Три дня счастья

Пролог

Он избегал этого дома почти три года. Нет, сперва, конечно, он мчался сюда в дикой надежде почти каждую свободную минуту, но понимал, что напрасно — ничего уже исправить нельзя. Он не справился, он нарушил данное ей обещание защищать её. Это сводило с ума, и он возненавидел этот дом, еще пропитанный ароматом флердоранжа, полный её вещей: гребень, ожерелье, корсет, то самое платье, — и неожиданных записок, обнаруженных совершенно случайно — в них она просила не наказывать его, потому что он все совершал под принуждением. Она его принуждала! Да что за бред… Она знала, что все может закончиться плохо и заблаговременно спасала его.

Он ненавидел этот дом, потому что здесь еще жил призрак надежды, когда-то тут витавший, призрак перемен, в которые он почти поверил.

Иван не раз спрашивал, что случилось; почему раньше сбегавший каждую свободную минуту в свое убежище он забыл о нем, о просторе, о свободе? Саша при этом молча упирался взглядом в носки своих щегольских штиблет и о чем-то горько думал. Вот только жалеть его не надо!

Прошло почти три года, и он все-таки вернулся сюда. Еле слышно плескалось озеро. Оно ласкалось, словно бестолковый кутенок, только обмануть уже не могло — он знал, что обитало на дне, он знал на что способны эти тихие воды. Хотя с таким же успехом этот демонический гад мог прятаться не тут — ему подвластны все воды страны.

Он не позволит застращать его, он не позволит демону разрушить его любимое место. Место, где он был счастлив. Его не напугать.

Он убьет этого гада. Возьмет измором. Пусть на это уйдет вся его жизнь и даже нежизнь, он уничтожит гада, который разрушил его мир и его счастье. Прелесть существования кромешником в том, что даже смерть не остановит его.

Закат окрасил в алое и небо, и озерную гладь. Тянуло холодком. Плескалась рыба. Наверное, надо было позвать парней на рыбалку. Только сперва надо навести порядок в доме. Саша внимательный, он может что-то найти не то, он может что-то заподозрить, если уже не. Да и Иван недалеко от него ушел в наблюдательности.

Сперва уборка, а потом… Он говорил ей, что у него много планов в этой жизни. Нет, огород разбивать он не станет — вместо этого можно засадить всё многолетними цветами, почти не требующими ухода. Потом всё же надо сложить баню — лучше поздно, чем никогда. И вот тут без помощи друзей никуда. Завести дочь и тем более вырастить сына без нее невозможно, так что этот пункт вычёркивается за ненужностью. Зато он закончит крыльцо, превратит его наконец-то в огромную террасу с видом на озеро, сделает удобные ступеньки, на которых можно сидеть и просто молчать, замостит дворик, а потом… Опаньки, а чего мелочится-то?! Он просто перестроит весь дом, благо теперь за ним никто не следит и жалованье, которое некуда тратить, позволяет.

Ему дом уже никогда не понадобится, но есть же Сашка и Иван. Хотя Громову, рожденному с золотой ложкой во рту, скорее всего, это убежище в глуши и не нужно — он привык к московским хоромам, зато Ивану точно пригодится. Когда-нибудь же он поймет всю нелепость запретов, наложенных на кромешников.

Только судьба любит посмеяться над ним. Его планам не дано было осуществиться. Сашка, который должен был быть баловнем фортуны, умудрился выгореть и оказался обреченным на страшную смерть. А Иван был скован обетами так, что не продохнуть.

Кажется, даже капли счастья кромешникам было не положено.

Глава первая, в которой Наташа сожалеет

За три года до…

Осень навевала тоску. Опять что-то пошло не так. Снова что-то не случилось. А ведь могло! Непрошенные злые слезы подступали к горлу, только она им свободы не даст. Сегодня всё могло быть иначе. Она даже приглашение отправила. И не одно. Только коллежскому советнику Калине Алексею Петровичу нет никакого дела до развлечений какой-то влюбленной в него девицы. Он выше этого. Это она не может смириться и принять правила. Он сам учил её их нарушать, но первым же отступил, когда уткнулся в наложенные на него ограничения. Все его слова — сплошная ложь.

Магомобиль бессмысленно кружил по улочкам ночного Санкт-Петербурга. Английская набережная сменилась набережной Мойки, потом был Екатерининский канал. Его недавно полностью очистили, так что пахло вполне обычно: холодной водой и тиной. Возвращаться в Зимний дворец после своего фиаско не хотелось. Она прижалась щекой к ледяному окну и не видела летящий за стеклом город. Не было домов, памятников, скверов, каналов и набережных. Перед её глазами стоял только он. Непришедший. Опять проигнорировавший её.

Рыжие короткие волосы. Насмешливое лицо. Голубые глаза, во всяком случае он уверял, что они именно голубые, а не черные из-за про́клятой тьмы в нем. Наглый рот, говоривший только гадости. «Никак нет!», «Не позволено!», «Наташа, я же кромешник, у меня же обеты…». Хоть бы раз сказал то, что она ждала: что она красива, что он её любит, что он взорвет этот мир, чтобы быть с ней вместе. Он же предпочел трусливо сбежать, бросая её. Как же, Великая княжна сама не знает, чего хочет. Великая княжна не способна любить.

Наглец!

Магомобиль свернул на набережную Фонтанки, а тянуло дальше, к старой границе города. К Обводному каналу, где находилось запретное капище. Только туда нельзя. Сегодня как раз та самая ночь, которая наступает раз в десять лет. Сейчас на капище повели цесаревича Дмитрия и Великую княжну Елизавету. Утро будет тяжелым. Сможет ли матушка подобрать нужные слова, которые утешат и всё объяснят, которые успокоят и не заставят думать, которые спрячут осознание на потом, когда соколята станут старше? Митенька не по годам умный. Он может сразу понять то, на что у Наташи ушли месяцы и годы. А уж их тихая бунтарка Вета… Ей тринадцать, от нее такое точно не уйдет. Что предпримет она, поняв, что происходит на её глазах?

От Веты никогда не знаешь, чего ожидать. Мария её не раз доводила и незаслуженно обижала, но Вета никогда не позволяла прорваться слезам. Навсегда запомнив матушкины заветы, что жить нужно дружно, а кляузничать на сестру зазорно, она научилась действовать исподтишка. Одна её проделка с именем кошки чего стоила.

Наташа, пока жила на детской половине, не раз вздрагивала от криков Веты, звавшей кошку. Что при этом испытывала Мария, сложно сказать. Крики «Машка!», носящиеся по дворцу, и наивные, полные непонимания глаза Веты, утверждавшей, что причем тут Великая княжна Мария, когда она зовет всего лишь кошечку, стоили матушке много седых волос. А уж Мария… Она никогда не оставалась в долгу, мстя открыто. Наташа вмешивалась в их детские разборки, но помочь ничем не могла. Мария матушкина любимица. Иногда сестра, задиравшая нос, даже Наташу могла вывести из себя, намекая, что знает гораздо больше о семье, чем какая-то Запасная царевна. Так во дворце звали Наташу — Мария на это открыла ей глаза. Впрочем, какая разница. Митенька — цесаревич, она же никогда не взойдет на трон. Только Калина этого слышать не хотел. Он твердил лишь одно — она Великая княжна.

Наташа выдохнула. Стекло запотело, из забытого прошлого вновь возвращая когда-то нарисованное пальцем сердечко. Влага быстро потекла остывшими слезами. Наташа помнила, как рисовала на стеклах машин и окнах дворцов всякие глупости и смотрела, как отреагирует Калина. Он то краснел, то белел, то исчезал в своем странном кромеже, о котором говорить нельзя — ей он об этом поведал по секрету, то… однажды взял и поцеловал её. Наташа прикрыла глаза, вспоминая свой первый поцелуй. Это было странно — губы у Калины были сухие и твердые, наглые, как он сам. Никаких чувств, кроме удивления, они не вызывали, когда как фрейлины, шепчась украдкой, всегда ахали и загадочно переглядывались, обсуждая кавалеров и их поцелуи. Иногда и фрейлины, получается, лгали. В мире вообще мало кто говорит правду. Невыгодно.

Наташа потом на княжиче Юсупове попробовала поцелуй. Для сравнения. Княжич был слюняв и напорист. Больше такие эксперименты она не повторяла.

Именно после поцелуя Калины она и спросила, какого цвета у него глаза — как у всех кромешников в них плескалась тьма. Он признался, что при рождении они были голубыми. Уши его при этом странно заалели. Тогда Наташа глупо сказала, что глаза — зеркало души, и они у него всегда должны быть голубыми. Он не должен пускать тьму в свою душу. Глупость, достойная влюбленной девицы пятнадцати лет. А через год он заявил, что какая-то Запасная царевна его не интересует и исчез из её жизни. Больше он не появлялся, только по праздникам, когда Опричнина принимала участие в парадах.

