущих детей в эту шутку?

Дима виновато пробурчал:

– Пацаны, вы не думайте... я ж не знал... Если понадобится для кого-то, я сниму эту фигню.

Жека вздохнул:

– Это не фигня, Димон, далеко не фигня. Это, как сказал дед, вторая кожа. Дополнительный ресурс. И будь спок, тебя никто не винит. Наоборот. Ты мужик, ты нас сюда привёл, девушку свою спас – оживёт твоя царевна, видно же, какая у них диагностика клёвая. Технологии будущего, о-ё!

Елисей Прокопенко, что-то колдующий с настройками своих часов, единственных в их группе часов, сказал:

– Надо послушать, что скажет Фа Земин. Может, рано испугались. Может, у них жизнесети обновляются, и ковчег создаёт их с запасом.

– Возможно, – кивнул Жека. – Давайте спать, что ли. Сигнатуры мы не трогали, хоть кое-какие мысли у нас с Елисеем были. Но у меня на полную катушку включилось чувство самосохранения, и ничего не могу с этим поделать. Что, если одним щелчком вылетим куда-нибудь, в параллельную реальность? Нет, без деда или хотя бы без перевода Евы я здесь пальцем ничего не трону и вам не советую. Разобраться надо сначала. Вон – душ, вон – поилка-кормилка с дерьмовой бурдой, нужники и спортивные тренажеры – и это наше всё. И больше до утра никуда не лезьте, пацаны. Особенно в центральный пульт.

Они улеглись спать прямо в коридоре. Входы в помещения ковчега не открывались. Впрочем, им было всё равно: в хронокапсуле была комфортная температура. Дима Сивицкий ушёл под дверь медбокса, лёг, подложив под голову рюкзак, скрутился калачиком и провалился в сон.

В середине ночи он услышал зуммер, всхлипнувший в медицинском боксе, но звук быстро затух и Димка, смертельно уставший, отключился снова, не успев проснуться.

Утром парни увидели жизнесеть на Елисее. Елисей не зря установил будильник в своих часах на самую глухую часть ночи.

***

Иванка пришла в сознание. Она не могла покинуть стол в медицинском боксе: сеть на её спине множеством свободно тянувшихся волокон была соединена с лечебным блоком, волокнами-капиллярами вросла в проблемные места на теле, а правая нога Иванки и вовсе оказалась упакована до середины голени в белый пластиковый футляр.

Дима снаружи открыл мембрану входа и в два прыжка запрыгнул к Иванке на стол, так ловко, что сигнализация успела только по-птичьи пискнуть одной нотой.

Электронный диагност показал, что все системы второго организма, появившегося на столе, близки к норме.

Сивицкий проследил за данными на мониторе, удовлетворённо хмыкнул и протянул Иванке рубаху:

– Смотри, классный прикид! Для тебя!

Охотничьим ножом разрезал рубаху на спине, сунул руки девушки в рукава и расправил одежду на ней.

Иванка улыбнулась, скосила глаза на свои ноги, выглядывавшие из-под длинной рубахи, потрогала капюшон красной жизнесети на голове:

– Уже не болит. И не холодно. У меня костяная нога, я Баба Яга.

– Поздравляю! – рассмеялся Димка, потрепал Иванку за плечо и приобнял:

– Костяная нога – это крутяк! Я знаю, как ты умеешь брыкаться, это твоё смертельное оружие. Вот тебе еда. Или ты теперь от сети подзаряжаешься?

– От сети, – вздохнула Иванка и поёрзала, устраиваясь поудобнее. – Есть совсем не хочется. Ты где будешь?

– Я буду рядом с тобой.

– И не уйдёшь?

–Только поищу, как отключить сирену, чтобы доктор не верещал каждый раз, когда я к тебе вхожу.

– Хорошо, займись, – сказала Иоанна. – Я немного посплю. Приходи.

Она была ещё под действием лекарств.

Ребята совещались, что делать дальше. Жека места себе не находил. Он думал об оставшейся в снегах команде. После того, как отоспались, сидение в капсуле не радовало парней. Когда их отряд поднимался в хронокапсулу, с высоты они разглядели устье Большой реки и крупных животных. Слишком крупных, чтобы это были зубры. Похоже, что животные лежали в снегу. Видели и охотников, букашками ползущих по реке в ту сторону, где отдыхали звери.

Елисей молчал. Впрочем, его тоже окружили стеной молчания.

Дима заявил, что Иванку одну не оставит. Все отнеслись к этому с пониманием и засобирались в обратный путь, быстро пресытившись стерильностью белых стен, дармовыми теплом и праздностью. Неожиданно Елисей опустился на пол, сел, скрестив ноги, и заявил, что он будет полезнее здесь, чем на земле. Он согласен питаться отвратительными на вкус синтетической пастой и картонными хлебцами. Он клялся, что разберётся в управлении ковчегом и тем самым принесёт пользу всему племени.

Жека Бизонич оказался в двусмысленном положении. Руководство группой перешло к нему, но командовать Еликом невозможно. Елика можно только силой вытолкать из ковчега в лифт. Но безопаснее для всех будет добровольно попадать на открытую площадку подъёмника.

Парни посовещались за спиной Елисея, и пришли к выводу, что этот чел не слишком-то им нужен. Пусть остаётся. Они планировали вернуться в отряд охотников и доложить о хронокапсуле. Они натянули поверх чистого исподнего свои прокопченные в дыму походных костров вещи и погрузились на платформу. Сивицкий ходил к шахте лифта провожать их, и обнялся с каждым, ещё не зная, что видит их такими в последний раз. На сердце у всех было тоскливо.

Потом Сивицкий навестил Елика.

«Божий велик» Прокопенко обосновался в центральном зале без стен. Высокие колонны плотно обступали это помещение, и лес колонн был тем гуще, чем ближе к Овальному залу. В центре Овального зала находилась единственная колонна, и вокруг неё раскинулась овальная голографическая столешница – по всем приметам, электронный пульт. Здесь можно было работать стоя, можно было сидеть – голографическое изображение сигнатур следовало за руками.

Вскоре Елисей пришёл к мнению, что ковчег это всего лишь летающая больничка с синтезатором еды и питья, и с наблюдательным пунктом, собиравшим информацию о внешней среде.

Здесь было несколько изолированных помещений, но парни свободно вошли лишь в одно – в медицинскую комнату, где на столе под колпаками всё ещё оставалась Иванка. Второй медблок был указан на плане ковчега, но оставался недоступным. Ковчег открыл им свои пищевые автоматы, душевые, туалеты – и это всё. Был ещё зал, который они определили как тренажерный, потому что в нём были тесно расставлены непонятные приспособления, но они годились для того, чтобы качать мышцы, бегать на месте, вращаться, как в центрифуге, карабкаться по вертикальной плоскости и даже под потолком. Для чего предназначены остальные боксы, гости с поверхности не знали. Внутри хронокапсулы не было ярусов или этажей: неширокие переходы без какой бы то ни было системы разбегались от просторного зала с пультом в центре и плавно поднимались всё выше, соединяя три десятка редко расположенных дверей. Покружив по капсуле и пересекаясь, эти коридоры стекали вниз и вели обратно: в Овальный зал и к шахте лифта.

Много кривых, словно норы, коридоров и много закрытых дверей. И больше ничего, кроме леса колонн вокруг шахты, вокруг Овального зала и ещё в двух местах ковчега.

***

Иоанна Метлушко постепенно возвращалась к жизни, и они с Димой разговаривали и смеялись, подначивая друг друга, и невинно играли, показывая из-под сетки своё тело, лукавя и дразнясь. Попутно несли несусветную чушь.

Дима выпотрошил из автомата с едой тридцать шесть твёрдых хлебцов, нацарапал на них ножом масти, и они с Иванкой принялись играть в подкидного, пригласив в свою компанию и Елисея. Елик отказался. Он с головой ушёл в общение с компьютером, бегая только к автоматам за синтетической едой и питьём.

Дима уходил на тренажеры, когда Иванка чувствовала потребность во сне. Потом они веселили себя, пытаясь заглушить загнанную глубоко внутрь тревогу. Их угнетала неизвестность и оторванность от семьи.

Дима вспомнил про шахматы. Они разжевали в кашицу хлебцы, послужившие картами, и лепили фигуры, съедая неудачные и потешаясь над своей работой. Дима нашёл в Овальном зале палочки, пачкающие чёрным наподобие фломастеров, и начертил клетки прямо на медицинском столе. Они начали партию, но стол извлёк из себя робота-утилизатора, и электронный чистоплюй принялся ползать по нарисованным клеткам, тщательно стирая их и покушаясь на шахматы, и нападая с влажными щёточками наперевес на пальцы и ладони Сивицкого, перепачканные чёрными палочками. Сивицкий хотел унести уборщика за дверь бокса. Иванка смеялась и защищала робота. Они вместе отбирали у него шахматные фигуры и складывали их Димке в рубаху, завязанную в узел на животе. Потом Димка остался ночевать рядом с Ваняткой и поцелуй в губы перед сном открыл в их полудетских отношениях новую страницу.

...Через несколько часов непрерывного сидения за пультом Елисей Прокопенко, несмотря на предупреждение Жеки, включит двойное внешнее поле, решив, что обеспечил то, что принял за усиленную защиту хронокапсулы. Он не узнает, что отрезал хронокапсулу от местного временного потока. С той самой минуты часы внутри ковчега пойдут почти в семь раз медленнее, чем на планете, одновременно пожирая ресурс хронокапсулы.

Именно по энергетической воронке их легко обнаружили те, кто охотился за ковчегом. И они не были заинтересованы, чтобы свежая хронокапсула растратила свой ресурс.

Они накрыли ковчег сверху, как до них делали команды рейнджеров-захватчиков. Они синхронизировались в пространстве и затем – во времени. Они не спешили, но и не медлили. Чего-чего, а времени у них могло быть столько, сколько им было нужно. Единственное, что их ограничивало – это энергетический голод. Их ковчег истощился, и уже не мог быть таким универсальным, как раньше. Но они ожидали получить всё и сразу, сделав небольшую работёнку, и принялись делать её.

Они вошли в контакт с электронными системами свежего ковчега и получили сведения, которые не были тайной и потому были доступны.

Им попался экипаж всего из трёх человек.

Рейнджеры узнали, что хозяева молоды, неправдоподобно молоды, но во внешнем мире многое могло измениться за те девять лет, которые они провели в замкнутом безопасном модуле. Мир в это время ушёл на семнадцать лет вперёд. Рейнджеры привыкли жить внутри хронокапсулы и могли менять ход времени для себя. Внешние события их не интересовали. Вернее, интересовали, когда наступало время менять ковчег или женщин, которых они держали в ковчеге.

В найденной хронокапсуле оказалась одна лейла. Она была повреждённая и не покидала реабилитационный блок. Пять нитей сети связывали её с медицинским оборудованием и, следовательно, она оттягивала непозволительно много энергии на своё восстановление.

Жертвы, влетевшие во временной туннель, почти всегда рано или поздно обнаруживали свой ковчег по аварийной платформе, свободно курсировавший между поверхностью и хронолифтом. Движение лифта подъёмника становилось возможным после того, как капсула восстанавливала свой ресурс. Но жертвы Хроноса не знали возможностей ковчега и не умели им управлять. И это было на руку рейнджерам.

Дисп, Вейник и другие – всего семь человек, включая толстого Чана, которого пока терпели в команде, сидели вокруг пульта, обеспечивавшего панорамное изображение чужой капсулы. В основном, поступала информация о системах ковчега и длинные подробные отчёты исследования периода, в который занесло хронокапсулу. Последнее и было главной целью давнего эксперимента, внезапно породившего временные туннели и парадоксы.

Перед рейнджерами на голографических кубо-кубо маячили схемы помещений, переходов и условное изображение людей: электронные датчики, сетью обтянувшие тела, посылали сигналы о физическом состоянии своих владельцев.

Один силуэт находился рядом с больной лейлой. Второй силуэт оторвался от главного пульта, заметался по ковчегу и бросился бежать к шахте лифта.

– Этот абориген обнаружил наш приход, – сказал Кань.

– И не синхронизировал потоки V, – заметил Вейник.

Дисп лениво откинулся в кресле:

– Он понятия не имеет, что нужно делать. Они даже не следят за вращением хрономассы: все функции можно было оптимизировать. У них расход энергии, как во время взрыва. Впрочем, потому мы их так легко нашли. Подождём. Ковчег скоро будет наш. – Дисп улыбался краем рта.

– Что там с их лейлой? – поинтересовался Чан.

– Тебя ещё волнуют лейлы? – иронично дёрнул бровью Дисп. – Эта – не то, что надо. Её долго восстанавливать. Наши ещё послужат, недавно приручили.

Дисп в несколько переключений заблокировал распределитель энергии в чужом ковчеге. Удалёнка сработает не сразу, надо подождать. Недолго.

Он слегка поморщился от необходимости оборвать чужую жизнь.

Дисп не был жесток. Он просто занял место по другую сторону реальности, сорок лет назад радикально поменяв свою судьбу. Благородная миссия поисковика, вытягивавшего дубли «Хроноса-1» из временных потоков, перестала его устраивать. Однажды стареющий Дисп испугался неумолимого хода времени, предпочёл оставить хронокапсулу лично для себя и своей команды и удалился от дел. С тех пор он и его люди поставили себя вне закона.

***

Второе утро в ковчеге застало Диму и Иванку лежащими рядом.

Иванка открыла глаза: Дима смотрел на неё, устроившись на боку и опёршись на локоть. Она, смеясь, легонько поколотила его по голени своей ногой, закованной в пластик, и почувствовала, что к ней возвращаются силы и хочется двигаться. Иванка подумала: как там девочки? Она-то отоспалась здесь, как хорошо! Она потянулась, дразня Диму, и села на ложе. Сивицкий тоже чувствовал себя оторванным от семьи и от большого дела, которое они делали с ребятами вместе, выходя на охоту и рыбалку, и начал маяться в плену белых стен. Хронокапсулу он успел исходить вдоль и поперёк, и она сделалась тесна.

Иванка впервые решилась позавтракать обычным образом, у неё проснулся аппетит, и Сивицкий сбегал к автомату, выдававшему пирамидки с жидкостью. По утрам им всем доставалось только питьё, похожее на ряженку.

Он поднёс ко рту Иванки надорванную сверху пирамидку, касаясь её тела под тонкой рубашкой своим бедром и предплечьем, как вдруг капля, сорвавшаяся с верхушки пирамиды, зависла круглым шариком перед губами Иванки.

Они замерли и расширенными глазами смотрели на каплю.

Дима машинально плеснул из тетрапака ещё немного утреннего напитка и жидкость медленно, медленнее, чем ей было положено, стала опадать вниз. Иванка подставила под зависшие капли ладонь и оттолкнула их от себя, как в замедленной съёмке.

Метлушко зачастила:

– Хочу домой! К Алине! К девочкам! Уйдём отсюда! Мамочки-мамочки...

– Ванятка, там мороз! – ответил Дима, стуча зубами от страха.

– Мне страшно! – шептала она. И опять это её заполошное «мамочки... мамочки...»

Дима рванулся с места:

– Я мигом, я одежду соберу!

Дима пережил пугающие мгновения, зависнув на обратном пути в медбокс в фазе застывшего движения, когда двигалась только мысль, а сам он висел. Потом его бег возобновился, словно перезагрузилась матрица, он ворвался в медицинский отсек, в спешке нажав обеими ладонями на обод входной мембраны, чтобы оттолкнуться от неё и в один прыжок оказаться на реабилитационном столе. И вдруг из обода выстрелил пузырь плёнки, обтянул тело Димы и потянулся за ним, рвавшимся к столу. Зуммер не включился – Дима находился в туннеле из тонкой плёнки, а Иоанна на медицинском столе кричала и билась в агонии. Сеть за её спиной ожила, и вдоль красных волокон шло свечение, пульсировавшее кольцами.

Дима выхватил нож, с которым не расставался, и вспорол плёнку на себе. Выла и мигала сигнализация, освещая медбокс тревожными сполохами, а Сивицкий расковыривал разъёмы на колпаке над столом, отсоединяя крепчайшую жизнесеть по волокну. Иоанна перестала трястись и, бледная, вцепилась в Сивицкого ослабевшими пальцами:

– Мне снова больно!

–Я перерезал сеть. Бежим! Одевайся!

– А ты?

– Я потом... Скорее, Ванятка!

Он лихорадочно одел на Метлушко и на себя несколько рубах и штанов из запасов ковчега, затем напялил на девчонку свои тёплые походные вещи, ворочая Иоанну, беспомощную и ничего не соображающую от страха и вернувшейся боли.

Он думал, как там ему придётся – на морозе? Оглянулся на мембрану входа и его осенило; он срезал плёнку, тянувшуюся по полу, утеплил себя: плёнки было достаточно, Дима замотался в неё как следует.

Он поволок Иоанну по коридору. Пластик на ноге девушки стучал о пол при каждом шаге. Дима привёл её к шахте лифта – это было рядом, – и увидел, что платформа медленно отправилась вниз. Елисей никого не стал ждать.

– Елик!!! – в отчаянии крикнул Дима, свесившись через перила заграждения. – Мы здесь!!!

– Он бросил нас! – Иванка, рыдая, осела на пол, и Сивицкому пришлось поднять её и поставить на ноги.

– ...аннигиляция ... красным! – кричал Елисей, запрокинув лицо вверх, но не переставал давить на поручень платформы.

Сивицкий не пытался понять, что значат эти слова. Что слова – Сивицкий видел, как всё изменилось в хронокапсуле, и всё сигналило – она стала ловушкой.

– Веришь мне? – дрожащим голосом спросил он Иоанну, чувствуя, что слёзы застилают ему глаза.

Она всхлипнула и кивнула.

Дима молниеносно перехлестнул кусок плёнки вокруг них двоих и затянул узел.

– Закрой глаза и обними меня, матрёшка. Прорвёмся!

И он оттолкнулся ногами от края площадки, рассчитывая попасть в самый центр шахты а, значит, упасть на уходившую вниз платформу.

Глава XXI

И смерть дышала...

Мамонты поднялись до восхода. Они тихо фыркали, отрясая с себя снег. В крови животных тёк гемоглобин с особыми свойствами: он и при глубоком минусе насыщал кровь кислородом, поэтому мамонты спокойно переносили переохлаждение тела и зимнюю бескормицу.

Мамонты потёрлись друг о друга боками и мохнатыми толстыми хоботами, с тяжёлым сухим звуком постучали бивнем о бивень соплеменника. Мамонтёнок напился материнского молока и только попытался весело взвизгнуть, как мать, вожак стада, чувствительно ткнула его хоботом. Мамонтёнок замолчал. Мать позволила ему обвить свой хобот, что было проявлением нежности, но скоро прекратила игру. Занималась заря, и пора было трогаться в путь – протаптывать старые и прокладывать новые тропы.

Мамонт не помнила, как оказалась в этом странном краю с густыми щётками высоких растений, занявших сухие бугры по краю болот. В эти заросли мамонты не совались – чувствительную стопу кололи острые обломки растений, валявшиеся на земле.

Она не помнила, чтобы бабушка или мать приводили семью в эту землю. А память у матриарха была отменная, хватало одного путешествия, чтобы она знала территорию во всех мельчайших подробностях и помнила до глубокой старости.

Мамонтам пришлось двигаться вдоль реки по болотам, спускаясь всё южнее и нигде не встречая сородичей. Они попробовали на вкус молодые ветки некоторых высоких растений, и нашли их съедобными. Травы и болотные мхи тоже годились им в пищу. Здесь текла Глубокая Вода, сейчас скованная льдом, а за ней был высокий берег, который мамонтов не интересовал. Но иногда матриарх вела туда семью, чтобы, пройдя по льду очередного притока вглубь берега, обследовать местность. Но везде были те же высокие непролазные заросли, покрытые зелёными колючками и пахнувшие резко и непривычно.

По этим землям ходили звери, знакомые мамонтам: например, зубры, олени и лоси. Они измельчали по сравнению с прежними. Мамонты знали их и не опасались, по крайней мере, до ярых дней, когда самцы становятся безумными и могут броситься под ноги, целясь рогами в брюхо мамонту подростку.

Сновали песцы и ярко-рыжие лисицы; зайцы оставляли петляющие цепочки следов, из-под ног порой вспархивали куропатки, ночевавшие в снегу.

Здесь стаей бродили измельчавшие волки с шерстью темнее обычной, боявшиеся мамонтов и способные только выть из чащи. Встретилась пара полярных волков, про которых мамонты знали, что они вестники смерти. Эти белые волки, где бы ни были, успеют туда, где умирает мамонт а, чаще всего, мамонтёнок. Мамонтёнку проще умереть. У взрослых мамонтов всё по-другому. Взрослые самки живут долго, рожая одного детёныша раз в четыре года; они держатся семьёй, они внимательны и осторожны. Самцы ходят одни и рискуют больше. Иногда самцы ломают бивни в битве за самку, и расколовшийся бивень мешает несчастному и, случается, он цепляется бивнем за естественную преграду и погибает не от старости, не оттого, что сточились зубы, и не от весенних болотных грязей, способных взять в вечный плен даже мамонта. И, если это произошло, белые волки помогут ему умереть и расправятся с тушей погибшего, острыми клыками разрывая ему мохнатую шкуру, вгрызаясь под рёбра и выедая внутренности. За волками под шкуру просочатся куницы и хорьки, горностаи и ласки. Они обгрызут мясо с костей острыми мелкими зубами, а потом замрут на ветках окрестных деревьев с раздувшимися от переедания животами. Если мамонт умер зимой, белые волки останутся жить под замёрзшим трупом, и потом, сытые, будут размножаться в норах неподалёку.

Рассвело, с низкого набрякшего тучами неба повалил снег.

Мамонты бесшумно перешли реку по льду, растянувшись цепью. Возле противоположного высокого берега было место их водопоя. Мамонтам нравилось пить воду, это было лучше, чем есть снег. В этом новом краю вода не промерзала до дна, она текла подо льдом, и стадо не удалялось слишком далеко от разбитых в начале зимы лунок. Самыми удобными были лунки рядом с оврагами. Там в большую воду вливалась малая вода, до которой легко дотянуться, потому что её уровень не опустился настолько низко, что хоботом уже не достать.

***

Отряд Карнадута рассыпался на десятки, чтобы обследовать местность. Люди Вована Краснокутского намеревались выследить стадо косуль, упущенное вчера – удачливые охотники всегда получали лучшую часть добычи. Договорились сойтись вместе по сигналу горна, его звук далеко разносился в пустынном краю.

На стоянке остались комендант и Матвей. Матвей проспал время утренней побудки, а Карнадут понимал, что несёт персональную ответственность за мальчишку. Алина спросит не с кого-нибудь, с него.

Алина предусмотрительная. Алина осторожная и, когда этого требует дело, непреклонная. Её просто так не объедешь, потом боком вылезет. Авторитетная...

Странно, ведь современными людьми сюда попали, но им понадобилась королева, хоть и не коронованная, – с такой удобно закруглять спорные вопросы. Он сам не раз ждал её мнения, если надо было склонить парней к общему решению. И парни, поспорив для порядка, соглашались. Потому что на стороне девушек, интересы которых представляла Алина, была особая, не сиюминутная, но годная для всех и для каждого, правда. И эта правда существовала отдельно от их пацанских личных разборок и споров за лидерство между десятками.

Влад сидел у костра, думал обо всём этом, чинил ботинок Матвея и собирался проверить рыболовные сети.

Пальма вдруг насторожила уши и принюхалась. Шерсть на её загривке встала дыбом, собака негромко взвизгнула, а просвет между склонами узкого оврага, выходившего на реку, загородило огромное животное. Мамонт, высотой три с лишним метра в холке, ступая почти бесшумно, шествовал мимо их оврага по берегу Днепра. За первым показался второй гигант и скрылся за склоном. Затем ещё, и ещё...

Влад держал за морду испуганную собаку.

«Сидеть!» – приказал он Пальме и та, повизгивая, поползла и забилась за палатку.

Влад привязал Пальму, чтобы не рванулась за ним да под ноги мамонтам. Сгрёб в охапку ветки хвои и стебли рогоза, – всё это стелили под палатки, чтобы не ставить их на снег. Побил, как веником, себя поверх одежды – для запаха. Решил прихватить пучок сухостоя и двинулся за животными, стараясь находиться под прикрытием древесных стволов. Он по-собачьи втягивал воздух ноздрями: от огромных животных ощутимо пахло, и непросто было обозначить этот запах. Пах длинный мех мамонтов – снегом, морозом, внутренним теплом, шерстью, зверем, чуть-чуть навозом. Ещё самую малость – дичью: оленем, когда он свалился в класс и наполнил помещение своим духом.

Влад Карнадут подобрался достаточно близко, чтобы разглядеть первобытных гигантов. Вожак стада, это была самка с коричневой шерстью и светлым загривком, высоко подняла переднюю ногу, и Карнадут, следивший за мамонтами сзади, впервые разглядывал стопу животного и видел пальцы и подушечки с трещинами на ступне матриарха. Самка с силой надавила на лёд в старой полынье. Она не в первый раз проделывала это: лёд ушёл вниз, сверху проступила вода, и мамонты стали подходить и окунать толстые у основания мохнатые хоботы в воду.

Матриарх напилась первая, отодвинулась от полыньи, а потом развернулась и посмотрела на крадущегося за деревьями человека.

Карнадут замер.

Мамонты перестали пить и молча наблюдали.

Карнадут стоял, прижав к груди, как букет, стебли сухого рогоза, и обонял сухой их запах, и надеялся, что его собственный запах не раздражит животных. Он услышал скрип снега за спиной, и понял по звуку шагов, что за ним крадётся Матвей, но не позволил себе оглянуться, потому что одновременно мамонт с коричневой шерстью в четыре гигантские подвижки, слишком стремительные для такой огромной туши, приблизилась к нему и остановилась, выставив мохнатый лоб и настороженно шевеля хоботом. Хобот мамонта потянулся к человеку. Карнадут тихо переливисто свистнул, медленно вытянул руку и слегка пощекотал сухим пучком ноздри огромного животного.

Матриарх чуть отпрянула, качнув тяжёлыми бивнями, и показалось, всё пришло в движение: двинулся воздух, заскрипел и подался снег, ощутимее стал запах, дрогнула шкура на боках животного, повели головами его сородичи.

Но вот всё успокоилось.

Мамонт, как будто поразмыслив, снова протянула хобот к человеку. Владислав опять коснулся сухостоем голых ноздрей животного, влажно черневших из-под шерсти хобота, и опять осторожно присвистнул. Другие мамонты смотрели на это со стороны.

Матриарх позволила пощекотать себе ноздри. Фыркнула и отступила.

Из-за её длинношерстного бока вышел детёныш, покрытый свежим и чуть кучерявым рыжим мехом, и тоже протянул хобот в сторону Владислава. Малыш был метра полтора в холке, широкий в боках, круглолобый, на крепких ножках. Он моментально обвил сухой пучок хоботом, вытянул его из ладони Карнадута и положил в рот. Влад тихо высвистывал и старался не спугнуть животных нечаянным жестом. Молодой мамонт вытолкнул из пасти камыш, уронив его на лёд. Он позволил коснуться своего тёплого хобота рукой, а большой мамонт, возможно, это была его мать, своим хоботом потрогала руку человека и подтолкнула детёныша прочь.

Мамонты отвернулись от человека и стали удаляться, шествуя вдоль берега.

Матвей присеменил к Владу и виновато заглянул в глаза:

– Я проснулся, а никого нет, только твои следы, и их заметает снегом. Я побежал за тобой! Какие огромные! Мамонты!.. – выдохнул мальчик. И признался, опустив густые светлые ресницы:

– Я описался...

– Ещё бы! – ответил Карнадут и натянул Матвею ушанку на глаза. Ругать мальчишку не хотелось. От страха и не такое может случиться.

Вдруг в стаде мамонтов, ушедших берегом реки, закричал мамонтёнок и заревели, захрюкали взрослые животные. Они столпились тесным кругом, и Влад догадался: что-то случилось возле полыньи, в которой парни оставили рыболовные сети... Что-то с мамонтёнком, рыжим и лохматым весёлым детёнышем...

В повороте массивных тел мамонтов чувствовалась тревога и озабоченность. Они взмахивали хоботами и качали лобастыми головами, а мамонтёнок кричал.

Влад присел и тяжёлой ладонью принудил присесть Матвея:

– Наверное, малыш запутался в наших сетях. Уходим! Быстро!

– И не поможем мамонтёнку? – на глаза Матвея навернулись слёзы.

– Ты как это представляешь? Если мамонты оставят его и отойдут, может, нам удастся что-нибудь сделать для него. Не уверен. Он весит килограмм пятьсот, и бивни у него вполне серьёзные. Иногда убить легче, чем спасти.

– Мы – убийцы! – с чувством подхватил Матвей, рыдая. – Мы спасать не можем, а только убивать! Я не буду есть мамонтёнка, и всем расскажу – никто не будет есть!

Мать-мамонтиха взревела и помчалась на них.

Матвей из положения сидя на корточках плюхнулся в снег и лицо его побелело. Влад схватил мальчишку за воротник и за пояс и потащил, как тряпичного, пытаясь взобраться на крутой высокий берег. Он не успел; матриарх поднялась на задние ноги и, взмахнув передними ногами перед собой, ударом бивня сшибла Карнадута с Матвеем со склона.

Ребята покатились вниз, под ноги мамонту.

Они упали, а над ними ревела взбешённая мамаша.

Она просунула хобот под грудь Матвею, подняла мальчика и швырнула в сторону полыньи, где кричал и бился в сети её мамонтёнок. Матвей пролетел порядочное расстояние и упал в глубокий снег, распластавшись на нём лицом вниз, как лягушка. Мамонт повернула огромную голову и Влад, лежавший ничком, почувствовал, как его мягко накрыло сверху, и в ужасе заскулил, поняв, что мамонт трогает его огромной ступней с пальцами и подушечками. Тут же он почувствовал хобот и твёрдый бивень под собой, и горизонт качнулся. Мамонт швырнула Карнадута. Падая, комендант больно зарылся лицом в снег, а когда поднялся на четвереньки, его чувствительно пнули под зад. То же самое случилось с Матвеем: матриарх снова толкнула его, когда мальчик попытался выпрямиться в полный рост. И тогда Влад пошёл на четвереньках, шепнув Матвею: «Делай, как я!»

Мамонт перестала понукать их, и они кое-как дошли под её конвоем до полыньи, загребая руками по снегу, и увидели рыжего мамонтёнка, беспомощного, застрявшего на мелководье и обвешанного сетью. По его густому меху прыгала рыба, вывернувшаяся из рыболовной снасти. Мамонтёнок, спеленатый сетью, не мог выбраться из ледяного крошева. Взрослые сородичи, то один, то другой, протягивали ему хобот, и он хватался за хобот, но пятнадцатиметровая сеть крепко спутала его и держала в полынье.

Обезумевшая мать мамонтёнка подняла Матвея и затолкала его в полынью, и прихлопнула сверху хоботом так, что мальчик по шею погрузился в ледяную воду.

Карнадут чувствовал, что ещё немного – и он сойдёт с ума.

Он схватил двумя пригоршнями снег и быстро протёр лицо. Просипел:

– Нож, Матвей! Нож с тобой? Режь сеть!

С подбородка мальчика стекала вода. Куски колотого льда забились в горловину куртки между одеждой и посиневшей тонкой шеей. Ребёнок мёртвой хваткой вцепился в шерсть мамонтёнка, смотрел на Владислава поверх широкой спины животного, и видел, как открывается твёрдый рот под усиками, что-то велит ему, Матюше. Видел отросшую по щекам жидкую бородку, и не узнавал Боксёра, которого запомнил не таким – моложе, добрее, задумчивее. Кто этот дядя? Почему он стоит на четвереньках, он плачет, на нём нет шапки, и ветер шевелит волосы с набившимся в них снегом? Он главный в их семье, он решает всё или почти всё, что не решает Алина, и это он бросил Матвея в прорубь и хочет, чтобы Матвей резал сеть и спас мамонтёнка?

Мамонтёнок ревел, скручивая хобот, и уже не пробовал освободиться от сети, окончательно запутавшись в ней, и не пытался избавиться от двуногого зверя, вцепившегося ему в бок.

Карнадут сообразил, что мальчишке не по силам разрезать сеть, даже если у Матвея нож с собой. Неизвестно, кто точил ему нож, а снастью парням служила новая лавсановая сеть со спортивной площадки, теперь ещё и вымоченная в воде, которую непросто разрезать. Оглядываясь на мамонтов, Владислав на четвереньках пробежал те несколько метров до проруби, которые разделяли его и Матвея, и попробовал кромсать сеть своим ножом. Мамонты ему не мешали, только громко трубили на разные лады, заставляя вздрагивать и вжимать голову в плечи.

Он быстро понял, что все усилия бесполезны.

Ещё немного, и в воде от переохлаждения погибнет Матвей. Мамонтёнка не спасти, он не выберется из полыньи, – бедный зверёныш обречён.

Тогда Влад Карнадут навалился на мамонтёнка, дотянулся до Матвея и втащил мальчика на широкую спину животного. Чтобы сделать это, Владу пришлось прижаться коленями к боку рыжего детёныша, и он почувствовал биение сердца зверя под толстой мохнатой шкурой. Терять уже было нечего, Влад выхватил длинную шпагу-заточку из ножен и с усилием вогнал её по самую рукоять в то место на шкуре мамонтёнка, под которым ощутил жизнь большого сердца.

Мамонтёнок вздрогнул и замер в полынье. Хобот, которым он вертел без остановки, обмяк и повис вниз.

Карнадут с ужасом ждал приговор матриарха. Но она увидела обмякший хобот детёныша, коротко вскрикнула, отшатнулась, чуть не сев на массивный зад, затем попыталась приподнять маленький хобот, но тот снова упал плетью, а глаза рыжего малыша затянула пелена. Мамонты отодвинулись от полыньи, а несколько животных отвернулись. Мать попятилась и пятилась долго, потом повернулась и пошла прочь, горестно затрубив. За ней потянулось её стадо.

Карнадут не знал, что матриарх смирилась со случившимся, и позволила двуногим делать их работу. До сих пор её семья не встречала двуногих сильно пахнущих зверей, но теперь мамонты знали, что эти существа, как и белые волки, слуги смерти.

***

Елисей увидел выпавшие из ковчега тела и заверещал от ужаса.

Он налёг грудью на поручень, нажимая на него со всей силы и понимая, что если Сивицкий и Метлушко упадут на платформу подъёмника, ему не поздоровится. Инстинкт самосохранения заставил его думать с удвоенной скоростью. Елисей сообразил, что самое безопасное место – под поручнем в углу площадки, и тогда есть шанс, что падающие тела не свалятся ему на голову. Одновременно память услужливо подсунула видеосюжет про японца, который выбрасывал из самолета свой парашют, а затем выпрыгивал сам. Этот сумасшедший догонял свое снаряжение, надевал, а после дергал за кольцо и спокойно приземлялся на парашюте.

«Выровнять скорости... выровнять скорости» – пульсировала мысль в мозгу Прокопенко. Елисей, вереща от страха, повис под поручнем, вцепившись в него руками и, скрестив поверх поручня ноги, всей массой тела разогнал платформу, заставив скользить вниз быстрее.

Сивицкий в связке с Иоанной кувыркнулся в воздухе на двести семьдесят градусов и должен был упасть головой вниз, но Иоанна, привязанная к нему, соскользнула чуть ниже. Подростков снова развернуло, и теперь они летели головой вверх, ногами вниз. Иоанна уставилась Диме в кадык, покрывшийся пупырышками, и не отводила взор. Дима заставил себя глянуть вниз, чувствуя, как сердце висит на одной тоненькой нити, а секунды свободного падения никак не кончаются. Платформа с Еликом сбегала из-под них.

Дима непроизвольно дёрнулся в воздухе, перегруппировался, и они с Иоанной одновременно встретили поверхность платформы боком, плечом, бедром... В следующее мгновение Дима осознал, что, падая, толкнул висевшего на поручне Елисея, а конструкция поручней неожиданно раскрылась. Угловая стойка перешла из вертикального в горизонтальное положение и торчала наружу, Елисей теперь висел на поручне в метре от края лифта, тело его расстелилось в воздухе – головой к ребятам, ногами прочь от платформы, а одежда, которую он не успел застегнуть, полощется во встречных потоках ветра, грозя сорвать Елисея и унести. Елик намертво вцепился в ограждение одной рукой, в глазах у него пульсировал смертный ужас.

Желудок у всех троих подкатил к горлу: платформа уже не опускалась – платформа падала.

– Рви сюда!!! крикнул Дима Елисею, и протянул ему руку.

Прокопенко рывком схватился за опору второй рукой и, послав ноги вперёд, в мгновение оказался рядом с Сивицким и Метлушко. Поручень сам выпрямился в вертикальное положение. Падение перешло в контролируемое движение, всё более замедляясь. Тела троих пассажиров, распластанных на платформе, прижало к поверхности. Теперь они лежали на площадке, неподвижно зависшей в воздухе – некому было направлять движение подъёмника вниз.

Сивицкий раздышался, всхлипывая при каждом вдохе, и дрожащими руками нащупал нож на поясе под слоями плёнки, заменившей ему одежду. Вынул нож из ножен и разрезал узел, связавший его и Иванку. Они вдвоём перевернулись на спину, приходя в себя.

Елисей, лежавший рядом, задел валявшуюся красную жилу. Иоанна охнула от боли. Дима перекатился и в ярости воткнул лезвие в платформу, целясь по пальцам Прокопенко, но тот успел отдёрнуть руку. В глазах Димы бушевали злые молнии. Прокопенко мелко дрожал всем телом, скулил и оправдывался. По его словам выходило, что перст божий, инстинкт самосохранения и особая миссия, оказывается, толкнули Елика запрыгнуть на платформу и отчалить вниз.

Сивицкий только шипел и плевался.

Платформа висела на высоте метров пятьсот от земли. Иоанна, подобрав высунувшиеся из-под одежды шнуры жизнесети, кое-как затолкала их обратно, обняла руками колени, скрутилась в комок и прошептала:

– Дима, не трогай его. От страха и не такое сделаешь. Ты вот прыгнул вниз тоже от страха.

Дима внимательно заглянул Иоанне в лицо:

– Ты не жалеешь?

– И ещё прыгну! – она слабо улыбнулась и внезапно ткнулась лицом ему в грудь и обмякла.

– Мы её теряем! Столько рисковали, и всё зря! – воскликнул Елисей.

– Заткнись, ты! – бросил Сивицкий, но это было лишнее: Елик подкатил глаза и зашлёпал губами, читая молитву. Когда он открыл глаза, то зажмурил их опять: Сивицкий зло смотрел на Прокопенко из-под широких бровей, в левой его руке угрожающе выставился нож. На правый кулак левша Сивицкий намотал шнурок с шеи Елисея.

Сивицкий сказал с нажимом:

– Дуем обратно, в ковчег.

– Не-не-не! – замотал головой Елик.

– Обратно! – грозно припечатал Дима. – Ты влез в программу, ты из неё и вылезешь. Ванятку в ковчег надо вернуть, срочно. Если Ванятка умрёт, я дал слово, что и я за ней– тоже. А где умирать – мне всё равно. Дед сказал, этот ковчег нас привёз, и он на нас заточен. Так что жмём вверх, Прокопенко.

– Что я слышу?! Ты помнишь мою фамилию? А то всё Елик да Елик...

– Елисей Прокопенко, будь мужиком. Прошу! Даже если ковчег уже заняли – давай устроим им тёмную. И сделаем это вместе, а?

– Ладно, ты меня убедил, кузнечик совсем как человечек... Я тоже устал сдыхать здесь раз за разом. Куда ни дёрнешься – не сожрут, так покусают, не покусают, так затопчут... Только не гони, дай подумать, а?

Они потянули поручни вверх.

– Ты ничего не чувствуешь? – осторожно поинтересовался Сивицкий, напрягаясь в усилии ускорить подъём платформы и подозрительно оглядывая окрестности, едва различимые в рыхлых сумерках. Воздух пах чем-то знакомым, но трудноопределимым в их взвинченном состоянии.

Елисей кивнул:

– Или резко поменялась погода, или весна пришла раньше времени... как будто морозы кончились...

Их размышления прервал странный шум вверху. Вскоре они различили клёкот летящей в тёмном небе стаи птиц, поразились, не поверив своим ушам, и поняли, чем пахло. Пахло талой водой и сырой землёй, освободившейся от снега. И этот запах был пьянящим, как положено воздуху весны, но нервное напряжение мешало почувствовать и определить его раньше.

Елисей бросил давить на поручень и прошептал, поражённый своим прозрением:

– В ковчеге время тянется! Лёха говорил! Дед что-то толковал, но я слышал рассказ деда в пересказе Алины, и не въехал в тему!..

– Ты мог запустить время в другом режиме?

Елисей неразборчиво буркнул и потянул поручень вверх. Наконец, выговорил:

– Мог и запустить... Программы подписаны иероглифами. И латиницей. Но не по-английски, это точно. Что сделалось с амерами после нас? Куда подевались? Может, Франция последним летом не только мундиаль выиграла, а вообще всё выиграла?

Дима сказал:

– Я попробую кое-чего... – С этими словами он сильно потянул на себя вертикальную перекладину, из-за которой чуть не свалился с платформы Елисей. Елисей подсобил ему, заметив, что стойка подалась внутрь.

Стойка склонилась в центр платформы, и лифт рванулся вверх. Иоанна внезапно всхрапнула, как человек, которому запустили сердце. Дима бросил тянуть стойку, (платформа неслась вверх без их усилий) обнял ладонями лицо девушки:

–Тихо-тихо, скоро приедем... Елисей, внутри ковчега есть камеры слежения?

– Есть. Там всё под контролем.

– И возле лифта?

– Везде, говорю же тебе. Но на них видны не мы, а наши жизнесети... постой, значит, если мы вернёмся без жизнесети, электроника нас не заметит?

– Так в чём вопрос? Мы с тобой собрались умереть, на кой нам сетка?

– Боже милостивый, как же я боюсь! – признался Елисей, когда платформа замерла посреди белых колонн.

– Елисей, ты мозг операции, тебе нельзя бояться. Только холодный расчёт и железная логика, ничего больше. Мозг, помогай мне нести Ванятку. Пусть доктор сделает ей новую сеть. Она рискует больше нашего: этот летающий лазарет чуть не прикончил её прямо на операционном столе. А ты пойдёшь и спокойненько выключишь то, что включил. Большего я от тебя и не жду. В крайнем случае, нас снова попросят выйти, а мы уже знаем, что от падения не умирают, умирают от приземления. Но когда ещё то будет...