Опричник, сидевший за рулем, попытался свернуть к Обводному каналу, но Наташа опомнилась, запрещая. Не стоит дергать тигра за хвост и надеяться на удачу. Тревога вновь сжала сердце. Скоро, если не сейчас уже… Скоро Вета и Митенька потеряют веру в семью, честь и долг Золотых соколов.

Наташа помнила, как десять лет назад вернулась с капища. Ей было восемь, Марии всего пять. Мария ничего тогда не поняла — осознала ли сейчас, какие силы держали в узде Рюриковичи, неизвестно. Мария таким не делилась.

Наташа же помнила все свои сомнения и ужас осознания. Самое страшное то, что об этом нельзя было хоть с кем-то поговорить. Об этом не поболтать с сестрами, лежа в темноте и пугая саму себя, это не обсудить с учителями, об этом не рассказать духовнику. И даже на исповеди нельзя признаться. Калина в её жизни появился лишь через два года, а доверять ему она начала еще позже… Впрочем, даже ему она ни в чем не призналась. Может, зря. Может, расскажи она, то сейчас бы не мучилась, не желая возвращаться во дворец, а была бы там, на капище, чтобы… Чтобы что? Защитить Митеньку и Вету? Продлить их детство, которое рухнет сегодня? Или чтобы уничтожить всю семью, если её подозрения не беспочвенны.

Может, и впрямь скомандовать сейчас опричнику: «Езжай на Обводной до старого капища — сам его увидишь!» — и… И… Запасная царевна не знала, чем закончится её демарш. Она не Вета, бунтовать не умела. Весь её протест вылился в никому ненужный танец с Волковым. На него даже Калина не захотел посмотреть. Да и скорее всего закончился бы её приказ опричнику плохо, может даже арестом или ликвидацией прямо там, на капище. Смерти ни матушке, ни брату с сестрой Наташа не желала. Она и сама хотела жить. Их могут не понять… У кромешников обеты — не даром Рюриковичи таились от Опричнины почти тысячу лет, а Наташа хочет одним ударом все решить...

Она помнила, как промучившись с сомнениями, пришла тогда в детстве к отцу.

Она помнила, как батюшка, только начав слушать её глупый сбивчивый лепет, взял её к себе на колени и принялся с ней разговаривать не как со взрослой, не как с будущей императрицей, а как с ребенком. Его слова звучали веско и правильно, они утешили её, только совсем ненадолго.

— …мы как Георгий Победоносец, соколушка... Он убил страшного змея, которому приносили в жертвы людей… Так и мы веками сдерживаем зло, которое никто не в силах победить… Мы заставили зло служить на славу страны. Четыре главных змея подчиняются нам. Гордись этим, соколушка! Когда-нибудь и тебе придется сдерживать многовековое зло. Я знаю — сил у тебя хватит.

Тогда Митенька еще не родился, и батюшка мучился от сомнений, называть ли Наташу цесаревной — Волковы, тронодержатели, могли такого не принять. Это династия Романовых, недолго правящая страной, допускала цариц на троне. Рюриковичи так поступать не могли.

Батюшка гладил её по голове, словно она малышка, а она тогда промолчала об оплате злу своей кровью. Промолчала, что кормящий зло, сам быть может оказаться демоном.

Купивший украденное у вора становится преступником.

Присутствующий при убийстве и промолчавший, сам убивец.

Оплачивающий услуги демона сам… Не демон, но зло.

Она лишь наивно спросила:

— Почему мы об этом никому не говорим? Почему страна не знает? Ведь все должны знать о таком… Это же подвиг, батюшка.

Он тогда скривился, как от зубной боли, и отвернулся в сторону.

— Это сложно, соколушка… Нас могут неправильно понять… Народ темен, и потому лучше о таком не знать.

Наташа поняла, что он точно осознает — они зло, только даже самому себе признаться боится. Она тогда не знала, что сделали с младшим Волковым, её единокровным братом. Она тогда даже не подозревала, сколько человек уже успел погубить её батюшка, чтобы вернуть силы для управления демонами, чтобы возродить династию, чтобы вернуть в род Золотых соколов.

Вопросы только множились, а ответов на них у Наташи не было. Больше приходить с таким к батюшке она не решилась — сама потихоньку страдала, ища ответы хотя бы в книгах.

Почему она, Серебряная соколица, внеранговый маг, не могла пользоваться заклинаниями первого и даже второго ранга магии? Почему ей подвластны только относительно несложные заклинания? Формально, она сильнее того же Калины была, но не могла ничего из того, что легко получалось у него.

Почему Серебряная соколица Мария вообще не училась владению эфиром?

Почему Медная соколица Елизавета почти играючи справлялась с любыми самыми заковыристыми заклинаниями? Почему её обучал кромешник? И почему кромешников, исстари охранявших трон, так мало возле императорской семьи? Матушка говорила — это из-за того, что батюшка сам может защитить семью, только в это слабо верилось.

Почему Митеньку, Золотого сокола, не учили владеть эфиром, говоря, что он мал еще?

И почему батюшка, самый сильный маг России, Золотой сокол, так легко погиб от руки бомбиста? Уж не потому ли, что их соколы на самом деле были ложью?

Может, династия Рюриковичей вырождалась? Спуталась с демонами и сама стала злом? Только о таком не спросить матушку. Она стала слаба и нервенна после гибели батюшки. Вину за его смерть возложили как раз на нее — народ роптал, что императрица Катька специально отстранила кромешников от защиты императора, чтобы заполучить власть в свои руки. Никто же не знал за пределами дворца, как императрица ночами выплакивала глаза, страдая без мужа.

Будь в тот день рядом с императором Павлом несколько кромешников, как было положено раньше, еще даже при Василии VI, то батюшка бы выжил, но кромешников не было. Руки Наташи сжались от бессилия в кулаки. Он знал, что Рюриковичи зло. Он знал, что будь кромешники рядом, то они это рано или поздно поймут. Это жгло сердце Наташи, которая не находила ответов на свои вопросы. Точнее боялась их.

Сейчас её охранял всего лишь один кромешник Савватов. Именно он вел магомобиль, буквально крадущийся по ночным улицам Петербурга. Наташа не спешила во дворец. Она хотела дождаться возвращения с ритуала. Наташа даже решилась и предложила матушке сама провести его — она не забыла ничего из поучений отца, но та отказалась, чего-то испугавшись. Может, за душу Наташину забоялась? Так поздно — она уже была на ритуале, её душа уже запачкана. Зачем пачкать Вету и Митеньку, Наташа не понимала.

Через щели в магомобиль проникал ледяной ветер, неся тяжелый дух больного Санкт-Петербурга на своих крыльях: тина, дым, запах конских яблок, клоачная жидкость. Легче стало, только когда проезжали мимо Летнего сада.

— Останови! — не выдержала Наташа, задыхавшаяся от волнения за брата и сестру. Себя жалеть она уже перестала. Сейчас не до холодности коллежского советника Калины.

— Ваше импе… — попытался возразить ей Савватов.

— Останови, я сказала!

В голосе Наташи прорезались гневливые нотки — точь-в-точь, как у матушки, ей Мария не раз об этом говорила, ставя в укор.

Савватов продолжил настаивать:

— Это опасно!

— Я Серебряная соколица! Нет таких магов, кто сильнее меня!

Кромешник поджал губы, но остановил магомобиль. Кристалл в его сердце затих. Эфирные колебания прекратились. Савватов выскочил из салона, профессионально оглядываясь. Признав, что опасности нет, он открыл дверцу и подал руку, помогая Наташе выйти. Она никогда не брезговала прикасаться к кромешникам. Матушка принимала помощь только от лакеев и не раз выговаривала ей о недопустимом. Только сложно запачкать тьмой того, кто уже вымазан в демонических эманациях. Возвращаться за руль Савватов не стал — прислонился спиной к магомобилю и цепко осматривал набережную.

Город спал. Стих городской шум: многоголосый говор, лошадиное ржание, шорох шин, топот ног, шальные звуки музыки — лишь слышны одинокие шаги городового.

Ниткой опалов сияли вдоль набережной Фонтанки яркие электрические фонари, пришедшие на смену газовым. Их темные четкие тени жадно тянулись по мостовой дальше во тьму проулков и подворотен. Было слышно, как рядом в своем ложе бессонно ворочалась Нева, Фонтанка вторила ей, стуча о набережную корпусами многочисленных лодок. Летний сад был тих и спокоен.

От воды тянуло неприятным запахом рыбы и мокрой древесины.

Чистое еще ввечеру небо словно клочковатой ватой забелило светлыми тучами — искрящийся огнями город мягко освещал их подбрюшье, которым они зацепились за многочисленные шпили соборов.

Ночь была холодной, осенней, несмотря на задержавшееся в Санкт-Петербурге «бабье лето», и Наташа зябко куталась в норковое манто. Ветер игрался бахромой из стекляруса, которой был щедро украшен низ короткой юбки. Колени мерзли, и сейчас Наташа как никогда понимала всю неуместность своей выходки на балу. Только что-то менять уже поздно. Завтра-послезавтра снимки попадут в газеты и грянет скандал. Или Опричнина сработает на опережение, и коллежский советник Калина все же посетит её впервые за много месяцев. Наташа уже знала, что мужские клятвы мало что значат на самом деле. Батюшка её этому научил — в его словах о демонах, которые подчинились Рюриковичам не было ни грана правды. А ведь он клялся ей, что их династия чиста и не ведается со злом.

Наташа оперлась на ледяной парапет набережной. Сизая вода еле плескалась, замерли черными силуэтами снулых рыб лодки, груженные дровами.

Как же она низко пала! Устраивает скандал, чтобы встретиться с забывшим её мужчиной.

Щедро расшитый драгоценными камнями кокошник тяжело давил на голову. Его бы снять, но камеристка так старательно закрепляла его, что выдирать его только вместе с волосами. Длинная коса ниже пояса оттягивала голову, заставляя инстинктивно выпрямлять плечи, но сейчас хотелось одного — сжаться в комок и ни о чем не думать. Будь что будет. Она хотя бы попыталась увидеть его. Глупо и дальше цепляться за юношеские мечты. Она Великая княжна, она справится. Всё равно ей выходить замуж за того, на кого укажет матушка. Он не стал бороться за неё — Наташа не будет воевать за него. Руки сами сжались в кулаки.

Странно зашумела река. Вода стала куда-то стремительно отступать, лодки спешно садились на дно. Рыба билась хвостами в илистом дне и задыхалась. Словно где-то затаился великан, страдавший от жажды и втягивавший в себя всю воду, — река бурлила, кипела и исчезала. Наташа когда-то читала труды Степана Петровича Крашенинникова об описании земли Камчатки, но ей и в голову не пришло, что это и есть тот самый взлив* моря. Где Камчатка и где Петербург.

По молниеотводам заскакали яркие вспышки эфира. Только магдетекторы молчали. Тогда никто не знал, что их датчики просто закипели от эфира и расплавились. Сирены над городом в ту ночь так и не завыли. Лишь с нескольких колоколен зазвучал набат, предупреждая людей, но это была капля в море бушующих демонических сил, стирающих город с лица земли.

Наташа ошеломленно оглянулась на Савватова. Он побелел и медленно сползал по корпусу магомобиля. Его глаза уже закатились.

Наташа никогда прежде не видела, как умирают кромешники. Про них говорили, что они сразу же перерождаются в нежить и все равно поднимаются с земли, чтобы защищать. Савватов не встал. Наташа сделала шаг к нему — она еще надеялась, что его можно спасти. Он стал стремительно превращаться во что-то, чему Наташа не знала названия. Что-то мерзко расплывающееся черной маслянистой жидкостью, голодное и неразумное. Армия нежити, бушевавшая потом вокруг погибшей столицы, обильно приросла проклятыми кромешниками.

Голова закружилась; мир вокруг задрожал. Наташу бросило на землю, но та тут же выскользнула у нее из-под ног, обрушиваясь куда-то вниз. Словно древние болота Ингрии проснулись и решили проглотить ненавистный, чуждый им город. Дома шатались, скрежетали и рушились, но этого Наташа уже не видела, потому что из залива пришла гигантская волна, накрывая собой город по крыши.

Наташу сразу же потянуло на дно — она пыталась выплыть, хватала воздух жадными губами и вновь уносилась куда-то вниз. Словно огромная змея обвила её ноги и тащила все глубже и глубже. Её чем-то било. Она кого-то била, чтобы не хватал и не топил. Невероятной силы волна тащила в себе все, что было в реках и каналах и то, что захватывала по пути. Лодки-плоскодонки, баржи, полные дров, бревна, скамейки, какие-то бочки, магомобили, и люди… Очень много людей, почти сразу же захлебнувшихся в ледяной воде.

Град ударов, обрушившийся на Наташу, чуть не выбил из нее дух. Только ей нельзя сдаваться! Матушка не справилась с демонами, и где-то сейчас на капище погибали беззащитные Митенька и Веточка. Наташа должна их спасти! Она должна выбраться из этой ледяной круговерти и… Сил не было. Она, Серебряная соколица, оказалась совсем беспомощной перед мощью разгневанных демонов. Она тоже, как все в их семействе, подделка.

В последний момент, уже где-то глубокой тьме, понимая, что умирает, она почувствовала, как чья-то рука намертво вцепилась в ее запястье и вместо того, чтобы тащить глубже и топить, вытолкнула её в непонятный черно-белый коридор. Мужские пальцы ослабли, отпуская её, и Наташа сама резко, как подсекают рыбу, дернула на себя мокрого, откровенно умирающего Калину. Он сипло дышал, хрипел и даже не ругался, когда его тело принялась затягивать тьма.

Наташа охнула. Кали… Алексей не забыл её! Он был с ней рядом, а она его не замечала…

Вода ручьями лилась с них обоих, воняло тиной. Тело била дрожь. Зубы Наташи выдавали чечетку. Кромешники не умирают! Но в эту ночь они умудрились опровергнуть все, что о них говорили.

….

Взлив — (устар. Рус.) цунами.

Глава вторая, в которой выясняется, что Алексею не все равно

Он не спал третью ночь подряд. Навалилось все. Обвинение главы Опричного сыска тайного советника Кошки в измене. Непонятные намеки главы Опричнины Соколова о якобы грядущих великих событиях. Причем повышенную боевую опасность он не объявлял, только устно всех просил быть внимательными и осторожными — словно в остальное время они только и делают, что бьют баклуши. Императорское семейство перебралось из Царского села, где они проживали обычно, в Зимний дворец. Только они это делали каждый год в честь празднования дня призвания Рюрика на княжение. По Соколову было видно, что ему тошно от того, что сам толком объяснить ничего не может, а спросит он с них… Всех опричников тайно стягивали к Санкт-Петербургу. Даже Александра Громова из его вечной ссылки выдернули с Дальнего Востока в Москву. Пока еще Москву. Что-то будет, но что и когда? Соколов только руками разводил в ответ на прямые вопросы. Может, обет на нем какой-то? Тогда дело плохо — запреты накладывали только императоры. И императрицы, конечно.

Наташа оказывала явные знаки внимания княжичу Михаилу Волкову, и от этого выть хотелось тем самым волком. Он знал, что рано или поздно это произойдет — Наташа выберет себе жениха. Волков еще не самый плохой из княжичей, только на сердце все равно муть. Родничок, раньше бивший только любовью, теперь затянуло гнилью ревности и гнева. Отец бы такого не понял, а Соколов бы повторил, что от любви все трудности, любовь для них зло. Кромешникам запрещены привязанности, семья и чувства. Сашка как раз на семье погорел. Алексей — на любви.

Он знал, что не имеет права следить за Наташей, но все равно проверял, куда тот Волков её возит, чтобы знать, где ждать беду. Он ненавидел этот город, полный противоречий. Огромные широкие богатые проспекты и нищие кварталы, утопающие в грязи. Красивые ухоженные реки и вонь Обводного канала, о котором годами шла дурная слава начиная с якобы древних капищ с человеческими жертвоприношениями заканчивая эпидемией убийств. Балы, прекрасные барышни, влюбленные юнкера и нищие дети с утра до ночи вкалывающие за гроши на заводах вдоль того же Обводного канала. Двуличный, страшный город, задыхающийся в миазмах и дорогих духах, и не делающий различий только в одном — холера год за годом косила всех, не смотря на сословия, чины и титулы. Она боялась только колокольного звона, порождавшего благость.

Последнюю неделю Наташа с княжичем проводила время в роллердроме* на Марсовом поле. Алексей знал, что это модное увлечение молодежи: катание под музыку военного оркестра, веселье, лучшие офицеры гвардейский полков, шампанское рекой… Только этот «Американский скетинг-ринг» еще называли дворцом пьянствоблудия — за отдельные кабинеты, оформленные в греческом стиле, где творилось подчас страшное. Алексей, узнав об увлечении Наташи, первым делом устроил облаву на Марсовом поле и хорошенько вычистил этот самый роллердром от всякой швали, раз уж у самого Савватова руки оказались коротки для такого. Если известный своими интрижками княжич Волков позволит себе вольности с Великой княжной, то он очень об этом пожалеет. Отчаянные времена требуют отчаянных мер. Надо будет — воспитает Волкова, лишь бы Наташа была счастлива.