Хроники Лилии Цыбульской. Первая весна в диком краю

Охотники принесли богатую добычу: рябчиков, оленину, молодую лосятину и мамонтятину. Была долгая возня с продуктами, работы хватило всем. Мясо нарезали полосками и подкоптили. Часть перекрутили на мясорубке, начинили колбасы и положили их в ледник в бывшем овощехранилище. Растянули и распяли на ограде большую рыжую шкуру. Это шкура молодого мамонта. Как её обрабатывали – читайте в записках. Способ подсмотрели в книге Юрия Рытхэу, автора с Чукотки. Был у чукчей свой писатель, написавший про их жизнь роман «Сон в начале тумана». После книги Федосеева книга Рытхэу тоже сделалась нашим пособием по выживанию.

Но ещё раньше, до возвращения охотников, в лагерь вернулись Краснокутский, у которого нестерпимо разболелась рука, и Юрик, которого задел рогом лось. Их привёл гитарист Саша Реут, ему выпал горячий жребий сопровождать больных до лагеря. Парни привезли на санках Матвея. Матюша сильно простудился, и нам пришлось выхаживать его до самой весны.

Владик Адамчик рассказал, как они пошли в лес по руслу ручья, на котором была устроена их первая ночная стоянка, а потом ручей сузился и исчез в сугробах. Тогда Владик снял лыжи и взобрался на высокий гребень, где росли дубы, такие же, какие стоят на берегу Большой реки. И увидел, что Большая река рядом, и тропинка до школы на другом берегу тоже близко, только она под снегом. И охотники сократили путь, и неделю провели на трёх этажах, и из школы выходили ловить зверя. Когда они поохотились и уже ушли с трёх этажей, их догнали парни с Жекой Бизоничем во главе. Эти ребята поднимались в ковчег, жили в нём, и у них время там, внутри, текло по-другому. И ещё охотники видели на сосне яркую вязаную шапочку с помпонами, какую носила Иванка Метлушечка, а в другой стороне нашли шапку Димки Сивицкого. Ребята уверены, что шапки упали сверху.

С Иванкой и Димкой что-то случилось – это ясно. И это страшно-страшно-страшно!

Жека и ребята, побывавшие в ковчеге, молчат про Елика.

Как намекнул Жека, – о пропавших или говорить хорошо, или вообще не говорить.

Платформа, с помощью которой попадают в ковчег, ни разу не спускалась. И сам ковчег охотники не видели, хотя наблюдали за небом всё время.

Иоанна, наша Метлушечка, мы переживаем за тебя. За Сивицкого Димку, которого, оказывается, все девочки любили, как младшего братика. И за Елисея, которого, наоборот, не очень-то любили, пока он был рядом, но без него из нашего племени словно ушло что-то такое не видное глазом, но важное, чего нам теперь не хватает. Ева выразилась: упёртой дурости или искренней святости.

Ева беседует с дедом Фа Земином. Она учит новый французский. Она говорит, что язык сильно изменился. Это потому, что население Земли-1 после нашей эпохи стало наполовину китайским и так получилось, что китайцы долго были в оппозиции к Америке, и постепенно хорошо разработанный французский сделался международным языком. Потом французский учёный подарил миру стройную теорию мультиплекса и навсегда изменил судьбу человечества. И первый ковчег построили и запустили во Франции.

Март был совершенно зимний, очень холодный, с яркими солнечными днями и с бурями, наметавшими ещё снега вдобавок к высоким сугробам. Но наступил апрель, и наконец-то переменилась погода.

Мы рады, что «Солнечный» стоит на высоком пригорке, у нас быстро сошёл снег, обсохли дорожки, стало чисто, а потом и земля подсохла и проклюнулась первая травка. Я и Таня, даже когда ещё снег не полностью сошёл, начали ходить по территории и высматривать, где какая трава проклюнется, чтобы предложить её людям как первые витамины, хоть по ложке. Но в итоге заваривали для этих целей молодую хвою сосен. Пытались выяснить, какая здесь почва (в кабинете биологии полно литературы о растениях и качестве почвы, мы эти сведения сберегли).

А за оградой по оврагам стекают и звонко журчат ручьи. В лесу стоит вода, грязь непролазная. На вечернем совете говорили, что до школы ещё долго не будет дороги: разлились болота, затопив лесные низины и, наверное, на трёх этажах жуткая сырость. Так что мы пока отрезаны от деревни. Но всё ценное с трёх этажей за зиму перенесли в «Солнечный»: четыре лопаты, грабли и мотыжки, даже музейную прялку, на которой никто не умеет прясть, хотя на фото и на картинках в книжках показано, как надо сидеть за прялкой. Света Конторович вычёсывает собак, собаки считают её своей мамочкой, обожают и охотно подставляют бока под щётку. Шерсть сгодится на стельки в обувь, пробуем сбивать её в войлок. Пытаемся прясть, но не получается. Ева научила Олю вязать тапки из всякого синтетического мусора, который реально разделить на полоски. Вяжутся тапки быстро. Смешная, похожая на лапти обувь, но служит нормально: все ходят в вязаных лаптях по дорожкам лагеря, а охотники вообще сказали, что вполне себе обувка по болоту летом ходить – вода вливается и выливается, а нога всё-таки не босая. Сама Ева вяжет тёплые носки из ниток, которые удалось найти, и обещает к следующей зиме обеспечить носками всех. Три пары носков Ева связала и никому не отдала, повесила на стенку: для Иванки, Димы и Елисея. Когда я смотрю на эти носки, мне хочется плакать.

С едой опять плохо, потому что на охоту добытчики не ходили, и рыбачить было невозможно, пока на реке был ледоход и с чудовищным треском, похожим на выстрелы, ломались льдины.

Потом воздух стал густой от криков и гогота. В небе над нами стаями летят на болота утки, гуси, лебеди, журавли, аисты и мелкие птицы, и я впервые видела тучи птиц – они закрывали солнце! Река разлилась до горизонта. На левом берегу видны деревья, стоящие в воде. Такой простор! Когда кончился ледоход, добытчики поплыли на резиновой лодке и на лагерном двухместном катамаране за реку. Они нагрузили на прицепленные плотики тушки зайцев, которых сняли с веток деревьев в разливе. Они чуть не потеряли плоты с добычей и не утонули вместе с лодкой и катамараном, потому что река несла упавшие в воду деревья и одно такое дерево, плывшее целиком, с ветками и корнями, чуть не утащило их на дно. Ребята вовремя обрубили привязанные плотики и разминулись с деревом. А потом увидели, что плотики прибило течением к берегу за поворотом реки, и они вернулись за своей дичью, вот только назад двигались против течения очень трудно и долго, всё вдоль берега, больше отталкиваясь шестами, чем на вёслах: Днепр могучая река, особенно во время половодья. Зато охота на птицу велась прямо с берега – красота! Девушки тоже охотились. Нам для этого оставили территорию лагеря, а ребята встречали стаи, заняв позицию на лугах внизу, у воды. Охотились чукотским способом. Это значит, когда стая пролетает чуть ли не над головой, бросаешь в гусей и уток круглые камешки, закреплённые на ремне. Два камня, два ремня, связанные вместе, раскручиваются и летят, сшибая птицу. Чукчи учатся этому с малолетства, добывая по пятнадцать и более птиц за одну охоту. Мы, девушки, ловили по две-три птицы, не сразу получалось, приходилось попрыгать и побегать за упавшими ремнями, но азарт не давал уйти с пустыми руками. У ребят результаты лучше: успевают подбить по десять птиц. Влад Карнадут в один из дней умудрился добыть тринадцать. У нас прибавилось работы: собираем мягкие птичьи перья, потом придумаем, как их использовать. Добытчики перегораживают ближайшие ручьи, сбегающие к Днепру, и просто выбрасывают рыбу руками: рыба идёт на нерест и её очень много, ледник в овощехранилище уже забили припасами доверху. Вычитали, что лёд тоже является ценностью, и в тех местностях, где не было качественной питьевой воды, его заготавливали впрок.

У Мемеки родился оленёнок, у Бебеки – оленушка.

Бяшку всё-таки съели, когда был голодный март.

Игорь Шабетник принёс с мокрого луга ведро яиц чибисов. У Игоря детство прошло в деревне, он умеет искать птичьи яйца, он ходил за ними с отцом и дедом. Он научил парней искать яйца.

Яйца, дичь, сладкая подмороженная клюква свежего сбора, корни черемши – у нас был весенний пир.

Дед Фа Земин гуляет по лагерю с Ксенией и Матвеем; ему поручили найти место для посадки бийона. Ксюша обожает дедушку Фа, она всю зиму делала уроки рядом с Фа Земином, показывала ему тетрадки, а хитрый дедушка превозносил её до небес, что раздражало Алину, да и нам надоело, потому что Ксюша стала непослушная. Матвей почти не учился, он долго выздоравливал, ослабел и заикается после встречи с мамонтами. Алина надеется, что его заикание пройдёт. У Влада Карнадута, спасавшего Матвея, появился клок седых волос, из-за этого он выглядит старше. Ему достаётся: он у нас главный представитель власти и распоряжается всеми, кроме Алины, которая руководит девочками. И кроме Тани Гонисевской, которая вообще всесильная.

Таня потребовала, чтобы все прошли медосмотр, и три дня с Пашей осматривала у парней раны и порезы, проверяла суставы, зубы, уши и зрение, стучала по печени, мяла живот и выслушивала жалобы. И пришла от всего, что видела, в ужас. Ребята шутят, что они стали пупсами Большой Пользы, заигравшейся в доктора. А Таня сказала, что ещё несколько таких тяжёлых лет, как первый сезон, и в племени не останется здоровых добытчиков.

Алина помалкивает. Это на неё не похоже. Но, с другой стороны, Алина доверяет мнению врачей.

На Совете Таня выступила с предложением переселяться в школу на лето, караулить хронокапсулу и занять её. Она обрисовала наши перспективы: вещей, одежды, обуви хватит ненадолго, мы одичаем, ведя борьбу за выживание, мы начнём страдать от болезней и, в общем, нам нужен ковчег. Он наш, и мы не должны упустить его. Если ковчег дремлет над тремя школьными этажами, в него надо попасть. Надеяться на Патруль времени бесполезно.

Фа Земин, служивший в Патруле, признался, что фермеров они нашли, когда те всего добились сами, и их колонии уже было сорок лет и выросло поколение, которое не знало Землю-1. К группе из Миннесоты пробились через полгода, но тоже опоздали – те люди поубивали друг друга. Зато не было проблем с древними египтянами. Вместе с недоделанной пирамидой в кластер перенеслись строители, надсмотрщики и учёные жрецы, и быстро приспособились жить на берегу озера в саванне, в которую их занесло. Если Ева правильно поняла Фа Земина, рейнджеры из команды Диспа взяли себе женщин из племени этих древних людей. Лейлы-египтянки послушные, но очень глупые. И ковчег рейнджеры отняли у этих людей очень легко. Египтяне приносили жертвы хронолифту, их жрец катался на платформе, возносясь в небо... Получается, пираты не просто отняли ковчег, они отняли бога у строителей пирамиды. Наверное, древние люди поверили, что их доброго бога победили злые демоны.

Начинаешь вникать в рассказы Фа Земина, и оказывается, всё здесь очень запутано, и разные времена существуют одновременно. Но всё это только для Патруля времени, который ищет и рано или поздно находит кластеры. А вот сами новички не знают о других колониях. Когда люди попадают в петлю времени, они сначала не догадываются о существовании своего ковчега. Многие, но не все, со временем поднимаются в ковчег, а толку. Они не в силах разобраться даже с мембранными входами. И путешествия из кластера в кластер для них недоступны.

Патруль озабочен вот чем: когда-нибудь в нашу сложную четырёхмерную вселенную под названием мультиплекс попадут люди эпохи Утра, а это эра квантовых компьютеров. Люди Утра быстро разберутся с хронокапсулами и скрытыми возможностями четырёхмерности. И вот тогда у Патруля времени начнутся настоящие проблемы, потому что, если эти новички окажутся эгоистами, как пират Дисп, то начнут захватывать хронокапсулы, уничтожать ни в чём неповинных людей и помешают человечеству освоить мультиплекс и обновиться.

Людей Утра вряд ли будет много, может быть, не будет вообще, потому что в это время человечество перестало строить здания с углами. У них там, в будущем, вовсю расцвёл биопанк, и архитектура наполовину растительная, как бийон. Их дома развиваются и частично пригодны в пищу. (Ева призналась, что, возможно, она слишком вольно перевела архитектурные объяснения деда Фа).

Дед Фа заявил, что сам не верит в успех людей из Утра – они быстро погибнут, потому что не приспособлены к физическому труду и полностью потеряли навыки выживания в дикой природе. Земля-1 долго готовила первую команду хронологов перед тем, как отправить их в прошлое. Сначала исследователей учили отвыкать от того, что всё необходимое они найдут в готовом виде, и это была настоящая ломка для их психики. А вот нас, людей эпохи Рассвета, Патруль считает самыми потенциальными, потому что мы ещё способны прокормить себя, и уже знакомы с принципами работы электричества и электроники. Людей из Тёмных эпох – до изобретения электричества, – Патруль называет жертвами пространственно-временного переноса, не способными подняться до понимания сути здешнего мира. Зато древние люди отлично приспосабливаются к тем условиям, которые им достались. И, наверное, они счастливее.

Алина послушала всё это и сказала, что, в общем, ничего не изменилось под Луной – кластеры населяют как передовые, так и отсталые сообщества, только живут просторно. И когда-нибудь для человечества всё повторится: столкновение цивилизаций и всё такое.

Фа Земин мало рассказывает, только комплиментит, и Алина считает, что он темнит. Но почему – вот вопрос.

Дневник Алины. Отношения

Подсмотрела в последние записи: Рыбка Лилёк в своём репертуаре, она мало общается и чуточку не догоняет ситуацию.

Насчёт медосмотра – да, он был организован и проведён, и за него высказались все десятники. Но Гонисевская не могла сказать, что ужаснулась во время медицинского осмотра, потому что большинство охотников, кроме нескольких самых простодушных, скрыли свои болячки. И сделали это, не сговариваясь. Признаться, что болит, для них значит стать кем-то вроде лузера, ведь в группе есть девушки, они узнают... В общем, простое требование провериться у доктора оказалось очень непростым и неоднозначным. К тому же, мужчины не любят слушать о своих недугах. Даже я не подумала, что именно так оно и будет, но быстро сообразила, почему наш народ вдруг стал поголовно здоровым.

Танюша заподозрила неладное, но отказываться от задуманного было поздно.

Паша тот вообще таинственно молчал во время медосмотра. Вот уж кому парни доверяют: убедились, что Пашка их секреты не выдаст. Если бы Паша составлял честный медицинский отчёт, картина нарисовалась бы другая. А так парни вдоволь порезвились и утомили доктора Таню. Они выдумывали несуществующие проблемы в интимных местах, требующие её пристального внимания, они чмокали её в пальцы, когда она осматривала их зубы, глаза и уши. Макс Грек слепил себе из пластилина вторую мужскую гордость. Шуханок нашёл где-то стеклянный глаз и приклеил на лоб. Кое-кто писал доктору на собственной коже двусмысленные послания.

Упрямо и не теряя достоинства Гонисевская продолжала медосмотр, а парни изощрялись в выдумках и, когда очередь дошла до последних «пациентов», цирк отдыхал: фокусник Шабетник и Меркулов с ним за компанию прямо в кабинете сделали вид, что отлили мочу, чокнулись стаканами и выпили на брудершафт. Лёгенький нарастил себе зубы, используя рыбьи позвонки. Девятиклассника Юрика доставили на носилках с вымазанной кровью головой и торчащим из-за уха топорищем. Жека, и тот пришёл на костылях и с пустой левой штаниной, а потом горячо благодарил врачей за то, что в их кабинете нога сама собой отросла, и просил документально зафиксировать этот факт для потомков как свидетельство высокого профессионализма медиков.

Паша часто моргал глазами и сжимал губы, сдерживая смех. Он ни за что не обидит Танюшку. Таня терпела все выходки пациентов, но в отместку заставляла выпить большую ложку настоя из осиновой коры, очень горькую и вяжущую. Чувствую, что первый общий медосмотр войдёт в историю нашего племени; вспоминать и смеяться будут долго. Саша Реут уже сложил неприличные частушки, и мужская братия распевает их в своём логове. Совсем одичали.

Я дождалась, что скажет доктор Таня. Она молодец, сделала правильные выводы, она же ещё и пульс ребятам проверяла, и дыхание слушала. Потом я лично наехала на Пашу Стопногу, и заставила выдать информацию по серьёзным болячкам. Паша поизвивался, но признался, что у некоторых есть проблемы с поясницей, у некоторых – с желудком, было одно подозрение на аппендицит, но обошлось. А связки пострадали почти у каждого охотника.

***

Долго не писала.

Сегодня, 18 июля, Саша Реут повредил глаз. Чистая случайность, что повреждено только глазное яблоко и не задет мозг. Вид ужасающий. Последствия этого ранения: наш музыкант в депрессии, Ангелина вдруг спохватилась и пришла к несчастному Сашке, который так долго ждал эту не от мира сего ангелицу, а когда дождался, совсем растерялся. До слёз, до дрожания рук и голоса. И мне пришлось сидеть с ними третьей лишней, утешать Сашу и говорить всякие благоглупости...

Племя бурно и единогласно проголосовало за необходимость захвата летающего лазарета. Решено идти вместе, это был давний план Гонисевской. Таня, как врач, не в силах представить, что кто-то останется, а кто-то уйдёт «на судьбоносную битву». И назвать, кто станет охотником за ковчегом, выше её сил. Десятники смущены, медлят и оглядываются на меня, хотя скрывают свою нерешительность. Я упрямо молчу. Я точно решила, что надо делать, но для этого не нужно ничьё согласие. Вообще никто не нужен.

Глава XXII

Конец детства

В прохладе бывшего обеденного зала сидели и разговаривали на новофранцузском двое: старик Фа Земин и Ева Дашкевич, освобождённая от всех тяжёлых занятий и вообще от работ в середине дня, в самое пекло.

Ева обмахивалась шляпкой и внимательно слушала разговорившегося старика:

– ...Я сначала испугался, что попал в группу безнадёжных. Но потом я исчислил, взвесил всё и возликовал: Патруль времени наверняка явится за вами. Вы подходите. Вас пригласят в общество метрополий.

Ева помолчала, пытаясь отогнать неприятную догадку.

Подумала. Встряхнула почти опустевшую бутылку с парой глотков воды на дне. Стараясь казаться бесстрастной, констатировала:

– На самом деле, Патруль времени мало волнует спасение несчастных.

Старый пилот не уловил эмоций в её голосе, в ответ на которые он всегда начинал говорить то, что понравилось бы собеседнику. Он посопел носом:

– Проницательная сероглазка, Патруль не собирается опекать бездельников и ничтожных трусов, которых то и дело заносит сюда. Кто, скажите, будет их кормить в метрополии? Кто будет растить хлеб и добывать металлы? Кто станет учиться после трудового дня, чтобы не растерять знания, сохранить технологии хотя бы на уровне Предрассветной эпохи? Нам некогда отвлекаться на перевоспитание новичков.

Ева представила весь трагизм положения людей, попавших в кластер, оставленных один на один с дикой природой и непреодолимыми трудностями. Это было ужасно. И бесчеловечно со стороны тех, кто мог, – наверняка, мог! – помочь этим несчастным. Она даже не нашла в себе сил сказать это вслух – так очевидно было всё. Логика метрополии по отношению к людям, занесённым в кластеры, была жестокой.

Ева возмутилась и сказала то, в чём была уверена не только она:

– Если бы не Алина, мы могли бы повторить судьбу миннесотской группы. Мы выжили благодаря ей. Если прилетит Патруль, нас признают годными для вашего общества. А на самом деле, по вашим критериям годна только она. Это всё она! Вы понимаете?

– Конечно, конечно. Это всё она! – согласился старик. – Правильно! Красивая девушка Алина есть революсьён эээ... – так сказать, революционерка без революции. Её время свободно от потрясений, и она создала их. Сильная воля делает проницаемым мультиплекс. Она притянула ковчег. Ковчег перенёс вас сюда. Это всё она. В метрополиях это модная теория.

– Это доказанный научный факт? – догадалась спросить Ева, нахмурив брови. Про себя подумала: «Ничего бредовее и придумать нельзя!»

– Нон. О доказательствах говорить рано. Но мы наблюдаем эту особенность в истории всех поселений.

– Вы серьёзно считаете, что виновник парадокса со временем – один человек? Что он привёл группу, и он её и спасёт, а вам и делать ничего не надо, только выжидать? Вы вообще кто после этого, люди?

– Мы – ваши потомки! – хихикнул Фа Земин, маленький старикашка, сморщенный, как печёное яблоко. – Один ничего не сделает. Каждый в группе должен приложить усилия, чтобы выжить. И тогда вход в цивилизованный мир кластеров станет всем наградой. Мы всего лишь сжимаем миллионы лет борьбы за выживание в короткие сроки.

– Но ваш Патруль времени не оценивает каждого, он оценивает всю группу. Я уверена, из-за политики метрополий погибло много достойных людей!

– Возможно, возможно, – прошамкал Фа Земин. Но такова процедура отбора. Группа должна самостоятельно выжить и решить проблемы эээ... внутренних отношений.

– А что бы вы делали в болоте, в снегу, полумёртвый и ни на что не способный, если бы наши парни не вернулись за вами и не вынесли на носилках?! – воскликнула Ева, не сдержавшись. – Какие проблемы решили вы, пока лежали без сознания?

Ева выбежала из прохладного зала столовой и, ей показалось, вошла в жерло печи: недавно дежурный пробил по жестяному ведру двенадцать раз – полдень. Воздух на солнцепёке был горяч и дрожал над мощёной дорожкой, а сосны пахли смолой и сухой хвоей.

Ева приказала самой себе: «Не надо нервничать!»

Она огладила опустившийся круглый живот.

«Скоро я стану беспомощная, потому что буду рожать ребёнка. А пока я должна принести как можно больше пользы своему племени. Я одна могу разговаривать с Фа, Ксюшу я так и не научила новому языку, и мне надо успеть разобраться с дедом, и его миром, и странной и подозрительной организацией – Патрулём времени. Психовать недостойно. Я должна найти подход. Может быть, дед сошёл с ума на старости лет и несёт всякую чушь. Может, всё совсем не так, как он говорит».

Ева вернулась в зал с бутылочкой свежей воды, притворилась очень озабоченной своим животом, и задала Фа Земину новый вопрос:

– Мы уже почти подготовились к следующей зиме. Этого недостаточно, чтобы нас забрал Патруль прямо сейчас?

– А почему ты, сероглазка, решила, что он вас заберёт?

– А что он может предложить нам?

– Хе... вам может не подойти то, что патруль может вам предложить. Я был свидетелем контактов с новичками.

– А нам рассказал так мало! – сделала обиженный вид Ева, тем не менее, ловя каждое слово чужого языка.

– Старый Фа не рассказчик длинных историй, старый Фа мыслитель и наблюдатель. Вдруг мои слова помешали бы вам принимать правильные решения?

– Но сегодня ты рассказал больше, чем за полгода жизни в нашей семье. К чему бы это?

– Потому что превосходная Алина решила сделать всё сама.

– Алина нас оставила?

– Уи. Ты уже хорошо говоришь на языке метрополий. Королева ушла завоевать ковчег. К такому решению приходил почти каждый основатель колонии, правда, ими всегда были мужчины. Я сначала был смущён вашим... хм, устройством группы.

– Мы ещё не готовы бороться за ковчег, но когда будем готовы, сделаем это вместе. Так решили на общем совете. Чтобы не разделиться и не потеряться в этом множестве миров. И чтобы победить... – сказала Ева и выдохлась к концу фразы. Замолчала, потому что со всей очевидностью поняла всё. И что означала сдержанность Алины на собраниях – тоже поняла. Зборовская позволила им спорить и обсуждать, выбирать варианты и решать, потому что ей это было неважно. Она готовилась рискнуть в одиночку. Она не хотела, чтобы рисковали все.

А они не хотели сделать этот опасный шаг, потому и откладывали: то дорога в школу не просохла и Большая река слишком полноводная, то поспевал бийон, то ей, Еве Левант, а потом Свете Краснокутской пора рожать.

Алине всё это было только на руку.

Вчера добытчики вернулись с трёх этажей. Хронокапсула, всю весну гремевшая громами и сверкавшая молниями над болотом, наверное, дозаправилась и впервые за полгода обнаружила себя. И к земле пошла платформа. Охотники поспешили в «Солнечный», чтобы доложить об этом.

Все боятся хронокапсулы после того, как бесследно пропали Иванка, Дима и Елисей. Таня Гонисевская сказала, что с места не сдвинется, пока... Все знают, что значат её намёки: пришло время появиться на свет детям. И все втайне радуются этой отсрочке.

Ева медленно шла по дорожке, думая об Алине, и мысли были одна тревожнее другой. Когда она видела Алину в последний раз? Что сказать десятникам? Как смотреть на них после этого? Влад Карнадут – он ослеп, что ли, он вообще не знает Алину и на что она способна ради того, чтобы группа жила?! Где сейчас комендант?..

Страшный крик собрал вокруг Евы Дашкевич всех, кто был в лагере.

Ева вцепилась обеими руками в предплечья Тани, прибежавшей первой, и замерла, пытаясь глубоко дышать и ловя мгновения без сумасшедшей боли, кончившейся так же внезапно, как и началась.

– У неё схватки! – охнула Танюшка и побледнел Стопнога, и торопливо похромал в сторону бывшего административного корпуса.

– Носилки, быстро! В лазарет её! – распорядилась Гонисевская.

Стопнога властным окриком остановил парней, попытавшихся под шумок скрыться из лагеря. Развернул ребят, и отдал каждому краткие приказания. Ребята, понимая, что сейчас перед ними доктор, не посмели проигнорировать Пашку Стопногу, и помчались за носилками, за водой...

Ева пыталась что-то произнести, но успела только простонать сквозь стиснутые зубы:

– Алина, Алина!!!

– Нет Алины, придёт, обязательно придёт! – шептали ей в утешение.

Ева дождалась паузы между схватками и заговорила, как в горячке:

– Алина сбежала. Ушла, чтобы очистить от пиратов хронокапсулу. Не хотела, чтобы мы все рисковали... аах.... Помогите!... Да не мне, – ей! Помогите Алине... если ещё не поздно... она там... одна...

Прибежал испуганный Слава Левант. Ева увидела его мельком, равнодушно скользнула взглядом, занятая только своим состоянием, и снова выгнулась от боли.

Слава плакал на плече Краснокутского, распахнувшего ему объятия. Тот утешающе хлопал Славу по спине:

– Получится, ёрш, получится. Вот увидишь – получится!

Голос Большого Вована предательски изменился, а ладонь замерла, когда до них донёсся из лазарета, из всех его открытых из-за жары окон, протяжный рык Евы.

Вован заметил, как мечется Карнадут, бросаясь от одного парня к другому, и расслышал отрывочные слова коменданта:

– Жеку ко мне! Кто видел Бизона?

Жека ушёл.

Искали Фа Земина, но старик как сквозь землю провалился. Исчезли Ксюша и Матвей. Девушки, те, которые не понадобились в лазарете, метались по лагерю, разыскивая младших детей, но безрезультатно. Тогда они убежали за ограду – осмотреть ягодники вокруг.

Ещё один крик Евы, и Света Вовановна, до боли сжимавшая переплетённые пальцы, разжала руки и рассмеялась сквозь слёзы, потому что на втором этаже у медиков раздалось громкое и хриплое, лягушачье: «Куа! Куа!»

Парни спрашивали друг друга: «Это – что?»

В окне второго этажа показалась Ангелина и тихо, почти одними губами, сказала людям, маявшимся неподалёку: «Мальчик!» Улыбнулась, закрыв ладонями рот и подняв брови домиком, и исчезла в глубине комнаты.

Её услышали.

Славку Леванта хлопали по плечам и поздравляли. О Еве забыли, её словно не было: был мальчик, он кричит, он дышит, он живёт – племя стало больше на одного человека. Мальчик Денис Понятовский – так сказал Слава.

Дениска вернулся к ним.

И каждый хотел когда-нибудь тоже вернуться маленьким головастым карапузом, и чтобы его имя снова звучало под соснами.

В середине знойного дня вечность явилась им...

Под третьим лагерным корпусом, в просторном подвале бомбоубежища, никогда не использовавшемся, но предусмотренном, потому что лагерь строился когда-то в окружении замаскированных по окрестным лесам ракетных баз, в этом подвале в свете одинокого луча фонарика сидели Фа Земин, Ксения и Матвей. Старик заманил детей в подвал и закрыл тяжёлую дверь, затем вторую, и пробурчал на своём языке, который Ксюша учила, но не выучила: «Прошло пять часов, она должна быть на месте, она крепкая девушка. Часа два посидим здесь, и с хронокапсулой всё решится. Я правильно исчислил дату. Да, всё решится быстро. Вот только в нашу ли пользу – не знаю. Лучше мы здесь посидим. Здесь безопасно».

– Он не хочет, чтобы мы слышали, как Ева кричит, – прошелестела Ксюша на ухо Матвею.

– Чтобы ты не слышала. Не я. Вот и сиди тут! – заикаясь, прошептал Матвей, настороженный и недовольный тем, что их заманили в подвал:

– Я подожду немного, но только немного. Если не откроет двери и не выпустит нас, придётся пристукнуть этого твоего любименького деда Фа.

***

Карнадут взбежал по ступеням на второй этаж, переглянулся с Пашкой Стопногой, стараясь не смотреть в медицинскую комнату, где хозяйничали девушки и расхаживала вперёд животом потяжелевшая Света, словно готовясь быть следующей прямо сейчас. Карнадут пришёл к Гонисевской, и застал её в полупустой «приёмной». Таня сидела на стуле, свесив большие мягкие кисти рук, совершенно вымотавшаяся и торжественная, и только повернула лицо в его сторону, разглядывая, словно видела в первый раз.

– Ева? – спросил Карнадут.

– Героиня! – ответила Гонисевская.

– Мальчик?

– Большой! Едва успели подхватить. Ты не представляешь – это такое чудо! Пальцами шевелит и орёт.

Гонисевская оживилась:

– Владислав Олегович, Пашу надо наградить. Хоть орденом шишки – но наградить. Он настоящий врач, он чувствует чужое тело. Если бы не он, Ева могла бы не справиться. Я ещё не готова так, как он... у меня нет столько смелости... блин, я люблю Пашу!

Влад замер.

– Я хочу выйти за него замуж. Официально! – сказала Таня.

– А Лёшка? – выдохнул Влад и посмотрел на Таню глазами больного обессиленного зверя.

– Лёшка справится. Будет рядом, как всегда.

– Не оттолкнёшь? Обещаешь? Таня, не губи мужика. Это очень серьёзно для парня.

– Понимаю! – ворчливо отозвалась Гонисевская. – Куда уж важнее! Так ты поможешь мне с Пашей? Ты объяви как своё решение, тогда Лёшка спокойно примет всё.

– У меня нет полномочий. Нужно решение совета. А совет задумается. Ты понимаешь, что всё изменится в группе, начнутся всякие... варианты...

– Они начнутся. Рано или поздно. И что? Не жить? Разгребёшь. Ты-то как? – спросила она, увидев, что комендант тяжело опустился на пол и сел у неё в ногах. И подумала, что ещё год назад она бы ужасно смутилась, а теперь – всё равно. Они стали другими. Детские глупости и комплексы остались далеко позади. Карнадут с седым клоком волос пришёл со своей проблемой, и она должна ему помочь.

Таня произнесла задушевно:

– Алина сбежала?

Карнадут кивнул, глядя доктору в глаза. Потом медленно опустил голову, так, что голова свесилась ниже плеч, и выступили лопатки на голой спине, худощавой, но широкой.

– И ты мечешься? Собираешься рвануть за ней?

Комендант молча качнул головой и стёр пальцем влажную каплю на полу перед собой.

– Влад, ты не обижайся, я скажу, как думаю: Алина права. Ей спасибо за смелость.

Если у неё ничего не выйдет, мы потеряем её, но останется наша группа, и мы сможем сделать следующую попытку.

Сегодня, когда мальчик родился, – Таня качнула головой в сторону, – я поняла, что мы несли полный бред, когда собирались все вместе занять хронокапсулу. Детский сад! Побег из курятника! Ну и погибли бы разом. Может, повезло бы нам. Но могли и погибнуть. А малыши при чём? Мы для этого их заводили?

Жека Бизонич пошёл за Алиной?

Влад кивнул.

– Так.

Жека...

Молчи, знаю я всё про Жеку и про тебя. Догадалась. Теперь понимаешь, почему он откручивался от должности десятника? Ему нужна была свобода, так было проще следить за Алиной.

Ревнуешь, что не ты, а он сейчас с ней? Понимаю.

Таня опустилась на пол рядом с комендантом, положила руку на плечо:

– Пойми, Жека подался за Алиной победить или погибнуть. Всё ради нас, чтобы мы знали, что дальше делать. Какая же это измена? Если ты бросишься за ними – на кого ты нас оставишь? Новый Понятовский обмочил пелёнки, обессилел и теперь сопит в две дырки, и нескоро вырастет. Владислав Олегович, не бросай нас, прошу! Пропадёт же группа! Перевернут всё с ног на голову!

Влад по-прежнему сидел на полу, ощущая его относительную прохладу в этот знойный день. Поддавшись апатии, обнял руками опустевший стул, положил подбородок на сиденье.

Глухо проговорил:

– Что я могу сделать, чтобы ей там помочь? Таня, я не могу сидеть здесь, сложа руки! Всё должно было быть не так!

– Казни Фа Земина при всех! – неожиданно сказала Гонисевская. – Или дед расскажет всё, что знает, и чтобы внятно, по пунктам: что такое ковчег и что делать, чтобы ковчег был наш, и всё остальное тоже расскажет. Или казни этого старого хитрюгу! Даже если ему понадобится день на то, чтобы всё объяснить – пусть говорит и говорит без остановки!

– Ну, доктор! Круто завернула! Не ожидал... У деда лингварь разрядился два месяца назад.

– Ева будет переводить. Я её напрягу. Скажу, что это вопрос жизни и смерти. И мне кажется, так оно и есть. Я подозреваю, что дед может говорить по-нашему. Алина не доверяла этому старикашке, она называла его, помнишь, «Шехерезада». Точно такой приёмчик использует: тянет время, чтобы себе набить цену. Полгода информацию из него приходится вытягивать клещами. Может, наша Алиночка не ушла бы, не сбежала, если бы дед изволил всё нам объяснить. Вот пусть и говорит!

– Деда ищут, – сказал Карнадут и осёкся, потому что знал: пропали и Фа Земин, и двое младших, но Тане об этом докладывать не надо, не сейчас. Найдутся младшие. За ягодами вышли за ограду...

Гонисевская настаивала:

– Владислав Олегович, тебе нельзя уходить. У меня в лазарете ребёнок и роженица, мне нужен мир и покой в племени. Каждый должен делать то, что у него лучше получается, а не бегать друг за другом. Мы больше не дети. Дети – вон там: почти три кило. У нас весы кухонные, мальчика в пластмассовом тазике взвешивали и стрелка немного туда-сюда...

Поплачь, комендант, легче станет. А потом оставь свою боль в банке.

Влад внимательно осмотрел полку, показал пальцем на самую большую стеклянную банку:

– Дай мне эту!

Таня сняла с полки трёхлитровку, подхватила полотенце и с самым серьёзным видом тщательно протёрла стекло изнутри и снаружи. Выдохнуть горе в банку к ней приходили все. Для маленького горя Таня не давала большую банку. Выслушивала пациента и сама определяла размер душевного страдания. Все знали, как Стас, однажды расплакавшийся из-за того, что ночью на дежурстве к нему в штаны залез уж, получил от Тани пузырёк из-под соуса. Ему пришлось выдыхать свой страх, сложив губы трубочкой, и он рассмеялся сквозь слёзы прямо на сеансе. Станиславу это не вспоминали, но с той поры племя начало измерять невезение в миллиграммах и литрах.

Влад глубоко выдохнул в трёхлитровую пустоту и суеверно крутнул завинчивающуюся крышку.

Попросил:

– Спрячь подальше.

Легко и пружинисто вскочил на ноги, вышел из комнаты, стремительно сбежал по ступеням вниз, и через несколько секунд Таня только шорох его шагов услышала на выходе из корпуса. И подумала о том, что её Пашке понадобилось бы много времени на спуск по ступеням, а Лёшкин шаг тяжелее, Лёшка у неё немного косолапит.

Глава XXIII

Пересечение времён

Алина шла, отгоняя мысли о цели своего похода.

Цель её пугала, но она чувствовала необходимость поскорее исполнить задуманное. То, как это можно сделать, Фа Земин выдал однажды, рассказывая, как устроен мир четырёхмерности, так называемый мультиплекс.

Они сидели тесной компанией: Алина и Ева на кровати больного Матюши, Света и Ксения, – две любимицы Фа Земина и сам старик, – на другой. Они слушали завывание разбушевавшегося ветра и угрожающий шум деревьев, трясших ветвями и терявших сучья. На крыльце котельной дежурный пробил восемь часов вечера, за окном было серое, ещё не ночное, небо: ненастный мартовский день не спешил гаснуть.

Старик сболтнул, что встреча двух хронокапсул происходит как встреча двух людских толп, бегущих навстречу друг другу. Вот тогда-то, умело маневрируя, рейнджеры возникают в чужом ковчеге из ниоткуда, словно бесплотные сущности, проникающие сквозь стены. Зачищают команду и берут в свои руки управление чужим компьютером. На этом этапе им всё удаётся, потому что они застают врасплох ничего не понимающих новичков. А так как их собственный ковчег остаётся без управления в этот важный момент, он разлетается на атомы.

Тогда Алина представила вид с пятого этажа студенческого общежития: столичный перекрёсток на углу в час пик, и зелёный свет светофора, и два потока пешеходов, текущих с двух сторон навстречу друг другу...

Она переспросила:

– Как это возможно? Хронокапсулы проникают друг в друга?

Евы не было рядом, она вышла из спальни, но тогда ещё не разрядился и работал лингварь, и Фа Земин через него ответил:

– Хе, именно проникают, превосходная девушка с ясным умом! Вселенная – это сплошь пустота и крохи вещества. Пройти сквозь – что может быть проще! Каждый атом в это время обретает определённую свободу, как человек в толпе, вынужденный обходить встречного, чтобы не столкнуться. В этот миг целостность ковчега может нарушиться. Ковчег надо двигать умелой рукой, хе! Но в том-то и дело, что есть пара команд, которые... хе, нет, не задают программу движения... они, наоборот, отменяют столкновение молекул и атомов проникающих друг в друга ковчегов!

– Отменяют столкновение? Но это значит, что квантовый компьютер берётся всё просчитать и провести хронокапсулу без вмешательства команды, – задумчиво сказала Алина.

Выслушав электронный перевод, старик даже подпрыгнул на месте, потирая старые иссохшие ладони.

– Уи! Пронзительная юная госпожа, ты снова всё правильно поняла! Но ирония в том, что рейнджеры избегают пользоваться командами «Отмена столкновения», и «Отмену столкновения подтвердить»! Они неверно истолковывают их значение, как если бы эти команды отменяли само проникновение хронокапсул друг в друга! У них единственный хронолог – Дисп, и он много о себе воображает, а сам всего-то из второго поколения специалистов. А это уже не то, что мы, старые навигаторы. Хе, не то! Мы наблюдали на Земле-1 строительство и программирование первой хронокапсулы, и мы условились передавать последовательность введения особых команд только самым проверенным людям. Потому что использовать ковчеги не по назначению и угонять их у Патруля времени стали почти с первых шагов освоения мультиплекса. Сначала это получалось стихийно, и было необходимо для обеспечения безопасности команды, попавшей, например, в жерло вулкана. Но потом появились рейнджеры и стали уходить от ответственности. А вот это уже – хаос. Мы сохранили наш профессиональный секрет, а квантовый мозг, управляющий хронокапсулой, довольно равнодушное создание и тоже придерживает свои тайны, предпочитая, чтобы их постигли самостоятельно. Ведь движение по спирали эволюции никто не отменял, и выживет мудрейший. Пираты не знают, как перевести ковчег в автономный режим, хе. Когда они готовы захватить чужую хронокапсулу, они управляют сами. Но для того, чтобы успевать за проникновением, длящимся ничтожные доли мгновения, они замедляют время внутри ковчега, как только можно. Хе! Хе-хе! Смешно, не правда ли? Они тормозят, чтобы было время запустить каждую команду. И если ты смотришь на это с земли, то их молниеносный захват растягивается почти на семь месяцев! Они беременны намерением и вынашивают результат почти столько, сколько нужно ребёнку, чтобы вырасти в чреве матери!

В этот момент вернулась Дашкевич, но ей не стали передавать содержание разговора, и Ева решила, что говорили о житейских вещах. Света Конторович в умные беседы не вникала, больной Матвей дремал, Ксюша старательно переписывала словарные слова новофранцузского, сосредоточившись на своём уроке. Алина проследила, чтобы Ксюша списала с экрана лингваря команду «Отмена столкновения» и «Отмену столкновения подтвердить». Девочка сделала это, скопировав иероглиф и несколько букв, жмущихся к нему.

В следующий раз Фа Земин обронил при Алине:

– Биомасса, застрявшая на входе в ковчег, не даёт затянуться мембране и блокирует ход времени внутри. Никаких ускорений или замедлений, великий Хронос в состоянии покоя.

Алина поняла, что старик не в первый раз обращается к ней и только к ней. И поняла, что это значит. И что у неё есть отсрочка – тоже поняла. Где-то в небе, если можно назвать небом выход из одного кластера мультиплекса в другой пространственно-временной поток, сейчас идёт взамопроникновение двух хронокапсул. Завершится это «мгновение» во второй половине июля, а пока колонии не угрожает пиратский захват.

Она изменилась. Перестала направлять общественное мнение, предоставив Собранию принимать противоречивые решения. Она была нежна с Владом Карнадутом, предвидя недолгий век их любви, и близость с ней возвращала коменданта «в человеческий облик», как он сам говорил, счастливый и размягчённый после ночей, проведённых вместе.

Она приняла неизбежное: жизнь её оборвётся этим летом, – убедив себя, что захват ковчега – это шанс на освобождение не только для общины, но для неё самой. Освобождение от страха за вчерашних учеников, не отпускавшего до сих пор. Она слишком серьёзно относилась к роли старшей и, по мере того, как усложнялись отношения внутри племени, эта ноша стала непосильной. Ребята быстро возмужали, а Алина... Алина осталась прежней и страдала.

...Она шла уже четыре часа подряд, вскоре должны была показаться река, и в какой-то момент она перестала следить за обступившим её лесом. Упустила из виду, что опасность может подстерегать её в дороге...