Глаза слипались. Соколов его отправил спать, сказав, что, быть может, повезет и эта ночь пройдет спокойно, как и предыдущие две. Алексей же в этом не был уверен. Внутренний карман сиявшего оскалившимися псами кафтана жег сердце — там лежало приглашение, пропахшее флердоранжем. Его немного кислый, свежий цветочный аромат будил запретные воспоминания. Только его плоды дико горьки. Иначе флердоранж называют горьким апельсином.

Алексей вернулся в свою келью. Здесь было привычно пусто. Койка военного образца, рабочий стол, умывальник и шкаф для вещей. Небольшой тайник, где хранились письма Наташи, Алексей сделал в полу сам — не хотелось, чтобы еще кто-то знал о его любви. Хватало осуждающего взгляда Соколова. Хорошо, хоть Сашка не знает правды — Громов упрямый, чертовски правильный, он бы не понял Алексея.

Он стащил с себя кафтан, небрежно бросил его на стул, надеясь забыть о конверте, благоухавшим прошлым. Стянул штаны, оставаясь в кальсонах. Босыми ногами прошлепал до умывального стола, где его ждал таз с заранее набранной водой. Она остыла за день — в келье было более чем прохладно. Кромешникам положено жить скромно, служить верно и умереть за Отчизну. Любовь, семья, привязанности, счастье не для них. Но что делать, если в сердце лишь память о ней? Если голова кипит мыслями о ней? Если неположенная ему душа живет только ею? Два года уже прошло, а всё не забыть никак.

Он через голову стянул пропахшую потом рубаху, умылся; ледяная вода потекла по шее и груди, выстужая упрямо влюбленное сердце. Он намочил губку и обтерся ею. Тащиться в баню не хотелось. Сейчас бы упасть на кровать и забыть обо всем. О мягкой улыбке, о голубых пытливых глазах, о ладони на его небритой щеке, о податливых неуверенных губах…

Забыть! Упасть в сон и не думать. Он плотно зажмурил глаза, но даже это не помогло. Два простых слова, написанных в записке, приложенной к приглашению, не давали забыть: «Очень жду!». Очень ждет. Она очень ждет его. Алексей поднял глаза, всматриваясь в зеркало. Они были голубыми, как она и просила.

— Опаньки!

Да кому вообще нужен этот сон?! Не спал три ночи, и сейчас выдюжит. Хоть одним глазком посмотрит на Наташу. Ей уже восемнадцать, скоро жениха выбирать будут, если еще не выбрали — не зря же княжич Михаил Волков, девятнадцати лет, вьется вокруг нее. Хотя Волковы, тронодержатели, никогда не женились на царских невестах — искони так было заведено, обет у них, что ли.

Алексей принялся спешно собираться. Партикулярного платья у него отродясь не водилось — не положено кромешникам. Он просто шагнет кромежем и в нем же останется, любуясь Наташей. Только и всего.

Он стащил кальсоны, натянул свежее белье, чистую открахмаленную рубашку, идеально выглаженные брюки и парадный кафтан. Он словно готовился к бою, своему самому главному в этой жизни. Ни шинель, ни пальто не стал надевать — пойдет же кромежем, там не бывает времен года. Он напоследок причесал волосы, прыснул одеколоном на щеки и замер. Он сделает это? Он устроит бунт ради Наташи? Ему же запретили приближаться к ней. Он…

…— Ваше императорское высочество! Позвольте попрощаться!

Он щелкнул каблуками штиблет и склонил по-военному голову. Если бы у него была иная магия, а не тьма, то пол загорелся бы, так он его сверлил взглядом — гнев плескался в Алексее, готовый вырваться в любую минуту.

Наташа, вся в белом, как ангел, отложила в сторону книгу, которую читала, сидя на подоконнике — она с ногами на него забралась, притягивая колени к груди. Машка, то есть Великая княжна Мария, наверняка нажалуется императрице на неподобающее поведение, и Наташу опять будут ругать. Императрица не прощает неидеальность.

— Прости, что?

Голос Наташи еще был спокоен.

— Я покидаю дворец! — гаркнул он так, чтобы все соглядатаи точно расслышали.

А вот характер у Наташи был не ангельский. Она соскочила с подоконника и прищурилась, рассматривая Алексея. Голубые глаза княжны сверкнули гневом. Между бровей возникла морщинка.

— А если не позволю, Алёша?

— Тогда мы расстанемся, не попрощавшись. Логично же.

Она стремительно шагнула к нему, заглядывая в глаза.

— Калина, что с тобой не так?

Он нашел силы криво улыбнуться.

— Со мной всё так, ваше императорское высочество. Мы просто друг другу неинтересны.

— Неинтересны?

— Абсолютно, ваше императорское высочество!

Зазвенели хрустальные подвески на люстрах. Задребезжали стекла в окнах. Что-то упало со стола. Великая княжна изволила гневаться. Наташа побелела, беря себя в руки и выскочила прочь из библиотеки — хорошо, что не ту дверь, где ждали его. Соколов тогда ему ухо выкрутил со словами: «Шут!»…

К черту сомнения! Он шагнул кромежем в полный гостей дворец Волковых, стоявший на Английской набережной с видом на Большую Неву. Рисковать и распугивать гостей Алексей не стал — вышел на пустой верхней галерее, откуда легко можно было просмотреть весь огромный бальный зал. Всё было, как всегда. Ярко освещенный зал, полный разноцветных мундиров и легких летящих бальных платьев. Удушающий аромат духов и одеколонов. Лепнина, позолота, цветы, уносящие голову прочь звуки знакомого до боли вальса — Наташа любила его, и не раз заставляла Алексея танцевать, якобы заучивая. Он помнил тепло её ладони в своей руке. Он помнил её безукоризненно повернутый в сторону профиль. Он помнил, как это отчаянно больно — прикасаться к той, кто никогда не будет твоей.

Он искал среди танцующих Наташу и не находил её. Она уже покинула бал? Хотя нет. Она нашлась среди праздно наблюдающих за танцами. На ней было длинное в пол платье светло-палевого цвета, который ей совершенно не шел — превращал её изысканную красоту во что-то блеклое и бесцветное. Открытые покатые плечи были украшены жемчужным ожерельем. Лиф был щедро чем-то расшит, так и двухярусная юбка — верх просто искрился от стекляруса или бриллиантов. Низ был простой, лишенный даже кружев. Это должно было насторожить, но Алексей совсем не разбирался в моде.

Княжич Волков под конец вальса подошел к Наташе и что-то таинственно зашептал, уводя её прочь в один из кабинетов. Алексей вцепился руками в деревянные перила. Ну не так же откровенно уводить Великую княжну из бального зала! Их же все видят!

Танец закончился, а Алексей и не заметил. Он ждал. Он мысленно считал минуты и решал, стоит ли приходить на помощь Наташе или он сломает ей первую любовь? В зале произошла какая-то заминка. Распорядитель бала не объявлял новый танец. Оркестр на соседних с Алексеем хорах замер в недоумении, а пара лакеев принесла откуда-то граммофон, устанавливая у окна. Руками в белоснежных перчатках слуга достал черный кругляш пластинки и бережно положил его на диск.

Второй лакей принялся крутить ручку, заводя пружину механизма.

Михаил Волков, молодой повеса и гроза всех девиц на выданье, пока успешно ускользавший из всех покорившихся ему объятий, вышел на середину зала, ведя под руку… Наташу. Её платье претерпело сумасшедшие изменения — оно где-то потеряло нижнюю юбку, и теперь бахрома из стекляруса не скрывала ни коленей княжны, ни бледных чулок. Алексей задохнулся от гнева и восторга. Он знал, что в других странах дамы отваживаются на такие наряды, но тут, сейчас, в России, где не было послевоенного дефицита в тканях, на Великой княжне, которой не нужно было экономить, это смотрелось странно и дерзко.

Распорядитель бала не объявлял танец, и пары, спешащие присоединиться к нему, недоумевали.

Граммофон зашипел, а потом из его трубы, изготовленной из красного дерева, полились неожиданные звуки. Дикие. Варварские. Первозданные. Которым совсем не место в огромном дворце Волковых.

Толпа ожидающих танца ахнула. Приглашенные барышни быстро вырывали ладони из рук кавалеров. Кавалеры были ошеломлены не меньше. Старше поколение замерло в возмущенном испуге.

Это был блэк-боттом*. Танец черной Америки. Алексей узнал его — слышал во время облавы на роллердроме. Так вот чем там занималась Наташа с Волковым!

Синкопированный ритм сотрясал воздух и основы бальной культуры. Барабанам вторили громкая медь тромбона и фривольность кларнета. Низкие басы контрабаса будили в сердце что-то тревожное, глубокое, дикое.

Нервная мелодия, бросавшая вызов обществу. Танец «Черное дно», которому не место в чистом бальном зале, полном прелестных барышень. И о чем только Волков думал?!

Замешкавшийся оркестр на хорах все же подхватил мелодию, иногда заглушая пластинку.

Алексей вскипел тьмой. Если Михаил хоть пальцем прикоснется к Наташе… Если он посмеет её задеть или обидеть… Если он бросит её, как всех девиц до этого, то Алексей его лично найдет и оттащит под венец с Наташей. Если она того захочет. Не захочет — дуэли никто не отменял. Волкову-младшему не жить. Победы над Наташей ему не видать!

Что Наташа вытворяла… Это было уму непостижимо. В самом начале танца они с Михаилом спиной к друг другу, присев на полусогнутых коленях, столкнулись ягодицами. Тут прикосновения в танго считаются вульгарными — за этот танец офицеров до сих пор лишают званий и чинов, а Наташа… Она только улыбалась, как и допустивший подобное Волков. Зал охнул от вопиющей дерзости.

Только Наташе было все равно. Она самозабвенно танцевала. Покачивала бедрами. Выбрасывала ноги вперед в странных коленцах в унисон с Волковым. Она поднимала распрямленные руки выше головы, и тогда край платья задирался так, что было видно кружево её чулок.

Она отбивала ногами четкий ритм, вздымая согнутые в коленях ноги чуть ли не до груди. Она задорно прыгала вбок на одной ноге, как какой-нибудь дикарь-африканец. Она клала себе ладони на ягодицы и хлопала по ним… Она… Алексей был вынужден признать — она просто наслаждалась танцем и свободой, которой он ей дарил. Эти смешные ужимки, эта не сходящая с её лица улыбка, эти коленца, которые она выписывала… Она была вольной как птица и не боялась этого.

Наташа всегда была такой — сильной, открытой, яркой, как огонь. То пламя, которое и привлекло его, глупого мотылька. Она всегда смеялась громко и открыто, за что не раз была наказана матушкой. Она всегда шла наперекор всему. Она всегда доверяла чувствам, а не фактам.

Алексей понимал — на месте Михаила мог быть он. Она же приглашала его. Она не раз присылала ему письма. Смог бы он так же лихо и без оглядки на безмолвствующий зал выплясывать и ничего не бояться? Она оказалась смелее его. Но Волкова он под венец все же притащит, если тот хоть пальцем прикоснется к ней в запретном. Алексей дернул строгий высокий ворот кафтана опричников, как ошейник сжимавший его шею. Впрочем, он понимал, что его душит на самом деле — неприкрытая, откровенная ревность к более счастливому сопернику. Волков-младший рискнул там, где Алексей решил сдаться и отступить.

Танец закончился в полной тишине. Михаил по-хозяйски поймал Наташину руку и без спроса поцеловал её, а потом повел прочь из ошеломленного зала. Волков, наклонившись к Наташе, что-то игриво ей шептал на ушко, и Алексей, запрещая себе хоть что-то чувствовать, отправился кромежем искать остатки грешной юбки, не дававшей ему покоя. Он не допустит, чтобы кто-то её нашел раньше и продал какой-нибудь твари.

Засунув клок мягкого шелка за пазуху, Алексей рванул искать Наташу. Если он хоть что-то понимал в Михаиле Волкове, то сейчас он её обрабатывал в одной из закрытых для посещения комнат…

Наташа нашлась на высоком крыльце дворца. Она стояла и смотрела в никуда, кутаясь в белоснежные меха манто. Волкова поблизости не было. Её голые колени сводили Алексея с ума. Хотелось цепным псом облаивать всех, глазевших на них. Если бы он только мог… Если бы он не был рожден кромешником… Тогда он ни за что не узнал бы её и не оказался хотя бы на краткий миг рядом с ней.

Магомобиль уже ждал её у крыльца. Савватов послушно замер у дверцы в ожидании, когда Великая княжна соизволит спуститься. Она не спешила. Стояла, замерзала под ледяным ветром с реки, смотрела в никуда и словно кого-то искала или ждала. Может, его? Хотя, скорее всего, Волкова. Тот не торопился. За шкирку его притащить, что ли?

Алексей поздно понял, что она ждала все же его — только когда она пошла к магомобилю в одиночестве. Пробраться в салон и сесть рядом с ней он не решился. Только и следовал кромежем, недоумевая, почему она не спешит во дворец. Он не знал, что её гонит прочь по темным улицам грешного, грязного города, полного порока и лжи.

Спустя час странной езды по улочкам города, когда Алексей уже с ума сходил, не понимая ничего, магомобиль остановился напротив Летнего сада, и Наташа выпорхнула из тепла салона. Она, шатаясь, словно на её хрупкие плечи легли небеса, требуя опоры, дошла до ажурного ограждения реки и замерла, глядя в никуда.

Алексей стоял рядом и не знал, что ему делать. Тонкая прозрачная граница Яви словно смеялась над ним, напоминая, кто он на самом деле — бездушный мертвец, которому дали второй шанс на жизнь. А ему хотелось иного. Укутать её в свой кафтан, спасая от ледяного дыхания города. Прижать к себе, согревая. Поцеловать изящную шею поверх жемчугов. Почувствовать её тепло. Поймать губами дикий ритм её сердца и пить манящий аромат флердоранжа, сходя с ума. Пройтись непристойно руками по её телу — почему Волкову это можно, а ему нет?! Двадцать лет — время безумств, время шалых мыслей и запретных желаний.

Хотя бы просто быть рядом. Ему для счастья даже поцелуи были не нужны. Просто знать, что он ей нужен. Просто сказать, что любит её и не может без нее дышать.

Погруженный в думы, он не заметил, как все изменилось в одночасье. Его скрутило дикой болью, сжимая сердце и не давая ему биться дальше. В глазах потемнело, грудь не могла сделать вдох — не было сил. Он упал в черную завесу Нави, погружаясь в нее и теряя себя. Первым исчезли воспоминания об огромной волне, слизавшей мелкую фигурку с набережной Фонтанки. Потом посыпались, как карточный домик остальные: Сашка, недовольный Соколов, дом, отец, его наставления и рука, крестящая на ночь… Его слова, что нет большей добродетели, чем любовь к ближнему. Не любящий ближнего мертв душой… Любовь… Точно…

Кромешники не умирают, тогда почему это все с ним? Кто-то проклял его? Кто-то проклял их всех.

Его утягивало на черное ледяное дно без надежды на возвращение. Проклятье пожирало его, лишая памяти, лишая прошлого. Черное дно. Он как утопающий уцепился за эти слова, которые вытянули из него другие воспоминания. Озорная улыбка Наташи. Её смешные движения в диком танце — он стал пророческим для Алексея. Черное дно чужого проклятья пожирало его и превращало в неведомую тварь, которой нет места на земле. Он сопротивлялся из последних сил. Он слышал, как рядом кто-то уже бессмысленно ревел, потеряв себя. Такой же брат по общей беде.

Он не имеет права на такое. Он должен спасти Наташу. Он должен станцевать с ней тот самый блэк-боттом или что-то не менее сумасшедшее. Он станцует с ней танго — непристойный танец, рожденный в борделях. Он сделает это, даже если его лишат за это чина и всех наград.

Он стягивал эфир ото всюду, откуда только мог, он боролся с проклятьем, он бился в судорогах, он чувствовал, как забывает себя, но забыть её он себе не позволит. Он собрался с силами и нырнул обратно из непроглядной Нави в умирающий Санкт-Петербург, прямо в ледяную черную воду, ища тоненькую фигурку в коротком, не защищающим от холода платье. Он спасет Наташу, чего бы это ему ни стоило. Пусть это будет последнее, что он сделает в этом мире, но он умрет счастливым.

Он все же нашел её хрупкое запястье и рванул на себя, утягивая под защиту кромежа.

Он точно знал, что с черного утягивающего в никуда дна его вытащила любовь. Он больше никогда и никому не поверит, что любовь — это грех, даже для кромешника. Это то, что не превратило его в нежить, это то, что дало ему силы найти в кромешной тьме тонкую руку Наташи и вытащить её в кромеж, спасая. Спасать его было не нужно. Он сделал все, что мог, и о большем даже не мечтал. Она будет жить.

…

Блэк-боттом* — возник предположительно в 1917 году, пик популярности пришелся на 1926 год, когда его станцевали в бродвейском ревю. У нас на дворе 1921 год и лучше бы подошел шимми, но название танца «Черное дно» не дало ни единого шанса шимми.