Большая свинья в окружении выводка поросят вышла из чащи и перегородила тропинку. Глаза самки стали наливаться кровью, лыч задёргался. Дикая свинья приготовилась нападать. Алина взвизгнула, моментально представив, как с ней расправится неукротимая злая самка, втопчет в грязь, так, что следов не найдут, и в эту секунду кто-то схватил Алину и переставил в сторону, и Жека Бизонич вырос между ней и свиньёй, закрыв плечами обзор, и резко скомандовал:

– Оглянись, у тропы наклонилась берёза! Взбегай повыше – я за тобой!

– ...Ты что придумала? Почему ушла одна? Ты хоть понимаешь, что до подвига надо пройти шестнадцать километров лесом, переплыть в одиночку реку и топтать ещё два километра вдоль болота? Одна переправа чего стоит! Ты хоть раз вёслами гребла? – допрашивал её Жека Бизонич, вышагивая по тропе впереди Алины и не оборачиваясь.

Алина не отвечала ни слова. По правде говоря, с появлением Бизонича у неё словно села батарейка: ноги налились тяжестью, она почувствовала, что очень устала и думала лишь о том, чтобы не отставать от Жеки.

Жека ворчал:

– Ты знаешь, что весь правый берег Большой реки в плавнях? Это значит, деревья притоплены, а хуже всего те, которые вообще над водой не видны и раскроят лодку, как нож. Это твоя лодка, начальница? Твоё личное имущество? – Жека ругнулся. – За такие вещи охотника полагается высечь и поставить на тяжёлую работу. Ты же сама одобряла этот закон на Совете. А тебе, типа, всё с рук сойдёт? Где бы ты пристала к берегу, а?

Алине было стыдно. Она действительно не подумала, с чем сталкивались ребята, исследуя первобытные земли в поисках зверя. Она не знала, что отвечать, и тоскливо молчала. Она чувствовала, чем вызван гнев Жени: между ними всегда было напряжение, и они оба старались не пересекаться в одних местах. «Я люблю ведьмочку Алишку!» – это он написал, Алина знала это совершенно точно.

Она приостановилась, отломала прут и резким движением сунула его под нос Жеке:

– На, секи!

Тот даже отскочил. Буркнул неразборчивое и перестал ругаться.

Он перевёз её через Большую реку, ещё более полноводную этим летом, и Алина невольно наблюдала, как этот хорошо сложенный парень размеренно и сильно гребёт вёслами, оглядывается на воду, обходит подозрительные места и, выбрав песчаный участок берега, направляет нос лодки туда и вытаскивает лодку вместе с пассажиркой на берег.

Алина отклонила протянутую к ней руку и выпрыгнула из надувной лодки.

Она рассчитывала, что, если потеряет лодку, доберётся до берега вплавь. Но, сидя в лодке, убедилась, как коварна первобытная река.

Они взошли на крышу школы и принялись ждать, сигналя лифту подъёмника. Для этого годилось любое движение в центре крыши. Они размахивали руками и прыгали с серьёзным и хмурым видом. Так же хмуро взошли на платформу и поднялись на несколько сотен метров. Там Жека демонстративно прилёг животом на поручни и платформа остановилась.

– Стоп. Пора объясниться, иначе никуда ты не поедешь, ведьмочка Алишка.

Алина вдруг поняла, что не злится на этого человека.

Она сказала:

– Я знаю, как вышвырнуть пиратов.

– Откуда инфа?

– Фа Земин выдавливал понемногу. И говорил так, чтобы слышала только я.

– Старый ушлёпок! – зло сплюнул Бизонич. – Так я и думал! Но почему он завербовал тебя? И почему сегодня? Я тебя два месяца караулю, с той поры, как дорога стала проходимой.

– Карнадут распорядился?

– Карнадут? – оскорбился Жека. – Да он, когда на тебя смотрит, слепнет и глохнет! Ты могла бы летать не метле, он не заметит. Хотел бы я знать, вы все так на пацанов действуете, или только отдельные вроде тебя да Гонисевской?

– Не узнаешь, – отрезала Алина.

Жека пристально уставился на неё. Алина покраснела под его взглядом.

Жека бросил:

– Жаль. Честно. Не свезло.

Он отвёл от неё взор.

– Мне нужно попасть в ковчег, – напомнила ему Алина, демонстративно дёрнув поручень вверх.

Бизонич небрежно, но твёрдо удерживал крепкую руку на ограждении:

– А в ковчеге что собираешься делать? Ты там была?

Алина подумала, посмотрела вниз: они висели – ни туда, ни сюда, – и не стала юлить:

– Не была. Знаю только то, что вы рассказали.

– Мы не смогли разобраться в управлении, а за пультом сидели два дня, – напомнил ей Жека. – Я пытался въехать в принцип работы их компьютера. Елисей, голова в программировании и лучший математик в городе, тот вообще не спал, делал разные заходы и всё равно, яснее ему не стало. По крайней мере, когда мы расстались, было так. И остальные ребята тоже пытались экспериментировать за пультом. Что тебе наговорил сумасшедший Фа? Ты не подумала, что он, может, их засланец? Может, девушек поставляет команде?

Алина содрогнулась. О том, что дед может оказаться настолько коварным, она не подумала. Жека, внимательно наблюдавший за ней, понял, что пробил брешь в её обороне.

Алина сказала:

– Фа утверждает, что захват ковчега идёт полным ходом прямо сейчас, и длится по нашим срокам уже седьмой месяц. Мне нужно активировать одну за другой две программы, и потом ещё одну. Включить сначала вот это, а потом вот это. – Она показала лист из тетрадки в линейку, исписанный рукой Ксении, и на нём обведённые рамкой символы.

– Евгений Бизонич, не мешай мне, прошу.

– Если ты сейчас потеряешь листок, что будет?

– У меня есть ещё одна копия, в надёжном месте.

– Это безопасно для тебя? – поинтересовался Бизонич, складывая листок и пряча его в карман.

– Вряд ли. Я не могу помешать входной мембране затянуться. А если бы смогла, то можно было бы действовать, не торопясь. Если мембрана открыта, ковчег становится пассивным участником встречи, он никуда не уходит, он здесь и сейчас, и время в нём идёт с той же скоростью, что и на Земле. Как только проникновение достигнет максимума, время для рейнджеров в их закрытом ковчеге замедлится ещё больше, потому что плотность вещества в этот момент удвоится. Всё станет сверхтяжёлым, и человек осознаёт этот момент. Я должна быстро попасть к пульту, но особым путём – изнутри, через какую-то центральную колонну в Овальном зале, вокруг которой расположен овальный пульт управления. Я переведу ковчег в режим автопилота в момент проникновения двух хронокапсул друг в друга. Я нажму «Старт». Но наш ковчег пассивный, «спящий», и то, что отзовётся на мои команды, будет не наш ковчег, но их, чужой и активный. И рейнджеры разминутся с нами, против своего желания стартуют в новый поток времени и исчезнут из кластера. Но никто не может гарантировать, где окажусь я после того, как элементарные частицы двух слившихся ковчегов разойдутся своим путём. Или я останусь в нашем ковчеге, или стану частью нападающей хронокапсулы, или меня вообще распылит на атомы... Скорее всего, распылит.

Жека сморщил лоб и задумался, облокотившись о перила:

– Взаимопроникновение, слияние масс, сверхплотность и искажение пространства-времени... и всё это – у нас над головой? В нескольких тысячах метров от поверхности образуется чёрная дыра. Ништяк! Дед тронутый, это факт.

Алина убеждённо возразила:

– Жека, мы в четырёхмерности. Здесь другие понятия о ближнем и дальнем. Никакое существо не могло своим ходом преодолеть миллионы лет между нами, но мы своими глазами видели сколопендр, птеродактилей и доисторических комаров, а потом полярных волков и мамонтов. Ты думай, сколько хочешь. Но не вмешивайся. Ты будешь следующим, если у меня ничего не получится. И сделаешь всё лучше. Не позволь нашим прийти в ковчег и погибнуть вместе. Ничего глупее быть не может. Если у тебя тоже не выйдет, Фа Земин присмотрит третьего кандидата и объяснит ему то, что сообщил мне. Он странный, этот дед, я его разгадываю и не разгадаю: какой-то ускользающий от понимания тип.

Жека перебил её:

– Если мембрана ковчега не закроется, ты выиграешь во времени, так?

– Да. Для пиратов я буду двигаться слишком быстро, они не успеют за мной.

– Понятно.

Они помолчали. Жека задал вопрос:

– Дед намекнул, как застопорить входную мембрану?

– Нужно застрять в ней, и она не закроется.

– ?

– Потом ковчег очистится от биомассы в ненужном месте, но это будет потом.

Евгений Бизонич принял решение и всем своим видом дал это почувствовать. Алина взвелась, но предпочла скрыть возмущение, только пожалела, что не родилась мужчиной: она бы ударила Бизонича в нос. В самоуверенный нос, потом ещё туда, куда положено, и обязательно победила бы.

Жека сказал:

– Так, крошка. Едем вверх, посмотрим, что имел в виду дед Фа. Как тебе реально застрять в мембране. А я сделаю всё остальное, я знаю ковчег изнутри. Если хочешь подвига – совершишь его, став затычкой в квадратной жопе ковчега. Если выживу – обещаю вытащить тебя как можно скорее. Если уж нет, то – извини.

Алина подумала и согласилась.

Они очень медленно ввели платформу подъёмника в шахту хронокапсулы, проехались туда и сюда, изучая гладкие стены, обступившие их. Так и есть: по периметру входа, по самому краю, тянулась конструктивная ниша: неглубокая, но достаточно высокая, чтобы даже Жека, не говоря уже об Алине, мог выпрямиться в ней в полный рост. Зборовской предстояло стоять в нише столько, сколько понадобится, на высоте примерно четырёх тысяч метров над землёй. С Алиной был шлем Фа Земина, а в шлеме кислородная система, помогавшая дышать в разреженной атмосфере. Без дыхательной смеси на такой высоте кружилась голова, сжимало виски и появлялось ощущение песка в глазах. Во время подъёма они по очереди засовывали в шлем голову и дышали, снабжая кровь кислородом. Но в шахте лифта, когда они остановили платформу, плотно закрывающую вход, содержание кислорода вернулось в норму, и они смогли сказать друг другу несколько слов перед расставанием.

Жека участливо спросил:

– Высоты не боишься?

– До сих пор не боялась... – ответила Алина, подавленная тем, что пришло время не размышлять, но действовать. Она преодолела приступ страха, заставив себя жить только сиюминутностью, не пытаясь цепляться за прошлое, не думать о будущем.

Алину трясло. Жека Бизонич пока справлялся, только лицо стало твёрже. Он произнёс, оценив выпрямившуюся в упрямом порыве спутницу:

– Классный ты пацан, и даже лучше! Не жалею, что дрался за тебя с Карнадутом!

Алина машинально прошептала:

– И проиграл?

– Как видишь. Он несколько раз меня вырубал полностью. Мастер! Пока я не понял, что этим ничего не изменишь, это ещё и твой выбор.

– Зато теперь если будешь падать, не страшно. Твоей голове привычно.

Бизонич фыркнул и порывисто обнял её:

– Не колючься, ведьмочка. Теперь можно. Мы прощаемся.

Он оставил её в нише и, уезжая вверх, крикнул:

– Мембрана не закрылась! Мембрана тонкая, как мыльная плёнка. Её нет! Дождись меня, Алишка!

Алина ждала его.

Она опасалась смотреть вниз. Несколько осторожных попыток перевести взгляд и осмотреться чуть не кончились плохо: она почувствовала, как запаниковал вестибулярный аппарат и ужас похолодил кожу. Она не знала, сколько времени прошло. Жека не возвращался, она и не особо рассчитывала на него – это было бы слишком большой удачей. Солнце переместилось на северо-запад и освещало теперь левую стенку шахты. Алина осторожно присела на корточки, упёршись взглядом в освещённую стену, чтобы не качнуться, затем села, спустив ноги вниз. Она почувствовала невероятное облегчение, но, вместе с тем, страшная усталость напомнила о себе, и скоро Алине захотелось закрыть глаза и отключиться, хоть ненадолго. Сопротивляясь сну, она заметила, как знакомая бледно-зелёная масса бийона просочилась в конструктивные щели по всей длине ниши. Агрессивная к органике вязкая растущая масса. Вот она медленно-медленно расползлась по узкому карнизу, уже не помещаясь в нём и заметно твердея на воздухе. Затем протекла вниз двумя тугими тяжами. Алине при виде пары бледных жгутов, свесившихся рядом с её ногами, спущенными в бездну, вспомнилось Фа Земиновское «Мы сидели, ноги свесив с утёса. Мы сидели и болтали ногами». Она засмеялась от отчаяния. Она теперь знала, как ковчег очищает свой вход: бийон переработает любую случайно застрявшую на входе биомассу, и отомрёт.

Она долго, до заката, переползала по периметру ниши, но бийон постепенно заполнял всё её убежище, вытекая из нижних, из верхних и боковых щелей. По мере того, как тело обволакивало зелёное тесто, ей, продрогшей до костей, делалось тепло. Бийон добрался до шлема на голове, и она понимала, что осталось недолго ждать, когда забьются дыхательные фильтры.

Алина решилась. Она дёрнулась, но вязкая субстанция держала её на месте. Она упрямо напряглась, наклоняясь вперёд. Бийон подался, потёк за ней, и смертный ужас сдавил горло Алины, и она отшатнулась назад...

Поздно.

Бийон тяжёлым густеющим комом опал вниз, увлекая за собой её тело.

Алина Анатольевна Зборовская, двадцати двух лет от роду, выпала из ниши лифтовой шахты.

***

В канале мультиплекса встретились две хронокапсулы.

Евгений Бизонич, придерживаясь плана, подсказанного Фа Земином, двинулся от шахты подъёмника вверх. Он шёл по незаметному коридору, который уже проходил когда-то, но не придавал узкому извилистому ходу никакого значения. Возле овальной воронки в полу Жека притормозил и, не раздумывая, прыгнул ногами вперёд и спустился, но не в падении, как ожидал. Спиной скользнул по спирали вдоль стенки воронки, и опомнился внутри колонны центрального пульта управления.

Он видел это место раньше, но снаружи, из Овального зала.

Оказалось, что внутри центральная колонна достаточно просторная даже для нескольких человек, и знакомый сенсорный пульт продолжается и здесь. Жека только намерился стать к голографическому полю, как вдруг между ним и пультом возникло его собственное изображение. Он впервые видел себя со спины и некоторое время недоумевал, что это значит, и что с этим делать. Собственная голограмма, слишком реалистичная, вещная, непрозрачная, лишь чуть подрагивавшая по контуру, мешала, закрывая пульт собой. Жеке ничего другого не оставалось, как шагнуть вперёд и «войти» в своё изображение. Он сделал это и почувствовал себя иным – более полным (законченным, что ли?). Он сказал вслух: «Полная перезагрузка!» – и тут же услышал голос компьютера, заговорившего с ним по-русски. Символы и схемы, всплывающие в глубинах пульта, вдруг мигнули и высветились снова, помеченные кириллицей, странно и неуместно смотревшейся на пульте, зато понятной. Компьютер принял решение, что человек в сердце хронокапсулы не случайный гость, и в состоянии управлять ковчегом.

Евгений Бизонич присматривался к сигнатурам.

Было очевидно, что ковчег не может приземляться на поверхность планеты. Тогда Жека, помня о застрявшей в нише на входе Алине, сделал всё, что был в состоянии сделать для неё. Он ввёл первую команду: снижение на минимально допустимую высоту.

Жека сделал это, получил ответ от систем ковчега и вздрогнул от неожиданности, потому что на краткий миг увидел лицом к лицу пропавших Иоанну, Елисея и Диму, как если бы они стояли за пультом с внешней стороны колонны, серьёзные и сосредоточенные. Их облик расплывался в туман и съезжал вниз.

У Жеки похолодели кончики пальцев.

«Что это было?» – спросил он себя.

Но раздумывать было некогда.

Вдруг с внешней стороны колонны показалось мужское лицо: немолодое, решительное и недоумевающее одновременно, и оно тоже побледнело и померкло.

А за ним в Жеку прицельно упёрся взглядом другой человек: в форме, в твёрдом на вид головном уборе, похожем на фуражку без козырька. С фуражки на правое плечо стекали водопадом быстро меняющиеся световые символы и разбивались о безупречно гладкий, внатяжку, китель где-то пониже ключиц. Этот незнакомый офицер был профессионалом – он работал, уверенно и стремительно делая широкие пассы обеими руками и окидывая взглядом многочисленные сигнатуры, а за спиной неизвестного хронолога выстроилась команда. Да, именно команда – дисциплинированная и знающая своё дело. Впрочем, и эти люди показались лишь на секунду.

«Ковчеги стянулись сюда... – подумал Бизонич, – выстроились... в три этажа... сверху...»

И почувствовал, что проходит, просачивается, проникает сквозь ярусы, устремившись вверх, теряя собственную целостность. Близкий к полному распаду, внезапно останавливается и висит под переборкой ковчега, приклеившись к ней макушкой. Вокруг в просветах между колонн чужого Овального зала, светоносного, вибрирующего всеми конструкциями от избытка энергии, видны люди в форме, и они тоже всплывают, совершая это привычно и легко, как бывает только во сне. И зависают, ничего не касаясь ногами.

***

На крыше школы стояли двое.

Они трусцой пробежали восемнадцать километров, затем переплыли реку и теперь разминали уставшие икры ног, восстанавливали сбившееся дыхание и вглядывались в зенит. В поздних летних сумерках они увидели нечто странное, опадающее к земле, и в недоумении разглядывали это, заодно наблюдая пугающее снижение гигантского куба. Куб грозил опуститься им на голову. Вскоре они поняли, что именно выпало из шахты лифта, потому что различили завязшую в вязкой массе фигуру и узнали её. Растяжка, державшая девушку на весу, достигла высоты, равной высоте сосны, истончилась у них на глазах, готовая порваться, но ещё продолжала опадать к земле и удерживала тело на весу.

– Растянем куртку и ловим её! – скомандовал один парень другому.

– Ать-ать-ать! – гудел второй, готовясь поймать падавшее тело.

– Алина Анатольевна, за что?! Синяк будет! Я же вас честно ловил! Нет, я точно коменданту пожалуюсь! – обиженно бурчал он, потому что упавшая им в руки девушка больно ударила его шлемом.

Комендант, державший на руках девушку, с ног и до самой шеи покрытую тугой бледно-зелёной массой, поторопил его:

– Вован, её надо в ручей и отмыть, срочно! Пока кожа цела!

Его спутник отозвался:

– Разогнался и бегу! Мне-то что? У меня бийон только на руках и немного на морду попало – щетину отъест, и порядок, бриться не буду. Это ты, Карнадут, не споткнись с любимым чебуреком!

Книга вторая. Глава 6

Патруль Времени

не вмешивается

в чужие сны

в чужие сны

чужие

сны

«Нас было пятьдесят пять человек.

Не верьте никому, кто скажет: «Что ты несёшь, нас было пятьдесят четыре! Точно пятьдесят четыре! На трёх верхних этажах школы оказались пацаны, немного девушек и пара детей, и мы попали в петлю времени. Да в чём дело, – он будет настаивать, – я тебе всех назову по имени!» «Каждого назовёшь?» – отвечу я с нажимом, скривлю нижнюю губу и зло цыкну сквозь зубы. Спорщик начнёт горячиться, мол, фамилия, имя, отчество каждого, дата рождения, а у кое-кого и дата смерти вышиты на знамени нашего племени, и нас теперь сорок восемь, но двое погибших, один убитый и трое пропавших без вести всё равно остались на знамени – иди, мол, и смотри…

Не верьте ему. Он просто не в курсе.

Не знаю, что девчонки пишут в своих дневниках, а только нас было пятьдесят пять. Из-за этого безымянного пятьдесят пятого всё сложилось так, как сложилось, и у нас парламентарная форма правления с королевой во главе. До полного матриархата дело не дошло, но одно время мы были близки к этому, и Алина, а за ней и Таня, принялись командовать и распоряжаться всеми, а мы сделали вид, что безумно рады, что нами распоряжаются. Влад Карнадут спокойно выдерживал Алинины наскоки, относился к её выходкам, словно всего-то ветер дует в лицо. Денис Понятовский уже на второй день выражал Алине искреннее почтение. Влад Адамчик – тому всё до облака; Адамчик, мой и Карнадута лучший друг, всегда невозмутимый пацан. Что касается меня, то я, Евгений Бизонич, для друзей – Жека Бизон, заинтересованно наблюдал. Было прикольно дождаться, когда Алину обломают, и мне надо случиться с ней рядом в этот момент. Ну, чтобы выручить. Ага. Странная ситуёвина, когда одновременно в голове разные мысли насчёт одной и той же особы... Вован Краснокутский неровно дышал по Алине, но мы были начеку: отдать Большому Вовану нашу единственную учительницу означало совершить стратегическую ошибку. Она избавляла нас от необходимости думать о тех, кто не мог охотиться. Она контролировала все дела в деревне, а это дофига всего надо держать в голове. И вообще на многое оказалась способна. Но об Алине потом.

Пятьдесят пятый точно был особенный, если так повлиял на события даже своей смертью. Денис Понятовский, первый комендант, ныне покойный, – классный парень! – не успел разглядеть его. Наверное, пятьдесят пятый поспешил за нашими ангелами-хранителями, в которых крепко верит Елик Прокопенко. Да, точно: тряс ангелов за плечи и дёргал за крылья, разбудил и отправил работать, пока мы носились по дикой земле, добывая себе, и девчонкам, и детям пропитание. И мы пережили первую зиму.

А сначала, когда обнаружили, что всё пошло не так, и школа стоит не там, где её ставили, Денис Понятовский выпрыгнул из школы наружу через подоконник. Трава под стеной выглядела обычной мокрой травой, откуда было знать Денису, и тому, пятьдесят пятому…

Они прыгнули вместе, открыли два окна, только хрустнули корки свежезасохшей белой краски, и – вниз.

Денис как прыгал солдатиком, так и ушёл в трясину. Ногами прорвал дёрн и ухнул в болото по самый пупок. Но рядом стоял, или может, тоже тонул тот, неизвестный пятьдесят пятый. И наш Понятовский с перепугу схватился за парня и вогнал его в болото по грудь, и в панике ещё и опёрся ему на плечи. И человек исчез в болоте, только чавкнуло над головой и схлопнулось, а Понятовский заорал. Вот тогда мы перестали скалиться, глядя на всё это, и до нас дошло, что пацан реально в беде. Влад Карнадут переломился через подоконник наружу, и мне с Адамчиком, хочешь не хочешь, пришлось схватить друга Карнадута за ремень и за ноги, и держать. И Влад успел протянуть руку Дениске. Понятовский вцепился ему в руку мёртвой хваткой, а там ребята из команды Понятовского помогли… В общем, «на раз» вытянули мы из трясины себе коменданта, тогда ещё не коменданта, просто матерящегося и с безумными глазами незнакомого бритого под ноль парня, капитана футбольной команды четвёртой школы. Денис стоял возле распахнутого окна, грязь лилась с него ручьями на свежевыкрашенные доски пола, и уже лужа натекла, и странно было видеть эту лужу в школе, и тревожно, а Денис сказал:

– Пацаны, простите меня! Чьего друга я убил? Кто знает? Никто? Тогда узнайте, но спросите по-тихому. Я ему жизнью обязан. Я всем вам обязан жизнью. Отработаю. Только чтобы всё осталось между нами, лады?

Оказалось, никто не заметил гибели пятьдесят пятого, а если кто и заметил, как прыгали за окно, то не разобрался: ну, двое незнакомых пацанов сиганули через подоконники, кого-то грязного по уши тянули обратно – счёт времени шёл на секунды. Если и были свидетели, могли решить, что один и прыгнул, а другой передумал…

Нас связала тайна безымянного пятьдесят пятого.

Мы стали контачить узким кругом, и поэтому раньше всех сообразили, что, если заявим о себе как одна группа, нас могут обложить со всех сторон. Каких ребят занесло в аномалию – мы не знали. Присмотрелись к людям, подозвали нормальных с виду парней, державшихся в стороне, и Славка Левант с Игорем Шабетником молча кивнули и переметнулись к нам из команды выпендрёжника Прокопенко. И ещё кое-кто сообразительный подтянулся. Так мы собрали не одну, а целых две группы, договорившись помогать друг другу и действовать заодно. Во главе первой группы стал бритоголовый Денис со своими футболистами, другой группой командовал Влад Карнадут. Я и Влад Адамчик – мы при нём. Мы сразу почувствовали себя увереннее. А ведь на трёх этажах тогда ещё мало кто знал друг друга. Случайные люди. Просто футболисты. Просто съехались на соревнования в чужую школу, и доехали ещё не все, потому что до начала футбольной встречи оставалось сорок минут. С Денисом были семеро ребят его команды, остальные ещё подгребали, и капитан Понятовский держал связь с ними и торопил, пока не отключились мобильники. Но петля времени – она, как самолёт – никого не ждёт. Кто опоздал, тот опоздал. А мы успели. И Дениска сделал вывод: «Теперь я не буду никого подгонять».

Прямолинейный. Он учился понимать. Мы учились понимать. Мы учились держаться за жизнь и друг за друга.

Понимаете, сильно резануло по мозгам то, что пятьдесят пятый остался без лица, без имени. Никто его не искал, никто не спросил о пацане, не вспомнил, не заплакал. Жил человек лет шестнадцать, и ушёл без следа – словно и не рождался. Понятовский тогда сказал: «Это потому что он был один. Я никогда не останусь один и никого не оставлю без помощи. Теперь чужая жизнь – моя забота».

Пока Алина, ни на кого не рассчитывая, справлялась с толпой, мы составили план действий, и первое, что предприняли, это вышли осмотреть местность. Когда мы с Адамчиком вернулись в школу, что-то успело произойти. Я увидел Влада Карнадута в боксёрской стойке, а я знаю Влада с детского сада, тренировался вместе, и знаю, что Карнадут – профессионал, и он последний, кто пустит в ход кулаки. И повод для этого должен быть серьёзный, серьёзнее некуда. Я прямо на лестничной площадке бросил сумку, в которой нёс щенка, и взлетел по последним ступенькам. Адамчик не отставал. Я вбежал в коридор, мельком увидел большую испуганную тётку в открытых дверях класса. За её спиной, бараны баранами, толпился народ обоих полов. Потом оказалось, это не тётка, это наша Таня Гонисевская: будущий доктор, личность та ещё. А в середине пустого коридора стоят Влад, Денис и его ребята. Из-под локтя здоровенного пьяного краснорожего чела торчит чья-то симпатичная круглая попка в тёмно-зелёной юбочке и таких же тёмно-зелёных туфлях на шпильках (много вам встречалось шпилек глубокого зелёного цвета?) И вот против этого лося, зажавшего девчонку, нацелился выступить Карнадут. Дальше, я уверен, девушки всё расписали в своих дневниках…

Алина Анатольевна, а это она была в зелёной юбке, так вот, Алина Анатольевна Зборовская – профи, что и сказать. Ловко она взяла верх. Карнадут по ней неровно дышал уже тогда, и пацаны это чувствовали, хоть Карнадут ни одним словом не обмолвился. Что ж, Алина нам не мешала, даже наоборот: надёжная, оказывается, ссс… специалистка. Через день уже и Денис ходил перед ней по струнке, потому что она узнала Денискин диагноз. Тогда же Д. Понятовский и А.А. Зборовская договорились, что она не выдаст его тайну никому, особенно девушкам. Особенно одной девушке: длинноногой и серьёзной Еве Дашкевич, носившей свой точёный и, на мой вкус, востроватый нос, как что-то особенное. Этот острый нос ещё и остро чуял запахи, не хуже собачьего, а мы, пацаны, скоро все стали с душком, и она постоянно крутила своим носом и не замечала, что дёргает ноздрями, проходя мимо. И получила бы кличку за это, если бы не Денис, который запал на эту Еву.

Так вот, Понятовский сразу почувствовал, что Алина реально держит слово. Кроме того, Алина быстро соображает. Сколько раз я убеждался, что лучшие решения Понятовского и Карнадута – это, на самом деле, её решения. Она видела на несколько шагов вперёд, а пацаны – нет. Тогда. Со временем научились, но по-первости пользовались её советами.

Ещё через несколько дней на стороне Алины неожиданно оказался Макс Грек – по убеждению. Затем Толян Тегленков из группы Большого Вована: Толян-тихушник. Чувствовалось, парень с секретом. Секрет и заставил Толяна, ну, по крайней мере, не играть против А. А. Зборовской. Мы Тегленкова не любили, и жизнь показала – не зря не любили. Как и всю группу Вована Краснокутского: эти сразу обозначились нашими соперниками, приходилось быть начеку. Одновременно Алина отшила втиравшегося к ней в доверие Елисея Прокопенко, которому за волосатые ноги и синие глаза дали кличку «Хоббит». Но кличка не прижилась, хоббит из Прокопенко был слишком рослый, метр восемьдесят. И слишком хитро сделанный. Когда услышали, что гимназисты называют капитана своей футбольной команды Еликом, поняли, что лучше Елика может быть только Елик, и придумывать ничего не надо.

Но самым первым Алининым сторонником стал малой Димка Сивицкий. Малой – потому что из девятиклассников. Но дерзкий пацан!..

«Распоряжайтесь нами, Алина Анатольевна, вы у нас одна такая!» – стоило Димону открыть рот и сказать это, – заявить, значит, о верноподданнических чувствах к учительнице, – как Понятовский выделил и запомнил его бровастое лицо в серой толпе. Мы расспросили девятиклассников, что за человек этот их Сивицкий. Нам рассказали его историю. Первого сентября Сивицкий выиграл в «Суперлото» автомобиль, но получить выигрыш, естественно, не успел, второго сентября ушёл на уроки с лотерейным билетом в кармане. Хе. Мы решили, что Сивицкий во всех смыслах удачливый чел: у пацана новенькая аудюха в пятнадцать лет, да ещё карманная. Понятовский назначил его десятником над пятнадцатилетними, бесполезными в нашем положении. Хотя со временем пришлось пересмотреть это мнение. Рыбу ловить мы их научили, хворост собирать – тоже их работа. Дежурства они несут исправно и в подлостях не замечены. В общем, пригодились девятиклассники, ребята они неконфликтные, и нас, одиннадцатиклассников, уважают.

Девушки те быстро построились за Алиной, кроме Конторы – Светланы Вовановны, подруги Краснокутского.

В стайке девушек ходила и манерно держала кисти рук и по-балетному выворачивала ступни Ангелина: натуральная блондинка с длинными волосами, быстро полинявшая в дикой среде и чуть не растаявшая от бескормицы. Жизнь заставила нас резко пересмотреть свои вкусы: вид девчонок покрепче и помясистей в отдельных местах вселял надежду и не так пугал, как вид бледной Ангелы с синими кругами под глазами. Я, помнится, опасался, что она вот-вот переломится или рассыплется.

Была среди девчонок мелкая Иоанна, мы звали её исключительно Метлушка, по фамилии. Она шустрила, она появлялась неожиданно и выкрикивала над ухом: «Ага! Вот вы где!» – как будто собиралась нападать. Она в разговоре переходила на писк, и я думал, что скоро начнёт говорить ультразвуком. Иванку мы потеряем. Но это случится позже.

Было тихое молчаливое создание, всегда за спиной других девушек. Мы называли это создание Рыбкой, безобидное существо. На самом деле, звали девчонку Лилия, и когда мой друг Владик Адамчик западёт на эту Рыбку, все протрут глаза и увидят, что Рыбка Лилёк классная девчонка – и на внешность, и вообще. Только у неё с голосом проблема: говорить может, но повышать голос не может, сразу немеет, хватает воздух ртом и вместо звуков получается… ничего у Рыбки не получается. Пацаны, помнится, даже поздравили Адамчика с таким выбором, сами прикиньте, почему.

Ну, про Контору, Светку Конторович, я уже вспомнил. Эта сначала дралась с Вованом, как кошка, и так же бурно с ним мирилась. Караулила парней с особой целью и пользовалась, ну, они её – в ответ. Доставала, потому что у неё настроение менялось, как у дурного мима, всем она мешала, лезла поперёк. Потом поутихла, ну, или Вован её перевоспитал.

Я вспоминаю всё это, находясь в подвешенном состоянии.

Я витаю под потолком, приклеившись к нему макушкой, и не уверен, что ещё жив. Возможно это – то самое, что наступает после смерти тела и, говорил Елик, длится сорок дней. Типа, время ожидания.

Мне удобно, я вытянут в струнку, расслаблен и неподвижен, мозг работает ясно, и ему, мозгу, нужно что-то думать.

Мы с Алиной ушли из лагеря, нарушив сразу несколько наших законов, и самый главный закон – всё решается на Совете. Но Алина некоронованная королева, а королева ходит, как хочет. Вот она и шагнула. В никуда. Я следил за ней и догадался, что королева сделала ход, когда все стали искать Алину и не могли найти. Я бросился за ней. Догонял долго, догнал часа через два, на середине пути из лагеря до реки. Вовремя. Успел всё-таки. В хронокапсулу мы поднялись вместе, и, похоже, умерли вместе. Только по разные стороны здешней реальности: я – внутри, Алина – снаружи, помешав мембране отрезать меня от мира.

Для меня смерть как избавление, она стирает чувство вины. И другие чувства. Так говорят. Но пока и сдохнуть как следует не получается, и я завис в буквальном смысле. И думаю. О каждом из наших, и обо всех вместе – жертвах Скачка.

Нас ломало от голода. Особенно тяжёлой была первая неделя. Нам, пацанам, хотелось есть до боли в животе, до прилипания пупка к хребту, и ночью во сне многие выли и ругались от пустоты в желудке. Быстро рассосался подкожный жирок у тех, у кого он имелся, но таких, считай, и не было. Мы же приехали на соревнования, значит, все спортсмены, кроме группы Большого Вована. Но и ребята Вована – микраговские дрыщи. Мясистый только сам Вован, этого не отнять – мышца у него была что надо. И Лёха Ельченя – тоже крупный во все стороны, и Елисей Прокопенко – тот просто ботан, начавший обрастать сальцом, но сальцо с него быстро слезло без следа. И тогда взгляды невольно стали падать на девушек, вернее, на их мягкие зады, у кого они были. Честно, думалось в кулинарном смысле. Разряжал положение Сашка Реут, не расстававшийся с гитарой. Он стал мутить прикольные куплеты, перепевая знакомые песни. Например: «На острове Таити жил гномик Пити-Мити, охотник и политик, чему был очень рад. Он рыбы наловился, костями подавился, и, так как был короткий, грыз девушек за зад». Ребята ржали, как кони, после Сашкиных куплетов становилось легче. И мы уходили ловить рыбу. Работа нас спасала. Мы ловили рыбу в ручьях и заводях, возвращаясь к костерку, разведённому на краю болота, только чтобы погреться и отогреть коченевшие в холодной воде руки. Потом ломали хворост, стаскивали в школу и складывали в спортзале горой. Потом рыскали по лесу, снова ловили рыбу… Мы всё время были вместе, и следили друг за другом: каждого преследовало желание затолкать в рот хоть зелень, хоть гриб, но – нельзя. Алина взяла слово с десятников, что, если Таня, назначившая себя доктором, обнаружит у кого-то отравление, десяток запрут на весь день в карцере. В пустом, конечно. Если Таня не сможет вылечить отравление, и мы потеряем человека – десяток расформируют. Ловко Алина Анатольевна расставила всё по степени важности!

Алина – это особа женского пола, симпатичная, справедливая, но стервозная. Влад Карнадут однажды заметил: «Это у неё от страха. Она боится за всех. Перестанет бояться – успокоится. А для этого нужна еда каждый день. Оружие чтоб в порядке, топливо под рукой – вот и всё, что можем реально обеспечить. Поэтому, пацаны, идём и обеспечиваем». Влад Карнадут он такой: пара слов и всё становится просто и понятно.

Но о девушках ещё не всё. Татьяна Гонисевская – это особый разговор. Она влетела в петлю времени здоровой кобылкой: высокая, задастая, в общем, девушка два икса-эль. И однозначно не в нашем вкусе. Я бы точно с такой гулять не пошёл. Она выглядела училкой больше, чем Алина. Но в том-то и фокус, что постледниковый период, в который нас занесло, требует именно таких Татьян, чтобы с крепкой серединкой, с мягкими сильными ладонями, и чтобы была заботливой. Сейчас никто в племени не сомневается, что после Алины наша вторая королева – Татьяна. Куча жестких запретов с её стороны, и против не пойдёшь, потому что это сплошь разумные запреты. Гигиена там всякая, санитария… Не есть что попало… В общем, она нас, парней, сначала приучила к своим требованиям, а через несколько месяцев слово доктора стало законом. Но Татьяна помогает всем и каждому, этого не отнять. Одних проблем с мозолями, с порезами, с занозами, с желудками сколько… И поговорить с ней можно по душам, если совсем уж тоскливо. Ещё и даст ложку отварной травы, вернее, отвара травы. Когда ничего у тебя нет, получить хоть что-то – хоть ложку её горького замута – счастье. А если предложит вторую ложку, и третью, со сладковатым питьём, чтобы прогнать горечь – то вообще чувствуешь себя обласканным. Неудивительно, что все парни льнули к доктору Тане. Но её стерёг крепкий пацан Лёха. Только от Пашки Стопноги, от второго доктора, не устерёг… Ладно, это их дело.

В общем, насчёт вечного желания есть. Приходилось думать и оглядываться на старшего в группе, прежде чем закинуть что-то в пасть. Быстро определили, что самые маленькие листочки с липы, если их долго жевать, приглушают голод. Что рыба лучше насыщает, когда запечена на углях; что стебли рогоза можно есть, у них снизу мягкая съедобная часть, если разгрызть волокна. Но Татьяна предупредила, что увлекаться не надо: от рогоза распухнет живот. От недоспелой клюквы сводит скулы, и кислый вкус появляется во рту, стоит только глянуть на ягоду. Поздняя черника – вот где подарок! Грибы, жареные на палочке, слегка приправленные пеплом – отлично. Орехи – просто праздник, но их попробуй ещё найди, и девушки требуют приносить орехи и складывают про запас. Хотим мясо, но не можем поймать. Неделя ушла на то, чтобы проследить за повадками уток и селезней, и сообразить, как их поразить, а затем вытащить из болота, в котором они отсиживаются. Зайцы дразнятся, выпрыгивая из-под ног, но как добыть зайца?

Примерно к концу сентября нам покатило всё и сразу: к тому времени мы додумались, как охотиться на уток и гусей, жирующих в болотах перед отлётом, тогда же в силки впервые попался заяц. Парни Вована спугнули косулю и загнали её в ручей. Косуля завязла в топкой грязи, они её вытащили из ручья, просто схватив за уши, и прикончили ударом в лоб. И без дележа сожрали косулю своим десятком. Когда мы, возвращаясь с рыбалки, вышли на их костёр, вокруг валялись только рожки да ножки. Понятовский приказал собрать объедки. Мы ошалели немного. Понятовский процедил: «Надо!» Влад Карнадут сообразил первым и первым начал собирать кости животного, кланяясь земле. Вообще-то, жрать втихаря запрещено нашим законом, добычу нужно делить. Но Понятовский понимал этих ребят: голод не шутка. Но и оставить всё, как есть, он не мог.

Парни Краснокутского немного поржали с нас. Но Толян Тегленков молча рванулся отобрать собранные кости – сообразил, значит, что дальше будет. Тут и до Вована дошло, и Вован забыковал и подскочил к Понятовскому:

– Лысый, ты чего? На Совете предъяву решил сделать?

– Не сделаю. Съели да и съели, на здоровье, – миролюбиво ответил Понятовский.

Вован повысил голос:

– На кой собирать кости, мы же их обгрызли?

Вот тогда Понятовский позволил себе взреветь в ответ:

– На то, что мне людей кормить надо! Все жрать хотят! Бросим в общий котёл хоть кости, пусть выварятся. Одна ложка бульона, может, человеку жизнь спасёт!

Вован и его парни даже в лице переменились.

После этого случая добыча от людей Большого Вована шла в общий котёл. Теперь все десятки это правило соблюдали.

Пару недель мы с утра и до ночи ловили гусей, птица отлетала, надо было спешить. А вскоре был убит первый олень. А потом Влад Адамчик вышел на оленя с голыми руками. Прикольно получилось. Мы разбрелись по опушке ломать хворост, и ходили кругом, а молодой олень затаился среди тонких деревьев, и стоял, никем незамеченный. Адамчик повернулся и увидел за деревом рогатую морду. Оба парня растерялись: и наш Адамчик, и олень. Их разделяла осина. Адамчик схватил оленя за рога двумя руками и потянул на себя. Олень повёлся, но упёрся лбом в осину, которая их разделяла, и дал задний ход. Теперь повёлся Адамчик, прижался грудью к дереву. Потом он перетянул оленя, потом снова олень потянул Влада за собой. Так они молча возились, а мы тихо кисли от смеха и не мешали. Пока Адамчик не возмутился и прошипел:

– Эй, вы! Сколько я его буду держать? Уже руки отваливаются, сейчас выпущу!

Тогда мы сообразили, что дичь может запросто уйти, окружили олешку со всех сторон и… в общем, в племени опять было мясо. Но сделать запасы на зиму не удавалось, всё съедали подчистую. Но всё это было, как ни крути, хорошо. Жить – хорошо!

Что-то помешало мне думать и вспоминать дальше. Меня словно встряхнули. Почему-то вспомнился Витёк Чаплинский, Толян Тегленков… их больше нет в живых… Нет и Дениски Понятовского. Зимой пропали Дима Сивицкий, Иванка, Елик…

Сердце сжало. Из глаз потекли слёзы, и от горя ломило в висках. И тут незнакомый голос сказал снаружи головы: «Пора будить». Я подумал, что проснусь и вмажу любому, кто скажет, что на самом деле ничего не было. А потом спокойно сойду с ума. Главное, не перепутать последовательность – сначала вмазать.

Ещё один голос произнёс: «Не сейчас. Он в гамма-фазе, пробуждение будет тяжёлым. Ждём спокойную фазу».

Мои воспоминания снова потекли, словно открыли шлюз.

На этот раз воспоминания были хорошими.

Я в паре с Матвеем, мы собираем на мокром лугу яйца чибисов и складываем в красное пластиковое ведро. На ведре надпись «Главный корпус», и мы смеёмся над этим. У мальчишки после встречи с мамонтами нарушилась речь, он стал заикаться и теперь старается повторить за мной: «Р-р-азобъём г-г-авный к-корр-пус!» Мы предвкушаем вкус больших кусков яичницы и томившейся в печи черемши, их подадут на обед, потому что неподалёку ходят другие ребята с вёдрами и пластиковыми корзинами, и тоже наклоняются к траве: собирают яйца. А яйца – продукт скоропортящийся, сколько соберём, столько и съедим. Девушки отберут часть нашей добычи, но немного. Положат в ледник, устроенный в погребе. А вокруг – шум и гомон полчищ непуганых птиц, ранняя рань, над рекой курится туман, солнце ещё низкое, но уже тёплое, и греет плечи, и плечам не хватает крыльев, чтобы полететь. И я улыбаюсь. Завис, приклеенный макушкой к верхней переборке в чужом хронолифте, и улыбаюсь солнцу того нереально далёкого весеннего утра.