Роллердром* на Марсовом поле просуществовал в нашей реальности до 1914 года, тут он подзадержался.

Глава третья, в которой Наташа спасает Алексея

Она еле уняла беспощадный приступ кашля, выплевывая из себя вместе с раздирающей грудь болью и речную воду. Звуки вокруг были приглушенно далекими и ненужными. Чей-то стон. Тяжелое, булькающее дыхание. Крик, долгий, нудный, на одной ноте. Звериный рык из когда-то человеческой глотки.

Она с трудом нашла в себе силы, чтобы, опираясь на руку, выпрямиться и оглядеться. Все вокруг было незнакомым и непонятным.

Уходящий вверх и в стороны свет, которому не было ни конца ни края.

Разделенный напополам мир — непроницаемо-черный с одной стороны и ярко-белый с другой. Свет и тьма. Наташа сразу поняла, что видит — Навь и Явь.

Черная завеса была словно соткана из ледяного хрусталя. Она еле слышно звенела и звала её приоткрыть, ведь она хранила за собой столько тайн. Она шептала, что там Наташу ждет отец, готовый ответить на все неудобные вопросы, ведь смерть — это весомый повод говорить честно.

Светлая завеса стояла стойко. Тяжелая, неподъемная, не манящая — за ней сейчас была непроглядная тьма. Там колыхалась вода. Там бушевал огонь. Там рушились каменные дома, которые легко стряхивала с себя раздраженная земля. Там разметались ветрами крытые соломой хаты, там летели бревнами ввысь крестьянские избы, там умирали люди. Там бушевали ненакормленные кровью Рюриковичей демоны, уничтожая страну, за которую отвечала в том числе и Наташа. Матушка не справилась с ритуалом, и гнев демонов был ужасен. Наташа знала одно — она обязана это остановить. Только как? На месте Санкт-Петербурга ныне плескалась холодная Балтика. Ни Обводного канала, ни капища, ни прекрасных дворцов больше не существовало. И как там выживают сейчас Митенька и сестры?

Наташа поняла, что попала в кромеж. Мир, где живут кромешники. Сюда, по словам Алексея, раньше ходил только отец, иногда он брал с собой Митеньку. Княжнам путь в кромеж был заказан. Её с завязанными глазами, чтобы не смела подглядывать, таскал сюда Алексей. Если бы не он, то Наташа никогда бы не увидела Поморье, не бегала босиком вдоль кромки Тихого океана, не побывала в тундре, завороженно смотря на полярное сияние. Она бы не познакомилась с огромным миром за пределами дворцовых стен — Великих княжон берегли и мало куда вывозили.

Она огляделась. И как кромешники тут выживают? Это же совершенно нелепо, люди должны жить в мире, среди себе подобных. Наташа нервно сглотнула и застыла от ужаса. Незнакомый ей кромешник, сперва уверенно направлявшийся к ней, стал странно меняться. Он замер, заколыхался, как тростник на ветру, а затем, крича от боли, бессмысленно уткнулся взглядом в черную завесу. Послушная кромешникам тьма маслянистыми каплями выступила на его коже, а потом жирным потоком рванула из него, превращая человека в темную лоснящуюся массу, продолжавшую монотонно кричать. Без видимых причин, еще сохраняя человекоподобный облик, фигура сложилась сама в себя — провалилась вглубь, выворачиваясь наизнанку и расплываясь нефтяным пятном. Чуть дальше из такой же лужи поднималось что-то далеко не человеческое, угловатое и голодное.

Только перед Наташей лежал синюшный, совсем затихший Алексей — ей было пока не до творившегося вокруг безумия. Он и так всегда был отчаянно белокожий, а сейчас только чуть дрожащая жилка на виске подсказывала, что он еще жив.

— Алёша… — позвала она его. Ответом была тишина.

Наташа, которую, не переставая, била крупная дрожь, первым делом высушила одежду на нем, и только потом на себе. Теплее не стало. Боль в избитом теле нарастала от каждого движения, но сейчас нельзя обращать внимания на себя — она жива и это главное. Переломов у нее тоже нет, все остальное пройдет со временем. Наташа осторожно протянула руку к Алексею и убрала с лица налипшие тонкие рыжие пряди. Она поднесла ладонь к его носу — ледяное дыхание опалило пальцы. Он еще дышал. За него она будет биться до конца. Плевать, что он её забыл. Это не повод отказываться от своей любви и дорогого человека. Если человек не ответил на твои чувства — это не значит, что он сволочь. Просто в душе у него другие струны, не звучащие с тобой в унисон. Они зазвучат с кем-то другим.

Видимых повреждений не было, но это ничего не значило. Она проверит потом. Сейчас важнее другое — у нее не было с собой никаких лекарств, кроме одного. Наташа рывком сдернула с широкого пояса брошь и застежной иглой проколола себе палец. Алая капля набухла, а потом сорвалась в жадно хватающий воздух рот Алексея.

Лужа из кромешника зашевелилась, меняясь. Она ощетинилась тонкими, чуть раскачивающимися, как будто что-то ищущими, иглами. Наташа, отвлекаясь от Алексея, поспешно создала защитную сеть. Острые, пытающиеся впиться в тело, похожие на паутину черные нити, рванули из кромешника и не успели. Они, столкнувшись с защитой, загорелись и полетели серым пеплом, царапая и так больное после вынужденного купания горло. Алексей лишь сипло вдохнул и замер, пугая Наташу — вдруг не сможет выдохнуть и умрет. Нити, как безумные пытались пробить защиту, ища брешь, а Наташа совсем не внеранговый маг, её возможности грубо ограничены третьим. Надолго её сил не хватит. Очередная черная бесформенная жижа подкралась к ним с Алексеем другой стороны, тоже атакуя. Еще немного и будет поздно. Тут лечить не получится. Выбирая между зачаровывающей звоном черной завесой и полной боли светлой, Наташа выбрала последнюю, хватая Алексея за руки и буквально продираясь наружу. Она лишь молилась, чтобы оказаться в безопасном месте, где нет воды и огня.

Рухнув на землю где-то на опушке леса, больно отбив колени и надеясь, что Алексей не сильно пострадал, Наташа стремительно огляделась, ища опасность. Они оказались где-то у подножия не сильно высокой горы, скорее даже холма. Часть его обрушилась сейчас или уже давно, оголяя рыжие камни, столбами торчавшие из земли как ребра раненого гиганта. У подножия скал вповалку лежали старые умирающие сосны.

Дрожала земля в судорожном припадке. Качались, как на ураганном ветру, могучие сосны, грозясь упасть. Тонкие березки, росшие на краю опушки, только беспрестанно сыпали золотыми листьями, дрожа, как девицы на ледяном ветру. Откуда-то несло гарью. Наташа заметила, как подобно огненному змею ползла где-то по краю стремительно светлеющего горизонта огненная стена. Внизу в долине шумела вышедшая из берегов река. Она бурлила и несла куда-то мусор и тела людей.

Убедившись, что непосредственной опасности пока нет, дрожащая от холода Наташа склонилась над Алексеем и опять принялась капать кровь ему в рот.

…Это было в Крыму. Жаркое пропахшее пылью и пряными травами лето. Война закончилась, впереди ждало только счастье — Наташа верила в это. Море, солнце, легкие платья, кружевной парасоль, чьей бахромой игрался ветер. Смеющийся Митенька, сачком ловивший бабочек. Сердитая Мария, в который раз, сидя на скамье, высыпающая из туфельки вездесущий песок. Отец, рыбачивший с причала. Крутящаяся возле него Вета. Она любила рыбалку и могла сидеть возле батюшки часами, завороженно смотря на воду. Прячущийся в своем кромеже Алеша. Да, он еще был для нее Алешей. Именно тогда она и Вета случайно узнали тайну их крови. Прислуживающий батюшке лакей слишком споро понесся по каменному молу, поскользнулся на мокром и неудачно упал навзничь. Наташа, кормящая с мола чаек, помнила странное чувство собственного бессилия, одолевшее её, — рядом с ней, на её глазах умирал человек с разбитым о камни затылком, а она ничего не могла поделать. Она! Серебряная соколица! И даже батюшка, Золотой сокол, ничего не мог. Именно тогда, странно оглядевшись, чтобы никого лишнего рядом не было, батюшка на глазах удивленной Веты и Наташи рыболовным крючком пропорол себе палец и капнул лакею в рот свою кровь. «Только никому об этом не говорить!» — сдавленно предупредил он. Наташа понимала, чем это знание грозит им всем — лакей сипло вдохнул и принялся непонятливо хлопать глазами. Он ожил из-за пары капель их крови. Мария тогда, заинтригованная происходящим, тоже поспешила на мол, только случайно споткнулась и чудом устояла на ногах — её под локоток подхватил из кромежа кто-то из опричников. Лишь Наташа видела, как пальцы Веты, сложившись в незнакомое Наташе эфирное плетение, тут же скользнули за спину. Вета всегда была тихушницей. Впрочем, хорошо, что Мария тогда ничего не поняла и не узнала тайну крови…

Опричный кафтан на Алексее, вышитый скалящимися псами, то и дело шел маслянистой рябью, грозясь превратиться в бесформенное нечто. Наташа не знала, сможет ли она уничтожить Алексея, если он тоже станет, как те кромешники, черной маслянистой жижей. Она же просила не пускать в себя тьму! Она просила, чтобы его душа была чистой.