…Зной середины лета, жар от разогретой земли, пахнущие смолой сосны с золотой чешуйчатой корой, вдоль аллеи – саженцы калины, рябины, диких груш, лещины, шиповника. Тонкие гибкие девушки в шляпах из костюмерной рыхлят влажную землю вокруг посадок. Это Алина распорядилась растить плодовые деревья прямо в лагере, а сосны постепенно вырубить. И вдруг среди этой идиллии – рык беременной Евы. Я согнулся и закрыл уши руками. Я испугался за Еву, ужаснулся, боясь представить роды здесь, в лесу, за тысячи лет до цивилизации… И я бежал, если честно, не только за Алиной. Я бежал от этого крика.

Дальше вспомнилось солнце, повернувшее на закат, сильное течение первобытной реки, скупой плеск вёсел, брызги воды, Алина, сидящая в лодке лицом ко мне, с глазами, полными света… Попытка красиво развернуться и причалить к единственному пятачку берега, свободному от древесных завалов. И головы здоровенных выдр, наблюдающих за лодкой из-под притопленных веток. И чувство, что всё-то ещё возможно… эгей. Сейчас Алина заметит усатых выдр, брёвнами расстелившихся по воде, испугается, а я подхвачу её на руки и унесу далеко…

Не заметила она выдр.

Выскочила из лодки, поставив ногу чуть ли не рядом с мордой водяной крысы, затаившейся в промоине у самого берега.

Последнее, что видел: Алина в шлеме деда Фа Земина, раскинула руки и прижалась к стене в неглубокой нише в лифтовой шахте ковчега. А под её ногами четыре тысячи метров высоты – болото, лес, река в заводях, и далёкий квадрат трёх этажей.

Я содрогнулся. Я преступник, я оставил её там. Странно, почему тогда это казалось нормальным решением.

Меня опять корчило от запоздалого чувства вины.

Голос снаружи черепа: «Третья гамма-фаза: страдание. Это опасно. Он подошёл к концу воспоминаний, пора будить».

Кто-то берёт меня за руку и мягко, но настойчиво тянет руку вниз, и тело легко, как воздушный шарик, следует за этим усилием и опускается до тех пор, пока я не ощущаю надёжный контакт ступней с полом. Тут же меня укладывают на ложе. И снова голос:

– Евгений Бизонич, вы просыпаетесь. Команда хронологов приветствует вас. Не спешите вставать, может закружиться голова. Меня зовут Миранда, я отвечу на ваши вопросы.

– Вы видели мой сон.

Я не спрашиваю женщину в форме, стоящую надо мной. Я констатирую. Почему-то мне ясно, что мои воспоминания были открыты для всех. А все – это люди за спиной Миранды. И они смотрят на меня.

Тётка отвечает вполне душевно:

– Патруль времени не вмешивается в чужие сны. Мы не могли остановить поток переживаний, нарушится память. Ты истощён, и будет лучше, если сначала отдохнёшь.

Я приподнимаюсь. Незнакомые знаки отличия на её форме становятся ближе, но по-прежнему плохо видны, словно моё зрение расфокусировано. Я прошу:

– Скажите мне, что всё это было, что это не сон!

– Конечно, нет! Ваша жизнь – такая же реальность, как и та, в которой ты сейчас находишься. Ковчег запрограммирован считывать биоритмы головного мозга в момент перехода, а переход только что состоялся. Команда пережила всё, что случилось с твоей семьёй. Вы называли себя семья, ведь правда? Мы обменялись воспоминаниями. Ты тоже знаешь, что перенёс каждый из нас.

Я прошептал с горечью:

– Ничего я не знаю…

Миранда улыбается краешком губ:

– Потому что не интересовался. Посмотри мне в глаза.

Я посмотрел, стараясь сфокусировать взгляд на её зрачках. И – упал. В реальность дикой первобытной степи.

Там когда-то, судя по картинке на сохранившемся билборде, вдаль тянулась широкая лента хайвея, на краю которого раскинулась квадратная огороженная автостоянка. А в середине замусоренной стоянки – квадрат супермаркета. И бензоколонка. И девушка… нет, молодая женщина, мать. С маленьким ребёнком, мальчиком, на руках. Это Миранда. Она из последних сил бежит вдоль ограды, с внешней её стороны, и ныряет в высокую траву, а вслед ей улюлюкают пьяные голоса и летят пули. И мужчина, достаточно сильный, чтобы тащить женщину и ребёнка на своей спине, пригнувшись, чтобы не высовываться из травы, уносит раненую Миранду и испуганного мальчика в степь, и пот течёт по его лицу и капает с кончика носа…

Женщина в форме стоит рядом, прикрыв веки. Она отзывается:

– Это был Рик, и он спас меня и моего сына.

– Миннесота? – отзываюсь я, хоть уже знаю, что да, Миннесота. Побоище в супермаркете. Про этот случай нам рассказывал дед Фа Земин.

Миранда вздохнула.

– Наша группа дождалась патруля не вся. Из сорока шести человек спаслось девять взрослых и пятеро детей, мы успели скрыться от безумцев. У меня начинала гноиться рана.

И вдруг эта женщина, назвавшаяся Мирандой, подносит ко рту два кулака и… широко зевает, закрывшись кулакам. Я невольно повторяю зевок. А Миранда поясняет:

– По нашим часам сейчас глубокая ночь, мы славно поработали, чтобы совместить ковчеги. Я устала так, что готова упасть, где стою, и спать прямо на полу. Ты не против, если мы оставим тебя до утра и отдохнём? Вот стакан с витаминным питьём. Советую. Утром проснёшься бодрым.

Я залпом выпиваю жидкость из стакана, хватаю Миранду за руку, не давая уйти и оставить меня одного, больного от воспоминаний:

– Где Алина?

– Мы очень далеко, в другом временном потоке. Но мы выясним её судьбу. Обязательно.

– Она погибла...

– Не думай об этом. Прошу, подожди до утра. У меня сын твой ровесник, я всё понимаю.

Силуэт Миранды растаял в тумане. Я отключился.

Глава XXIV

Овальный зал

Когда я проснулся, рядом никого не было. И тишина стояла ну просто замогильная.

От звуков мне пришлось отвыкать дважды. Сначала учился жить без шума города, а сейчас было непривычно без звуков ветра, без птичьих голосов в шелестящих кронах и шепота, и скрипов дикого леса.

Я двинулся к пульту; пошлёпал босыми ногами по пружинистому полу кривого коридора, зная, что выйду в лес колонн вокруг центрального Овального зала. Я был в хроноковчеге второй раз, но не переставал удивляться. Всё внутри выглядело цельным, несмотря на сложную и вообще непонятную форму. Как будто хроноковчег не делали по частям, а отливали сразу весь, целиком. Поверхности круглились, пузырились или были мелкодырчатыми, как дуршлаг, и перетекали друг в друга. То, что надо назвать покрытием пола, тоже было разным: гладкие прохладные участки чередовались с тёплыми ворсистыми, а ещё с шершавыми, как пемза. Я прошёл мимо душевых кабин, знакомых по первому нашему визиту в ковчег. Остановился, подумал, и заперся в одной из кабинок. Там меня обдало водой, помассировало тугими струями влажного воздуха, снова обдало водой с пеной, снова помассировало: недолго, но эффективно. Вышел я окончательно проснувшимся. Робот утянул всю мою одежду, взамен я нашёл на выходе из душевой не белые подштанники и рубаху до колен, как было в прошлый раз, но эластичное бельё, и форму, как у всех хронологов. Только без знаков отличия. В общем, в Овальный зал я явился в узких брюках, кителе и лёгких ботинках с высокими голенищами и на удобной подошве. Обувка оказалась супер: четыре длинные шлейки, болтавшиеся на ботинках, имели цветную изнанку и чуть ли не сами обвились вокруг голеней по намагниченным направляющим: у каждой шлейки – своего цвета. И качественно зафиксировали стопу. Форменную фуражку я нёс в руке, потому что не был уверен, что просёк, как её надевают.

На мониторах центрального пульта пестрели крохотные изображения людей в каютах. Их силуэты закрывали размытые туманности. Типа, у нас квадратики, скрывающие часть изображения. Все в ковчеге спали. Даже символы на пульте замерли неподвижно. И только один силуэт, принадлежавший, как я догадался, дежурному за овальным пультом, маячил на мониторе с противоположной стороны колонны так, что мне его не было видно. Но этот дежурный сейчас же нарисовался сам: выплыл из-за широченной колонны, не вставая с кресла, используя какую-то функцию своего сиденья. И предложил устраиваться, то есть, занять ещё одно кресло, похожее на пилотское. И показал, как настроить сиденье под себя. Немолодой дядька, лицо спокойное, движения рук скупые. Мы легко разговорились. Голоса наших переводчиков шли из кармана униформы и из твёрдой фуражки – по типу, стерео. Дежурный оказался человеком с базы Одиссей.

Где-то я уже слышал о базе Одиссей.

Дежурный, звали его Яго, пояснил:

– О базе Одиссей вам рассказал чудаковатый Фа Земин. Вы его спасли. Ну и удивили! – добавил он с непритворным чувством.

Я подумал, что удивить мы могли только одним: что выжили сами и дали возможность выжить девчонкам и детям. Ну да, ну да. Теперь самому не верится. И не зверьё было основной проблемой, а дикий холод. Долгие ночи в походах, под ледяным ветром, в палатках, в снегах... Однажды мы с Карнадутом и Адамчиком замёрзли так, что не могли окоченевшими пальцами не то, что разжечь драгоценные спички – достать их из-за пазухи не смогли. Что спички – пуговицы не получилось расстегнуть, чтобы залезть за спичками во внутренний карман. Мы поняли, что коченеем, уже и ресницы слиплись от инея. Тогда я упал на колени, зубами сорвал две верхние пуговицы на куртке Карнадута, зубами помог ему стянуть тёплые шмотки, а он принялся бегать и хлопать себя руками. Он остервенело, отчаянно бил себя по бокам, по плечам, но согрелся и разжёг огонь, а потом растирал нас с Адамчиком, мы к тому моменту были как брёвна…

Я кивнул на пульт и поинтересовался:

– Сейчас ваше дежурство?

Яго ответил:

– Нет. Здесь всё делает электроника. Я пытаюсь вникнуть в управление.

«Чего?!» – я опешил.

Яго пояснил:

– Не знаю, что вам рассказывал навигатор Фа Земин…

– Я и сам не знаю, – признался я. – Дед жил в корпусе девушек, с девушками и общался. Не все его россказни доходили до меня.

– Понятно. Хроноковчег не наше изобретение, – сказал Яго.

Я козырнул осведомлённостью:

– Конечно, не ваше. Его создали в лаборатории под Парижем, запустили в прошлое, дальше хроноковчег стал дублировать сам себя, оставаясь в разных кластерах-ветвях прошлого.

– Ух ты! – Яго поднял брови и собрал лоб в складки. – Фа Земин рассказал?

– Ну да.

– Фа Земин поставил себя вне закона своими, хм, навязчивыми теориями, под которые он вербовал сторонников. По-видимому, ты слышал его последнюю версию реальности.

С этого места разговор стал мне нравиться: в оценке деда Фа мы с хронологом Яго, похоже, солидарны. Но вслух я поинтересовался:

– А что не так?

– Да всё в теории Фа Земина не от мира сего.

– А мира того?

Яго ободряюще подмигнул:

– Интересные вы ребята. У нас полный катарсис после обмена опытом с вашей группой. Да-а. – Он покачал опущенной головой в задумчивости. И вернулся к теме разговора:

– На самом деле, теоретик мультиплекса Александр Бугенвиль действительно создал Машину времени – первый хронолифт. Мы называем их ковчегами. И не под Парижем, на родине Фа Земина, а ближе к Швейцарии, в разросшемся подземном комплексе, начатом во времена строительства адронного коллайдера, если ты застал те времена.

Я кивнул. (Никогда не знал, что такого важного в этом коллайдере, но оказывается, это веха в истории человечества, и моя жизнь совпала с этой вехой).

– Бугенвиль обосновал концепцию проникновения в прошлое. Он доказал, что хронолифт нужен человечеству, получил средства на исследования и десятки лет руководил работами. Но мир менялся, и однажды деньги кончились и работа остановилась. Так бывает. Старик чуть с ума не сошёл: хронолифт был делом всей его жизни, аппарат стоял готовый на стартовой платформе, вот только запустить его не получалось. Нужно было продолжать исследования. Но неожиданно реакция хронопрорыва началась сама. Однажды ковчег просто исчез. Представляешь? Вокруг него камеры наблюдения, десять человек дежурного персонала, доводившего хронолифт до ума, приборы отслеживают малейшие изменения… Всё подтверждало, что процесс запустился сам собой и успешно. Но – без помощи человека. Без помощи человека – вот так шутка! Просто не стало хронолифта и команды, этих самых десяти человек. Машина времени сбежала.

Первый отчёт хроноковчег благополучно отправил из нового кластера в точку старта, и почти моментально ответила лаборатория Бугенвиля. Они там обработали информацию о первом прыжке во времени, выслали расчёты обратного движения, то есть, домой. Первый экипаж даже не волновался особо. Ждал, что начнётся рутина с протоколами запуска. Они были уверены, что хронолифт запустили всё-таки со стартовой платформы, а что им ещё было думать? Но на этом всё и кончилось. Никаких контактов, как отрубили. Первые хронологи двадцать лет старались восстановить связь с Землёй-1. Конечно, не отрываясь от дел насущных – им тоже пришлось бороться за выживание. Что произошло – непонятно. Возможно, умер гениальный Бугенвиль. Одновременно стали обнаруживать себя другие ковчеги. И вот не сразу, но постепенно у нас появилась теория футуроконтакта.

– Футуро?.. Эээ…

Я и не подозревал, что совсем одичал и с трудом вникаю в тему, не имеющую отношения к добыванию еды.

– Спать хочешь? – поинтересовался Яго.

Я отрицательно помотал головой. Какое там спать! Да и выспался, вроде бы, неплохо. Успел.

Яго привычно ткнул указательным пальцем левой руки в голографический экран, в место, которое я не успел разглядеть.

– Сейчас нам доставят энергетик, – пообещал он. – Ладно, если не спится, тогда слушай дальше. Не то как бы я не заснул.

Он повёл головой, прислушиваясь, как под затёкшими мышцами шеи захрустели шейные позвонки – даже мне было слышно.

– В эпоху Александра Бугенвиля люди приблизились к разгадке парадокса времени. Но «приблизились» совсем не значит, что настала пора отправляться в прошлое. И вот Некто, возможно, цивилизация будущего, не стала отнимать у людей их мечту. Хронолифт создали на Земле-1, это правда, но довели дело до конца другие. Те, неизвестные другие, позволили аппарату уйти в путешествие. Думается мне, на Земле-1 не скоро повторят эксперимент. Здесь, гоняясь за рейнджерами, мы пришли к выводу, что эти Некто оказались абсолютно правы в отношении нас. Люди ещё не созрели для того, чтобы оставить их наедине с таким открытием. Вот почему эти Некто контролируют ковчеги. Фа Земин заблуждался, выстраивая свои теории. Но заблуждался не в одиночку. У первого экипажа голова шла кругом. Посуди сам: ковчеги сотрудничают с командой, подчиняясь приказам, но всё это до поры. И трудно предугадать, когда сотрудничество становится чем-то иным. Чаще всего ковчег сам, без команды, обнаруживает новый кластер. Мы называем это «вскрывает временной поток». И тогда мы находим ещё один ковчег и ещё одну группу «выживальщиков». И убеждаемся, что очередной новый ковчег делали не на Земле. Так-то, парень.

Наверное, от удивления у меня изменилось выражения лица, потому что Яго хмыкнул. Я подумал, что эта версия красивее Фа Земиновской. И логичнее. Но невозможно проверить, как оно есть на самом деле. Мда…

Яго добавил:

– Когда ковчег позволяет нам самостоятельно действовать в потоке, мы счастливы.

«Вот как! – подумал я – Получается, вы заложники технологий будущего. Вам позволили – вы катаетесь туда-сюда. А рейнджеры?»

Плоский робот, о котором я думал, что он только чистит пол ковчега и крадёт одежду у человека, пока тот моется в душевой, этот робот прикатил с плотно закрытыми стаканами.

Яго подхватил стаканы. Один протянул мне с дружеским кивком. Другой поставил себе на подлокотник.

– Откуда взялись рейнджеры? – поинтересовался я.

Яго нахмурился.

– Два умника из первого экипажа на старости лет сколотили себе команды из прибывших «выживальщиков». Небольшие, человек в семь, команды пфакЕ – тут мой лингварь помедлил, перебрал варианты слова «пфакЕ», и перевёл как «пугливых подчинённых». Я сообразил, что это ругательство. И запомнил. На всякий случай.

Яго окинул взглядом ровно сиявшие голографические иконки пульта и подытожил:

– Ваш след обнаружила команда Диспа. Мы накрыли их свеженькими, вовремя воспользовавшись раскрытым каналом в новый кластер.

– В наш кластер! – с нажимом сказал я, проверяя одну свою мысль.

Яго кивнул, собрав лоб в морщины. Но мне показалось, в том, как легко он согласился, просквозила ирония.

– А наш ковчег где? – спросил я, но тихий зумм с пульта заставил Яго подскочить; в Овальный зал входила команда хронологов во главе с капитаном.

Я пожалел, что не осушил свой стакан, не успел, только попробовал. Даже пара глотков придала мне бодрости, а если бы выпил всё!.. Люди в команде, вон, энергичные.

Мы с Яго стояли навытяжку, подтянув животы. Миранда едва руки ко мне не протягивала, как будто решила усыновить попаданца Жеку Бизонича и боялась, что её опередят. Она не единственная женщина в команде: кроме неё были ещё две тётки. Двенадцать хронологов, считая с Яго. Вся команда состояла из немолодых, в общем-то, людей: лет за сорок-пятьдесят. Сразу видно, дисциплина у них военная, все подтянутые, плечи развёрнутые. Вошли и остановились вроде бы произвольно, но чувствуется, что каждый знает, где ему стоять и ждать слово капитана. Теперь узнать бы, где их молодёжь?.. Миранда что-то говорила про сына, моего ровесника…

Голограмма пульта ожила, по ней прошла круговая волна. Я поразился количеству сменяющих друг друга символов: каждый значок и показания под ним, по идее, указывают на какую-то рабочую функцию, а их – тысячи. Подумал, что нам с Еликом понадобилось бы девять жизней, чтобы разобраться в этой продвинутой электронике, а мы, наивные, надеялись… Команда уже стояла кругом, словно взяв пульт в осаду. Но с сигнатурами работал только капитан и его первый помощник. А помощником оказался Яго. Непростой, значит, человек. Только я это подумал, как все включились в работу. Кресла сами покружили по Овальному залу, развернулись и подъехали к хронологам сзади, предлагая присесть. Никто и не думал опускаться в кресло, а один хронолог даже оттолкнул стул ногой, – чтобы не отвлекал. Здесь мне не было места. Тогда я рванулся из зала в лес колонн и побежал знакомой дорожкой – по червеобразному коридору, к воронке, которая приведёт внутрь центральной колонны. Только так я окажусь внутри пульта и внутри событий. Может, даже поучаствую…

Меня догнали голоса капитана и Миранды, звучавшие прямо из стен, мимо которых я нёсся на хорошей скорости. Я услышал приказание капитана: «Миранда, объясни ему!» А Миранда (я успел мысленно обозвать её мамкой), взывала ко мне из стен:

– Евгений! Открылся канал, по которому прошёл твой ковчег и мы преследуем его! Ты не сможешь управлять хронокапсулой! Оставайся на месте, подожди, прошу! Не навреди…

Миранда опоздала, я уже прыгнул в воронку, ожидая, что снова скачусь по спирали внутрь колонны. Но воронка схлопнулась. Я застрял, зажатый пружинистыми стенками. Только шея и голова наружу, и ноги ниже коленей свободны от мягких тисков и бесполезно дёргаются.

Меня контролировали.

Глава XXV

В ожидании

Утром в день своего рождения Дима Сивицкий мысленно прокрутил жизненный путь длиной в шестнадцать лет. Подытожить не получилось, потому что Димон совершенно не знал, что будет завтра. Он и Елисей второй раз поднялись в хронокапсулу, чтобы спасти Иванку. Это после сумасшедшей попытки упасть на землю с высоты пяти тысяч метров. Они не без труда срезали с себя красные жизнесети прямо на платформе подъёмника. И ковчег действительно не отреагировал на их появление. С той поры ничто ребят не тревожило, а прошла уже неделя в хронолифте. Елисей объяснил это так: «Я слежу за пультом и у меня впечатление, что мы одни, никто не вмешивается со стороны, и потому всё спокойно». А для Димы главным было то, что Иванка полностью выздоровела в медицинском боксе. Сивицкому тоже нашлось чем заняться. Сейчас он стоял посреди тренажёрного отсека и разглядывал баллон, который выпал сверху. Баллон из эластичного материала и весь в цветных разводах, из такого детские мячики делают. Но толщина оболочки сантиметр, не меньше. Дима был уверен, что освоил все тренажеры, а оказывается, не все. Размеры этого пузыря были великоваты для спортивного снаряда, и для чего он – непонятно. И вывалился баллон из раскрывшегося потолка только тогда, когда Димкины показатели физподготовки стали высвечиваться на табло не красным, а бледно-жёлтым, то есть, он перешёл на следующий уровень.

Дима приподнял эту непонятную штуку. В нижней части, лежавшей на полу, обнаружилось круглое отверстие. Дима влез в отверстие в баллоне. Как только Сивицкий скрылся внутри, оболочка практически мгновенно надулась, став сферой. Наддув произошёл так стремительно, что Димона качнуло, волосы и рубашка на нём вздыбились. Теперь Дима наблюдал, как на внутренней поверхности сферы возникло качественное голографическое изображение горного хребта, словно Дима стоял на уступе одной из вершин, и горы обступали его со всех сторон, а под ногами начиналась узкая седловина, полого сбегавшая вниз. Расстояние и высоту Сивицкий не мог оценить: у него, жителя плоской равнины, не было опыта сравнения горных объектов. Но в конце седловины попадались редкие крупные камни и одиночные деревья, и они казались маленькими, и оттого у Димки даже участился пульс; он представил себя и вправду стоящим на высоте посреди белоснежных склонов, под глубоким ультрамариновым небом... Тут же ему достался чувствительный пинок в спину, и от неожиданности Дима бросил вперёд правую ногу и обе руки. Электроника оболочки выдала его изображение на фоне пейзажа: правая нога выделялась салатовым цветом, стрелка от подошвы указывала вниз, рядом светились цифры и символы… Сивицкий моргнул. Он не понял, откуда что взялось, когда почувствовал под правой ногой доску сноуборда. Возможно, она поднялась из пола. На ней лежала компактно сложенная форма, вернее, скафандр, потому что со шлемом. Сивицкий видел похожий скафандр на Фа Земине. От Димы требовалось облачиться во всё это. Ещё он догадался, что тренажер сам определил его толчковую ногу – правую. Он должен это учесть. И началось: упругий поток воздуха навалился ему на грудь, снежные склоны понеслись назад и Дима, ошалевший от неожиданности, беспомощно завихлял, старясь сохранить равновесие на доске, а край седловины приближался. На него нёсся камень размером с двухэтажный дом. Ужаснувшись, Дима забрал вправо и упал в снег. Сбежавший из-под ног сноуборд на панорамной картинке абсолютно натурально покатил вниз и застрял в сугробе. Дима лежал в складке сферы, шаря по ней руками и не имея возможности схватиться за упругую не поддающуюся поверхность. Затем сфера хлопнула, распрямляясь, и Диму бросило внутрь тренажёрного пузыря. Он опомнился сидящим на четвереньках на том самом уступе, откуда начал свой первый стремительный полёт на сноуборде. Сивицкий покрутил головой от восхищения: иллюзия движения – супер! Потом он много раз спускался с горного склона, всё время чувствуя сопротивление воздуха. И это было то, что надо. Увлёкшись скольжением по виртуальному снегу, Сивицкий даже опоздал на праздничный обед в его честь.

В ковчеге не было обеденного стола, поэтому обычно ребята ели на полу, выложив положенный им паёк на разрезанную рубаху, как на скатерть. Но в честь Дня рождения Сивицкого Елисей ещё утром притащил в Овальный зал небольшую П-образную часть от тренажера и расставил вокруг неё три кресла хронологов. Иванка подарила Димке рубаху из запасов ковчега, разрисованную чёрной, пачкающей как фломастер, палочкой. Она половину дня старательно расписывала рубаху, украшая её тараканами, дующими в трубы, смайликами, звёздами и медалями, и написала на спинке майки «Димон – человек тысячелетий!» Елисей назвался водителем совершенно бесплатного именинного такси. Сивицкий тут же запрыгнул с ногами в кресло с функцией скольжения, и Елик лихо закружил его вокруг Овальной колонны. Дима потребовал к себе Иванку, и они с криками: «Бибип! Еликомобиль!» катались в кресле, вереща и изображая сумасшедшую скорость, и подзадоривали Елисея крутить и поворачивать самоходное кресло как тому вздумается. Все трое наорались всласть, позабыв, где находятся, и только после этого принялись за неаппетитные пищевые смеси, которые показались им сегодня чуть лучше на вкус.

– Ты перетренировался на тренажерах, – заметила Иоанна, разглядывая румянец во всю щеку на лице Димы.

Димка молча, широким движением головы, кивнул, сидя с набитым ртом. Да, он устал, но настроение было отличное. Он ничего не сказал Иванке и Елику про катание с гор.

Елисей допил через соломинку мерзкую на вкус, отдававшую привкусом железа во рту, густую пасту, к которой они долго привыкали, и сказал:

– Любит физуху человек!

– А ты любишь центральный комп. Тебя от него не оторвать, – ответила Елисею Иоанна.

Елисей тут же выдал короткий спич:

– Мозг ковчега – это совершенство! Я люблю совершенство, совершенство любит меня! Совершенство невозможно постигнуть, здесь поможет только вера.

– Ещё бы, вера всегда помогает, когда мозги сдаются! – поддразнила его Иванка.

– Молчи, женщина! – буркнул Елисей и украдкой цапнул Иванку за коленку. Метлушко нахмурилась и отодвинула своё кресло.

На следующий день тренажерная оболочка предложила Димке новую трассу, и он снова носился по виртуальным горам, крича от восторга и ужасаясь. Он начал креативничать и, вместо того, чтобы сгруппироваться и перелететь через скалистый выступ, зажмурился и понёсся вперёд – хотел знать, чем это кончится: ведь не размажет его о камень? Он кувыркнулся несколько раз и неудачно упал, почувствовав, как внутри сотряслось всё, и до крови прикусив язык. Вдобавок получил болезненный удар, похожий на шлепок. Дима пытался вспомнить, что это было, и решил, что сфера безжалостно хлопнула его с двух сторон, а скафандр поучаствовал в симуляции боли. Дима поднялся, постанывая, избитый, но довольный экспериментом. Но сфера перестала моделировать реальность. Сивицкому пришлось пропустить два дня тренировок. Лишь на третий день оболочка снова вернулась в рабочее состояние и провела его по склону первого уровня сложности, что было неинтересно, но всё же лучше, чем ничего.

Сивицкий сделал выводы на будущее – отрабатывать навыки придётся всерьёз. Он подумал об Иванке, о том, что теперь готов показать ей горный тренажер.

Медицинское оборудование отпустило Иоанну как раз перед его Днём рождения; пять красных каналов жизнесети больше не связывали её с реабилитационным столом. До этого Димка забегал к Иванке в медицинский бокс по двадцать раз на дню и наблюдал, как эти шнуры усыхают и рассыпаются в пыль. Иванка начала ходить по ковчегу и парни показали ей всё, что успели узнать сами. Потом Елик опять вернулся за центральный пульт, а Димка пропадал в тренажёрном боксе, потому что Иоанна хотела остаться одна и в глубокой задумчивости бродила среди колонн, трогая их ладонью. Но Димка позвал, и Иванка пошла за дружком в тренажерную.

– Зацени! – сказал Димка, приобняв свою Ванятку за плечи и чувствуя себя первопроходцем. Они вдвоём стояли на склоне высокой виртуальной горы. Иоанна ткнула пальцем в их маленькое парное изображение на фоне пейзажа, вернее, в свою правую ногу: там лёгкое свечение на голени и ступне отмечало залеченные части тела.

– А мне не рано скользить?

– А ты проверь! – предложил Димка и вылез из сферы.

Иоанна не возвращалась. Значит, сфера моделировала трассу для неё. Димка лазал по вертикальной стенке, потом жал вес и немного побегал…

Через час раскрасневшаяся и довольная Иоанна нырком вылезла из баллона. У неё получилось скользить; она каталась по пологой горке, но вскоре тренажёр сменил ей маршрут, и она лихо съехала вниз и осталась довольна иллюзией скорости и ветром в грудь.

– Зачем-то это нужно? – сказала она вечером.

– Ты о чём? – переспросил Дима.

– Эти навыки спуска с гор.

– И скалолазание, – добавил Сивицкий. – Я сначала просто забавлялся на шершавой стенке, а потом, когда стало получаться, однажды глянул вниз – а там видимость глубины. Типа, пропасть подо мной. И я, представь, над бездной завис на пальцах… Честно, у меня сердце сорвалось с места. Елику тоже понравилось. А «Злой кирпич» – хочешь, покажу тебе? Это отработка умений работать палкой. Они почему-то не запрограммировали видимости животных, но этот кирпич ведёт себя как животное: набрасывается, вихляет. И разбрызгивается, если ты правильно орудуешь длинной палкой. Здесь много чего есть.

– Да. Много чего здесь есть… – эхом повторила Иоанна. – Ковчег не открывается наружу. Значит, мы не готовы выйти. Когда будем готовы, нас выпустят. Наверное. Но какой он будет – тот мир? Скорее всего, опасный. Опаснее того, из которого мы пришли. И где сейчас наши девочки и мальчишки, и что с ними?

Иоанна тосковала.

Через несколько суток взволнованный Елик позвал Диму и Иванку к центральному пульту, сделал широкий жест руками в сторону монитора и сказал:

– Кажется, я что-то переключил.

– Ооо! – упавшим голосом потянула Иванка.

Дима, не позволив дрогнуть голосу, расставшемуся с последними нотками дисканта, произнёс молодым тенорком:

– Опять побежим до земли своим ходом?

И вдруг они увидели внутри Овальной колонны Жеку Бизонича. Елисей отшатнулся. Дима вздрогнул. Иванка разрыдалась:

– Я видела Жеку!

– Не ты одна, – буркнул Елисей.

– Я тоже, – огорчился Дима.– У нас общий глюк.

– Он умер, поэтому показался нам! – испуганно воскликнула Иванка, спрятавшись за спину Димы. Елисей с серьёзным видом размашисто крестил колонну и приговаривал:

– Может, и не умер. Может, это мы… того. Отошли. Райский сад не заслужили, или этот мем устарел, и нам предложили ковчег. Лично я не против. Все надписи на пульте теперь на русском. Жека, похоже, сделал нам доброе дело. Теперь я разберусь в управлении. Не слышу благодарностей Жеке и мне: вы, кметы, способные только раков в речке щупать!

Елисей скривился от вида размокшей Иванки, так откровенно выбравшей плечо Сивицкого для утешения.

– Следите за отчётами систем, они выплывают здесь, – он ткнул в левый сектор на пульте, и ребятам пришлось заглянуть за окружность колонны, чтобы увидеть эти отчёты.

– Входы во все боксы открыты, наружная мембрана тоже открыта. В ближайшие двадцать четыре часа мы должны покинуть ковчег, чтобы выполнить нашу миссию, – ворчал Елисей, не прекращая работу за пультом.

– Какую миссию? – удивились Иванка и Дима.

– Вникайте: задания длинным списком. Я так понимаю, эта машинка катает людей не просто так. Отработать надо. Внизу молодая старушка Земля. Временной период: граница мелового и палеогенового периода. Поздравляю, мы в точке, после которой начнётся кайнозой, и должны исследовать состав… эххх, состав всего, до чего дотянемся. Особое внимание растениям и животным – всему, что шевелится и скоро перестанет шевелиться. Потому что к Земле сейчас летит метеорит, тот самый, который убьёт всех динозавров. Называется Чиксулубский. Есть теория, что динозавры уже давно вымирали полным ходом из-за появления цветковых растений, а метеорит только подогнал их смертушку.

Помните, дед Фа Земин говорил про напряжения, которые определяют разрывы пространства-времени? Вот. Метеорит здорово исказил поток времени. А здесь, – Елисей кивнул на другой экран, – можно глянуть на место нашей посадки. Это берег будущего Мексиканского залива. Похоже, на него и упадёт метеорит, а до метеорита ковчег уронит нас, потому что здесь пространственно-временной перелом, его не объедешь.

– Мы успеем удрать отсюда до начала Армагеддона?

– Ну, если хронолифту нужна наша работа, то есть надежда.

Дима присвистнул:

– Место нашей посадки – камень в форме правильного куба! Кто строил? Динозавры?

Елисей тряхнул плечами:

– То-то и оно. Я тоже в шоке. «О сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух», – сказал Александр наш Сергеевич Пушкин. Электроника фиксирует частые землетрясения, наверное, кусок отвалился от горы. Аккуратно треснул гад, по прямой. И получился кубик, хотя к остальным трём сторонам у меня остаются вопросы.

Дима вчитался в надписи на экране:

– Шестьдесят шесть миллионов сорок две тысячи лет назад… Воздух-то хоть нормальный, дышать можно?

– Углекислого газа в два раза выше нормы, – деловито отвечал Елисей, сверившись с данными. – Дышать не получится, угорим. В этом месте тепло, плюс 20 градусов. Указана обязательная экипировка, скафандры с системой очистки воздуха и с набором гравитонов на спине. Гравитоны – это такие подъёмные устройства. Прилагаются бутсы с универсальной подошвой, застёжки проверить перед выходом, фиксация стопы и лодыжки и всё такое. Рекомендуются боллы по одному на каждого. Хм. Не знаю, что за боллы… Мячи, что ли?.. С динозавриками поиграем… Взять пневмогарпун, альпинистское оборудование, мелочи для сбора биоматериала и дроны, тоже для сбора образцов. Обязательны контейнеры, они же переносные лаборатории. В ковчег ничего вне контейнера поднимать нельзя. Ковчег ждёт в основном данных из контейнеров, в которых всё само типа разлагается на атомы и складывается снова: спектральный, молекулярный анализ – всё сделают без нас. Может, выбросим вниз контейнеры, и пусть сами себя наполняют образцами?

Елик закончил читать и горестно выдохнул.

Иванка впилась глазами в текст инструкции, помеченной как «Общая», потому что была ещё и рабочая инструкция. Она вслух зачитывала, кто их ждёт на поверхности планеты. Она поминала доисторических животных и мамочку, мешая их самым непостижимым образом так, что парни слышали её удивлённое придыхание: «Мамочка шастозавр! Стахолюдина тираннозавр мамочка как гора! Зубастое кровожадное ой! Блохи мамочки! Как выжить?!» Елисей и Дима корчили рожи, стараясь не расхохотаться.

Наконец, Иоанна дочитала инструкцию и подвела итог:

– Срочно нужно обследовать ковчег и всё пересмотреть! Мы должны быть готовы!

Дима и Елисей украдкой переглянулись: вот она, прежняя суетливая и хозяйственная Метлушка.

Сивицкий ворчливо, но не без гордости за подружку, сказал:

– Понеслась быстрее визга. Что найдёт, перепишет, и будет выдавать нам под роспись. Елик, мы попали!

Он потянулся в кресле перед пультом, заложив руки за голову, однако на душе было тревожно. В тишине безопасного Овального зала почувствовал, что не может унять лихорадочное волнение. Длинная инструкция готовила разведчиков-хронологов к нешуточным испытаниям. Но они не были командой хронологов, вот в чём проблема.

Он забубнил под нос куплеты Саши Реута, подражая речитативу рэперов и потряхивая головой:

«Ты умрёшь не сегодня, не сегодня, пацан.

Ты умрёшь непременно,

стабильно и прочно,

безвозвратно умрёшь,

это ясно и точно.

Ты и я в длинном списке

на выбывание,

но пока ты не умер –

не стой в ожидании!»

Елик подхватил припев, и они вместе пели, а потом орали слова, отбивая ритм ладонями по подлокотникам кресел:

«Беги, если надо бежать.

Стреляй, если надо стрелять.

Держи, если надо держать.

Порви, если надо порвать!»

Им сделалось легче.

– Погнали, осмотрим боксы, – предложил Елисей.

Парни сорвались со своих мест и, не сговариваясь, побежали в левую систему крученых ходов и коридоров. Потому что Иоанна намерилась обследовать правую сторону ковчега.

Глава XXVI

Чиксулубский метеорит

Диму, Елисея, Иоанну прямо на площадке платформы обдало поверх скафандров безумно вонючей жидкостью, пахнущей, как тлеющая пластмасса. Они не успели герметично закрыть шлемы, и горький синтетический запах ударил им в ноздри, заставив слезиться глаза. Все трое вертели головой, чихали и кашляли. Защёлкнули мягкие прижимы шлема к шейному кольцу и пропустили момент, когда платформа начала скольжение вниз. Они спускались и настороженно рассматривали первобытный ландшафт, ощущая абсолютную враждебность этого мира – словно высаживались на другую планету.

Внизу расстилался берег морского залива, широкого, открытого, терявшегося в атмосферной дымке. На западе грязно-оранжевым смогом курило далёкое вулканическое плато. Буро-зелёная вода шельфа светлела ближе к берегу, отмечая просторные мели. Неторопливые пологие, словно вязкие, волны лениво набегали на песок пляжа, узкой полосой протянувшегося между морем и крутым обрывом коренного берега. Ребята содрогнулись, заметив, что длинный гребень, темневший под водой, с виду каменный, вдруг вильнул по-змеиному, показалась до этого скрытая в тени скалы пасть гигантского мозазавра и чудовище, раскинув длинные ласты, ушло в глубину.

Чем ниже опускалась команда ковчега, тем привлекательнее становился берег. Суша была кучерявой от зелени непривычного вида. Узкая речка вырывалась из-под растительного полога у кромки пляжа и, образовав каскад невысоких водопадов, зажатая раскрошившимися обломками скальных пород, вливалась в воды лагуны. Над её устьем стояли радуги. По камням вдоль берега речки во влажном тумане двигались восемь существ. Хронологи заметили их, когда опустились достаточно низко: те возникли неожиданно и теперь удалялись в сторону каменной россыпи, заросшей лесом. Видны были только их спины и длинные стройные ноги, шагавшие совсем не звериной походкой. Ребята поразились. Существа показались им размером с ребёнка и неуловимо напоминали хомо сапиенс. Одно существо повернулось, настороженно озираясь, показало в профиль длинный горизонтально поднятый крепкий хвост и голову хищного завра. Теперь отпали все сомнения: это стая небольших ящеров шла по берегу. Голограмма, возникшая на внутренней поверхности шлемов ребят, подсказала: «Троодоны». Распознающая программа выдала характеристику троодонов по размерам, весу, повадкам, и отчиталась, что внесла дополнения относительно окраса ящеров. Где-то в недрах головного компьютера в ковчеге уже полным ходом шёл сбор данных о позднемеловом периоде.

– Мне одному эти динозавры показались не совсем динозаврами? – не смолчал Елисей.

Иоанна отозвалась:

– Они шли дружной толпой, как хорошие знакомые, и шагали в ногу. Мне померещилось, что идут голые человечки, пока я не разглядела хвост. А теперь мы знаем из программы, что это самые умные из всех динозавров, и они охотятся организованно, стаей.

– Значит, общаются между собой, – заметил Дима. И добавил:

– Чиксулубский метеорит прилетел вовремя. Эти твари могли эволюционировать, и тогда у человечков, то есть у нас, не было бы шансов.

Они медленно спускались, давая себе возможность всё рассмотреть и подготовиться к тому, что их ждёт внизу.

По самому краю обрыв коренного берега был свободен от растений: его как будто небрежно залили пеной цвета слоновой кости. Пятна застывшей «пены» занимали обширные площади. На «пене» то тут, то там ребята разглядели загадочные следы: линии, пересекавшиеся под прямыми углами. Словно начинали размечать куб, но везде бросили работу, а вот один куб довели до конца. И к этому законченному «изделию» несла их платформа подъёмника. Когда спустились, стало ясно, что куб лежит под едва заметным наклоном.

От горного кряжа куб отделяла ровная, как под линейку, трещина. Основание покоилось на влажном песке, видимо, просевшем совсем недавно, – это и стало причиной отслоения куба от береговой породы. Остальные три стороны куба, открытые морю и ветрам, были срезаны под прямым углом. Этот куб был раза в два больше их школы. Каким уму непостижимым образом он образовался?

Ребята спрыгнули с платформы лифта на поверхность куба. Оставалось выполнить программу исследований и убраться отсюда поскорей.

Настороженно проводили глазами сбежавший вверх подъёмник.

Иванка дрожащим голосом утешала их и себя заодно: «Это всего лишь работа, не опаснее любой другой работы. Мы запустим дронов, соберём образцы, расставим камеры, сфоткаем животных, отправим все сведения в хроноковчег и дождёмся, пока электроника обработает результаты. Если результатов соберётся недостаточно – приборы заявят об этом. Мы повторим, и ковчег унесёт нас. И всё! Мамочки…»

Они суетливо расставили по поверхности куба сильно пахнущие дымовые шашки, предназначенные отгонять всех живых существ: от динозавров до мелких паразитов и насекомых. Сняли с шашек чёрные колпачки и, пока Елисей химичил с розжигом, проблемным в здешней насыщенной углекислым газом атмосфере, Сивицкий разглядывал колпачок и морщил лоб.

– Люди, кто слушал историю про чёрную штуковину на рогу у зубра-мамаши? У той, которая чуть не растоптала Вована Краснокусткого?

Сначала Иоанна, а потом и Елисей уставились на колпачок. Елисей острым кончиком стержня дымовой шашки царапнул на чёрной поверхности колпачка крест, подумал, поставил букву «Е». На большее у него не хватило времени, потому что голубые искры, сверкавшие по поверхности колпачка, вдруг сбежались, концентрируясь в направлении нависшего над ребятами обрыва. Это был сигнал. С обрыва сорвались кожистые коконы размером с автомобиль; из складок кожи, как будто плохо упакованные, нелепо топорщились кости. Коконы мгновенно развернулись в падении, пугая многометровым размахом крыльев.

– Что ещё за бакланы?! – только и успел крикнуть Сивицикий.

Голограмма дополненной реальности на внутренней поверхности шлема просигналила: «Птерозавры».

А птерозавры уже вспахивали когтистыми лапами волны и взмывали вверх с добычей. Они приземлялись на утёсы, там разрывали шевелящуюся плоть, подбирали её клювом, переступая широко расставленными короткими ногами, и глотали. Хронологи забыли про свои исследования и наблюдали.

Тихий тройной посвист Димы Сивицкого, призвавшего к делу, вывел Иванку и Елисея из оцепенения. У ребят получилось установить датчики, ничего не забыв и не перепутав, и начать забор образцов породы и воздуха. Отправили дрон исследовать морскую воду, но что-то длинное, всплывшее из глубины, молниеносно проглотило их прибор. К счастью, исследователи успели заметить гибель дрона, не то им пришлось бы долго соображать, куда подевался разведчик. Дима сказал: «Наверное, запускать дрон к морю придётся в темноте. Кто знает, здешние твари спят, или как? Дронов у нас несколько, но и список заданий длинный».

Поступили первые обработанные данные о составе здешнего воздуха. Дымовые шашки помешали эксперименту, нужно было качнуть небольшим поршнем воздух ещё раз, и подальше от куривших шашек. А вот состав куба оказался занятным. Куб, как и вся пена, залившая берег, оказался мощным слоем гумуса, отложенным на берегу моря летающими тварями, испражнявшимися в этом месте сотни тысяч а, может, миллионы лет.

– Мы стоим на кубике дерьма! – воскликнул Елисей. – Мне выпал шанс стать мировым светилом палеонтологии, я не переживу такого позора!

– Переживёшь, светило! – отрезал Сивицкий довольно грубо, потому что хотел добавить: «Если выживешь», – но вовремя сдержался. Они втроём здесь выживальщики, не только Елик.

– Меня больше удивляет, что мы стоим на правильном кубике, – отозвалась Иванка и решила взять пробы гумуса с боковых сторон.

– Следите за небом, – попросила она ребят, ни на минуту не забывая о страшных птерозаврах. Подошла к краю площадки и осторожно заглянула за срез со стороны моря. Она успела рассмотреть странные, явно не геологического происхождения, бороздки, испещрившие бок куба: словно кто-то шлифовал стену высотой этажей в шесть, но вместо этого только поцарапал её плохим инструментом. Среди бороздок виднелись фрагменты скорлупок. Было немало полостей в форме яйца.

Иванка поделилась догадкой:

– Приём, приём. Дима, Елик, видите под ногами осколки? Это окаменелые скорлупки яиц. Знаете, что я думаю? Птерозавры делали кладку в свежий помёт. Некоторые яйца оказывались под слоем помёта слишком глубоко и зародыши погибали.

– Ребятам не повезло, собственные родители клали на них. Вот вам ещё одна причина вымирания. Я бы тоже вымер, от обиды! – философски заметил Димка, пакуя образцы в контейнер и активируя его функции.

Иванка докладывала:

– Наверное, зародыши кто-то пожирал, на срезе есть пустые яйца. Наверное, здесь Берег Рождений. Я исследую Берег Рождений, Елик.

Сухой свист кожистых перепонок раздался над головами. Полёт новой стаи птерозавров над плоской равниной, круто обрывавшейся к морю, перешёл в крутое пике вдоль обрыва. Стая дружно шарахнулась от защитной дымовой завесы над кубом и сшибла Иоанну с площадки. От толчков огромных крыльев девушка несколько раз кувыркнулась в воздухе и упала в море.

И несчастья обрушились одно за другим.

Угол куба, где работала Иоанна, треснул под подошвами Сивицкого, чудом успевшего отшатнуться назад, и отслоился по всей высоте. И увлёк за собой ещё несколько кусков окаменевшего гумуса, оставив зазубренный неровный скол, свежо белевший обнаженными отложениями. Парни в отчаянии метались по площадке, потерявшей форму квадрата. И беспомощно наблюдали, как Иванка, упав в воду, очутилась внутри прозрачного пузыря, мгновенно надувшегося вокруг её скафандра. При этом её безжалостно швырнуло внутри сферы, затем визг девушки резко оборвался, так резко, что парни непроизвольно постучали ладонями о шлем в области ушей. Теперь тело Иоанны лежало неподвижно на дне болла и волны неспешно, но верно уносили пузырь с Иванкой от берега.

«Иванка!!!» – Сивицкий и Прокопенко завопили в один голос.

Сивицкий, недолго думая, включил гравитоны, разбежался и, сильно оттолкнувшись, прыгнул с куба вниз.

Елисей, путаясь в программах и непрерывно божкая в микрофон, с опозданием повторил подвиг командира Сивицкого, не в силах оставаться в одиночестве на поверхности куба.

Парни ни разу не пробовали гравитоны в деле. Но Дима уже летел над морем, с ужасом наблюдая под водой огромные тени и думая о том, что такая тень легко прикусит икринку пузыря с Иванкой внутри. На подлёте к её боллу он завихрил воздух, шар Иванки отозвался, прыгнул с волны на волну, и мозазавр с открытой пастью, метнувшийся из глубины, промахнулся мимо добычи. Дима кричал и разряжал в морскую тварь свой лучемёт, держа его трясущимися руками и сам трясся от ужаса. Подлетел Елисей и раздумал стрелять: и так в воде разлилось достаточно бурой крови. Дима больным взором глянул напарнику в лицо. Горячка боя покинула его, он не знал, что делать дальше и шумно дышал широко открытым ртом, так, что запотел изнутри лицевой щиток шлема. Тогда Елисей, сильно морщась в попытке придумать выход из положения, обхлопал себя по бокам, поднёс к лицевому щитку то, что нащупал в накладках лёгкого скафандра, разглядел присоску, влепил в болл Иоанны эту присоску на тонком, но прочном шпагате из альпинистского снаряжения. И потащил пузырь за собой к берегу. Иванка лежала внутри болла в позе эмбриона, закрыв голову руками и не двигаясь. Дима летел рядом, считая метры до берега и думал: вдруг его Ванятка маленькая добыча для хищников, вдруг её не заметят... А к убитому монстру спешили другие твари. Делёж добычи увлек клубок морских хищников в глубину.

Напарники успели вытолкать болл Иоанны на песок. Парни помогли Иоанне освободиться из пузыря, она оглянулась на море и снова завизжала. Чудовище, похожее на крокодила, тяжело поднялось над водой, поводило рылом с выразительными ноздрями и двинуло массивное туловище по мокрому песку, ступая по мокрой дорожке от сдутого Иванкиного болла, который ребята тянули за собой.

«Махандзагазух. Молодая особь» – выдала им голограмма.

Дымовые шашки остались на площадке куба. Елисей кричал на ходу:

– Или мы ещё смердим паленым пластиком, или нас съест эта… маха… молодая особь!..

…И песок полетел в хронологов, когтистые лапы оставили цепочку глубоких следов, напоминающих птичьи, и два ящера в рост человека стремительно промчались по пляжу, пересекая его наискосок. Они лихо перепрыгнули кишку сдутого Иванкиного болла, даже не обнюхав его. Их привлекала знакомая добыча и она, эта добыча, уползала в море. Молодой махандзагазух стремительно развернулся в попытке спастись, хвостом чуть не сбил с ног одного из своих врагов, но динозавры оказались проворнее. Они запрыгнули на доисторического крокодила и намертво вцепились ему в спину когтями ног, придавив к песку. Наклонились, прокусили шею жертвы и удерживали в захвате челюстей. Снова пролилась кровь. Дополненная реальность назвала динозавров «майюнгазавры», хотя убегавшие в паническом ужасе хронологи приняли их за тираннозавров. Эти двое были щенки, детёныши гигантского хищника: самочка и самец с рогом на лбу, причём самочка крупнее своего брата-ровесника. Они не собирались оттаскивать крокодила от воды, добыча была им не по силам. Но со стороны устья реки в их сторону плыла крохотная голова и за ней – высокий цветной гребень – жутковатое и завораживающее зрелище; местный спинозавр вплавь спешил к чужой добыче, и юные майюнгазавры торопливо отрывали куски плоти и проглатывали их, одновременно безжалостно покусывая друг друга и оглядываясь на спинозавра на мелководье. Из-за береговой скалы неспешно, тяжело вышла их мать, самка величиной с двухэтажный дом. Она шла есть то, что добыли щенки.

Высокий гребень, похожий на веер, развернулся в воде и поплыл обратно к устью реки: это спинозавр благоразумно убрался прочь, подальше от страшного соперника, взрослого майюнгазавра.

Иоанна, Дима и Елисей, едва живые от пережитого потрясения, видели только фрагменты драмы, разыгравшейся на берегу у них за спиной. Они бежали прочь от воды и от динозавров. Наверняка скафандры всех троих реально воняли чем-то мерзким для хищников, потому что те один раз повернули морды в сторону бегущих двуногих созданий, фыркнули, двигая ноздрями, и больше не обращали внимания.

Хронологи поднялись с помощью гравитонов на площадку куба, и только наверху, рядом со своими вещами и приборами, лихорадочно заменив отработавшие дымовые шашки на новые, отдышавшись и окончательно придя в себя, они заговорили.

Елисей вычитал информацию, которую передал им главный компьютер. Компьютер сообщал, что обнаружение гигантского майюнгазавра вне африканского континента – научная сенсация. Елисей сказал:

– Ещё бы не сенсация! Как эта тварь могла оставить учёным свои кости, если именно сюда должен упасть метеорит! Да здесь таких открытий может набраться сотня на квадратный метр. Кстати, майюнгазавры плохо видят, но обоняние у них что надо. Мы для них жутко смердящие мутные пятна. Даже пятнышки, так, мелочь на один зуб.

Иванка призналась:

– Животные здесь не ревут, как киношные. Меня бы парализовало от страха.

Дима ответил:

– Да они вообще молчуны.

Зря он это сказал.

Медлительная взрослая самка-майюнгазавр подошла к убитому земноводному, перевернула добычу когтистой трёхпалой лапой, надкусила плоть, одним рывком бросила тушу махандзагазуха на песок подальше от воды и взревела. Словно камнепад прокатился вдоль берега. Это был ужасающий звук, не по силе, но по раскатистости и первобытной стихийной мощи. Горло майюнгазавра клокотало и рокотало грозно и совсем не так, как ожидали ребята, до сих пор верившие в киноверсии голосов доисторических животных. Майюнгазавр заявляла, что этот берег принадлежит ей. Даже детёныши, добывшие крокодила, присели и попятились в испуге. И правильно, потому что тварь, выразительно наклонив пасть к ним и щёлкнув зубами, отогнала юных самочку и самца, намереваясь есть добычу без них.

Видеокамеры в авторежиме снимали завров с безопасной высоты площадки куба.

Послали дрон сделать снимки поближе, и он облетел всех трёх животных и сделал бесценные кадры. Его отправили ещё раз – снять паразитов с кожи хищников, и сделать забор крови. Самец издал короткий сиплый звук: «А!», когда его уколол дрон. Двое других завров насторожились и посмотрели на самца, склонив головы. Из пасти мамаши капала кровь. Юная самочка ещё не теряла надежды, что ей достанется хоть малая часть добычи и держалась поближе к матери. Самец взволнованно прыгал поодаль, не решаясь приблизиться.

– Заметь, взрослый завр движется медленно, – сказал Елисей Диме.

– Нагрузка на скелет и мышцы слишком большая, – догадался Дима. – Нам тренер объяснял. Зато молодняк бегает, как леопарды.

– Дети кормят маму, а она безжалостно отгоняет их от добычи! – возмущалась Иоанна.

Елисей сказал:

– Не даёт им наедаться, вынуждает искать новые жертвы – это её способ выживать.

(Дима подумал, что Елик красиво сказал, надо бы запомнить эту фразу про способ выживать).

Елисей продолжал:

– Многие хищники ещё и падалью питаются. Если нет молодых особей, которые добудут свежатину, мамаше останется только падаль.

Хронологи оценили преимущества своей позиции. На эту высоту динозаврам снизу не запрыгнуть. Сверху тоже. Даже случайно свалившись с обрыва на их площадку, динозавр не выживет. Оставались птерозавры, но они держались подальше от ядовитого дыма.

Приближалась ночь.

Полная тьма так и не наступила: после заката небо расцвело мириадами звёзд. Мутная дымка закрывала горизонт над сушей, замыкавшей лагуну на юге; но над морем воздух был чист и прозрачен, и зеркало моря отражало свет звёздного неба с белой пудрой Млечного пути. Созвездия не угадывались, но ребята не знали толком и родные созвездия. Они подвесили спальники в трещине в тени скалы, но в программе исследований были пункты по изучению звёздного неба и они отложили отдых и долго снимали бесконечные кадры разных секторов неба. Когда выполнили съёмку, прибор, в котором объективы были залиты в толстый прозрачный слой пластика, просигналил и выдал сообщение: «В секторе S-9 обнаружен масс-объект, приближающийся к Земле. Объект встретится с планетой через 22 часа 03 минуты».

– Боже милостивый, это метеорит! Так скоро?! – вскричал Елисей.

Димка взвыл: «Ё-моё!» и оглянулся на отвалившийся угол куба.

Иоанна горестно зажмурилась. Теперь хронологи знали час и даже минуту собственной гибели. Они застряли в мире, обречённом на уничтожение огнём, радиацией и кислотными дождями.

Как ни странно, но все трое крепко спали до рассвета. В спальниках, закреплённых на растянутых тросах, затаившись в трещине, они не видели неба, они ничего вокруг не видели, и это подарило ощущение безопасности.

Все проснулись на заре от странного звука, и не могли определить, что слышат, пока не вылезли на площадку куба и не осмотрелись. Берег изменился. Отлив открыл морское дно в мелких водорослях. Кое-где белели отмытые до блеска кости огромных скелетов. И без оптики приборов было видно, как далеко от берега по брюхо в воде ходят спинозавры, красуясь цветными гребнями вдоль спины. На таком расстоянии они были похожи на лодки-джонки под парусом. Длинными лапами спинозавры загребали что-то из моря. Добыча серебрилась в их лапах, выпадала: обильная рыба на мелководье стала завтраком колонии спинозавров, отличных пловцов. А по мокрому песку плотным потоком двигались живые существа, обследуя и подъедая всё на своём пути, и поток струящихся тел заполнял берег.

– Да это ядовитые сколопендры! – ужаснулась Иванка – Те, которые захватили школу! Почему они и там, и тут?

– Каналы мультиплекса как-то связаны, – выдал версию Елисей.

– Тогда я готов сказать, куда нас занесёт в следующий раз, – предположил Дима. Его напарники подхватили:

– …в ледниковый период – к белым полярным волкам!

– Мы открыли дорогу западному хронопотоку. И птеродактили, которых занесло в сосновый лес, на самом деле не птеродактили, а вид птерозавров. Сколопендры тоже отсюда. И счастье, что под стенами школы в первую осень не прыгали хищные рапторы.

– Не пролезли. Поток узкий, – отрубил Дима, показывая воображаемые бока и хвост. Хронологи нервно хихикнули.

– Или не добежали: атмосфера для них оказалась непригодной.

Иванка заметила:

– Получается, нам суждено открыть и северный температурный след, раз уж он был там, у нас… дома. Мы позади уже случившихся событий.

– Если нам что-то суждено, то мы просто марионетки, – констатировал Елисей. – Но! Слушайте: возможно, именно поэтому мы вне опасности. Не можем же мы умереть раньше, чем родились.

Сивицкий хмыкнул.

– Мой организм сигналит другое. Когда я увидел пасть мозазавра под водой в паре метров от своих подошв, я так вспотел, что могу отпугивать кого угодно собственным запахом.

Елисей затравленно глянул на Сивицкого и отодвинулся. Он не был уверен, что правильно подключился ко всем системам. Внутри их тонких скафандров по телу непрерывно переползали с места на место два гаджета, по виду как стёрки-клячки. Эти тянучки с твёрдой серединкой путешествовали по телу, живо оказываясь там, где засвербело или неудобно, и мягко массировали кожу, до которой в скафандре иначе не добраться.

Тем временем колопендры притекли живой колышущейся волной под основание куба.

Иванка приготовилась прятаться в болле: всё-таки двойная защита. Дима и Елисей, не слишком рассчитывая на то, что они – неуязвимые внедренцы, быстро проверили активность всех исследовательских приборов и тоже упаковались в боллы. Но Елисей выпрыгнул из пузыря с криком: «Закрепиться надо! Вдруг они покатят нас неизвестно куда, как скарабеи!» Дима и Иванка тоже торопливо спустили шары и теперь метались по площадке. От мысли заклинить боллы в расщелине быстро отказались. Если твари вдруг повредят болл, человек упадёт вниз с высоты в шесть этажей и застрянет, зажатый скалой и кубом. Это будет самый мучительный конец. Тогда решили закрепить три шара вместе с помощью тросов и спальных мешков, растянутых наподобие стенок-ограничителей.

Первые сколопендры взбежали на площадку, но вонь, которой курили шашки, их отпугнула. А потом ребята в боллах наблюдали через приборы слежения, как на самом деле за сотни тысяч лет получились ровные грани их куба. Сколопендры принялись тереться брюшными пластинами панциря о стенки куба. В напряжении твари вытягивали тело в длину по струнке. Какой-то древний инстинкт направлял их движения строго по компасным направлениям. Сдвинутые в эту эпоху магнитные полюса ковчег принял как истинные, годные для своей навигации; куб был сориентирован углами на здешний север, юг, восток и запад. И все сколопендры яростно тёрлись в тех местах, где грань имела неровности, и держали направление. И были те, которые шлифовали другой бок куба, двигаясь под прямым углом к первым особям. Вскоре выяснилось, что вся геометрия передвижений – это сложные брачные танцы миллионов существ, а глыба гумуса просто оказалась более податливой к шлифовке панцирями сколопендр. По всей длине берега рои членистоногих работали над огранкой других кубов. Работа грозила растянуться на тысячи лет, но сколопендрам было всё равно – ими двигал слепой инстинкт.

Ярость тварей прервал прилив. Море залило берег, чуть не дотянувшись до подошвы куба. Сколопендры отхлынули.

Ребята снова принялись ломать головы над главной проблемой. Связь с ковчегом прервалась, дополненная реальность не возникала объёмной голограммой внутри шлема – куб перестал быть годной формой, а значит, их ковчег вообще могло вышвырнуть из хронопотока.

Елисей в глубокой задумчивость расхаживал по площадке и бурчал что-то про обстоятельства непреодолимой силы. Иванка и Дима вяло сматывали альпинистские снасти. Не столько сматывали, сколько общались с помощью шнура: то натягивали снасть, то расслабляли. Ещё немного, и Иванка совсем опустила руки. Димка не торопил. Может, перед глазами грустной Ванятки стояла зубастая пасть первобытного морского чудовища… Им после этого рейда надо бы в медбокс. Дима не удивится, если диагност покажет, что у всех с нервами непорядок…

– Натяни-ка, – внезапно встрепенулась Иванка. – Смотри. Шнур ровный, как струна. Натягивается в любом направлении.

Дима свёл к переносице широкие брови. Подумал, к чему это сказано? Что может решить натянутый шнур? Но Иванка сказала о шнуре не просто так.

Он прижал свой шлем к шлему подружки и прошептал:

– Натянуть тросы над обвалившимся углом? Контур сойдёт за целую форму?

– Да, – подтвердила Иванка взволнованным шепотом.

Елисей всё слышал; связь между скафандрами была безупречной. Подошёл к ним:

– Ну, выкладывайте, без пяти минут покойнички!

Ему рассказали.

Елисей с энтузиазмом подхватил идею:

– Возможно, ковчегу достаточно правильного контура вместо полноценного угла. Ведь угол – это просто условность. Масса куба осталась почти что прежней. Мы не знаем, сработает ли, но это наша единственная надежда. Придётся достраивать форму снизу доверху, а это не две грани, а три. Найдётся шнур нужной длины? И как организовать в пустоте трёхгранный угол?

– Ты у нас самый умный, вот и подумай. Дрон натянет шнуры.

Елисей согласно кивнул, приняв похвалу как должное. Ответил:

– Дрон летает с грубым приближением, которое качеству наших работ пока не мешало. А теперь придётся задать ему очень точное положение. Как обозначить координаты зависания?

– Елисей! – пропела Иоанна особым, требовательным голосом.

Елик блеснул в её сторону синими глазами, подумав про себя, что сейчас есть шанс заработать баллы у этой особы. Кто знает, кто знает, может, пригодятся… Напряг извилины. Скомандовал:

– Лазерные фонарики гоните сюда. Мы покажем дрону точку зависания. Пересечём лучи.

– И такую же точку наметим внизу куба, – заметил Дима, заглядывая за выщербленный край глыбы.

Это оказалось непросто. Они суетились до вечера, последнего вечера в их молодой жизни. Они делали попытку за попыткой. Цифры в электронных часах менялись пугающе быстро, заставляя нервничать. В конце концов, ребята просто отключили таймеры. В небе на востоке вспыхивали светлые области и по мере наступления темноты они всё больше становились похожими на северное сияние. Метеорит приближался. Ионосфера и магнитное поле Земли ответили на это приближение первыми.

Мгновенными росчерками бликовали «падающие звёзды» – мелкие космические частицы. Их было слишком много для обычной ночи, хватило бы загадать все желания. Но ребятам было не до падающих звёзд. Они направили лучи лазера с поверхности куба. Лучи пересеклись под прямым углом. Но вот направить их вниз из недостающего угла оказалось невыполнимой задачей. Тогда додумались поступить иначе. Они задали координаты дрону, посадив его на сохранившийся угол куба, а затем откорректировали координаты, введя длину целой стороны куба и дав команду дрону переместиться ровно на такое расстояние в сторону и вниз. Проблема разметки нижнего угла решилась. К подножию куба на гравитонах спустился Дима и надёжно закрепил шнур. Наконец, дрон вверху натянул этот шнур и два коротких троса на месте горизонтальных обвалившихся рёбер. Кубу вернули законченную форму. Работа была сделана.

Совершенно измотанные ребята устало опустились на площадку и сели тесно, лицом друг к другу.

– Будем ждать и надеяться, – прошептала Иванка.

Ей думалось, что сейчас самое время истерить, реветь горючими слезами, метаться по площадке и даже колошматить ребят. Но герметичный скафандр, особенно шлем, мешал. Иванка подумала, что скафандр не позволяет совершить кучу глупостей, а все думают, что чел в скафандре – мужественный чел. Если не можешь дёргать себя за косы, колотить по щекам, и знаешь, что собственные слёзы не вытрешь, то наверняка будешь сидеть невозмутимым истуканом, как будто страх – это не про тебя сказано. И пялиться в доисторическое небо сухими глазами…

Елисей ушёл в себя. Он осознавал, что думает о смерти отстранённо, как если бы они были персонажами компьютерной игры. Но по-другому думать не получалось. И всё равно, было страшно. Он философствовал: «Из семи миллиардов людей теоретически рядом мог оказаться кто угодно, а оказались именно эти двое. И умирать я буду рядом с ними. Если мою кость обнаружат в слоях мелового периода, просто не поверят. Повертят в руках осколок и скажут, что кто-то подкинул на место раскопок. И не слишком ошибутся. Нас реально подкинул кто-то. Швырнул сквозь время».

Дима положил руку на плечо Елисея. Второй рукой притянул к себе Иоанну и твёрдо сказал:

– Народ, не боись, я же с вами. А я – везунчик Сивицкий. Везунчик вас отсюда вывезет на своей удаче.

Елисей скосил глаза на Сивицкого. Хмыкнул:

– На карманной аудюхе, которую ты выиграл, а получить не успел? Офигенная у тебя удача!

– Чего-чего я не успел? Объясни ему, Ванятка, этот пацан чего-то не догоняет. Пойми, удача всегда со мной. Если бы я успел оформить тачку, удача была бы не со мной. Стояла бы у подъезда в виде машины. Она – там, а я – здесь. И смысл?

Иоанна вздохнула:

– У него и машины встреча ещё впереди. Он в это верит. Поэтому он бесстрашный и даже иногда совсем безбашенный.

На востоке взошла злая лохматая звезда. Тонны массы, помноженной на скорость, неслись к Земле. Огромная стая птерозавров кружила в воздухе. Их что-то встревожило, или твари предчувствовали скорый конец. Как жуткие нетопыри, они носились над лагуной в темноте, сталкивались, калечили друг друга и падали. Сквозь эту взвесь тел и кожистых крыльев, раздвинув их, в центр куба, прямо на головы хронологов, стала опускаться квадратная платформа.

Ребята вскочили на ноги. Ликовать было рано. Поспешно загрузили контейнеры на площадку подъёмника, и потянулось невыносимо тревожное ожидание, когда свежие дымовые шашки выпустят свой ядовитый дым и стая птерозавров над головами поредеет, чтобы лифт смог подняться. А задержка могла стать смертельной. Сколько провисит дрон, натянувший верёвки контура куба, не знал никто. Не заденет ли случайно птерозавр тросы – за это тоже нельзя было поручиться.

Когда небо над кубом очистилось, поручень платформы склонили внутрь и пережили ускорение, жестко пригвоздившее их к платформе подъёмника.

Только бы хватило заряда дрону, державшему угол!

Только бы хватило!..

Показалась открытая шахта ковчега. Елисей и Дмитрий замедлили подъём платформы.

Ковчег выглядел пугающе. Энергетические колонны вибрировали, исходя низким трансформаторным гулом. Сеть мелких молний, сторожившая вход, превратилась в сплошную стену, блиставшую разрядами. Хронолифт сотрясался. Это был плохой признак, хуже некуда. Но они торопливо шагнули в ковчег, сбегая с платформы подъёмника, не в силах оставаться на ней.

Метлушко разрыдалась. Елисей стоял на коленях, мотал опущенной головой и шелестел голосом – читал свою единственную молитву. Вот он заметил свечение вокруг скафандра, медленно воздел руки и благоговейно наблюдал, как между его ладонями проскакивали молнии. В это время Дима с тревогой заглядывал в шахту подъёмника: мембрана входа так и не затянулась, значит, они по-прежнему в опасности. Шахту освещало зарево с земли: наверное, проснулся местный вулкан.

Рабочий дрон, державший тросы, влетел в шахту лифта, на глазах у Сивицкого потерял заряд и в свободном падении понёсся обратно, вниз, чтобы разбиться на прибрежных камнях.

Ковчег перестал вибрировать, мембрана шахты затянулась.

Дима Сивицкий, Елисей Прокопенко, Иоанна Метлушко торжественно всплыли, распрямляясь в воздухе в полный рост, свободно раскинув руки и разглядывая фасетки энергетических колонн с высоты. Они парили в невесомости. Они зависли под верхней переборкой хроноковчега, упёршись в преграду макушкой. Страха не было. Наступил покой и спокойное ожидание чего-то неизбежного.

Наконец у Сивицкого нашлось время остаться наедине со своими мыслями.

Дима думал: «Что если дрон-неудачник станет маркером места для других ковчегов? Что, если связь каналов сложнее, чем говорит Фа Земин. И крепче. Через такие вот вещи, как разбившийся дрон, как брошенные тросики, и лазерные фонарики, которые будут испускать тонкие красные лучи, пока их не впечатает в глубины планеты Чиксулубский метеорит. Но они навсегда останутся в вечности, потому что они – были. Уже случились. И мы с Ваняткой и Еликом случились. Мы были, есть и будем всегда. Хоть жить нам от этого не легче…»

Некому было сказать Сивицкому, что это и есть суть мультиплекса.

Глава XXVII

Поворот событий

Алину снесли к ручью. Нужно было смыть с кожи ядовитый бийон.

Вован оставил Карнадуту свою рубаху и оставил его с девушкой наедине. Сам ушёл за угол школы, к старому кострищу, и вдруг увидел парней из лагеря. Они шли по гати, растянувшись цепочкой – переходили топкое место. Вован сначала удивился, но вспомнил, что на Совете решили наладить паромную переправу через Большую реку, и, значит, все топоры лагеря двигались за ним и Карнадутом, а речку пацаны просто переплыли – вода сейчас как парное молоко. На работы будут выходить из деревни, то есть, школы, как они её называют, отсюда до реки недалеко.

Вован приветствовал мастеров, как водится, крепким рукопожатием. Саша Реут в пиратской повязке через лицо повернулся к нему здоровым глазом и спросил:

– Что – ты?

– Надо, – ответил Вован и снова сбежал к ручью.

Несмотря на напускное равнодушие, он переживал за состояние Алины. Бийон в начальной стадии роста реально ядовитая штука, все уже убедились в этом, украдкой прихватывая кусочки мерзкого на вид теста, когда по очереди охраняли растущую за садом прямо на земле грибницу бийона.

Алина, завёрнутая в рубашки Влада и Вована, едва дышала. Глаза были зажмурены от сильной боли, кожа на теле выглядела как сплошной ожог. У неё неповреждёнными были только лицо и шея, кисти рук и ноги ниже коленей.

Вован никогда не видел Карнадута плачущим, но сейчас Влад беззвучно рыдал. Всегда невозмутимый комендант молча срывал ногти до крови, царапая ими землю.

Саша, подбежавший за Вованом, всматривался в лежащую в темноте укрытую фигуру, но ничего не мог разобрать. Ему объяснили ситуацию. Саша прошептал:

– Если она выпала из ковчега, значит, ковчег над нами. Её нужно вернуть туда и лечить!

– Давай ты с комендантом, а? – попросил одноглазого Реута Краснокутский. – Я с вами туда не пойду. Не могу. У меня сын вот-вот родится.

Страдающую Алину снова бережно понесли наверх. И тогда на крышу спустилась платформа и доставила людей в форменной одежде.

Один человек лихо перепрыгнул через перила площадки, не дожидаясь, пока платформа остановит ход, и подскочил к парням. Это был Евгений Бизонич в новёхонькой ладно сидевшей на нём форме хронолога.

Он сказал, словно извинился:

– Ребята, нас не пустят туда!

Парни ошарашенно молчали.

– Говорите с командой сами!.. – Жека сделал движение рукой, выдавшее его растерянность.

Влад Карнадут схватил Бизонича за грудки и притянул к себе. Зло зашептал:

– Говори, что было, а? Она обожглась бийоном, она умирает! Ты – что? Ты же был с ней, стоишь, красавец, а она – вот она! И ты её не пустишь в ковчег? – с расстановкой произнёс он.

Вован и Саша Реут скорее охотничьим чутьём, чем зрением, почувствовали движение мужчин на площадке лифта: незнакомцы направили на Карнадута оружие. Слухи о пиратах из ковчега ходили в мужской части племени.

Вован подумал: «Ёрш, как всё не вовремя!» Ещё подумал, что деваться им с крыши некуда. Поднял обе руки, примирительно затряс большими ладонями, белевшими в сумерках:

– Спокойно, спокойно! Всё нормально! – он пятился к Карнадуту и лягнул коменданта пяткой, призывая опомниться и оглянуться вокруг.

Сашка гитарист ненавязчиво, как только он умел, втёрся между двумя бывшими друзьями, Владом и Жекой, стараясь развести обоих.

Жека отступил. Опустился на корточки перед Алиной, закрыв лицо руками.

Влад Карнадут опустился с другой стороны.

С платформы сошла женщина в форме. Подошла к парням, положила руку на плечо Бизоничу. Её лингварь произнёс:

– Девушку ждут в хронокапсуле.

Ребята посмотрели на неё с недоумением и брезгливостью. О пиратских лейлах в семье тоже знали.

Женщина вдруг всё поняла, и принялась горячо и торопливо объяснять:

– Меня зовут Миранда. Мы не пираты, нон! Мы – команда Патруля времени. Мы ищем потерявшиеся ковчеги. Ваша Алина – девушка-легенда, самая мужественная девушка в истории мультиплекса. Её обследует наше медицинское оборудование. Я вернусь с ней через… через… – мужчина с площадки подсказал что-то без лингваря, Миранда оглянулась на него, кивнула и заверила:

– Я обязательно спущусь с Алиной через несколько часов! Верьте мне!

Зрачками, расширенными от боли, Алина глянула в лицо женщины, склонившейся над ней, и внезапно выдохнула:

– Мама, ты?.. Значит, я умираю, мама…

В уголках глаз выдавились слезинки, Зборовская впала в беспамятство и вряд ли слышала, как женщина объясняла ей:

– Наверное, я похожа на твою мать… Боже, кажется, я не выдержу, если ты умрёшь, девочка, дорогая, белль…

Платформа двинулась вверх, унося Алину.

Миранда спешила договорить:

– Евгений, объясни всё! Ев-ге-ний!..

Ночь поглотила лифт, словно он телепортировался, а не поднялся.

– Ну, объясняй!– устало велел Жеке Бизоничу взъерошенный Карнадут, лишь только компания спустилась с крыши на землю, к костерку мастеров, и все расселись вокруг огня.

Сашка, внимательный даже с одним уцелевшим глазом, попросил:

– Спокойно, комендант. Спокойно, друг. Всё норм. Небо на её стороне.

Он вздохнул.

На то была причина. Втайне Саша надеялся подняться в хронолифт, и найти помощь своему глазу. О возможностях технологий будущего ребята, побывавшие в ковчеге, знали немного, но догадывались и рассказали остальным.

Жека Бизонич, демонстративно стараясь не смотреть в сторону Карнадута, сидел с каменным лицом. И все подумали, как сейчас не хватает Алины. Или Тани. Или настойчивой Евы, или молчаливой Адамчиковой Лилии: те умели как-то незаметно разрядить ситуацию одним своим присутствием. Алина быстро бы перевела стрелки…

Жека внезапно вскочил и стал снимать с себя форму: сбросил китель, обнажив стройный торс, обтянутый белой эластичной футболкой, снял и эту часть одежды; распустил застёжки бутс, разулся. Потянул было вниз брюки, но передумал:

– Штаны запасные есть? Нет. Оставлю, зад прикрыть чем-то надо. Кто хочет – махнусь штанами. А то вы смотрите на меня, как на фашиста. Нате. – Он хлопнул ладонью по одежде.

– Уффф, стало легче, – подытожил он.

– Рассказывай, Бизонище ты наш, – предложил Владимир Краснокутский. Он пожал руку Карнадуту и передал рукопожатие Жеке, разрядив, как мог, обстановку.

Жека принялся рассказывать, и был, как всегда, краток.

Патруль времени набирался исключительно из людей эпохи Рассвета и Утра – тех периодов истории, когда всё население Земли знало о принципах работы электроники.

Это было логично, и это известие ребята легко приняли. Но вторая обязательная вводная их огорошила.

Жека признался:

– Команда полностью состоит из инвалидов. Уж не знаю, у кого что сломалось, и где их покалечило, но ковчег поддерживает людей в нормальной форме. А все здоровые трудятся на земле, в общинах. Молодёжи запрещено даже подниматься в ковчег, потому что человек там становится стерильным, это было задано как техническое условие для Машины времени. Теперь понимаешь? – Жека развернулся к Владу.

Карнадута словно по лицу хлестнули. У него запылали щёки.

– Но ты говоришь это сейчас, когда Алину забрали.

– Лучше, чтобы она медленно умирала здесь?

– Нет… – прошелестел совершенно раздавленный Карнадут. – Прости.

– Мамка Миранда всё сделает как надо, – утешил его Бизонич. – У Миранды был сын, наш ровесник, и он погиб. Миранда позаботится об Алине, вот увидишь.

Вскоре на крышу спустилась платформа с Мирандой и Алиной в тонком скафандре, но без шлема. Миранда тремя световыми вспышками посигналила ребятам. На этот раз все без исключения помчались от костра по лестницам этажей наверх – посмотреть на платформу, раз уж в хронокапсулу им нельзя.

Миранда поддерживала их Алину, которая уже могла стоять, но была очень слаба.

– Приношу извинения, что побудила всех бежать нам навстречу, – высокопарно извинилась Миранда через переводчик-лингварь. – Теперь нам лучше немедленно удалиться с крыши. Хроноковчег должен стартовать отсюда как можно быстрее, иначе начнётся…

«Нам?» – удивились ребята. А гостья из ковчега повернулась к пустой платформе, решительно уложила стойку перил внутрь и платформа взмыла в небо. Рядом с Мирандой остались лежать тугие свёртки, стянутые крест-накрест ремнями. Она вручила их Жеке. Потом обратилась к Владу Карнадуту:

– Я спущу девушку вниз на гравитонах. Комендант Владислав, ждите под стеной внизу и примите свою девушку. Ходить по лестницам она ещё не сможет.

Влад наблюдал, как Алина медленно спустилась вдоль стены прямо к нему в руки, пузырчатая накладка на её спине слегка светилась при этом. Миранда знаком показала с крыши, что сойдёт по лестнице, и Жека схватил факел и опять побежал на тёмные этажи, встречать «мамку». Факел мог бы и не брать: у Миранды в руке жило своей жизнью сияние неизвестной природы, слабое, но достаточное, чтобы различить ступеньки.

Жека обдумывал, почему Миранда решилась уйти на землю из безопасного ковчега.

Миранда говорила:

– Мы не могли оставить вашу девушку для лечения в хронокапсуле на несколько часов. Полная диагностика показала, что она беременна. О, как мы засуетились! Ковчег убьёт новую жизнь внутри неё. Жизнесеть тоже не предназначена для беременной, это исключено. Оставались тренажерные костюмы и скафандры. Они создавались как универсальная защита тела, и при поражениях кожи лечение в них будет успешным. Только выздоровление затянется немного дольше, чем в медицинском отсеке. Вы не справитесь без меня. Функции костюмов надо знать, и обучать вашу девушку тоже необходимо время. Важно было отправить её из ковчега как можно быстрее – для здоровья её и будущей двойни. Ты сам сообщишь новость Владу, или мне сказать?

Горящий кусок берёзовой коры упал с факела на ступню Жеки, а он даже не поморщился.

«У Влада и Алины будет двойня!» В глубине души шевельнулась зависть, но потом Жека представил, что двоих детей реально воспитывать и ему, с ними же хлопот не оберёшься, и он готов…

– Я сам скажу! – хрипло заверил он. – Алина знает про двойню?

– Алина даже не знает, что беременна, это ранний срок. Я должна сохранить ей материнство и особенно её психику – бедняжка на пределе. Сообщите ей потом, как только начнёт восстанавливаться кожа и она придёт в себя от потрясения. А пока пусть больше спит и меньше думает. Окружите её хорошими новостями.

Они уже выходили из школы, когда Жека решился спросить:

– За Центральным пультом внутри колонны я видел Иванку, Димона и Елисея, наших людей. Сначала обрадовался, что они живы в ковчеге. Но теперь уж и не знаю…

– Они предположительно живы. Их ковчег где-то бродит. Ты беспокоишься о бесплодии ребят и девушки?

Жека утвердительно качнул головой.

Он парень, а для парня представлять такое невыносимо. Он сам полгода назад провел в ковчеге больше суток, снова попал туда, и теперь в голове невольно возникал вопрос, чем это для него обернётся.

Миранда объяснила:

– Если их путешествие не затянется больше, чем на три физиологических года, то на земле они восстановятся. Понимаешь, всё очень индивидуально. Ваши друзья почти дети. Я надеюсь, всё у них будет хорошо. Да, всё наладится. Главное, помочь им вернуться. Патруль времени не творит это… как говорят в вашем времени… волшебство. Мы зависим от технических возможностей хронолифта. Если бы в этом месте была бесплодная пустыня, мы могли бы попробовать стартовать в канал, проложенный ковчегом твоих друзей, это всегда срабатывало. Мы догнали бы их. Но требуется такая дозаправка энергией, что ковчег камня на камне не оставит в радиусе восьмидесяти километров. Патруль и так поспешил убраться из вашего кластера, чтобы вызвать как можно меньше погодных возмущений.

Летний вечер перешёл в короткую ночь. Влад после разговора с Жекой улыбался по-дурацки и вёл себя странно: подходил ко всем обниматься, хлопал по плечам. И загадочно молчал. Жека таинственно щурил глаза, на него глядя. Алина крепко спала, зависнув в нескольких сантиметрах от земли на гравитонах. Миранда объяснила, что гравитоны послужат несколько ночей, а больше и не обязательно – девушка к тому времени пойдёт на поправку и сможет лежать, не испытывая боли. Миранда тихо двигалась вокруг больной как профессиональная сиделка, проверяла пульс девушки на шее и время от времени следила за функциями скафандра с помощью наладонника.

Влад подсмотрел, как она запустила под шейный обод скафандра Алины три странные, похожие на больших плоских пиявок, штуковины. Он потребовал объяснить, что это, и ответ Миранды был таков:

– Это наниты, массажёры и лекари, они работают с кожей, пока человек в скафандре, даже если человек здоров.

– Три штуки хватит?

– К каждому скафандру прилагаются два массажёра, и я запустила ещё три. Пять штук справятся наверняка. Не волнуйся. – Миранда улыбнулась. – Я с вами. С твоей девушкой всё будет хорошо.

В укладке, которую прихватила Миранда из ковчега, был тренажерный костюм, имитировавший движение: он воздействовал на кожу в разных режимах. Первые экипажи хронологов, которым довелось многое пережить, использовали тренажерные костюмы ещё и для восстановления своих больных. Остальные пакеты «мамка» посоветовала не распаковывать, пока не доставят в лагерь. Ребятам объяснила просто: «Там бельё из запасов ковчега, рубахи и бермуды на всех, но они в ваккумной упаковке, и если распакуем – придётся нести гору одежды. Это вам подарок от команды Патруля. Люди будут некоторое время экономить, реже получая смену одежды, но они с радостью собрали вещи для вас. Ваша история выживания у всех вызывает гордость. Патруль времени гордится вами!» – сказала она.

Потом Миранда попросила рассказать ей всё, что ребята узнали о крае, в который их занесло, и была настойчива. Её лингварь перевёл это как: «Рассказать о свойствах края», – но парни не придали значения переводу лингваря, и зря.

Охотники принялись лениво пересказывать географию местности вокруг школьных этажей. Время было позднее, костёр тихо тлел. Скоро рассказы превратились в полусонное бормотание. Миранда молчала, только кивала головой. Казалось, она что-то соображает про себя, вслушиваясь в перевод лингваря. Парни, привычно устроившись вокруг догорающих углей на густой мураве, засыпали. Миранда обещала охранять их сон часа два, потом её должен был сменить Влад Карнадут.

Никто не ушел ночевать в школу; внутри здания с закрытыми окнами было холодно. А вне стен нагретая за день земля отдавала тепло, в бескрайнем болоте орали лягушки, трещали кузнечики в высокой траве, громко ухали совы в лесу и оттуда доносились таинственные скрипы деревьев, а ещё шорох, шелест движения и голос неуёмной куницы, похожий на щёлканье сороки. Парни давно привыкли ко всем этим звукам дикой жизни, и помешать спать им могла бы, разве что, абсолютная тишина, если бы она вдруг наступила. Духота июльской ночи пахла сухой хвоей, цветущими травами и болотными испарениями. Летучие мыши бесшумно сновали вокруг и садились на тёплые стены трёх этажей.