Рдяные капли мерно падали в рот Алексея. Пока было неясно, помогает ли ему кровь хотя бы чуть-чуть. Может, он её проглотить не в силах — эти несколько жалких капель. Надо бы найти воду и дать запить, только у Наташи не было ничего, что можно было превратить в плошку. Её сумочка осталась в магомобиле. У неё даже ножа не было при себе, чтобы из бересты сделать конус, который можно было бы наполнить водой. Ладно, об этом она подумает потом. Сейчас надо проверить Алексея на другие повреждения — глупо будет, если у него переломаны конечности или какие-то раны, а она его лечит кровью, понадеявшись лишь на нее.

Первым делом она тщательно проверила его руки и ноги. Вроде переломов не было. Потом она осторожно ощупала его голову. Пара ссадин на лице и затылке не выглядели опасными.

Наташа собралась с мыслями и решительно принялась расстегивать длинный черный кафтан. Не дело раздевать мужчину, тем более без спроса, но пропустить раны не хотелось. Из внутреннего кармана кафтана свисал уликой длинный шелковых хвост её нижней юбки.

Надо же! Он был во дворце Волковых. Был и не подошел. Даже не показался. Быть может, она в его глазах низко пала? Выглядела вульгарной в своей выходке? Может, он разочаровался в ней окончательно. Ему было стыдно за неё. Впрочем, что сделано, что сделано. Уже ничего не изменить.

На рубашке и штанах не было пятен крови, но мало ли — некоторые травмы не кровят наружу, вскрываясь внутрь. Забрав на всякий случай глупый кусок ткани и проверив все карманы в поисках ножа или еще чего-то нужного, Наташа прошептала кромешнику в лицо, словно он мог её слышать:

— Ты разочаруешься во мне еще больше, Алё… — Она осеклась. — Алексей, потому что…

Она задрала вверх его рубашку, вытаскивая подол из штанов.

— …потому что я буду нагло осматривать тебя.

На животе и груди у него расплывались синевой свежие гематомы — ему тоже досталось в воде. Открытых ран не было, как и странных припухлостей от внутренних кровотечений. Наташа осторожно провела ладонью по ледяной коже, покрытой мурашками, и тяжело сглотнула. Трудно видеть дорогого человека в таком беспомощном положении. Чувствуя, как кумачом наливаются щеки, несмотря на холод, Наташа принялась поправлять на Алексее одежду. Переломов, которые могли бы неправильно срастись, нет, с остальным справится её кровь. Или не справится — батюшка так много лгал о семье, что Наташа сейчас ничему бы не удивилась.

Алексей слабо дышал и только-то! Ну почему с ним всегда все не так? Нормальные кромешники не умирают. Сильные маги не попадают под проклятья, ведь именно оно пожирало, судя по всему, Алексея... И лишь слабые царевны сидят тут и страдают, когда должны спасать страну.

Только сперва всегда надо спасать того, кто рядом. Алексей не выкарабкается, если замерзнет. Он не сможет себя защитить и согреть, он не сможет позаботиться о себе — значит, это всё должна сделать она.

Перетащить куда-либо Алексея она не могла. Он для нее слишком тяжел. Оставалось устраивать ночлег прямо тут. Хорошо, что батюшка учил её походной жизни. Наташа первым делом эфиром сорвала огромный кусок дерна, чтобы подготовить место для костра — пусть весь мир сейчас горит, зажжённое ею пламя не должно коснуться Алексея. Наташа, набрав камней, выложила контур будущего кострища, потом занялась валежником. Его тут было много — ветер постарался. Разжечь костер было нетрудно. Эфиром много что можно сделать, даже без ножа и спичек.

Она осторожно направилась к соснам, с помощью магии ломая ветви и набирая лапник, чтобы устроить место для ночевки. Завязав нижнюю юбку с одного края, она нагребла в импровизированный мешок сухие березовые листья. Они тоже пригодятся для лежанки — послужат дополнительной прослойкой, эдаким тюфяком для его благородия Калины. Вместо простыни можно будет постелить ту же юбку. Одеял не предусмотрено.

Наташа еле перетащила неподъемное тело Алексея на лежанку — сперва ноги, потом голову. Хотя, наверное, стоило начать именно с головы — она у Калины бедовая. В сознание он так и не пришел. Наташа не понимала, почему. Откуда вообще взялось проклятье на кромешниках? Матушка могла ошибиться в ритуале, она же не Золотая соколица, но вырвавшиеся из-под контроля демоны уничтожали бы всех подряд, если только… Наташа еле подавила рвущиеся из горла, привязавшиеся к ней из-за Алексея «опаньки!»… Если только с трудом переносящая кромешников матушка не прокляла их специально. Но за что?

Наташа поправила длинный кафтан на Алексее, не удержалась и провела пальцем по сухим губам, по запавшим сейчас щекам, по виску, по рыжим волосам… Она чуть подалась к нему, еле удержавшись от поцелуя. Не вовремя это. Алексей сильный, он выдержит. Он выживет.

Она прошептала ему в лицо, глядя как мельтешат, быстро шевелятся глаза за синюшными тонкими веками.

— Только не пускай тьму в душу. Только держи сердце чистым. Пусть твои глаза всегда будут голубыми… Держись, Алё… Держитесь, Алексей Петрович.

Она решительно встала и пошла прочь. У нее страна умирает.

Наташа взяла первую попавшуюся палку и острым концом провела по земле, выдирая траву, вокруг Алексея и костра защитный круг. И еще один — на всякий случай. Леса всегда полны нечисти, а уж сейчас... Сейчас отовсюду полезут мертвяки.

Ей нужно капище. Ей нужно усмирить демонов, раз матушка не справилась. Ей нужно остановить нелепые смерти кромешников. Наташа знала наперечет все главные капища — батюшка заставил заучить. Главное — в Санкт-Петербурге, на Обводном канале. Еще одно в Старой Ладоге, где сперва обосновался Рюрик с братьями; в Великом Новгороде у истока Волхова, где несмотря на запрет, в 1901 году начались археологические раскопки; в Суходольске у устья Каменки. И на Вдовьем мысу.

…Батюшка тогда остановился возле удивленной Наташи, присевшей на коленях и рассматривающей вылезший из земли камень — плоский, непривычно голубой, усеянный выдолбленными в нем знаками воды, огня, земли и воздуха.

— Соколушка, не стоит трогать этот камень, — сказал он, замечая, как перестала играть с Митенькой Вета. — Иди, поиграй с малышами. Они так быстро растут и замечают подчас не меньше, чем мы…

Уже на следующий день камня не было. На его месте разбили огромную клумбу…

Наташа даже не знала, где они с Алексеем находятся. Небо неестественно стало светлеть, хотя до рассвета еще было далеко. Звезды гасли, невидимые в желтом, болезненном свете. Луна скрылась. Солнцу рано было всходить — если в кромеже время течет так же, как в обычном мире. Ни одного ориентира не было.

Капище придется искать самой. Это почти всегда была граница — между водой и землей, или полями и лесом, или лесом и скалами, как тут. Это может быть что-то, считавшееся заповедным местом — роща или мыс… Это… Наташа, оглядевшись, вздохнула — не найдет она тут капище, да и времени на его поиски нет. Надо обращаться к демонам напрямую. Нельзя сейчас сидеть и картинно страдать. Она должна хоть что-то сделать, спасая матушку и Вету с Митенькой.

Тени исчезли, словно в полдень. Птицы и звери притаились. Даже нечисть не было слышно, только стонали сосны и шумела широко разлившаяся река. Кажется, она текла вспять.