Когда прошло условленное время, Миранда растолкала Карнадута.

Карнадут, уверенный, что гостья тот час же уснёт, сбежал к ручью, быстро поплескался в мелкой воде голышом, – ключевая вода была свежей, холодной, не то, что в реке, – вернул на тело одежду и вернулся на бугор, где догорели угли костра. Небо начинало светлеть на востоке. Пройдут часа полтора, и проснутся парни.

Жизнь племени подчинялась солнечному ритму. Все привыкли вставать на рассвете и расходиться на работу, рыбалку или охоту. Потом наступало время завтрака и одни заботы сменяли другие. В полдень работы прекращали. Обед был сытный, – девушки старались, – и начинался послеполуденный отдых. Длилось это время до четырёх часов. Любители поспать отсыпались, остальные вольны были делать что угодно. Потом получали на руки «вечерний перекус». «Перекус» уносили с собой, чтобы съесть до ужина. Сейчас, в жару, «перекусом» были небольшие куски провяленного до сухости мяса или рыбы, а весной «догонялись» варёными птичьими яйцами и печёной черемшой, которую приносили из лесу в невиданном количестве. И всегда у поварих был ягодный компот или отвар липового цвета для питья. К ужину снова собирались за столами. Бийон с середины мая развивался в дальнем конце лагерной территории и обещал семье запас продуктов на холодное время года. Бийон берегли и не употребляли. Ждали, когда он даст муку. Влад подумал, что Миранда как раз поможет в деле ухода за бийоном, если не будет такой же уклончивой, как покойный дед Фа Земин. Дед Фа умудрился умереть как раз в то время, когда Карнадут и Краснокутский бежали из лагеря в школу. Внезапная смерть деда Фа перепугала детей. Ксюша истерила, а Матвею пришлось шарить по трупу в поисках ключа от двери в подвал, в котором Фа закрылся с ними вместе.

Всё это успели рассказать у костра строители переправы, явившиеся из лагеря.

Миранда покачала головой и сказала, что Фа Земин в колонии Одиссей слыл очень эксцентричным человеком, и исчез он давно. Должно быть, старое сердце Фа не выдержало перегрузки, связанной со стартом сразу двух ковчегов. Для молодых обитателей колонии всё обошлось, но старик «схватил импульс» пояснила она.

Влад заметил, что гостья и не думает засыпать, хоть ночь уже была на исходе.

Понемногу они разговорились.

Миранда заметила:

– Диагностика показала, что у Алины высокий уровень кортизола: гормонов выживания. Так мы и предполагали.

– У неё всё на высоком уровне, – с олимпийским спокойствием отозвался Карнадут, предоставив Миранде самой решать, что значат его слова.

Миранда раздумывала, стоит ли сказать то, что она хотела сказать этому парню.

– Ты – долгий лидер.

– Как это понимать?

– Есть лидеры катастроф. Это Алина. Есть популисты – случайные лидеры. Мы знаем, что вы не допустили таких ребят к власти. Ты другой. Ты долго будешь пользоваться влиянием. Но есть одна опасность. Психологическая ловушка для лидера – это нежелание меняться, и в итоге отрыв от действительности.

Влад кивнул. Сказал:

– Посмотрим.

Вспомнил мать, учившую его боксу. Она говорила: «Бокс для тебя, а не ты для бокса. Не дай ему победить человека».

Миранда, думая о своём, задумчиво произнесла:

– Когда ваши история станет известна в колониях, все захотят больше узнать о времени и месте на Земле-1, где вы воспитывались. Это важно. Вы дети войны или мира? Если мира, – то какой был ваш мир? Как в нём воспитывают детей? Впервые группа оказалась свободной от рандомных сознаний, я скажу проще – среди вас не было дураков. Эти личности своей непредсказуемостью губят всё правильное, они опасны. Они упрямы, но главное – они деятельны. Очень деятельны на чужом поле. С нуля они не работают, и в начале дел их не увидишь; они дожидаются, когда появится результат. И вот тогда они встраиваются, переворачивают всё с ног на голову, не видя дальше своего носа… Нам предстоит разобраться, это случайность, или ваша жизнь на Земле-1 была настолько правильно устроена, что Патрулю времени пора сделать выводы.

У Владислава было своё мнение на этот счёт, которое он оставил при себе.

Когда пауза в разговоре затянулась, поинтересовался:

– Раз уж Патруль времени в курсе нашей жизни после Скачка, то Тегленков – он кто?

– Испуганный эгоист. Его мучила неопределённость, он решил побороться за выживание.

«Возможно», – подумал Владислав.

– А Елисей Прокопенко?

Ответ был неожиданный и короткий. Миранда произнесла: «Миссионер», и как бы поставила точку.

Карнадут вспомнил электронные поисковые системы, оставшиеся в том мире – до Петли времени – сейчас как раз тот случай, когда смысл слова «миссионер» надо бы уточнить, но, по своему обыкновению, решил не переспрашивать. Он знал, что для получения информации есть и непрямые пути.

***

В лагере Света подгадала рожать, пока Алина под присмотром Миранды оставалась за Большой рекой.

Доктор Павел Стопнога мужественно вынес долгие роды. Он сутки не отходил от Светкиной постели, выпроваживал Таню поспать, и Таня просила то Лилию, то Ангелину быть рядом с Пашей. Доктор Таня забывалась сном, но через полчаса снова бежала к бедной Светке. Возможно, Миранда могла бы помочь докторам. Но о ней в лагере не знали. В племени стало не хватать людей: парни ушли делать переправу, и к Вовану никого не отправили с известием о рождении ребёнка. Все были заняты возле бийона, на охоте, рыбалке, на грибных и ягодных сборах. Племя как следует готовилось к длинной зиме. Сушили ягоды, грибы, травы и коренья. Мясо и рыбу вялили впрок, но больше замораживали. Два ледника, устроенные в подвалах, держали низкую температуру. Ими единолично заведовал Влад Адамчик. Он устроил систему тамбуров, чтобы не впустить внутрь тёплый воздух, и только у него было право посещать ледник. Адамчик оставлял там на хранение мясо или рыбу, разложив их на стеблях рогоза, чтобы не вмёрзли в лёд, сверху накрывал толстыми пластинами льда, снятыми весной с подмерзавшей воды, и с соблюдением всех предосторожностей выходил наружу. Перегородки тамбуров он соорудил из вязанок того же рогоза, уложенных в стенки, лаз за собой тщательно закрывал. Возвращался Влад после каждой очередной закладки продуктов продрогший, но довольный, с чувством исполненного долга, и получил беззлобную кличку «Влёд».

Итак, Вован Краснокутский невозмутимо пилил сосну на берегу Большой реки, рассчитывая, что вернётся в лагерь через несколько дней, когда сможет идти Алина. Её будут сопровождать Влад Карнадут, Жека, тётка Миранда и он, Вован. А потом его Светлана Владимировна подарит ему сына.

Но потом случилось знаменательное событие: из лагеря к реке по лесной тропе впервые проехали двое велосипедистов. Половину пути они ехали, а половину дороги вели велосипеды, переносили их через грязь и буреломы. Но всё равно, «велопробег» стал большим достижением, к которому готовились с весны. Парни, ходившие по тропе в школу и обратно, давно готовили узкую колею для велосипедов, и с каждым новым походом где сдвигали и крошили гнилые стволы, где расчищали заросли, обрубали ветки и даже прокладывали новую дорогу в обход совсем неудобных участков.

Строители переправы обступили первых велосипедистов.

Те поздравили Вована с отцовством.

Вован даже не подумал спросить, кто родился, мальчик или девочка. А велосипедисты только плечами пожали: Вован бросил работу и ушёл в лагерь.

На лесной тропе до сих пор было спокойно, но Владислав отправил двух плотовщиков гнать велики обратно, за Краснокутским, раз смена рабочих рук прибыла. Он помнил завет Понятовского: не оставлять человека одного.

Вечером Краснокутскому открыли калитку лагеря. В руке он держал измочаленные малиновые цветы кипрея, растущего вдоль тропинки. Вован нёс цветы часа два – кипрей обильно цвёл на солнечной прогалине, заваленной буреломом, а прогалина находилась далеко от лагеря.

Краснокутского заставили окатить себя водой из ведра, вымыть руки и лицо и только после этого подали туго спеленатую девочку: крохотную, лёгкую, с закрытым уголком пелёнки личиком. Вован принял её в две большие ладони и сказал:

– А сын где?

Доктор Таня Гонисевская зашипела:

– В Караганде! Жена ему родила хорошенькую малышку, а он ещё недоволен!

– Это подстава! Должен быть сын! Что с ней делать? – гудел растерявшийся Вован и стоял посреди комнаты столбом. И вспомнил, что принёс малиновые цветы. «Малиновые! Ёрш!»

– Тихо, не труби над младенцем, напугаешь. Отдай назад, раз не знаешь, что делать! – потребовала Таня и забрала девочку.

– Она хоть полноценная? Что-то совсем лёгкая. Дай посмотреть, может, вы мне куклу подсунули.

Ева, улыбаясь исключительно младенцу, открыла перед Вованом личико девочки, но на руки не отдала:

– На тебя похожа. Вылитая. Хорошенькая вырастет: темнобровая блондинка! Поздравляю, папка! Следующую дочку планируйте в маму, тоже будет красавица.

Вован хмурился и лихорадочно ворочал мысли в голове. Попросил Еву дать подержать Дениса для сравнения. Денис не спал, напрягся в своих пелёнках у Краснокутского на руках, нахмурился и подвигал губами.

– Этот крепче. И тяжелее.

– Папаша, ты что, арбузы выбираешь? – устало рассмеялся вошедший в комнату Стопнога.

– Чего ржёшь, Стоп Нога? Вместо пацана девчонку мне по… – Краснокутский хотел сказать «подсунули», но остановился. Вспомнил слова Евы про красавицу и вдруг расцвёл, восхитившись собственной мысли.

– Покажите-ка ещё!

Всмотрелся в лицо ребёнка и, не в состоянии узнать себя в этом крохотном личике, тем не менее, согласился, что ребёнок ничего, симпатичный. Совсем не сморщенный красный уродец, как его пугали.

Он подумал: «Смотри мне, вырасти клёвой девчонкой, мы с тобой мужиками крутить будем. Они к нам косяками повалят. А я буду уважаемый отец, я буду перебирать твоих женихов – налево, направо, кругом!.. Ого-го! Дочки – вот в чём сила! Решено, пацанов только дураки хотят, а мне со Светланой Владимировной пацанов не надо».

Вован расцвёл широкой белозубой улыбкой. Девочка на его руках тихо чмыхнула носиком. Краснокутский пришёл в восхищение: «Молодцом, дочка!»

Большой измочаленный букет кипрея протянул доктору Тане. Татьяна забрала цветы со словами:

– О, иван-чай! Это супер! В следующий раз неси букет с цветами и корнями, не экономь. Я людям зимой буду чай заваривать. Я вообще всю службу упустила: давно пора назначить плату за посещения. Рассчитываться будете цветами, корой и корневищами.

– И жабьими лапками! И сушеными пауками! – вставил Стопнога.

Татьяна отмахнулась:

– Что я буду делать с жабьими лапками?

– Есть их с толчёными пауками. Запивать иван-чаем из букетов. Большая польза! – хмыкнул Паша.

Отношения двух докторов дали трещину.

Трудное рождение малышки Краснокутских спасло положение: Таня и Паша, переволновавшись за Светку, пришли к выводу, что не могут позволить себе ссоры. Всё равно, работать им придётся вместе.

Но перед этим произошёл очень тяжёлый разговор.

И начала его Татьяна.

– Паша, – сказала она, подгадав момент, когда в лазарете никого не было. – Павел, я хочу выйти за тебя замуж. Я люблю тебя!

Она принялась горячо говорить, доказывая, что любит только его и поняла это давно, но к решению пришла только сейчас.

Павел, этот Павел, про которого Татьяна привыкла думать, что они на одной волне и дышат одним воздухом, этот так хорошо знакомый ей, прирученный Павел, решительно отстранился от её объятий, отшатнулся к порогу и стал напротив окна, развернувшись к свету.

Она увидела его лицо таким, каким не случалось видеть никогда: лицо-маску, словно встретила незнакомого парня на улице. Глаза Стопноги цвета охры, с рыжинкой, обожаемые умные глаза, светлые от сузившихся зрачков, смотрели на Таню, как будто Гонисевская – просто незнакомка, идущая по тротуару где-то там, в прошлой жизни. Он был на полтора года старше ребят в колонии, родители поздно отдали своего мальчика в школу – Таня знала это. И поняла, что до Петли времени он восемнадцать с лишним лет привыкал именно так смотреть на людей. Окружающие видели в нём лишь хромого парня, который одиноко преодолевает путь до школы и обратно, сильно раскачиваясь на ходу. Сейчас он вернул себе этот отстранённый взгляд.

У Гонисевской опустились руки и задрожали губы.

– Ты что, Паша? – только и сказала она. Переспросила:

– Паша?

Он разлепил губы и произнёс то же самое, что говорил Влад Карнадут:

– А Лёха как?

Татьяна густо покраснела.

Простое дело – женить на себе Пашу, вдруг обернулось постыдной своей стороной. Таня увидела со стороны крупную, сочную, румяную, грудастую доктора Гонисевскую в приличном пока ещё, но коротковатом белом халате с чужого плеча, и впервые сравнила себя с матерью. То, что открылось ей, отозвалось неприятным чувством.

– Ты не думай… – пролепетала она, испугавшись, устыдившись.

– Это ты не думаешь. А я думаю! – Отчеканил Павел и Татьяна притихла и виновато уставилась ему в глаза.

– Ты так и не поняла, кто мы есть для людей. Ты продолжаешь играть в доктора, Большая Польза, и остановиться не можешь. «Танюшка, Танюшка!» – он передразнил ребят, их голоса. – Татьяна Леонидовна, ты единственный врач, надежда, главный закон! Сила! Авторитет медиков всем понятный, нужный, спорить с ним невозможно, и потому мы скрепляем группу не хуже, чем Денис, чем Влад Карнадут. Или Алина скрепляла её своей волей.

Таня произнесла:

– Не пугай меня. Почему ты говоришь об Алине в прошедшем времени?

– Ты хоть догадывалась, что с ней происходит? Нет? Ещё бы, Алина – не парень, какой тебе интерес думать о ней?.. Ты упивалась вниманием ребят… Ну ладно, проехали. – Паша вздохнул и продолжил:

– Доктор, проснись: Алина уже не та. Она не справляется! Не с нами, – с собой!

Стопнога перевёл повлажневший взор мимо Тани за окно:

– Она не выдержала ответственности, такое бывает. Офицеры стреляются, пускают себе пулю в висок, и всегда это самые честные и ответственные офицеры. Это мразь живёт долго и без забот. Алина из породы тех самых толковых офицеров, которые сделали что могли, что было в их силах и – ствол к виску. Я обрадовался, когда узнал, что пистолет у Влада Карнадута. Иначе мы могли услышать выстрел ещё весной, когда прилетела птица, и еды стало в достатке.

– Но почему?..

– Она провела группу через голод и холод и посчитала, что выполнила предназначение до конца. Она потеряла цель и смысл существования. И впереди видела лишь новый круг ада. Так ей казалось. Я не Елик, божий велик, но, знаешь, я молился за неё.

Павел снова посмотрел на Гонисевскую.

– Хочешь погубить группу – начинай, Татьяна Леонидовна. На следующий день здесь такое закрутится!..

Гонисевская стояла, опустив веки. Ресницы были сухие. Его подруга расплачется после, Паша знал.

– Забудь, что я тебе сказала, – тихо попросила Стопногу Таня. – Можешь сделать одолжение, скажи всем, что меня нет. Мне надо побыть одной.

– Не могу, – ответил серьёзный Стопнога, – мне тоже надо уйти.

– Мне бы только немного тишины. Прийти в себя, подумать…

– Лёшка покараулит.

– Обойдусь! – зло выкрикнула Таня, мгновенно ожив из состояния соляного столба. Убежала в свою комнату, и Паша услышал, как она резко дёрнула дверное полотно, но всё-таки не хлопнула дверью, сдержалась.

«Таня справится. А вот мне придётся биться головой о стену. Без неё…», – подумал Пашка. Он чувствовал себя бесконечно несчастным.

Глава XXVIII

Возвращение

По узкой лесной тропе, расчищенной от древесных завалов, шли трое. Они двигались размеренным шагом, как ходят здоровые молодые люди, привыкшие к многочасовой ходьбе. Они хорошо знали друг друга, так хорошо, что разговор их сводился к обрывочным фразам.

Они переправились через реку, не замочив ног, ловко балансируя в крупных прозрачных шарах, которые накачали воздухом на одном берегу и сдули на противоположном. Выпустили воздух, спрессовали эластичную оболочку шаров и спрятали в небольшие ранцы.

За дубравой, а потом за разнолесьем, спустились в мокрую низину, густо заросшую ракитником и до краёв полную застоявшегося болотного воздуха. Потом местность изменилась, влажная грязь осталась позади, подошвы ступали по песчаной почве, на которой росли сосны. Это был старый лес, и он был завален замшелым буреломом. Но уже поднимался молодой сосонник, кустились заросли дикой малины, меж трухлявых древних стволов, разрушенных временем, зеленел черничник, в тени рос мох, на солнце цвели и колосились дикие травы. Потом снова начались высокие кустарники, чередовавшиеся с деревьями, и под их густой листвой было сумрачно, паутинно, сыро, и тёк в грязном болотистом русле ручей, через который путешественники перебрались по колодам, уложенным на гряды небольших камней так, чтобы не мешали течению.

Двое путешественников наклонились рассмотреть колоды, потрогали успевшие потемнеть ровные торцевые срезы толстых брёвен.

Один сказал:

– У них всё отлично, работали механическим инструментом, возможно, бензопилой. Может, обнаружили ещё одну привязку хронолифта на местности. Или на них вышел Патруль.

– Насчёт Патруля – мы должны были об этом узнать.

– Вспомни, где мы застряли. Как раз к нам новости не могли дойти.

– Ковчег не указывал ещё один выход в этой местности, а должен был, если он существует.

– Не факт. У поисковых кубо-кубо разрешение сто на сто километров, а по реке наши за эти годы могли зайти и дальше. Я верю в них.

– Как оно было, мы не знаем, но это и неважно. Важно, что они работали инструментом, расчищая тропу. Значит, живые и здоровые. До реки ездят на велосипедах, это тоже плюс.

К их разговору присоединилась спутница:

– А если не они? Если сюда занесло ещё кого-то?

– Таких случаев не было. Вероятность, что две группы вынесет в один кластер, исчезающе мала.

– Вероятность нашего попадания именно в этот период тоже не стопроцентная, но ведь случилось. Скорей бы увидеться. Нам ещё часа два идти.

Они продолжили свой путь, привычно зорко подмечая звериные следы и движение птиц и мелких животных в ветвях деревьев.

Несколько часов назад, на розовой заре, эти трое спустились с чистого неба. Квадратная платформа вынырнула из лёгкой предутренней дымки и медленно скользила к земле. Пассажиры платформы держали руки на поручнях. Они не спешили и внимательно разглядывали окрестности.

Внизу, прямо под ними, чернела крыша квадратного трёхэтажного здания, стоявшего на границе уходящего за горизонт болота и лесистых бугров, тянущихся вдоль правого берега могучей реки. Левобережье этой реки представляло собой бескрайнюю заболоченную низину сплошь в заводях, озерцах и разветвлявшихся речных рукавах. Там, седые от росы, клонились сочные травы, а воды блестели в свете восходящего солнца.

Трое думали о том, как хороша эта земля, и о том, что это по праву их земля, и несколько тяжёлых лет они мечтали вернуться сюда. Об этом и многом другом они собирались рассказать, когда спустятся вниз.

Но трёхэтажное здание оказалось закрыто. С плоской крыши путешественникам пришлось спускаться, включив в ранцах на спине портативные гравитоны. Приспособления не всемогущие, но не раз выручавшие их в первобытных землях от начала кайнозоя до ледникового периода, – судьба успела помотать путешественников по разным эпохам.

Они не стали гадать, надолго ли ушли люди. То, что люди посещают это место и подолгу живут на трёх этажах, было очевидно: всё здесь свидетельствовало о деловитости хозяев, протоптавших дорожки в лес и на болото, занимавшихся копчением дичи, деревообработкой и даже горячей ковкой, для чего переплавляли металлический лом.

Прибывшие с неба оставили записку о своём визите. И решили продолжить путь пешком.

Так они оказались в лесу и шли несколько часов.

Их комбинезоны помогали переносить августовский зной, как, бывало, спасали от холодных ветров, обдувавших предгорья праконтинентов.

Но вот впереди в просветах ветвей показались прутья высокой ограды.

Очень молодой парень с курчавой жидкой бородкой сделал знак своим спутникам: отрывистым движением провёл ладонью параллельно земле. Знак означал, что им необходимо отдохнуть после перехода и заодно оценить обстановку. По его команде спутники уселись рядом с тропинкой, с удовольствием вытянув ноги. Окраска комбинезонов повторила рисунок листвы под солнцем, серая москитная сетка опустилась и скрыла лица путешественников. Они стали неразличимы уже с десяти шагов.

С той стороны, где сквозь заросли сквозила ограда, слышалась возня, и вскоре из-за куста лещины показались малыши в одинаковых рубашонках и сандалиях на босу ногу. Детей тоже было трое. Сначала они шли, держась за алую верёвочку, тянувшуюся за ними, потом все втроём присели и с интересом разглядывали что-то в траве. Оказывается, они принесли с собой белого крольчонка и пытались его кормить. Потом один малыш решил, что пора продолжить поход, поднял крольчонка и подсмотренным жестом попытался положить зверёныша себе за горловину рубашки. Крольчонок упал ему на ножки.

– Бух! – засмеялся ребёнок и хотел повторить фокус. Но малышка в панамке взяла подол его одежонки, завернула подол выше открывшегося пупка и общими усилиями дети устроили смирного крольчонка в рубахе. Мальчик прижал своего любимца к груди, ничуть не заботясь о том, что теперь у него напоказ крепкие ножки, загоревшие до колен и не тронутые загаром сверху. И такой же белый животик.

Девушка, сидевшая на тропинке между своими спутниками, нарочито тонким голосом произнесла:

– Комарик за пузик укусит!

– Тебя? – бесхитростно спросил мальчик. Он не понял, кто заговорил с ним, но не беспокоился.

– Тебя укусит! – сказала девушка.

Дети повернулись на голос, посмотрели в сторону тропы, но никого не увидели.

Парни благоразумно молчали. Девушка, видя, что не испугала детей, снова заговорила с маленькими:

– Вы почему по лесу гуляете одни?

Гордый хозяин кролика сказал:

– Клолика вкусно колмим!

Девочка в панамке отчиталась лесу, выговаривая все буквы:

– Денис полез под ворота! Денис сам пошёл в лес!

– Да! Я полез под волота: вот так! – сказал, махнув рукой, Денис.

– Денис! Твою маму зовут Ева?

– Мою маму зовут Ева! А папу Слава!

– А кто у нас ходит в белой шапочке? Как тебя зовут?

– Нина... – отозвалась малышка и взяла себя за щёки двумя руками.

– Твою маму зовут Света?

Она кивнул.

– А папу зовут Вова?

Она снова кивнула.

– Хорошая девочка! А кто самый маленький, как его зовут?

Денис выступил вперёд:

– Это Иванка!

И потребовал, топнув ногой:

– Выходи! Я тебя клюну спагой!

– Я тебя клюну шпагой... – не так уверенно, но чисто произнесла Нина, повторяя за героическим дружком.

– А я прыгну выше дерева, не достанешь! – вступил в разговор парень с курчавой молодой бородкой.

Девушка ткнула его под бок и прошептала: «Сивицкий, ну ты вообще! Кому из вас три года?»

Тем временем парень с яркой внешностью мелко крестил детей и шептал:

– Господи, Нина моя дочь! Самая умная! Она Елисеевна, это точно!

– Елик, – прошипела девушка, – ты это брось! У девочки на лице написано, чья она дочь, вся в папу: – Светка Вованчика отксерокопировала. А у Дениски ямочка на подбородке и губы точно как у Понятовского. А маленькая Иванка на Лилю похожа – светленькая и молчит. Имя моё дали, значит, не забыли!

На глазах у девушки выступили слёзы.

Она с восхищением разглядывала детей:

– Человечки с характером, нежные такие! Вырастут и станут как мы, совсем как мы!

Из-за ограды выбежала тонкая длинноногая, как цапля, девчонка лет одиннадцати, увидела на траве алую верёвку, подхватила, обошла куст орешника и набросилась с упрёками на малышей:

– Денис, ты опять девочек увёл! А это что такое? Кто без спросу утащил кролика?!

– Комалик! – ответил бойкий Денис и показал ручонкой в сторону голосов из чащи. Девочка скользнула взглядом по листве в солнечных пятнах и ничего не заметила.

– Комарик? Он был такой огромный? Вот что, врунишка, быстро уходим домой!

Денис стал пятиться от няньки. Но та хорошо знала его повадки и сказала:

– А кого я буду купать в тазике, на солнышке, в тёплой водичке?

– Меня! Меня!– запрыгали дети и взялись за яркую верёвку, с которой пришли. Но Денис передумал и с весёлым визгом метнулся в обратную сторону, на дорожку.

Иванка Метлушко отбросила москитную сетку с лица и подхватила беглеца на руки.

Парни тоже откинули сетки и сменили режим окраски комбинезонов на обычный графитно-серый цвет.

Длинноногая девочка и малыши изумились, разглядев людей на тропе, но в следующий миг девочка узнала пропавших Метлушко, Сивицкого и Прокопенко. Она сморщила лицо, заново переживая старое горе и с трудом произнесла:

– Вы... вы... не умерли?

Ей ответили в три голоса:

– Мы живы, всё хорошо, Ксюша! Как ты вытянулась! Заблудившихся во времени путешественников за воротами не оставят? Как же мы скучали…

Ксения заплакала и припала к Иоанне.

Алая верёвочка выпала из её пальцев.

Под руку Ксюше попалось оружие, висевшее на бедре Иванки, и она, осторожно дотронувшись до кожуха, под которым прятался ствол, спросила путешественников:

– Стреляли?

Они кивнули, скрывая усталость от пережитого и растянувшиеся на долгие три года тоску и боль расставания. Солнце светило им в лица, сделав яркими глаза: синие у Елисея, серые у Дмитрия, шоколадно-коричневые у Иоанны.

Книга вторая. Глава 7

Глава XXIX

«Солнечная стоянка»

Они подходили к калитке, и Дима цепким взглядом успел окинуть территорию лагеря сквозь прутья ограды. Земля газонов стала возделанными грядками. Вдоль аллей подрастали молодые плодовые деревья. Между саженцами тянулся ряд огороженного тонкими подпорками из лозы ухоженного малинника. Вокруг главного корпуса на высоких насыпных горках цвели цветы и колосились метёлки зерновых: это были клумбы. Всё здесь говорило о том, что в племени хватало еды и были свободные руки, чтобы заниматься обустройством лагеря. А ещё они успевали расчищать тропу к Большой реке длиной шестнадцать километров, по которой и пришли путешественники. Но самое главное: где-то с другого конца просторной территории доносился ровный механический гул: не иначе, работал ветряк или даже пара ветряков.

Ксения привычно просунула пальцы между прутьев решетки, потянула скобу задвижки и распахнула калитку.

– Ты только что из калитки выходила, – заметил Дима.

– Надо! – убеждённо ответила Ксюша. – Калитка должна быть всегда закрыта. Я не хочу на Совете отдуваться за нарушение. И так эти молекулы научились подлезать под ворота, второй раз убегают, никаких сил с ними нет, – пожаловалась она и позвонила в настоящий маленький колокол. Далеко на боковых дорожках замаячили незнакомые люди: видимо, Ксюша отбила особый сигнал. Люди глянули, кто-то приветливо махнул рукой, и все вернулись к своим делам. Из бывшего административного корпуса вышла Таня Гонисевкая: высокая, статная, наливная, как спелое яблоко. Что-то в облике Татьяны было настолько величественное, что гости растерялись.

Ксюша тихо проговорила:

– Таня Шабетник отвечает за всех людей, когда Алины и Влад Карнадута нет в общине. И её муж Игорь. Игорёк Шабетник. Он отвечает за выполнение хозяйственных работ и порядок. Главные инженеры у нас Жека Бизонич, Влад Адамчик и Слава Левант, на них вся механика. По безопасности главный Вован, по охоте – Макс Грек и Шиленок с ним. Макс этот, как его, главный егерь. Алина и Влад уже несколько раз уходили на переговоры в другие колонии и возвращались. С подарками!.. – мечтательно закатила глаза Ксюша. – И новых людей привели, чтобы община росла и развивалась.

Гости переглянулись.

Неожиданно за спиной путешественников раздался лихой посвист.

Нина, которую нёс Елисей, выгнулась, как умеют маленькие дети, и выпала из рук Елисея. Он перехватил ребёнка, не дав упасть, но девочку у него буквально вырвали, и Нина очутилась на руках почерневшего от загара подростка. Это оказался Матвей. Худой, дикий видом, с белозубой ухмылкой от уха до уха. Из одежды на нём были только линялые шорты, державшиеся на широком кожаном ремне, да самодельные сандалии. Он был коротко острижен, но с ирокезом на макушке, смазанным чем-то сильно напоминающим обычную грязь. Он скорчил рожу малышке, Нина заливисто засмеялась и схватила Матвея за уши: эти двое хорошо знали друг друга.

Ксюша пояснила:

– Матвей крёстный отец Нины. Вован его выбрал в крёстные, и теперь у них с Краснокутским дружба – не передать какая. Матвей за Нину отвечает. Елисей, тебе ещё повезло: он мог и на спину тебе запрыгнуть.

– Сейчас же! Не дорос! – уверенно буркнул Елисей и в досаде тряхнул головой.

Ксения не догадывалась, что Елик сказал абсолютную правду. Матвею могло здорово перепасть, если бы он решился на выходку. Впрочем, кое-что Ксюша почувствовала: трое гостей двигались не так, как все. А в чём разница – Ксюша не успела определить. Но отметила про себя этот факт.

Она передала детей пугливой незнакомой девчонке года на три старше себя, подозвав её по имени: «Феона!» Но познакомить не спешила, пообещала: «Потом!»

Скромная Феона решилась лишь мельком взглянуть на красивых, но очень разных юношей атлетического сложения. У одного черты бледного лица были правильные, утончённые, а глаза большие. У второго на лице выделялись широкие брови, подбородок был твёрдый и выражение решительное. Между ними стояла невысокая стройная девушка с нежными розовыми щёками и тёмными глазами, по груди девушки лежали гладкие чёрные косы. Все трое были молоды и все трое в костюмах хронологов и с экипировкой за плечами. Феона не знала, что бы это могло значить, ведь хронологи всегда старые, и над ними витают разные слухи.

Она увела малышей, предпочитая не оглядываться.

Матвей бросил путешественникам: «Скоро ужин! Димон, займи мне место рядом с вами!», – и, подпрыгивая, как жеребёнок, с хохочущей Ниной на спине, побежал в ту же сторону, куда повела детей Феона.

Елисей посмотрел им вслед. Его деликатно тронули за плечо: командир Сивицкий с одной стороны, Иоанна – с другой. Ксюша заметила и этот жест. И подумала, что Метлушко, Сивицкий и Прокопенко слишком долго были вместе, и теперь держатся так, словно они трёхголовое существо. Вот в чём едва заметная, но всё-таки странность.

«Да, их можно понять. Что они пережили!..» – про себя вздохнула Ксюша.

Надо было ждать вечера – поры долгих рассказов.

Елисей Прокопенко остро чувствовал, что они вернулись домой, как мечтали, но этого оказалось недостаточно. Здесь произошли перемены. Новые деревья потянулись к солнцу, родились новые люди, появились чужие лица – откуда они? По-настоящему родными оставались только Иоанна и Димон, стоящие плечом к плечу рядом с ним у калитки когда-то такого до боли своего лагеря.

Татьяна на ходу отдала мелкие распоряжения незнакомым обитателям разросшейся колонии, и твёрдой походочкой, короткими шагами, как ходила только она, приблизилась, наконец, к тройке путешественников. Она выглядела приветливо. Она казалась теплее, чем порой бывала Алина, но в её повадке сквозило что-то неуловимое, что глубинным чутьём прочитывалось как «счастье распоряжаться людьми». Хронологи не забыли, что именно этого и не было в Алине – нисколько не было. Алина словно несла свой крест, она служила семье, и её суровость и требовательность отрезвляли, и не давали забыть, что жизнь – не сладкий бутерброд. Жизнь в этом краю – это тяжкий хлеб, политый общими кровью и потом. И, как ни странно, это понимание помогло им выжить, потому что всё в Алине было настоящее, искреннее, сильное и дающее силу другим. А эта новая Татьяна, бывшая Гонисевская, сытая, румяная и с виду довольная жизнью – какова она?

Татьяна улыбнулась Иванке:

– Ничуть не изменилась, совсем девчонка! Только косы стали длиннее, – притянула Иоанну за две руки и расцеловала.

– Лилька-то как обрадуется! Как она ждала тебя! Она верила, что вы живы. Евочка носки вам связала, на счастье: висят на почётном месте.

Таня повернулась к парням:

– Димон, Елик, что вы стоите тополями стройными? Это же я, Большая Польза! Только меня стало ещё немного больше! Ну?

Путешественники обнимали Татьяну, затем Пашу Стопногу, у которого предательски дрожали губы, затем Игоря Шабетника. И вихрем налетевшую на них визжащую Светку, бывшую Конторович, повисшую на шее у Елисея дольше, чем требовала обычная приветливость; и запыхавшуюся от бега Лильку, прибежавшую прямо с огорода; и Еву, что-то взахлёб говорившую каждому из них...

Затем шли по аллее в Зал собраний, в главный корпус.

У калитки весело трезвонил колокол, созывая людей на ужин.

И люди потянулись со всех концов по дорожкам лагеря.

По верёвочной лестнице через ограду со стороны оврага ловко перебрались трое незнакомых молодых мужчин, каждый с топориком за поясом. Елисей и Дима отметили это.

Вместе с колонистами в Зал собраний просочились кошки с котятами и молодые собаки, в которых путешественники узнали потомков Зуба, Пальмы и Маски. Но были и псы другой породы, и предстояло узнать, кто привёл их, откуда?

Когда расселись в столовой и весело, но настойчиво выдворили животных, Татьяна поднялась со своего места и попросила тишины.

– К нам вернулись наши друзья, с которыми мы выживали с самого начала.

– Первые, первые! – послышался шепот от столов новых обитателей лагеря.

– Да, они – Первые, и они расскажут нам о своей жизни. На сегодня работы окончены. Объявляю праздничный вечер с кострами, пивом и солёными хлебцами. Хозяйки, подойдёте за хлебцами к… – Татьяна подумала мгновение и продолжила – подойдёте к Иоанне, она раздаст сухарики на всех. А сейчас Елисей прочтёт вечернюю молитву вместо меня.

…И воспоминания открылись, словно открыли шлюзы, и предстояло заново медленно врастать корнями-нейронами в семью, которая долго снилась по ночам, и от которой постепенно и, казалось, безвозвратно отвыкли хронологи.

Ксюша незаметно подтолкнула малышей к гостям. Путешественники почувствовали маленькие руки, обнявшие их за колени, а хозяева этих ручек снизу вверх заглядывали в лица.

Здесь умели принимать.

Диме, Елисею, Иоанне сделалось тепло.

После большого разговора со всеми колонистами гости уединились в дальнем углу лагеря. Уже почти стемнело. С неба тихо светила полная луна, в стороне на бывшей турплощадке догорали костерки, люди не спешили уходить от огня. Там разговаривали и смеялись. У входа в корпуса горели фонарики. Почти все старшие парни уже были женаты и коротали эту ночь в шалашах за оврагами, где у них было дело: готовили в лесу загон для домашних животных. В лагере хозяйничали девушки и несколько незнакомцев, укреплявших склоны оврагов. Они вбивали в склоны колья, переплетали их лозой, обкладывали дёрном и трамбовали, чтобы не размыло почву, и не пострадала ограда лагеря.

Иоанна тесно сидела на скамье между Лилей и Евой.

Лиля и Ева, как раньше Ксюша, отметили, что Иоанна, сама того не замечая, поминутно оглядывается на Диму и Елисея, словно сверяет с ними свои действия. Так же делали и парни.

Иоанна Метлушко попросила подруг:

– Расскажите, как вы живёте? Мы ничего не понимаем. Откуда всё взялось? Откуда работники, собаки, растения. И эти ткани? Не шторы, нет, шторы я помню очень хорошо! – Иванка рассмеялась. Смех был не тот, который помнили подруги. Смех был старше Иоанны – юной, точно такой, какой она оставила семью и, одновременно, собранной, подтянутой, как стальная пружина, экономной в движениях, с походкой дикой кошки.

Лилия и Ева наперебой принялись рассказывать о жизни общины.

– Алина и Жека Бизонич ликвидировали ковчег пиратов, опередив Патруль времени.

– О, да! – кивнули путешественники. – Патруль Времени не вмешивается в чужие сны!– сказали они с горечью.

– Откуда вы знаете? – удивилась Ева. – Эти слова пересказывал Жека Бизонич.

– Реально, откуда мы знаем? – слегка опешила Иванка. Дима, ты помнишь?

– Мы услышали эту фразу, когда разминулись с Чиксулубским метеоритом и вознеслись, как Елисей тогда выразился. Всплыли в воздух и висели в ковчеге. Вспомнила?

Ева отозвалась с пониманием:

– Жека объяснял нам, что в эти мгновения происходит перемещение хронокапсулы в другой временной поток. Но вы знаете хронокапсулу лучше всех нас. Так вот, Алина тогда сильно пострадала, и женщина из Миннесотской группы добровольно оставила ковчег, чтобы лечить нашу Алину. Через пять дней Алина уже самостоятельно пришла в лагерь, но скафандр не снимала. У неё регенерировала кожа, скафандр справлялся с её проблемой. А потом эта женщина, лечившая Алину, её звали Миранда, засобиралась в свою колонию. Мы удивились! Мы так удивились! Она собиралась путешествовать одна! Из приспособлений у неё был только болл для того, чтобы переправляться через реки, и всё.

Слава Левант добавил:

– Да, у нас случился шок, – подтвердил Слава. – Представили одинокую немолодую тётку, бредущую тысячи километров… волосы дыбом. Ну, ясное дело, мы принялись её отговаривать. Алина молчала. Зборовская в то лето вообще была тяжёлой в смысле общения: слово из неё не вытянешь. Карнадут прыгал вокруг неё, опекал, пылинки сдувал, и до нас, пацанов, дошло, что они ждут ребёнка. Сами догадались. Даже раньше, чем узнали девушки. Когда догадались, Боксёр не стал отпираться, но объяснил, что Алина чуть не двинулась в ковчеге: тяжело ей пришлось, на пределе она. Это показала диагностика. И потому Миранда лечит не только её кожу, но и контролирует, как Алина справляется: приходит в себя, забывает ужас. Она же из ковчега выпала, только чудом уцелела.

– Знакомо… – процедил Дима Сивицкий. Иванка и Елисей переглянулись и кивнули.

Ева продолжала рассказывать:

– Алина не хотела отпускать Миранду одну. Влад Карнадут тоже. Они собрались в путешествие. Миранда даже расцвела, когда узнала, что её добровольно захотели сопровождать. Объяснила это так. Типа, в кластерах мультиплекса твёрдое намерение имеет особую силу и меняет свойства пространства. Поэтому она ждала самостоятельного решения, кто-нибудь решится путешествовать с ней, или нет. Уверила, что до ближайшего поселения дойдут за три месяца, успеют до зимы. И что это трудно, местами опасно, но по силам человеку. За годы освоения мультиплекса пилоты-хронологи разбросали между поселениями в дикой неисследованной местности тайники с кое-какими ништяками для путешественников и, главное, там оставляли маяки, по которым можно ориентироваться на местности. Одному, конечно, опасно идти по лесам и болотам, но у Миранды не было выхода, она не могла остаться в лагере. Ей необходимо медицинское оборудование, без медпомощи она умрёт, у неё, оказывается, искусственные органы. И стало ясно, что она рисковала жизнью, помогая Алине выздороветь. Тогда Алина ещё больше уверилась, что должна идти с Мирандой. Влад тоже хотел этого. Он хотел, чтобы Алина оказалась под присмотром опытных докторов.

Пришёл Игорь Шабетник.

Лилия повернулась к Игорю:

– Игорёк, дай нам пошептаться о своём, о женском, мы сто лет не виделись, ужас как хочется посекретничать.

– Ну, шепчи, Рыбка, – добродушно согласился Шабетник, ушёл из их тесного круга, увёл в сторону Диму и Елисея и о чём-то говорил с ними.

Иванка прикинула расстояние до парней – слышно ли их или нет – и, пользуясь моментом, попросила закадычную подругу Лилю:

– Объясни мне, как случилось, что Таня Гонисевская стала Таней Шабетник?

Лиля пожала плечами.

– Всякое в жизни бывает. Это их личное дело, нас в свои сердечные тайны Таня не посвящала. Но догадываемся, Таня сделала предложение Пашке Стопногое, чтобы он взял её замуж. А Паша сбежал, ушёл из лагеря к ребятам на Большую реку, они в то лето устраивали переправу и делали плот. Лёшка узнал про отряд Миранды и собрался с ними в путешествие. И такой он был решительный! Значит, Лёшка что-то узнал и оскорбился. Что могло так сильно задеть Лёшку? Вот почему мы предполагаем...

Ева закончила за Лилю:

– Предполагаем, на воде гадаем. Нельзя лезть людям в душу. Что было, то сплыло. Таня и Игорь хорошая пара, они счастливы.

Лилия сменила тему, вернувшись к разговору о первом путешествии по здешней земле.

– Миранда, Алина, Влад Карнадут, Жека, Лёша, Макс Грек и Саша Реут ушли на поиски цивилизации. Саша надеялся вылечить глаз, у него были проблемы. Краснокутский рвался в поход, но родилась Нина, и Вован и думать забыл куда-то идти. Он с Ниной носился, как кенгуру – при первой же возможности сажал дочку в рюкзак, который я для ребёнка сшила, так и ходил. Потребовал себе работу, которая не мешает носить Нину. Его поставили пилить деревья. Естественно, не только его – весь десяток Краснокутского вынужден был пилить бурелом вокруг лагеря по прихоти своего десятника. И вернулся в адекватное состояние наш Краснокутский только через неделю, когда его десяток терпел, терпел, и взбунтовался. А как он крёстного для малышки выбирал – это был цирк! – подытожила Лилия, смеясь.

Иоанна, сидя на скамейке, подвигалась, переменила позу:

– Но с командой, которая в то лето ушла, всё в порядке?

– Конечно, Иванечка! Мы бы первым делом сказали. У Алины и Влада Карнадута сейчас подрастает двойня, мальчик Бод и девочка Мия. Они берут их с собой во все походы. Ждут, когда дети заговорят, чтобы оставлять их в лагере. Так они решили.

– Ох ты, здорово! И куда они пришли, когда путешествовали в первый раз?

– О нет, это всё словами не передать, ночи не хватит. Чур, мы рассказываем о лагере. Про путешественников прочитаете в книге «Семеро в диком краю». Её написала Алина, а бета-ридером, значит, первой читательницей, была…

Подошли Дмитрий и Елисей, ответили вместе:

– …разумеется, наша Ева.

– Конечно, наша Ева. И набирали рукопись на печатной машинке они в четыре руки. Алина делала зарисовки в пути. Получилось отлично. Потом в общине Гавр напечатали книгу, зарисовки стали литографиями и иллюстрациями в книге. Она уже разошлась по всем культурным колониям и стала популярной, появились даже подражатели, описывающие свои приключения.

– Сколько культурных колоний на вашем глобусе? – поинтересовался Дима.

– Пока обнаружено девять. Научная база Одиссей, порт Гавр, Венский зоопарк, Перуанская обсерватория, Волгоградский оптовый склад, Чэньдуньская выставка, австралийское ранчо с гостиницей, наш лагерь «Солнечный». В других колониях его называют «Солнечная стоянка».

Елисей вступил в беседу:

– Мы не спрашиваем («мы» прозвучало как будто он хотел произнести «Мы, Елисей Первый»), как вы дотянулись до Перу, Австралии и китайского Чэньду. Нам известно, что мультиплекс – сложный временной континуум, но он проще по топографии. Он условно линейный, и все пункты располагаются на одной линии, изломанной под прямым углом. Это значит, все базы лежат по периметру квадрата, вписанного в круг. Квадрат – древний символ идеи. А круг – совокупность, совершенство, символ полноты. Квадрат мультиплекса расширяется по мере обнаружения новых поселений, океаны и моря пока отсутствуют. Но это теория.

Все выслушали Елисея Прокопенко очень заинтересованно.

Дима, привыкший не упускать ничего, заметил:

– Вы назвали восемь, а не девять колоний.

– Девятая колония – разграбленный Миннеаполисский супермаркет. Его решили заселить ради плодородных земель и бизоньих стад, и сейчас там живёт небольшая команда добровольцев. Есть ещё одна колония с рабовладельческим строем, о них знает только Патруль времени, и есть три природных масс-объекта, притянувших ковчеги, но с ними сложнее, они нестабильные.

– Понятно, – отвечали путешественники. – У вас есть стройная картина здешнего мира.

– Не совсем. За стройной картиной мира надо отправляться на базу хронологов Одиссей, там исследуют мультиплекс. Но эта версия – последняя из принятых для учебников во всех колониях.

Иванка сказала:

– Мы видим, здесь всё идёт как надо. Вы молодцы!

– Агрессивных военных сюда не заносило? – поинтересовался Дима. – Меня не покидает мысль, что у военных может оказаться много квадратных объектов и когда-нибудь они дублируются в нашем мультиплексе.

Ева приложила палец к губам:

– Сивицкий, аккуратнее моделируй реальность. Здесь кое-что проявляется силой направленной мысли. По крайней мере, в колониях склонны верить в это, хотя прямых доказательств нет. Знаешь, какой юмор здесь в ходу? Я вам приведу в качестве примера. Представьте, мама напевает ребёнку: «Баю-баюшки, баю, не ложися на краю, придёт серенький волчок и укусит за бочок». А в это время где-то у себя в тёплом логове просыпается мирно дремавший волк, вздыхает и говорит: «Ээх, надо идти!»

Все тихо засмеялись.

– Популярно объяснила, – улыбнулся Елисей, что с ним случалось нечасто.

Ева продолжала:

– Помните, в начале, когда нас сюда занесло, мы назвали перенос Скачком. Так вот, Патруль времени не обнаружил ни одной агрессивной общины, сумевшей продержаться год после Скачка. Пока подтверждается допущение, что мультиплекс существует по более гуманным законам. Только Земля-1 попала в область инферно, поэтому земная история такая неоднозначная. А здесь в цене человечность.

Дима вздохнул. Видимо, тени прошлого всё-таки его беспокоили:

– Наш первый опыт, значит, не в счёт? Ну там…

Ева отозвалась:

– Да знаем, знаем, не намекай так жирно. Ты про смерть Тегленкова.

Ева впервые произнесла вслух фамилию Анатолия. Когда-то Татьяна запретила произносить это имя в присутствии Евы. «Хотя бы пару месяцев помолчите при ней», – просила доктор Таня. Ева тогда была сильно не в себе и часто плакала.

Сейчас Ева спокойно пояснила:

– Убийство, насилие, жестокость возможны только в первом годовом цикле. Поэтому все, кто пережил первый год, дальше не сталкиваются с моральными проблемами, которые притащили с Земли-1. Мультиплекс меняет людей в лучшую сторону.

Хронологи переглянулись.

Это снова было замечено, но девушки не знали, чем это вызвано, и вопрос к Иоанне, Елисею и Диме так и не прозвучал.

Он прозвучал через два дня, когда в лагерь вернулась экспедиция Владислава Карнадута, и с ним Алина и дети.

Иоанна смогла увидеть близнецов: двухлетние Бод и Мия, очень похожие, славные малыши, были в походе вместе с родителями. Близнецы путешествовали в специальных плетёнках, закреплённых на боках смирного пони, подаренного жителями Гавра жителям общины «Солнечная стоянка». Детей разрешили потискать, подержать на руках, и отправили в ясли к другим малышам.

Дима, Елисей, Иоанна по-прежнему держались вместе, разлучаясь ненадолго, чтобы пообщаться с разными людьми.

Владислав и Алина были в курсе их возвращения. Они увели неразлучную троицу за собой, поднялись в лазарет и уединились в комнате с глубокими креслами, расположившись тесным кругом.

Алина, Татьяна, Владислав и Игорь уселись так, чтобы видеть Иоанну, Дмитрия и Елисея.

Этой встречи ждали хронологи, этой встречи они опасались. Сейчас должно было определиться их будущее.

Алина взглянула на Елисея. Сказала:

– Елисей, ты изменился. Мы запомнили тебя красивым парнем, но к этому добавилась ещё… – она поискала слово, – величавость.

Елисей ответил милостивым кивком.

Алина сделала вид, что не заметила его жест и повернулась к Диме Сивицкому:

– Дмитрий, ты всегда вёл за собой. Ты надёжный руководитель. Но если вы не возражаете, пусть рассказывает о вашей жизни Иоанна.

Таня Шабетник удовлетворённо подвигала ресницами.

Алина правильно выбрала рассказчицу. Иоанна стала рассудительной, не многословной, но былая эмоциональность ещё не оставила её. Если соврёт, будет заметно.

– Я не против, – отозвался Сивицкий.

– Я не против, – произнёс Прокопенко вслед за командиром с той же интонацией. И это было самым удивительным: Елик больше не лез вперёд и не претендовал на особое положение. Похоже, он уже на особом положении.

Алина тщательно обдумывала всё, что видели её глаза и слышали уши.

«Вы сумели прийти к полному единодушию. Ты удовлетворён, Елисей. Что сделало тебя таким? Долг крови перед отчаянным Сивицким? Это возможно. Или ты определился со смыслом жизни и теперь понимаешь, для чего оказался там, где оказался?»

Выслушали рассказ Иоанны.

Старшины лагеря украдкой вздохнули с облегчением, каждый по своему поводу. Правда открылась и оказалась и проще, и весомее, и меняла всё, абсолютно всё в отношении к троице гостей.

До этого разговора девушки решили было, что Иоанна, Дмитрий и Елисей собираются и в Солнечной стоянке жить одной семьёй. Их не осуждали, понимая, в какие обстоятельства они попали на долгие три года. Но это могло создать проблемы в общине. Но теперь дело разъяснилось. Перед ними сидели прогрессоры: молодые люди, которых хронолифт принёс к примитивному племени, и они не оставили племя до тех пор, пока не убедились, что заложили новые законы и обучили людей всему, что смог усвоить их первобытный мозг.

Владислав Карнадут констатировал:

– Значит, вы управляете своим народом.

– Да. Почти три года мы были их правителями. Елисей был Верховным жрецом.

Алина мудро не спешила вступать в разговор.

Предположение Евы и Лилии не подтвердилось: эти трое создали не семью. А даже если так, важно другое: их объединяло большое общее дело. И, похоже, они преданы своему делу, это много значит.

Влад обдумывал ситуацию. С комендантской стороны всё выглядело сложнее. Перед ним сидели равные по статусу люди: руководители племени, избравшего их вождями, поводырями, духовными наставниками. Но они вернулись. Почему? Какие у них планы?

Алина внезапно спросила:

– Вы были счастливы там?

Трое вздрогнули.

Алина попала в точку. Вот что волновало всех троих.

Они были счастливы, управляя невежественными людьми, они вернулись сюда и теперь мучительно решали, смогут ли быть счастливыми здесь?

Что «Солнечный» мог им предложить?

Наконец, после долгой паузы, Иоанна разлепила пересохшие губы и сказала:

– Да, мы были счастливы. Но что-то звало нас сюда. Мы не могли забыть нашу школьную семью, мир, в котором росли, наших родителей. У нас не получалось оторваться вот так, навсегда, и вот… мы вернулись.

– Иоанна, договаривай, – попросил Дима.

– Дима хочет, чтобы у нас с ним был ребёнок, а для этого надо жить на земле.

Сивицкий признался:

– Мы с опозданием поняли, что в ковчеге не можем иметь детей. Поначалу не задавались таким вопросом, ковчег словно испытывал нас. А когда поняли, у нас уже была забота о племени ваара, и мы не могли бросить их, ничего не сделав. И только через три земных года мы решились оставить наших людей и попытаться найти путь домой, сюда. К вам.

Алина переспросила:

– Ты сказал «три земных года»? Вы решились замедлить своё время? Сколько лет прошло для людей ваара?

– Семь лет…– ответили хронологи. – Мы успели обучить всю молодёжь и вырастить новых вождей. И торжественно удалились. Мы не были уверены, что получится привести сюда ковчег, мы рисковали снова мотаться по разным эпохам. Надеялись только на гений Елисея. И Елисей справился.

– Вы вернулись, потому что очень этого хотели. Мультиплекс прозрачен для воли и намерения. Я рада вам, правда, – сказала Алина. – Очень рада и горжусь вами. Вы уникальная команда!

Владислав сказал:

– Теперь, вожди тёмного народа, вам надо решать, где оставаться.

Иоанна вздохнула.

Проговорила, словно слова застревали у неё в горле:

– Мы с Димой определились. Мы хотим остаться. Но Елисей хочет назад. Мы мечемся. Нам будет больно расставаться – мы привязались друг к другу. Елисей очень глубокий человек, вы просто не видели его таким, каким видели мы. Елисей, дальше скажешь сам?

– Нет. Ты скажи, – ответствовал Елисей.

Алина подумала, что всё равно Прокопенко остался пафосным.

Но кто знает, каким должен быть Верховный жрец? Его назвали Верховным жрецом. Возможно, просто не признались, что Елик объявил себя богом невежественного племени. На него похоже...

Иоанне явно не хотелось говорить то, что должна была произнести, но какие-то особые отношения в их триаде вынудили сказать:

– Елисей любит Свету и хотел бы забрать её с собой к народу ваара.

– Светлана станет Верховной жрицей! – вдохновенно произнёс Елисей, в котором с новой силой проснулась страсть к Светлане Конторович, и в «Солнечном» он был занят исключительно тем, что пытался встретиться со Светланой за спиной Большого Вована.

Хозяева Солнечной стоянки не стали скрывать, что озадачены. Парни – те к тому же прикидывали, не пора ли грозно сдвинуть брови. В конце концов, из общины планировали увести молодую здоровую женщину, и это при живом муже.

Рассудительный Карнадут обдумывал, что именно даёт право пришельцам высказать такое предложение? Елисей уже обо всём договорился со Светланой? Или обладает какими-то силовыми преимуществами?

Алина не позволила паузе затянуться.

Она вернула на лицо невозмутимость. Сказала, поведя ресницами:

– Вы слишком долго были не с нами. Закон семьи, если помните, ещё до вашего отъезда обозначил: женщина должна в течение месяца трижды повторить собранию десятников, что она согласна выйти замуж и делает это без принуждения. На тот момент у нас не было случаев, чтобы женщина уже была женой и матерью, а её муж был жив и здоров.

После этих слов Алина подалась вперёд, к Елисею и, глядя на него в упор, произнесла голосом прежней Зборовской, напористой, принципиальной, не знающей сомнения:

– Елисей, ты явился всего-то для того, чтобы разрушить семью?! Достойная цель!

Её грозный голос, сорвавшийся в иронию, словно разбудил Елисея. Он вернулся с привычно обжитых высоких небес на землю и закрыл лицо руками.

Алина встала с кресла, обошла сидящих, подошла к Елисею и увела его за собой прочь из комнаты.

Как только их шаги удалились, Иоанна и Дима переглянулись.

Иоанна сказала Тане:

– Мне сразу полегчало! Алина включила училку. Круть! Она точно вернёт его в адекватное состояние. С Елисеем порой невозможно договориться. Но такое случается всё реже. Мы к нему привыкли.

Татьяна фыркнула:

– Обыкновенный психопат.

Дима поднял широкие брови, за которые когда-то получил кличку. Сказал:

– Ну, не всё так однозначно. Он в своём роде гениальный.

Татьяна стрельнула глазами в потолок, смолчала.

Иоанна пояснила:

– Его надо хвалить, тогда он успокаивается. А вообще он великодушный и целеустремлённый. Он очень хочет наставить народ ваара и готов остаться с ними. И у него там родились дети.

Видимо, у присутствующих вытянулись лица.

Дима сказал:

– У него трое здоровых и сообразительных ребятишек. Племя довольно, ему внимают, его слушают и исполняют всё, что он велит. Елик сошёл к людям и жил на земле целых три года, не поднимаясь в ковчег, пока не появились дети. Мы управляли сверху и спускались вниз на праздники. Он реально заботится о ваара.

– Даа… вы сумели удивить! – сказала Татьяна, покачав головой. Нервно постучала подушечками пальцев по деревянной столешнице, поглядывая на дверь, за которой скрылись Алина и Елисей.

Игорь Шабетник, второе лицо после Карнадута, смекалистый, хозяйственный, с неистребимо крепкой крестьянской жилкой внутри, отнёсся к планируемому отбытию Елика Прокопенко с практической стороны. Он заметил:

– Ковчег вообще-то наш. Общинное имущество. Елисей свезёт наш ковчег. Это как?

– Вот! – воскликнула Иванка, а Дима Сивицкий даже подпрыгнул на месте и кивнул, как журавль.

Иоанна выпалила скороговоркой на одном дыхании:

– Мы три года пользовались ковчегом, это был наш единственный дом, он питал нас, он выносил из беды. Он не давал сойти с ума. Мы учились, осваивая бортовой компьютер, мы тренировались в ковчеге, забывая о времени. Когда мы устремились домой, мечта и надежда лишили нас ума. Только представьте: мы не подумали, что, возвращаясь сами, возвращаем группе наш ковчег! Мы его привычно считали своим.

Она прижала растопыренные пальцы к голове.

И продолжала:

– Мы подумали об этом, только когда увидели три школьных этажа. Вот тогда, когда все вы и лагерь были на расстоянии одного перехода, Елисей упёрся. Вбил себе в голову, что должен вернуться к племени ваара. Он хотел высадить нас и стартовать сразу же. Мы с Димой пережили несколько тяжёлых часов. Нам не хотелось отпускать Елика. Было страшно отпускать его, он рискует. Он может остаться один в ковчеге, который и отсюда его унесёт, и к ваара не доставит. Мы наобещали ему… чего только не обещали, чтобы Елик спустился на землю и хотя бы повидался с вами. И теперь мучаемся, думаем, как не дать ему угнать ковчег.

Насупившийся Дима сказал:

– Ему почему-то не заходит мысль, что, угнав ковчег, он по законам мультиплекса станет пиратом. Я вчера разговаривал об этом с парнями, все подтвердили, что это именно так. И это повод Патрулю начать преследование Елисея вплоть до уничтожения.

Владислав поднял брови:

– Выставим охрану на крыше. Не посмеет.

Иоанна и Дима переглянулись.

Иоанна попросила Сивицкого:

– Димон, объясни, что будет, если охрана попробует задержать Елика.

«Ну-ка, это уже интересно!» – насторожился Карнадут. Игорь Шабетник тоже весь превратился в слух.

Дима хмыкнул:

– Ребята, в три года у нас уложились семь лет. Не хочу хвастаться, но вы не видели, чего мы достигли в боевых искусствах. Поверьте, Елика не остановят наши парни. Он вырубит их раньше, чем вздохнут. Тем более, вы не можете держать на крыше сменные караулы из семерых бойцов. А с меньшим числом соперников справится любой из нас, даже моя Ванятка, правда, матрёшка?

Он покровительственно и нежно положил руку на плечо Иоанны.

И тут Влад Карнадут словил себя на мысли, что хочет, чтобы всё уладилось миром, и эти трое остались в лагере. И учили остальных. У них будет чему поучиться.

Алина с Елисеем вернулись и, как ни в чём ни бывало, уселись в свои кресла. Вид у Прокопенко был самый умиротворённый.

Зборовская сказала с ворчливыми интонациями, за которые все любили её голос: низкий бархатный тембр звучал успокаивающе, миролюбиво, и отбивал желание делать глупости.

– Сегодня не будем торопиться, мы всё-таки с дороги и имеем право отдохнуть. Но завтра нужно собрать Большой совет. Елисей останется с нами на год. Я попросила его послужить общине, всё-таки мы не чужие и тоже нуждаемся в вашем ценном опыте. Если Елисей не передумает, то через год он вернётся к ваара – кто может мешать свободному человеку? А насчёт хронокапсулы… Вы усложнили и надумали лишнего. Хронокапсула наша и должна служить нам – этот закон соблюдается во всех колониях. Она и будет служить общине, пока Елисей с нами. Но послужит и бедным отсталым людям. Я думаю, через год мы примем и такое решение, если понадобится. Только нужно всё обговорить на научной базе Одиссей, чтобы Елисея не стали преследовать за угон ковчега. И я почему-то уверена, что нашего Елисея с руками и ногами оторвут учёные, и он станет здешним научным светилом. В конце концов, мультиплекс совершенно не изучен, связь с Землёй-1 отсутствует, научных проблем полно и кому-то их надо решать. Может быть, ковчег не понадобится отправлять, потому что мы начнём искать путь к племени ваара по земле. Это станет задачей не только для нашей общины, но и для лесных бродяг из всех колоний. Вы не подумали о том, что племя, которое вы открыли, теперь тоже где-то на нашем, как пошутил Дима, общем глобусе?

У Иоанны и Димы широко раскрылись глаза. А это мысль! Этим стоило заняться. Этим хотелось заняться, дело наклёвывалось как раз для них.

Иванка почувствовала прилив счастья, как будто обнулилось время в ковчеге и она снова школьница. Ущипнула Димку, дотянулась до Елисея в соседнем кресле, ущипнула и его.

Все воодушевились.

Три года в Солнечной стоянке времени не теряли. Община выросла за счёт переселенцев из других колоний, которых сманила Алина, пообещав обучить молодых людей разным наукам. Солнечная стоянка в глазах всех колоний обладала невероятным, фантастическим сокровищем: в лагере и на трёх школьных этажах сохранили десятки тысяч учебников по всем предметам, справочники, энциклопедии и тысячи книг с Земли-1. До того, как узнали о «Солнечном», только в двух группах имелись книги. В группе бывших астрономов была небольшая библиотека по астрономии и немного книг и рабочих инструкций по механике, ведь радары когда-то, до Скачка, нуждались в ремонте. В общине, заложенной работниками зоопарка, была литература по зоологии и ветеринарии – эти книги очень ценили. Впрочем, любые книги у колонистов были на вес золота.

Но вот Миранда привела группу Карнадута, и Алина на Совете всех земель назвала книжное наследство своей общины.

В тамошнем зале сначала удивлённо затихли, а потом люди долго аплодировали посланцам «Солнечного» и повторяли друг другу: «Невероятно!» и «Настоящее сокровище!» Алина моментально сориентировалась в ситуации и потребовала для «Солнечного» статус университетского городка. Ребята, сопровождавшие её в том, первом, походе, только выдохнули в удивлении: на свой страх и риск Зборовская гарантировала всем, выдержавшим экзамен, солидное образование. Когда через год вернулся отряд Карнадута, с путешественниками в лагерь вошли новые молодые поселенцы, некоторые прибыли целыми семьями, – учиться. Алина поставила всех своих людей перед фактом, что отрабатывать сытую жизнь теперь будут преподавательским трудом, ведь нельзя уронить честь «Солнечного». Пришлось вести уроки, и всё холодное время года тридцать человек вчерашних школьников по очереди работали преподавателями и лекторами. И вспоминали своих учителей. Первую «университетскую» зиму они помучились, организовывая занятия и согласовывая учебные планы, зато на второй год всё пошло легче. Они обучали всему, что знали сами. В программе были два блока: естественные и точные науки, и второй блок – творчество. В первый вошли язык, литература и фольклор, экономическая история Земли-1, математика, физика, химия, ботаника, биология, анатомия, гигиена и санитария, а так же каллиграфия и черчение. Этот блок ещё называли «дневной» – уроки проходили только в светлое время суток, с перерывами, когда мужская часть колонистов отвлекалась на большую охоту или лов рыбы. А отвлекаться приходилось.

Второй, творческий блок, решили проводить в форме театральных представлений. Для выступлений на сцене обучали одновременно музыке, пению, искусству танца и шитью. Для этих занятий подходило вечернее время, поэтому между собой преподаватели этот блок называли «ночным».

Отдельно выделились рисование и живопись, на этот курс записалось очень много желающих. Никто из бывших школьников до сих пор не задумывался, что в мире без фотоаппаратов и видеокамер рисование не просто востребовано – без него невозможно было обойтись. Рисунки лучше слов описывали местность, постройки, животных и растения. Портреты, выполненные доморощенными рисовальщиками, везде ценились дорого. Все общины ждали обратно художников, которых обучат в университете «Солнечная стоянка». Алина снова работала на разрыв: кроме рисования и живописи, она преподавала ещё историю. К счастью, обнаружился талант художника у Влада Адамчика, и Алина немедленно привлекла его к преподаванию. Рома Меркулов отлично лепил из глины, Ева писала изысканные акварели. Они подменяли друг друга.

Ещё в университете вели спортивные занятия; площадки лагеря теперь видели и футболистов, и волейбольные команды, и многоборье – всё, что позволяла погода. Морозы вынуждали переключаться на шашки, шахматы, настольный теннис, гимнастику, фитнес, бокс и лыжи. Как оказалось, ребятам было чему учить своих студентов. Даже срок обучения, сначала задуманный как трёхлетний, удлинился до четырёхлетнего и уверенно двигался к пяти годам.

Взамен им помогли наладить производство продуктов.

В общине теперь были птичник и крольчатник, из продуктов мёд, мука из бийона, соль (её везли зимой по замёрзшим рекам издалека, но она была, и сделала возможной засолку мяса и рыбы). Выращивали овощи и немного зерновые (климат всё-таки был суровый) определились с местом в лесу, где разместят стадо молочных коров и овец – община австралийцев расплатилась за обучение своих студентов племенными животными. Жизнь кипела.

Теперь Владислав Карнадут мог выделить людей для разведывательной экспедиции к племени ваара, даже если она затянется на год. Племя необходимо было отыскать.

Вот она – новая перспектива.

Татьяна поспешно встала, метнулась за дверь и громко спросила в глубину коридора:

– Павел! Счастливый лист не потерялся?

В ответ послышался невозмутимый голос доктора Павла Стопноги, занятого с пациентами:

– Счастливый лист на месте. На стене у меня в комнате висит. Нужен? Иди и сними.

И Таня принесла в комнату, где проходил совет, лист бумаги. На листе художественным шрифтом кто-то красиво написал найденную цитату:

«Счастье – это когда вы просыпаетесь и вам хорошо. Просто так. Вы завтракаете, и вам вкусно. Вы идёте на работу, и вам нравится даже трамвай. Вы приходите домой и занимаетесь с ребёнком, потому что любите его, а не выполняете родительский долг. Это когда путь к вашим целям равноценен моменту их достижения. Понимаете? Счастье – это здесь и сейчас.

И подпись: Лабковский.

Никто не знал Лабковского, но когда-то, впервые услышав его версию счастья, все согласились: вот они, правильные слова.

Глава XXX

Столица

Спуск в метро – подземка, подъём на станции «Академия наук», – и у троих студентов оставался ещё без малого час свободного времени, но толпа, текущая по проспекту вдоль витрин, задавала темп, и они бодро шагали по цветным до блеска вычищенным плиткам тротуара, чувствуя, как огромный город с кровотоком людей и автомобилей синхронно и сильно вибрирует в их пульсе, заставляя жить быстрее.

Двое из компании, Влад и Жека, неожиданно толкнулись плечами, и поняли, что смотрят в одну сторону: на девушку, двигавшуюся навстречу. Она шла, чуть опустив длинные полукружия густых ресниц. Походка плавная и вместе с тем уверенная – её походка, Алины Анатольевны. Этакий маленький разборчивый ледокол (если, конечно, ледоколы могут быть разборчивыми и выбирать себе дорогу, как она выбрала).

Проходи мимо – или любуйся на торжественный твёрдый ход через торосы жизни. Её ни с кем не спутаешь.

Влад шагнул в сторону из потока пешеходов, остановился под унылым небом позднего октября, одновременно чувствуя, как без причины вдруг стало светло на душе.

«Нашлась!» – подумал он.

Друга Жеку толпа увлекла дальше.

Жека оглянулся на Влада и понял: ему, Жеке Бизоничу лучше идти, куда шел. Однокурсник Глеб что-то спрашивал, Бизонич рассеянно отвечал, а сам думал о том, что девушка – точно Алина Анатольевна Зборовская. Он видел её один или два раза, но не мог ошибиться. Как будто знал всю жизнь. Алина уехала, считай, исчезла, прошлой зимой, когда Жека и Влад заканчивали одиннадцатый класс. Влад Карнадут после этого ходил мрачный и во время спаррингов бил яростно, как никогда раньше себе не позволял.

Влад развернулся и пошёл в обратную сторону, не теряя девушку из виду.

На ней было модное кремовое пальто, светло-серая косынка в мелкую клетку углом вперёд повязана на шее. На ушах – светлые меховые беруши, смягчавшие выражение серьёзного не по годам лица. Влад подумал, что у неё ясные серые глаза, и косынка, и беруши, наверное, отлично подходят по цвету, а иначе и быть не может – ведь она художница. Он помнил её стройные ноги в малахитово-зелёных туфлях на шпильке, и воспоминание будоражило. Сейчас на ней были ботики – обувь большого города с его скоростями, расстояниями и суетой подземок, – шоколадно-коричневые ботики, но с серыми отворотами: в тон мелочам, дополнившим пальто. Девушка, выделяясь в толпе светлым силуэтом, зашла в один из магазинов на проспекте. Влад скользнул за ней. Вздохнул с облегчением, поняв, что она зашла не за покупками. Миновала торговый зал большого книжного магазина, поздоровалась с девушками-продавщицами, исчезла в дверях служебного входа и вскоре вышла оттуда в форменном платьице с галстуком. Из нагрудного кармана выглядывал уголок платка из галстучной ткани, на груди – бейдж. Влад, избегая попасться девушке на глаза, не мог видеть надпись на бейдже, но знал, что там должно быть написано «Алина». И мелким шрифтом что-то ещё, типа «продавец консультант», и даже «старший продавец-консультант», и даже «ведущий продавец-консультант-консультантов и прочих работников прилавка». Потому что у остальных девушек из магазина были пустые лица городских кукол, и только лицо Алины жило таинственной внутренней жизнью. Такие не подводят, должно быть понятно каждому. Владу всю жизнь это было ясно: с той поры, как он впервые увидел её у школьной доски, с длиннющей деревянной линейкой в руках и с маникюром, перепачканным мелом. И это было так серьёзно, так по-настоящему: мел на пальчиках строгой девушки с профессией.

Влад всё обдумал. Алина работает здесь, значит, останется на месте до конца рабочего дня. На дверях книжного магазина белым по тонированному стеклу прямо перед лицом Влада указано расписание работы: до девятнадцати ноль-ноль. Очень кстати: он успевает в универ на все пары.

Он вернулся к ней перед закрытием магазина.

С кремовой розой в прозрачном целлофановом цилиндре и с шоколадкой в кармане – вдруг она захочет перекусить. Он вошёл в магазин под перекрестными взглядами галстучных девушек в синих форменных платьицах, прицельно глядя только на Алину:

– Здравствуйте, Алина Анатольевна! Я Влад Карнадут, и я за вами. Раньше не мог – встретил тебя случайно, утром. На проспекте.

В сторонке хихикнули девушки. Алина смотрела на бывшего ученика. Лёгкая тень смущения и растерянности пронеслась в глазах.

– Здравствуйте.

– Это – тебе.

– Спасибо! – она спокойно приняла розу и ждала.

– Пойдём, Алина Анатольевна.

– Куда?

– Поужинать, – сказал он. – Пора чего-нибудь поесть. Тебе. И мне тоже.

Она заметила, что сотрудницы оставили торговый зал на неё; до закрытия оставались минуты, девушки побежали переодеваться перед уходом домой.

Почувствовала себя свободнее.

– Поесть это хорошо. Но у меня ещё встреча.

Не стала ждать, как он отреагирует, пояснила:

– Я участвовала в конкурсе рассказов, и сегодня условилась встретиться с человеком, который занял первое место на конкурсе. Мы случайно выяснили, что из одного города. Почему-то обрадовались, что земляки… – как будто удивляясь, добавила Алина и тряхнула плечами.

Влад поинтересовался:

– А у тебя какое место?

– Второе.

– Что за конкурс?

– По творчеству Александра Сергеевича Пушкина, называется «Кластер Пушкин». Играли тексты с сюжетом по Пушкину, но в современном стиле. Типа, фанфики.

Он кивнул.

– И куда теперь?

– Мы договорились посидеть в «Лондоне», это кафе между Ванеева и Партизанским проспектом. Победителя зовут Александр Реут, он принесёт мой экземпляр сборника, он по делам ездил в Москву и забрал из редакции. Александр будет со своей девушкой. А я … она чуть помолчала, – я вот с розой.

– И со мной.

Она благодарно глянула на него и улыбнулась.

Так улыбаются хорошей погоде.

Карнадут знал кафе «Лондон». Популярное у студентов и айтишников местечко с приличной кухней, хорошим обслуживанием, и недорогое. Найти место там – не проблема, кафе редко бывает переполнено. Он сделал короткий звонок. Предупредил кого-то, чтобы застолбил в «Лондоне» столик в тихом углу.

– Пойдём встречаться с победителем, – сказал Владислав.

Алина ответила:

– Я только надену пальто. Подержи розу, пожалуйста.

Когда она вернулась в пальто и пушистых берушах, девушки из магазина пытались обаять симпатичного Карнадута. Но он достал телефон, дождался, когда на другом конце ответят и сказал негромко, ровным голосом: «Мама, я женюсь». «Я её знаю?» – коротко подумав, спросил голос. «Да. Она на тебя похожа». «Ты всё обдумал, Ладусь?» «Я её наконец-то нашел и больше не потеряю». «А она согласна?» – спросила женщина, должно быть, хорошо знавшая своего сына. «Мы должны быть вместе. Пока, мам», – невозмутимо закончил Влад, потому что Алина уже стояла за его спиной, слышала разговор, молчала. Владислав взял Алину под локоть, уверенный, что хочет не поддерживать её вежливо, но держать: вести хоть на край света, чувствовать бедром её бедро под тонкой юбкой… Как будто они всю жизнь ходили вместе – где только ни ходили!.. Думать о том, что могут опять расстаться из-за досадных, и глупых, и нелепых случайностей – не хотелось об этом думать.

Промозглый вечер караулил за порогом. Город, праздничный от обилия огней, маравших асфальт вдоль бордюров цветными отражениями, гнал пульс; двигал пешеходов от светофора к светофору, нёс автомобили на широких, покрытых влажной испариной недавнего дождя, спинах улиц; ровно сиял квадратами окон в полном согласии с архитектурным замыслом; щетинился рядами фонарей вдоль тротуаров, подсвечивавших ветви деревьев.

Двое шли, потом ехали и снова шли сквозь город, как сквозь лес. Им надо было дойти до знакомых стен, где ждали отдых, тепло, еда. Где их ждали.

Александр Реут, победитель литературного конкурса, и его спутница вошли в дверь «Лондона» одновременно с парнем, пропустившим вперёд девушку в кремовом пальто и с кремовой розой. Разместились вокруг стола на уютных кожаных диванах с высокими спинками: впятером, потому что Жека Бизонич явился раньше и уже поджидал их. Жека устроил так, что Алина оказалась сидящей между ним и Владом. На диванах осталось одно пустующее место.

Ждали, когда принесут заказы, и общались, как будто знали друг друга сто лет.

Саша нисколько не смущался повязки через лицо, закрывшей левый глаз (операция, сказал он, прошла успешно). Он носил этот кожаный пятак на тонком шнурке, как актёр в образе носит свой костюм. Он оказался лёгким, юморным парнем: КВН-щик, музыкант, подрабатывавший с гитарой везде, куда приглашали. Ангелина, хрупкая блондинка, изменившая детской мечте стать балериной ради дирижерского отделения в университете, сидела рядом с ним. Она почти не принимала участия в общем разговоре, лишь заинтересованно переводила глаза на собеседников.

Все удивились, когда парень с крошечным ребёнком в ранце-кенгурешке протиснулся мимо столиков со стороны входа, и загудел над их головами:

– Алина Анатольевна! Вот так встреча! Ага! И ты здесь, Карнадут! – и дальше понеслось что-то банальное типа «какими судьбами», «земляки», но, тем не менее, компания открылась этому Вовану, высокому красивому отцу младенца, и потеснилась, чтобы хватило места и ему, и его жене Свете.

Светлана шестовала за Вованом походкой здоровой крутобокой самки, заставив мужчин в зале невольно покоситься в её сторону. Рождение дочки почти не сказалось на её фигуре, или сказалось в лучшую сторону; она была вызывающе привлекательной в модных брючках и обтягивающем красивую грудь пуловере. Она двигалась, слегка подняв подбородок и откинув голову назад, так, что свет отражался в больших влажных глазах. С выражением царственного удовлетворения на губах она опустилась за стол. Влад почему-то подумал, что эта пара скоро расстанется. Жаль малышку: отец в ней души не чает, а мать не отдаст… Зачем он думает об этом? Может быть, всё будет хорошо. Пусть у них всё будет хорошо.

Владислав не снимал свою ладонь с руки Алины; так и сидели, пока официанты сначала приставили дополнительный стул к столу большой компании и Вован занял его, а затем принесли подносы с горячим ужином для троих: Алины, Влада и Жеки. Ангелина взяла себе только минеральную воду. Саша дождался двойного кофе с куском пирога. Светлана заказала мясо с гарниром, как и Вован: тот вообще ни в чём себе не отказывал, и только прикинув стоимость ужина, озадаченно скривился и вытряс банковские карточки из портмоне. Покосился на жену, хмыкнул, запустил руку в задний карман джинсов, извлёк оттуда заначку. Светлана недобро сощурилась и попыталась вырвать туго сложенные купюры. Вован ощерился в ответ, но оба молчали. Света под столом зло шлёпнула супруга по могучему бедру. Но тому было не привыкать.

Выяснилось, что Вован Краснокутский сразу после школы устроился перевозчиком к частнику. Колесил исключительно по республике, "чтобы видеть ребёнка», важно пояснил он. В столицу Краснокутские закатили на несколько дней к родне и уже завтра собирались назад. Вован предлагал подвезти домой всех, кто пожелает, и вообще – «он всегда на связи, если что». Говорил большой Краснокутский жизнерадостно, громко, как положено провинциалу, привыкшему общаться в компании под шашлычок где-нибудь на заднем дворе дома. От Вована узнали новости о ребятах родной школы, откуда были и Влад, и Ангелина, и Светлана, и где начинала работать Алина. Саша и Жека закончили другие школы и в этом разговоре не участвовали.

Светлана забрала у Владимира дочку, окинула оценивающим взглядом девушек, выбрала Алину и позвала в дамскую комнату – помочь переменить малышке памперс.

Влад выждал, когда девушки ушли.

Глядя в глаза Вовану, спросил:

– После отъезда Алины были слухи… разные. Почему она уехала в середине учебного года, знаешь?

– А ты?

– Я – нет. Слишком много всего намутили. Типа, это каким-то боком связано с Тегленковым из вашего класса. С его смертью.

– Ну да, – отозвался серьёзный Краснокутский. – Телега был мне друг, но истина дороже. И Алина Анатольевна симпотная девчонка, я с самого начала не верил, что она Телегу пришибла. В общем, чтобы не затягивать, а то бабы сейчас вернутся, там было вот что. Зборовская продавала родительский гараж после смерти родаков. Явилась в гараж с покупателем, показать, значит. Но пришла чуть раньше, чем подошёл покупатель. И увидела: все замки открыты. Она потянула ворота на себя, а навстречу из её гаража выходят пацаны и пацанята во главе с Толяном Тегленковым. Целая шайка. А уже темновато было. Она испугалась. Это Макс говорил. Но виду не подала, вернее, постаралась виду не подавать. Стоит, выпрямилась, руки в бока: «Вы что творите?» А Толян ей отвечает, он же борзой: «И что ты нам сделаешь? В милицию заявишь?» И цап её за жопу. А она его по морде двинула со всей силы. Яростная такая, как тигрица. На пороге гаража намёрз лёд, Толян упал. И ударился головой о железный засов, прямо нижней частью черепа. Умер сразу. Покупатель как раз подходил к гаражу, когда Телега падал. Он попытался слинять с места происшествия, но Макс Грек, такой, помнишь, вечно скалился в улыбке, вдруг сообразил кое-что своё, и крикнул, чтобы покупатель не пытался уйти. Что будет свидетелем по-любому. Макс говорил, что в первую секунду подумал о себе, чтобы на него не повесили убийство, потому что Телега споткнулся о ногу Макса, поэтому упал. Но потом Грек подумал про Алину – она же не виновата, что Тегленков поскользнулся. Мужик, который покупатель, проникся ситуацией и свидетельствовал правильно.

Карнадут, у которого потемнел взгляд, переглянулся с Жекой.

Жека спросил:

– Что пацаны делали в чужом гараже?

– Так я вам и скажу, что делали в чистом сухом гараже без машины, но с обогревателем, – хмыкнул Краснокутский. И продолжал:

– Там самое интересное было вот что: открыл гараж совсем мелкий пацан из начальной школы. Зовут Матвей Мурашко – фамилия такая. Вы его не знаете, я тоже не знаю. Толян его где-то нашёл, я не при чём. Малой научился открывать замки и показывал своё искусство друзьям и заинтересованным лицам. И допоказывался, ёрш. Пересеклись с Алиной и её имуществом. Ну, дальше были разборки: школа, следствие. Алину попросили из школы, ясное дело, на всякий случай…

Вован осёкся, увидев возвращающуюся Свету и Алину.

– Вот, идут уже, – буркнул он. – Всё, я молчу. Не будем портить вечер.

Затем Вован засиял, как будто внутри него включили лампочку, потянулся к дочке и принял малышку на вытянутые руки.

Влад и Жека снова молча обменялись взглядами.

Ангелина и Саша гулили с младенцем, чтобы заполнить неловкую паузу в разговоре.

Алина, отпив через соломинку из стакана с соком, произнесла:

– Странное чувство. Как будто я много лет знакома со всеми вами. Не по школе. Нет. Перед глазами рисуется: словно у всех за спиной вместо этого стекла один и тот же пейзаж.

Она кивнула в сторону стеклянной витрины, за которой осенний вечер расцветал огнями автомобильных фар. Все машинально посмотрели в ту сторону.

– Если ничего не помешает, приду домой и нарисую дремучий лес. Странное дежавю. Только малышки нет в этом моём воспоминании… Я Свете уже призналась…

Света, не склонная к разговорам, вдруг охотно отозвалась:

– Ладно, тогда я расскажу, как мы третьего сентября год назад с тобой, Вованчик, видели один и тот же сон.

– О, да! Было такое. Я ей рассказал начало, а она мне конец. Вааще круть! Что-то с мозгами творится!.. Вот после этого я и решил заделать ей ребёнка, раз уж нам всё равно снится один и тот же видос.

Света кулаком толкнула супруга.

Алина заинтересованно подалась вперёд:

– И что это был за сон?

– Ну… – смущенно протянул Краснокутский, но Жека Бизонич, вычитывавший в сборнике рассказы Сашки и Алины (он умел читать быстро, при этом оставаясь в действительности), оторвал взгляд от книги и заметил:

– За нашим столом сидят два серьёзных писателя, у них профессиональный интерес к разным историям. Давай, колись насчёт синхронного сна, раз уж вы проговорились.

Все согласно закивали.

Вован рассказал:

– Я будто бы видел на четвёртом этаже возле вашего, Алина Анатольевна, кабинета толпу растерявшихся вконец старшаков. Наших пацанов было мало, больше незнакомых. Все, типа, футболисты, приехали на соревнования, но за каким-то интересом тусуются под вашим кабинетом. И я на эту толпу налетаю с железом в руке, а пацанов и след простыл. Вместо них стоите вы, Алина Анатольевна, а моя Светлана Владимировна маячит у вас за спиной и кто-то из вас говорит, да злобно так, яростно: «Не позволю!» А я заявляю, что все вёдра в школе мои.

Вован смущенно засмеялся и покрутил головой.

– Полный бред. Но самое интересное началось, когда Светлана сказала, что это не бред, она знает, что со мной было дальше.

– Его потащили по коридору, майка задралась, голым хребтом по полу трётся и мычит, потому что перепил. Потом его понесли по лестнице, потом по коридору третьего этажа, и уложили спать в ящик учительского стола в кабинете информатики. В моём сне он спокойно улёгся в ящик, даже место осталось. И закрыли решетку двери на замок, потому что Владимир Юрьевич был буйный. Когда я ему это сказала, он даже не рассердился. Ответил, типа, да, так и было. Он помнит, что спал на бумагах, что боку было холодно, но потом ему подарили щенка овчарки. Наверное, за хорошее поведение в тумбочке. Теперь наш папка мечтает завести кобелька. Уже кличку собаке придумал – Зуб.

Краснокутский шутливо пожаловался:

– После этого, чуть что не так, она вспоминает тумбочку. Говорит: «Иди в тумбочку!»

За столом засмеялись.

– Весело живёте! – заметил Саша Реут. И влился в тему о странностях сознания:

– Мне прошлой осенью пошли заказы песен. Ни в чём не ограничивали, поэтому я сочинял разную ерунду, зато с огоньком, с настроением. Почему-то из меня лился исключительно трэш: «Ни заправки, ни хот-дога, только мамонтов дорога, джинсы новые порвутся, не пора ль тебе вернуться? Совершенно дикие звёзды…» – пропел он.

– Или это: «Ты умрёшь не сегодня, не сегодня, пацан…»

Саша, подражая рэперам, проговорил песню, для спецэффектов встряхивая перечницей и солонкой и цокая языком.

– Человек-оркестр! – констатировал Жека.

– Мне отозвалось! – заметил Карнадут. – Наверное, у костра под гитару поётся отлично.

Когда допили кофе, поданный официантами для всей компании, Бизонич закончил читать рассказы Саши и Алины, шумно захлопнул сборник, поднял книгу напоказ и произнёс:

– Отличные истории! Мне понравились. Отзывы были перед тем, как вас напечатали?

– Были. Отметили редкое чувство исторической эпохи у Алины и моё чувство юмора, – признался Реут.

– Пишите ещё! – поощрил их Жека. – Это интересно. Вы реально видите мир под другим углом. На этом вечере баек добавлю и я своё первобытное. В прошлом сентябре я приехал в вашу школу. По делу. К Владику Карнадуту. А уходил вместе с другим Владом, Адамчиком. Я оглянулся – а школа тонет в тумане, которого не было и вокруг вашей школы с одной стороны лес, с другой – болото. Я толкнул Адамчика. Он тоже оглянулся, и на мгновение увидел то же, что и я. Но для меня мираж держался дольше, я раньше его заметил.

– Чего вкурили? – с ухмылкой спросил Краснокутский, рассчитываясь с официантом.

– Наверное, того, что и ты со Светланой, когда смотрели общий сон! – не растерялся Жека.

Вован улыбнулся:

– Ладно. Было весело. Но нам спатки пора, – кивнул Краснокутский на дочку в «кенгурёшке» у себя на груди.

Выходили из кафе все вместе. Чтобы ещё раз встретиться на других дорогах с Татьяной, Евой, Лилией, Иоанной. С Денисом, Пашей, Димой, Славой, Игорем, Лёхой… Со всеми людьми, которых знали не здесь и не в этом времени.

Из сборника «Кластер Пушкин» рассказ Алины Зборовской

«Царевна»

Отказ системы управления случился, когда Йона была в медицинском отсеке. Ей пришлось выбежать из хроноковчега, путаясь в длинном, до пят, чехле иммуноподдержки. Венец из датчиков сверкнул под лучами заходящего солнца кристаллами кибернита, рассыпав крохотные искры. Две увесистые височные клипсы спускались почти до плеч и мерцали глубоким багряным светом в овальных линзах, это продолжало работать диагностическое оборудование, и Йона не стала снимать венец.

Она выждала положенное по инструкции время и попыталась войти внутрь, но диафрагма входа не открылась. Йона пробовала сменить коды, и долго стояла у наружной панели, перебирая немногие доступные ей отсюда программы. Ни одна не отозвалась.

Тени от деревьев, окружавших поляну, потянулись к пятнадцатилетней девочке, отвергнутой и бесприютной.

Сбой системы управления в глубоком временном потоке случался и раньше, но Йоне никогда не приходилось принимать самостоятельное решение. В таком случае командовал эвакуацией папа, или кто-то из экипажа...

Хотелось в тепло.

Корпус станции оптимально использовал для своей маскировки солнечный свет, не возвращая ни одной калории, и невозможно было погреться возле него, стоящего на солнечном пятачке влажной луговой проплешины посреди зарослей.

Йона отошла на десяток шагов и перестала видеть ковчег.

Да, так и должно быть.

Значит, сбоит не всё оборудование, а только МА4Ха.

Йоне сделалось не по себе от предчувствия, что придётся дожидаться рассвета в медицинском балахоне. Ночи здесь туманные, зябкие, да и дни на этих широтах не жаркие даже летом, и через лёгкую свою обувь она уже сейчас чувствует стылость непрогретой земли. А папа и команда вернутся только через пять суток, потому что внедрение требует длительных приготовлений, и не имеет смысла устраивать сложный маскарад ради коротких вылазок к местным. Поэтому хронологи уходят на неделю, не меньше.

Йона оказалась в отчаянном положении. Может быть, программа МА4Ха смилостивится и откроет ковчег... Но воображение разыгралось, рисуя пасти ночных хищников, ведь Йона знала, кто живёт под пологом тысячелетней пущи. Она отдавала себе отчёт, что спонтанное бегство наружу может стоить ей жизни, и правильнее будет идти лесом к ближайшему человеческому жилью. Хозяева навещали свой дом всего один раз, и задержались в нём ненадолго. Может быть, ей повезёт, может быть, её никто не потревожит. Если понадобится, она готова днём возвращаться к ковчегу и проверять вход, но по ночам у неё должна быть крыша над головой.

Подумав так, Йона раздышалась, чтобы унять страх, бивший дрожью её тело и парализовавший волю.

Небо полыхает закатом, завтра будет ветрено.

Она сейчас пойдёт и отыщет терем, который обнаружили разведчики птицедроны. А днём вернётся и придумает знак, указатель – где её искать. Оставалось включить Чернилку и попросить держать направление на юг.

Чернилка, игрушка детства, выскочила с электронного наручня, уселась Йоне на ладонь и стала показывать дорогу, размахивая крохотными ручками, теряя антрацитово-чёрные пузырьки-пальцы, смеясь, болтая, и отращивая себе новые пальцы.

Через час напрасных блужданий в буреломах Йоне показалось, что Чернилка тоже сбоит. Йона попыталась выключить наручень, но он завис, что-то пошло не так. Чернилка не уходила, мялась и расшаркивалась на ладони, просила прощения за сбой, требовала времени "на подумать", и это тянулось, пока Йона не сняла наручень и окончательно осталась одна посреди непроглядно-тёмных зарослей, и теперь могла лить слёзы хоть до самого утра. Вокруг была только ночь, да в перерывах между уханьем филинов тревожная тишина, в которой треск хвороста под ногой слышится, кажется, до края земли.

Вдруг с этого самого края земли до Йоны донёсся далёкий, но отчётливый лай собаки. Йона насторожилась. Она замерла, обдумывая, что лучше: выйти навстречу хозяевам собаки, или затаиться? Она попробовала взобраться повыше по необъятному поваленному стволу и сидеть тихо-тихо, но соскользнула, наделав шума. Тут и нашёл её добродушный мохнатый пёс. Пёс взял в зубы подол балахона Йоны и потащил за собой. Пришлось идти, ухватившись за широкий собачий ошейник. Шли недолго: пёс привёл Йону на подворье, и она с опаской разглядывала рубленый из огромных лесин терем, высокий и просторный, – не то, что тесные, низкие жилища в городах и селищах.

Пёс обежал двор и улёгся под крыльцом. Это успокоило Йону. Значит, собака никого не ждёт, и можно подумать о ночлеге.

Йона взошла по ступеням, а внутри терема снова выпустила Чернилку, попросив сгенерировать искру и поджечь щепку в подставке местной светильни. От берёзовой щепы Йона разожгла пламя под дровами, сложенными в печи, и протянула к огню руки. Вскоре приятным сухим теплом отозвались бока печи. Йона похвалила себя; подняла и подержала в руках крыло тетерева, лежавшее под печью, попробовала его в деле. Птичьим крылом хозяйки сметали мелкий сор и пепел, – девушка из будущего это знала. Следуя привычке хронологов к строгому порядку внутри ковчега, сложила отрезы рыхлого полотна рядна, валявшиеся на широкой скамье.

Глубокой ночью притёк издалека и собрался во дворе шум: гулкий перебор множества копыт, конские ржание и храп, бренчание и лязганье железа, сочные мужские голоса, и поверх всего – радостный, суетливый собачий брех. Йона, сидевшая на большом резном табурете перед печью, спохватилась, запоздало поняв, что задремала, и испуганно метнулась по лестнице под крышу, жалея, что не отыскала укромный угол раньше.

Она затаилась и смотрела сквозь щели в настиле, как в горницу один за другим вошли мужчины. Каждый на пороге перекрестился в сторону тёмного лика, писаного на старой доске. Как раз там, на узкой полке, Йона забыла наручень, и наручень, ещё не потерявший заряд, теплил перед иконой точку бледного света.

Вошедших было семеро. Семеро воинов, похожих друг на друга.

Все чего-то ждали.

Оказалось, они ждали, когда заговорит старший. Этот крепкий усач, внимательно оглядев жилище, негромко произнёс:

– Хозяйничали без нас. Кто?

От взгляда Йоны не ускользнуло, что все семеро привычно насторожились. Один передумал снимать ножны. Другой чуть повернулся, заложил большой палец за пояс рядом с кинжалом. Третий незаметным жестом пропустил ладонь в ременную петлю на конце длинной рукоятки клювастого топорика.

Молодой воин с густой гривой волос ответил старшему, слегка шепелявя:

– Собака не снуёт, спит под крыльцом. Кто приблудил из лесу – отышшем.

– Погодь! – бросил ему старший и принялся произносить слова, которые Йона знала. У хронологов они проходили по разделу "Привечальные речи". Это было последовательное перечисление всех возрастов и родственных статусов в порядке убывания значимости: от патриарха семьи к младшему брату, от матери к незамужней младшей сестре. Йона усвоила, что человек, начинающий с традиционных форм вежливого приветствия, самый перспективный объект для палеоконтакта. Инструкция хронологов объясняла, почему. Потому что воспитывался в полной семье, потому что вменяемый, не склонен решать проблемы силой, и открыт для переговоров. Отец подчёркивал, что лучше отозваться на этот ритуальный бубнёж – не то обида и недоверие вам обеспечены.

Йона справилась с робостью и пошла по лестнице вниз.

Увидев её, воины остолбенели.

Эти люди были просты, их лицо и тело легко выдавало эмоции, и это очень усложняло контакт с аборигенами: приходилось рефлексировать и "физиологически отвечать моменту" – по выражению хронологов, очень не любивших эту часть своих обязанностей. Йона, не практиковавшая язык тела, все эти движения плеч и головы, складывание рук, повороты, мучительно соображала: что должна сделать? Она низко поклонилась, положа ладонь на сердце. Это оказалось правильным. Воины поклонились в ответ. Она поклонилась снова – ноги отказывались ей служить, а ум лихорадочно искал способ не насторожить этих людей. Воины снова ответили поклоном, а сами внимательно оценивали гостью. То, что они видели, им нравилось. Сказать больше – они глазели на гостью, как на диковинную птицу, случайно влетевшую в окно. Они были смущены. Йона поклонилась в третий раз, решив утомить хозяев терема, но дождаться подсказки, что делать дальше. Тогда старший из воинов, кашлянув, приблизился к ней, положил на свою ладонь кончики её пальцев, и торжественно, не спеша повёл вокруг огромного стола. Так начался ритуал встречи гостьи. Богатыри приободрились. То, что братья по здешним меркам – богатыри, Йона убедилась, спустившись с последней ступеньки лестницы. Люди из далёкого прошлого невысокие, но этим воинам Йона достала бы разве что до уха, а Йона девушка не мелкая, и рост у неё выше среднего.

Её усадили в самый дальний от входа угол, – в почёте.

Налили вина или пива; она не могла знать, что весёлой струёй плеснуло в одинокий кубок, появившийся из крепкого сундука. Переломили свежую лепешку и почтительно положили перед ней немалый кусок. Стол перед мужчинами оставался пустым, они не решались есть в присутствии гостьи и во все глаза рассматривали Йону. У самого младшего парнишки, её ровесника, даже рот приоткрылся.

Йона сосредоточилась на своей осанке – это было важно. Позвоночник, как хребет и хвост у животных, говорил этим людям о здоровье, уравновешенности, и даже о её социальном статусе. Она отказалась от напитка, не дотронувшись до кубка. Но не посмела отказаться от хлеба, хоть чувствовала, что еда ей в рот не полезет – так опасалась совершить вторую за этот вечер фатальную ошибку. Когда её спросили, не устала ли девица с дороги, она медленно склонила голову, контролируя своё движение по тому, как плавно опускаются височные клипсы. Ничего не должно мотаться и трястись на девушке: ни косы, ни украшения, если она не из числа особенных, доступных девок с Подола, бедняцкой слободки. Это тоже общеизвестная часть инструкции.

Когда-то Йона спросила Клементину, внедрявшуюся к местным много раз:

– Как они вообще живут, если и пошевелиться без опаски нельзя?

– Ну, эти строгости касаются девушки-невесты, в её же интересах, между прочим. И потом, есть игры, и особые дни, когда можно порезвиться. Троицкая неделя, например, или Масленая. Эти дни у нас всегда в графике контактов. Если накосячим, не страшно, они в разную нечисть верят, чудес ищут сами. В эти дни местной женщине даже можно убежать от постылого мужа к любимому – простят и блудом не назовут, такой священный обычай. Они понимают, что должны быть отдушины, иначе люди задохнутся от строгих запретов. А ты учись двигать ресницами. Пока научишься, скучать не придётся. Здешние внимательны к мелочам, ты всё им можешь говорить на языке ресниц, а ещё пальцами – вот так. И вот так. Но со взглядами будь осторожна. Могут обвинить в колдовстве. Прямой взгляд это всегда вызов. У воинов принято смотреть в глаза равному себе, а женщина, по их понятиям, не воин, и бросать вызов не должна. Мужчина может даже жениться на девушке, если она улучила момент и пристально посмотрела ему в глаза. Он чувствует себя так, как будто она предназначила его в отцы своим будущим детям – отголоски матриархата. Поэтому смотри мягко, не включай буравчики в глазах, как с отцом, когда ты просишься в рейд, а он тебя не пускает.

– Папа неправ! – возразила беспечная девчонка, которой Йона была до сегодняшнего вечера. И вспомнила, что Клементина горестно покачала головой, закрепляя сигнал тела, необходимый ей в рейдах. Клементина повела себя твёрдо:

– Он твою маму потерял, оставив её рожать, и не где-то – а в великокняжеских палатах! Хорошо, что тебя, царское дитятко, умудрились выкрасть у нянек, а то бы твой первый рейд не кончился до сих пор. А теперь ты вымахала, как колокольня – куда тебя отпускать такую?

Йона некстати вспомнила этот разговор и ресницы стали влажными.

Братьев как ветром сдуло из горницы, причём, выходили они все спиной к выходу, лицом к гостье, кланяясь и испытывая явное облегчение оттого, что наконец-то знают, что делать.

Йона в изнеможении рухнула на лаву и проспала крепким сном до рассвета. Ей было тепло. Кто-то возвращался и накрыл её овечьим тулупом, а на столе оставил зеркальце. О, эти мужчины не дикари, и они хотели угодить своей гостье. У Клементины всегда было с собой такое зеркальце – для связи. Жаль, что это – простое стекло.

...Они устроили для неё целое представление с вёдрами: обнажали торсы до пояса, плескали друг другу на спину холодную воду из колодца, напоказ играя неподъёмными вёдрами, смеялись, показывая полные подковы крепких зубов и фыркая под струями воды. Йона стралась не засматривать в их сторону так уж откровенно. Она испытала несколько неприятных минут, когда стали "пытать царевну" (а хозяева рубленого терема приняли её за девушку из очень, очень знатного рода) – выспрашивать её историю. Йона боялась, что её выдаст произношение слов родного языка, отзвучавшее пару тысяч лет назад, если считать из её времени. Поэтому на вопрос, как девица оказалась в лесу, она отвечала коротко, что не может вернуться. Кто повинен в том? "Ма-чет-ха" – честно призналась она, с ужасом думая, как станет объяснять бессмысленное для этих людей название математического анализатора хронопотока, но мужчины закивали головой: "Мачеха! Ведомо ж, змея подколодная!" – и непритворно негодовали.

Они поладили.

Но Йона обнаружила, что братья стали накрепко закрывать все выходы со двора, когда уезжали – берегли высокую гостью. Йона подумала, что пока это не имеет значения, папа и команда вернутся и найдут её с помощью птицедронов, нужно только подождать.

Через пять суток, в воскресенье, братья не уехали на рассвете. Явились к ней: торжественные, тщательно причёсанные, перепоясанные дорогими поясами, а брат Микула, красивый парень с только пробившимися усиками, даже заплёл косички на висках – ему, молодому, позволительно прихорашиваться. Самый младший братец Любим волновался и страдал. Он был уверен, что сейчас кто-то из старших братьев сговорит за себя его подружку. Губы у него кривились и дрожали, но парень держал лицо и выпячивал грудь колесом, стараясь не отставать от взрослых женихов.

Йона подумала, что всё это невозможный, странный и вязкий сон. Она ответила на их приветствие и, едва дослушав речь старшего, Ильи Ондреевича, сказала, что не свободна. Папа учил её не врать местным, они чувствуют фальшь просто трансцедентально. Нужно говорить правду. Думать о том, что является правдой для тебя, об этом и говорить. Тогда местные люди соглашаются и отступают, даже если не поняли, о чём им толковали. Всё просто. На самом деле, не так-то это просто. Но она представляла, что цивилизованная девушка не выходит замуж в пятнадцать лет, что у неё впереди Академия, годы учёбы, важная работа, и всё будет не так, не здесь, и не с этими парнями, не говоря уже о бородатых старших братьях, годившихся ей в отцы...

А вечером она умерла.

Это случилось неожиданно, она не знала, что именно произошло с хроноковчегом, но, когда случается непредвиденная ситуация и ковчег досрочно выводят из радиуса, побочные эффекты неизбежны. Без ЦАРа – Центрального Аппарата Ретрансляции – хронолог впадает в коматозное состояние. Все они здесь внедренцы, поддерживаемые ЦАРом. Они не принадлежат этому времени, поэтому без ковчега и его ретранслятора происходит рассогласование хроночастот организма и среды.

...Йона ела яблоко, местное наливное кисловатое яблоко, брызнувшее на неё соком. Рядом сидел Любим, улыбался и был счастлив, что угодил царевне. У Йоны сбилось дыхание, слабость разлилась по телу, она испугалась, но как-то вяло, как будто всё происходит не с ней, прошептала гаснущим голосом: "ЦАР", – и обмякла. А под крыльцом выл старый Соколко и умер этой же ночью. Старший брат Илья унёс собаку за конюшню, вспорол брюхо псу – причина смерти не была диковинной. Илья похоронил верного пса.

Царевна лежала, не тронутая тленом.

– Что делать будем? – совещались братья.

Илья, в задумчивости дёргая себя за бороду, сказал Микуле:

– Помнишь поляну, где твоя стрела, пущенная в утицу, пробила птицу и на всём лету ударилась словно бы в стену невидимую? А из утицы достали странное яйцо, вроде как с иголками внутри?

– Помню, – кивнул Микула.

– Я сходил туда на заре. Стены нет. Девице приготовлен гроб; сверху не крышка, заслонка хрустальная. Положить её надобно во гроб. Царевна непростая.

Прошла неделя. На просторный двор заявился нежданный гость. Чужак. Нарядом был похож на литвина: броня вроде как лёгкая, однако дорогой доспех, нездешний. Из оружия только корд на поясе в ножнах не местной работы, из-за голенища чуть кажет себя рукоятка второго ножа, в руке небольшая булава, которой парень время от времени тыкал перед собой.

Ему не мешали.

Илья прогудел тихо, но так, чтобы услышал тяжёлый на руку средний брат:

– Сколько народу с гостем залётным, знаем? Нет. А раз не знаем, подождём, поглядим. На собственном дворе лихое дело затевать не станем, да ещё в святой день. Бери троих, рыскните в лес, проследите, откуда человек.

Парень поднял лицо вверх и, не обращая на братьев внимания, спросил у неба: "Где Йона?" Ответа братья не слышали, но незнакомец хмуро кивнул: "Так", – и развернулся уходить прочь.

– Эй! – не выдержал, окликнул его самый младший, Любим. – Ты пытаешь, где она? У кого пытаешь?

Парень устало и равнодушно глянул на Любима. Подумал: «Что ж вы опять здесь околачиваетесь, братцы-дозорные? Раньше же в доме не задерживались. Кто границу охраняет, а?.. А у нас как назло рассогласование временных координат, я двое суток без сна мотаюсь в радиусе. Не я, моя голограмма наблюдает, но всё равно, устал смертельно, – попадаю или после точки события, или опережаю. А впереди ещё самое главное – физическое внедрение».

Вслух гость сказал:

– Я у Ветра пытаю дороги. У Месяца ясного спрашивал, у Солнца спрашивал – они везде ходят, всё видят.

– Ты колдун?

– Я ищу свою невесту.

– Кто тебя учил у солнца и ветра пытать дороги?

– У нас все так делают в сильной печали, когда больше спросить не у кого.

– У меня спроси! У братьев моих спроси! Мы её берегли! Царевну! А ты... ты!

Незнакомец опустил голову и вздохнул.

Просто так голову не опускают. Винится.

Не горд, не спесив.

Что ж.

Ему указали, куда скакать – он говорил, что не пешком пришёл, ведомо ж, царевич. Но верховому подъехать к их засеке можно только с полдня, а гроб в полночной стороне, и дороги туда нет.

"Доберусь!" – бросил им царевич.

И они поняли, что доберётся, что непрост, как и его царевна. Отложили хозяйские заботы и пошли пешком, как на охоту, а на самом деле, навестить поляну, где оставили красавицу. И крались звериными тропами.

Парень, наконец, совместился с событием: медкапсула цела, девочка внутри, но не сама активировала оставленный для неё тубус (да, по форме как гроб – у аборигенов вид гроба не вызывает удивления), её просто туда положили, а этого недостаточно. Нужно ещё повозиться, чтобы перезапустить программу ЦАР-а. Без этого рискованно доставать Йону из медкапсулы. Но время, время дорого!

Не хрустнула ветка, не вздрогнул листок, но гость спиной почувствовал, что братья на поляне, и напрягся: "Быстро же ходите, защитнички! Что же так фатально не везёт нам, Йона?! Это уже не прокол, это полный провал!"

Чужак действительно оказался на поляне раньше их, семерых братьев, и на коне. Только конь подрагивал как мара – видение такое. Гроб перед чужаком открылся, царевич собирался достать их красавицу, но Микула встал с луком наизготовку: стрелкой в голову царевичу. Тот испугался. Даже побледнел, не успев разогнуться. Поднял обе руки, словно кающийся грешник. Замер.

– Жених, стало быть? – спросил Микула, прицельно щуря глаз.

Незнакомец медленно распрямлял спину, уставившись на стрелу, повернув к Микуле ладони. Отвечать не спешил. Остальные братья в грозном молчании окружили его и открытый тубус, в котором покоилась Йона с нежным лицом юной девушки, только-только вышедшей из возраста подростка. Руки сложены на груди, поверх наручня свежий соломенный браслет с единственной бирюзовой бусиной – подарок Любима. Любим упал перед капсулой на колени и плакал навзрыд.

– Ну, ш-шо? – грозно произнёс Микула.

– Жених.

– Целуй в уста! – приказали братья, и хронолог понял, что они издеваются. И смерть его внедрённого физического тела будет мучительной. Здесь не дом и не двор, где проливать кровь запрещает обычай; вокруг лес, глухая чащоба. Враждебная ярость вскипала внутри этих аборигенов, ревность таилась в межбровных морщинах, в суровых складках твёрдых губ, искала повод вылиться наружу.

Он, ожидая удара сзади – в спину, по шее, по голове, – всё же послушно склонился над Йоной. Девочку надо вернуть во что бы то ни стало. Если даже он погибнет здесь, есть шанс, что братья не тронут царевну. Дорога она им. Дорога как роскошная несбыточная мечта, как недосказанная сказка, ворвавшаяся в суровую, грубую их жизнь. Из ковчега организуют ещё одну попытку внедрения – отец Йоны с ума по дочке сходит, он уже жену здесь потерял...

"Царевич" честно целовал девчонку – зрители у него были привиредливые.

Думал о том, что МА4Ха, выбирая кандидата на эту экспедицию, сравнила степень риска и отобрала среди пятерых хронологов именно его. Значит, спасение для них с Йоной возможно. Но как? Математические модели не всегда оправдывали себя в полевых условиях, опыт ещё только нарабатывался...

Сначала к Йоне вернулись сновидения, а потом и способность думать. В медкапсуле всегда так.

Оставалось вспомнить, с чего всё началось?..

Но собирать мысли не хотелось. Сон был слишком реальный, слишком осязаемый. Йону впервые в жизни целовали в губы, долго и нежно, по-настоящему, как должны целовать, когда любят. Кровь прилила к её щекам, по телу задвигались токи, затрепетали ресницы, она почувствовала себя живой, а мужской голос выдыхал над щеками слова: "...вернулся за тобой... молчи... я тебя увезу..." Она украдкой взглянула из-под ресниц и с трудом узнала младшего хронолога из папиной команды: заносчивого любителя спортивных тренажеров и молчуна. И у него, оказывается, горячие сладкие губы...

Младший брат Любим вскочил с коленей и прыгнул на "коня". Хронолог не уследил, не поддержал миракль, скрывавший его кроссовер, и парнишка, увидев не животное, а воронёную скамейку на высоких ободах, с рогатым гребнем спереди, решил оседлать 'штуковину'. Толкнулся ногами от подножных выступов, схватил, как берут бычка за рога, руль. Кроссовер под ним бесшумно сорвался с места и взвился по спирали высоко вверх. Любим не удержался. Падал на жесткий корень, ребром выставившийся в дубовом выворотне.

Любим был ещё жив, но нижняя половина тела не повиновалась ему. Шестеро братьев склонились над несчастным. Видеть смерть и увечья им приходилось не в первый раз, быстро определили, что стряслось. По меркам их времени младший был не жилец.

Хронолог следил, как задумчиво каждый из братьев прикладывает, округло сложив, два пальца ко лбу: так начинают креститься, но братья не завершали крест. Он понял, что родичи молча совещаются, и каждый даёт знак другим: Любиму надо помочь уйти. Сейчас примет решение последний из шестерых, и кто-то из братьев, наверняка старший, неуловимым движением вгонит острый клинок под ребро несчастного мальчишки...

Парень в доспехах решительно обратился к этим людям:

– Не замайте, отпустите царевну! Она жива, только спит крепко. Я её увезу к батюшке родному. Коли поладим с вами, братца вашего положу на её место, правильно положу, как надо. Он ещё на ноги встанет. Всё-то лучше, чем с пёрышком железным под ребром. Вернусь скоро, поджидайте меня через три дня на четвёртый, на этом месте. Встанет ваш младший!

Братья опять молча, косясь друг на друга, приложили ко лбу пальцы. Наблюдали, как парень перенёс царевну на железного коня, выдвинул высокие столбы-не столбы: вроде как люлька для девицы получилась впереди седока, не упадёт. Чужак поднимал их младшего брата, положил его, беспомощного, в диковинный гроб, натянул тонкую, как стрекозьи крылышки, пеленею на тело парня. Не опустил, а откатил и потом надвинул хрустальную заслонку, провернул до сухого щелчка. Дым повалил и заполнил скрыню – богатыри видели. Напоследок царевич провёл по ободу скрыни ладонью, что-то проверяя, и дым рассеялся. Внутри лежал спокойный Любим с розовыми щеками. Спал.

Царевич сел на железного коня, тесно прижал к себе красавицу, тронулся с места, и конь его взвился вверх, только заволновались растревоженные верхушки деревьев.

...Седой воевода, ещё в юности прозванный за малый рост и острый нос Ястребком, призвал Илью Большого, старшего из братьев-дозорных. То, что хотел сказать, – не для чужих ушей, и потому воевода Ястребок изменил своей повадке кричать высоким пронзительным голосом, зашептал, как получилось:

– Что люди толкуют о вас, да о мёртвой девке в хрустальном гробу? Забаловали?

Бородач Илья даже отшатнулся. Развёл и опустил руки, прежде чем дар речи вернулся к нему. Отвечал скорбно:

– Младший наш, Любим, чудит. Сказки бает, да так складно!

Ястребок засверлил голосом:

– Почто позволил ему языком чесать? Нехорошо! Я вашего батюшку знал. Негоже это, слухи ходят!

– Выдумки всё, – нахмурился Илья Ондреевич. – Брательник ударился крепко, после этого глаза портиться стали. Он один из нас, семерых, в мать пошёл. Хороший парнишка, а материнские глаза подводят: среди звёзд ни Возок, ни Волосыни при ясной погоде не видит, белку уже не уследит. Матушка та вообще перед смертью руками стены трогала. Чем парню кус хлеба себе добыть, если ослепнет? Пускай хоть сказки людям сказывает, люди прокормят убогого. Нас, старших, мобыть, уже и на свете тогда не будет – он же в сыновья мне годится.

Илья закрыл лицо могучей, широкой, как лопата, ладонью. Проговорил:

– Эх, Любим-братец! Поскрёбыш родительский...

Из сборника «Кластер Пушкин» рассказ Александра Реута

«Немного о Поппе»

У Поппа круглая жирная ряха. Парень забросил себя и давно забыл дорогу в спортзал, поэтому и пузо у него круглое, и сам он как тот метеорологический зонд – весь надутый, и ходит, словно катится, в своём длинном, до пят, риззе – одеянии Молящегося-за-Всех, но это если ходит по прямой. Когда приходится подниматься по ступенькам, Попп пыхтит, отдувается на каждой площадке и, крепко ухватившись за перила, помогает себе правой рукой, а левая высоко поднимает подол риззе. Я не раз видел его сандалии на одутловатых безволосых ногах и думал, что его прозвали "стелькой", потому что у него стельки в сандалиях какие-то особенные. А потом узнал, что всё не так. Оказывается, "стелька" – местное название для мужика, которого на любом другом корабле Звёздной флотилии, где я успел послужить, назвали бы "подкаблучник".

И вот угораздило меня проиграться в карты ребятам своей смены.

Играли на желание, и не по-детски, всерьёз. И мне пришлось идти к Поппу, и проситься в услужение – Попп как раз вывесил на стене объявление, что ему нужен разнорабочий. Наш звездолёт вот-вот выйдет на орбиту Хороса, и дел будет много даже у Поппа.

Ну, нанялся я, куда деваться – карточный долг обязывает. Пошёл в услужение к Поппу на 365 стандартных часов – у картёжников свой год, условный. Обидно, что не за деньги, а за харч и три щелчка в лобешник. Так придумал лейтенант, прибившийся к нашей компании работяг, а ребята его поддержали. Поппу, конечно, я всё как есть выложил: мол, буду служить ему, потому что продулся, но задерживаться у него не собираюсь, потому что летел-то я на Хорос. Попп брезгливо молчал. Потом пощупал мои бицепсы, зачем-то в зубы заглянул, мягкой рукой по щеке хлопнул легонько, и согласился. Но предупредил, что безделья не потерпит, и три щелчка ему по лбу отменяются, если я не буду работать "исправно". Я озадачился. Как это – "исправно"? Я что, на презренного киборга похож? Это я-то, "гора мышц и немного мозга", по выражению тётки разносчицы пирогов с соседней палубы, заставшей меня однажды со своей толстомясой дочкой?

Вот и начался мой условный год в семье у Поппа. Чем меня кормить, я обозначил ещё при найме. Раз Молящийся-за-Всех подозревает, что я киборг, не имающий души, я настаивал на варёной полбе: это кушанье с Земли, где я работал, и калорийное – страсть. Важным было то, что после полбы человека нет-нет, да и вспучит в самый неожиданный момент. А вот киборги никогда воздух не портят, им для маскировки надо специально это организовывать, не так-то просто вспучиться, когда нечем. Попп посмеялся только, и согласился на моё условие.

Работал я за семерых, а пришлось бы – за десятерых бы пахал, но Попп не успевал придумывать занятия на десятерых.

Вставал я рано; ещё бы – дочка Поппа, поппишна по-нашенски, утром с улыбочкой заглядывала в мой угол с предложением чашки коффея, а у меня коффей в договоре не обозначен, значит, пить его не имею права, хоть и люблю. Приходилось сбегать от поппишны раньше, чем освещение в переходах включится на полную мощность, и вместо утренней разминки я возил тележкой стариков в молельню. Я уговорил их садиться по четверо, им понравилось, потому что по дороге успевали ещё и поскрипеть друг с другом, и со мной поболтать. А когда я бодро тянул тележку по пандусам лестниц, мои пассажиры охали от восторга и давали советы, что делать, чтобы спина не болела – это старушки. А дедушки рассказывали, что в молодости у них спина была даже шире, чем у меня. И такому детине, как Балд, то есть, мне, ничего не стоит даже молельню перевезти поближе к их кварталу, не то, что наоборот.

Остальные работы были не такими интересными, хоть силы требовали немалой. К завтраку я был голодный, как недозаправленный конвертер, и, пока парилась-тушилась полба, я варил яйцо младшенькому поппичу, очень он был рад этому, почему же не сварить. Тем более, у меня всегда получается яйцо всмятку, не каждый так может, – мы однажды в карты на это играли, знаю...

Супруга Поппа меня хвалила, а это много значит, когда ты служишь у мужика-стельки. Но хозяин Попп становился день ото дня мрачнее, и позже, когда уже суд был, я узнал подробности. Оказывается, он предчувствовал, что его лбу несдобровать, и супружница стала за него придумывать мне работы. Я кое о чём догадался, потому что задания стал получать, эге, странные. Нет, выбить долг из тартарцев – это я понимаю, но зачем спешить? Тартарцы ребята с хитрецой, но, в конце концов, долги Молящемуся-за-Всех отдают. Просто любят понтоваться, им на это надо время. И с чего бы Поппу на нижних наезжать? Уж кто-кто, а Молящийся с тартарцами в одной связке: не было бы тартарцев, и стали бы не нужны Звёздному флоту Молящиеся-за-Всех.

В общем, помозговал я, как за работу взяться, поговорил с знакомыми ребятами, и они между сменами «случайно» закрыли меня в радиорубке. Но перед этим показали, что надо потрогать на всех пультах. Тартарцы сидят узко на средних частотах, им ограниченный диапазон выделили давным-давно, и расширяться запрещают. И вот стал я им воду мутить: сбоил частоты так, что на мониторах частотометров сначала медленно волновались зелёные верёвки, потом побежали, наслаиваясь волнами так, что у меня в глазах рябило. Тартар не выдержал. Представляю, что у них на палубах творилось: всю аппаратуру, небось, я им поставил на паузу, и связи – ноль. Они меня даже обозвать запретным словом не могли – радио не работало. И они послали гонца, огрызка малолетнего; это значит, у них край – случай непонятный и небывалый, и чтобы мы, кто есть в радиорубке, не обидели их посланника.

Нарисовался, значит, в окошке двери в радиорубку тартарец: понятно, пришлось ему на дверную ручку ногами стать, чтобы дотянуться до армированного стекла. Я ему говорю и показываю, как уличный мим: мол, я не служу здесь, меня закрыли в рубке, жертва я, жертва разгильдяйства дежурных. И что я нажал не так, и что повернул не туда на аппаратуре – не помню. Но знаю, что Молящемуся-за-Всех они три года на молельню не давали, а отцеживали. Да. И это сильно мешает мне думать о делах насущных.

Тартарчик хрюкал что-то, расплющив нос о стекло, потом мяучил, как мяо с прижатым хвостом, потом свалился вниз. Напоследок показал в окне, как одна грязная костлявая рука пожимает другую, и... в общем, притащили тартарцы мешки с кредитками для Поппа. А ребята вернулись в радиорубку, для вида повозмущались, что только такой придурок, как Балд, способен вызывать диспетчера на частоте нижних палуб и тем самым перебаламутить весь Тартар. Ну, бывает.

Вот и кончился мой срок службы у Поппа.

Как ни мяла себе пальцы его супружница, пришлось Поппу расплачиваться со мной на палубе-агоре, у стенки, возле которой он меня при свидетелях нанимал в работники.

Я с чистой совестью щёлкнул Поппа первый раз в лоб чуть повыше бровей. Смотрю – поплохело парню, вид жалкий, ага.

Я второй раз щёлкнул – похоже, у Поппа ум вышибло, стал заговариваться, по лицу судороги пошли, борода набок съехала. Зрители ревут, подзадоривают, ну, мол, давай уж по третьей вдарь ему как следует, и вы в расчёте. И пиво пить пойдём, в картишки перекинемся, ага.

Надо было мне остановиться, но щёлкнул в третий раз.

И умер Попп.

Вскрытие показало, что был наш Молящийся киборгом. Я ему аккуратно в прана-узел нащёлкал. Для полной маскировки притворщики киборги прана-узел немного сдвигают в разные места головы. У кого он на темени, у кого – ближе к виску, а у Поппа был аккуратно по центру лба.

Из-за поддельного молящегося позор всему звездолёту, наши моления нам не зачтутся, надо по-новой начинать. А детей его супружница родила через фирму "Семя будущего"; киборг, известное дело, многое может делать как человек и даже лучше, но не всё.

Решили замять дело о Молящемся-за-Всех киборге, сделавшем нас грешниками (на то они и поганые киборги, чтобы демонстрировать своё превосходство, а всё людское принижать). Договорились сделать вид, что умерший Попп был человеком, а меня, Балда, назвали убийцей. Хотя кто ж из мужиков от трёх щелчков по лбу умирает? Слыхали вы о таком, нет? Но меня на суде даже слушать не стали.

Попповна, Соня её зовут, прибежала на свидание заплаканная. Шепнула, что лейтенант использовал меня в своих интересах. Он из внешних, это значит, ищейка. И всё мне стало понятно: ищейкам за каждого выслеженного киборга платят. Лейтенант после суда улетит на другой звездолёт, ему светиться на одном месте нельзя. "А ты, – говорила мне Соня, – настоящий герой! Ты киборга переиграл!" – она это громко сказала, чтобы стражники слышали. Но я-то вижу: Соне жалко Поппа, он же её растил, и она его любила, как отца родного. И младший поппович плачет, скучает. Овдовевшая супруга Поппа бодрится, но, думается мне, прячет своё горе; женщина она продуманная, это даже Соня понимает. Они вдвоём переведутся на каторжный корабль, потому что Соня решила отправиться за мной. А матушка её ни за что туда не отпустит одну. А младшенького оставят тётке. Ох, нехорошо! Мне младшенького попповича жалко, он мне улыбался, ручонки тянул. Скоро заговорит, потому что уже бодро лопочет: "Тя-тя-тя-тя!" Вот только не знаю, смогу ли на свою каторжную зарплату прокормить двух женщин, да ещё и ребёнка?

Я поразмыслил и так, и этак, почесал в затылке, взглянул на зарёванную Соню. Вспомнил, как она мне по утрам коффей в постель несла, пока я не придумал сбегать от её коффею...

Эх, Балд, больше не придётся тебе перекинуться в картишки – это уж точно!

А, может, оно и к лучшему?

***

…Выдался вечер, когда стеклопакеты в окнах приглушают завывания ветра, разгулявшегося над городом, но мороз, выдавливающий влагу из сырого воздуха, выдаёт себя инеем в уголках обдуваемых окон, и хозяева открывают форточки только для того, чтобы вздрогнуть и сразу закрыть, поёживаясь от холода.

Владислав Карнадут дочитал рассказы.

Бережно отложил сборник «Кластер Пушкин».

Поднял глаза на Алину и удивлённо сказал:

– Ну, Сашка Реут литературно юморил с пушкинскими героями. Но ты… Как это у тебя получается? Ты реально словно видела всё своими глазами. Пушкинские богатыри получились реальные личности, неудачница Йона – тоже… У тебя даже слова нашлись другие, не из нашего времени. Откуда ты всё это берёшь?

Алина оторвалась от конспектов (у неё была последняя преддипломная сессия), выслушала Владислава, сбегала на кухню включить чайник, вернулась, прыгнула к Владу на диван и сказала:

– Мне кажется, мы устроены сложнее, чем сами себя представляем.

– Ты – точно сложнее, чем даже сама представляешь, – согласился Карнадут.

– Что, если мы существуем одновременно в разных местах? И в разных временах? Есть люди, с которыми у нас случаются судьбоносные встречи. Возможно, потому, что во всех других реальностях они тоже живут рядом. Мы их любим или ненавидим, потому что связаны множеством пересечений во множестве миров. Есть и другие личности: в иных вероятностях они слабо взаимодействуют с нами, поэтому мы относимся к ним спокойнее, без эмоций.

– Индифферентно относимся, – подсказал Владислав.

– Да, нам фиолетово, – рассмеялась Алина, играя словарным запасом.

– Довольно убедительная теория. Сама придумала? – поинтересовался Влад.

– Я так чувствую.

Алина взбила диванную подушку и удобнее подоткнула под бок.

– Когда я писала «Царевну», это был словно мой собственный опыт другого существования. Возможно, Саша Реут тоже не придумал нового Балду, может, его двойник где-то в это самое время летит в звездолёте к далёкой звезде Хорос. Круто?

– Круть. Наверное, круть, – подумал Влад вслух. – Тогда лучше иметь много реплик себя и многомерный жизненный опыт. И плохо существовать в одном экземпляре, это урезание всех впечатлений, даже однобокость.

Алина подхватила:

– А однобокость есть одно измерение, плоскость. Двухмерность уже лучше. В нашем мире трёх измерений все мы трёхмерные, и верим, что это так. Но ведь можем быть и четырёхмерные – если у нас где-то ещё длится параллельная жизнь.

– И пятимерные. Если много жизней. Тогда что такое смерть, по-твоему? И смерть ли это на самом деле, если меня – много?

Алина посмотрела на Влада так, как умеют смотреть любимые: с заботой, впитывая каждый штрих и одновременно, не придавая значения внешности. Она размышляла. Ответила не сразу, задумчиво:

– Во всех культурах отношение к убийству самое строгое. Человек не просто умирает, с его смертью все его копии теряют частицу себя и своего опыта. Вот чем страшна смерть – отнятием не принадлежащего нам. Наверное, наши двойники страдают в этот момент от депрессии. Им трудно, ведь они потеряли частичку своего «я»... Но когда мы учимся чему-то новому – они где-то там тоже становятся богаче.

– А когда мы любим?

– Радуются, порой даже не зная, почему вдруг солнце сделалось ярче.

Алина и Влад улыбнулись друг другу и переплели пальцы рук.

На другой грани действительности в походном шатре под пологом первобытного леса Владислав, командир отряда первопроходцев, и Алина тоже соединили пальцы и потянулись друг к другу.

Мы остались - ошибкой за скобками сил и масс.

Не способные выплыть, мечту отделить от были -

мы живём, и порой Атлантида всплывает в нас,

поднимаясь над буднями иглами белых шпилей.

Нам её не вернуть - в прошлом блеске и красоте,

не стереть этот образ из сердца - и шрамов с плоти...

Мы иные: не боги, не демоны - просто те,

кто хранит этот мир, потому что в нём вы живёте.

Из стихотворения «Атланты» И. Клеандровой