Небо светило само по себе, создавая ложное ощущение сна — не бывает мир таким неправильным, замершим и лишенным жизни. Казалось, вот-вот и выскочит откуда-то полудница, зовя танцевать. Наташе не раз приходилось бегать за Ветой, которая словно приманивала к себе любую нечисть. Мария мрачно шутила, что нечисть всегда чует родную душу поблизости. Не справившись раз с полудницей, танцевавшей с беззаботной Ветой, Наташа и задалась вопросом, почему же Серебряная соколица такая слабая и нелепая…

К горлу подкатывала тошнота, а ведь не полдень, голову не пекло — наоборот, ледяной ветер выдувал из Наташи тепло. Только ставший неузнаваемым мир пугал до дрожи в пальцах. Куда ей бороться с демонами. Куда ей сейчас усмирять их. Их надо уничтожить, только у нее не было даже копья, как у Георгия Победоносца. Ей бы Агриков меч сейчас. Только не учили Наташу обращаться с оружием. Вету — учили. Её — нет. Опять инаковость Наташи так и бросалась в глаза. Всё, что у нее было, это лишь уголек из костра и кровь в жилах. Даже веры в собственные силы у нее не было.

Она упрямо шла к скалам. Тонкие подошвы танцевальных туфель скользили по камням, острыми гранями впивавшимися ей в стопы. Голова болела. Наташу била непроходящая дрожь. Согреться не получалось — манто она потеряла в воде, стаскивать с Алексея кафтан было неправильно. Земля под ногами дрожала вместе с ней.

Неважно!

Угольком на неровном, зато цельном большом камне Наташа принялась наносить руны воды, земли, огня и воздуха. Да, так неправильно, но выхода нет. Свечей ведь тоже не было. Наташа запустила в воздух четыре эфирных светляка — они послушно замерли над рунами. Как тут прочертить защитный круг, Наташа не знала. Кровь привлечет нежить, но круг не сомкнуть на испещренном трещинами и выбоинами камне. Придется рискнуть так.

Хотелось молиться, чтобы все получилось. Только молиться, прибегая к помощи демонов, кощунство. Ей бы сейчас Агриков меч… Он способен убить огненного змея, значит пойдет и против демонов. Только со времен Петра Муромского меч тот больше никого из Рюриковичей не признал достойными. Из-за демонов.

Она решилась и снова пронзила пальцы иглой. Уже кровью под напевные старинные слова она принялась вновь вырисовывать руны. Плеснуть, как положено, на них кровью она не могла — ножа не было.

Первым стих ветер. Замерли тревожно сосны, прислушиваясь к Наташе. Потом замолчала и река, словно останавливая свой бег. Потом вздрогнула земля в последнем конвульсивном ударе. Потом выдохнули облегченно удержавшиеся на краю кромешники, лишь Наташа этого не знала — не видела, как на миг Алексей открыл глаза, глядя в странные небеса. Только огонь был упорен — по-прежнему тянуло дымом, и текла огненная река по горам на той стороне реки.

Наташа ждала. Она надеялась, что все получилось. Но зашумел вновь ветер, дрогнула земля и вода забурлила, затапливая долину еще сильнее. Жертву Наташи не приняли. Слишком мало крови она предложила ненасытным демонам или неправильно выбрала место для жертвоприношения. Стоит ли пытаться в новом месте? Хватит ли у нее крови в жилах? Хватит ли у нее решимости идти против тех, кто явно сильнее ее?

Она без сил осела на землю. Камешки впились в ноги, чулки окончательно порвались, превращая Великую княжну в пьяную подзаборную попрошайку. Сил не было. Желания что-то делать, куда-то идти, с кем-то бороться тоже. Она словно умерла тут рядом с этими запретными символами — душа не перенесла новой грязи, запачкавшей её. Но где-то лежал беспомощный Алексей, и только ради него она заставила себя встать и снова идти по болью мстившим камням.

Только ради Алексея она собрала последние ягоды брусники. Они были еще не горькими — сюда пока не пришли заморозки. Больше ничего из еды не было — у реки должен быть рогоз, но из-за наводнения к нему не подобраться. Может, еще удастся найти грибы…

Только ради Алексея она в лед превратила воду в ручейке и так понесла её страдавшему от жажды кромешнику.

Только ради него она дышала и двигалась, не в силах думать и на что-то надеяться. Может, вся её жизнь сплошная ложь? Может, она вообще не соколушка? Может, она вообще не Рюриковна. Как же Наташа низко пала, что думает такую гнусность о матушке!

Напоив всё так и находящегося без сознания Алексея капельками сока брусники, ледяной водой и собственной кровью, она замерла, не зная, что делать дальше. Она расплела прическу, стащила с себя надоевший кокошник, потом путаясь замерзшими пальцами заплела простую косу и снова замерла, глядя, как пляшут огненные языки костра.

Наташа оледенела душой и не могла никого больше греть. Возмущенный ритуалом эфир плыл над землей. Успеет ли он развеяться к тому моменту, как Алексей придет в себя? Если не развеется, то тогда придется готовиться к аресту. Вряд ли Алексей будет бороться с обетами ради Наташи.

Только он же ни в чем не виноват. Это тяжелый груз Рюриковичей. Это был их выбор. Наташа расстегнула грубый опричный кафтан, расправила его полу и без сил опустилась на него, прижимаясь к чуть теплому боку Алексея — тому самому, до которого не мог добраться жар от костра. Могла ли Наташа согреть хоть кого-то, она не знала. Сердце Калины еле слышно билось у нее под ухом, даря надежду. Кололись иглы сосны. Спина дико мерзла, но лучше будет холодно ей, чем умирающему Алексею. Глаза сонно закрывались сами, и скоро, крепко обняв Калину, Наташа заснула.

Как жаль, что именно Алёша её убьет…

Глава четвертая, в которой вновь приходится бежать

Он раз за разом пытался вырваться из липкой пустоты, утягивающей его все глубже и глубже в Навь и превращающей в неразумную нежить.

Он выныривал где-то в умирающем Петербурге. Он слышал стоны погибающих людей. Он видел рвущееся в небеса пламя, дикий неумолимый шум не собиравшейся отступать воды, трясущуюся от злобы землю.

Он упрашивал Сашку не сдаваться и держаться до последнего. Они найдут выход, они выкарабкаются из этого небытия, потому что просто должны. Их не для того вернули на этот свет, чтобы они погибли от проклятья. Должно же быть что-то еще в их жизни. Что-то теплое, настоящее, своё.

Он орал на Соколова за то, что тот не предупредил о таком.

Он тонул и не находил Наташу.

Он превращался в нежить и шел мстить за своих друзей-кромешников и мир. Кто бы это не сотворил — он обязан ответить за такое.

Он убивал протестующей, отказывающей подчиняться тьмой.

Он вершил суд.

И больно ему не было. Мир словно забыл, что он кромешник и не мстил болью за каждый незаслуженный вдох. Это было невероятно — жить, как обычный человек.

Он просыпался в объятьях Наташи, размеренно дышал, привыкая к вернувшейся боли, и совершенно точно понимал, что это сон. Такого быть не могло, чтобы были лес, янтарное небо над головой, тепло родной, любимой души и пляшущее пламя укрощенного костра. Жалея, что это ложь умирающего от проклятья сознания, Алексей машинально укутал Наташу и себя во тьму, согревая. Под треск догорающих сосновых веток, он осторожно потянулся губами и поцеловал Наташу в макушку. На большее он даже не решился. И плевать, что губы опалило болью за нарушение обетов.

До чего странные сны ему снятся — никогда еще она не обнимала его так крепко, даже когда он целовал её. Он вновь нырнул, ища спасение, на самом деле проваливаясь в пустоту беспамятства.

Он снова тонул в ледяной воде.

Он опять рвался к Сашке, которого порабощало проклятье.

Он орал на Соколова.

Он…

Он смотрел как танцевала Наташа, задорно смеясь в небеса. И рядом не было Волкова. Рядом был он. Это он смешно выкидывал коленца, это он, наплевав на недоумевающее высокое общество, поднимал руки вверх, это он скакал на одной ноге и стучал ладонями по заду… И ему было плевать на ханжество окружающих. Он был счастлив из-за звонкого смеха Наташи.

Живая кровь Рюриковичей все же действовала, залечивая повреждения и сжигая проклятье. Полный кошмаров холод смерти медленно отступал, сдаваясь и переходя в здоровый сон. Дыхание выровнялось, сердце стало биться сильнее, кровь потекла по жилам, согревая оживающее тело. Тьма, живущая в нем, успокоилась и залегла там, где и должна была — строго в мышцах, не претендуя на глаза, сердце и душу. Тьма, охраняющая их с Наташей, шла то и дело маслянистыми пятнами, разрушая защитный контур.

Алексей больше не искал виновных, не уговаривал Сашку и не боялся за Наташу. Он просто спал.

Земля продолжала трястись. Небо стало грязно-желтым, а огонь победил воду и перебрался на другой берег. Огонь чувствовал близость живой воды и мертвой — тем самым, нужным ему для свободы сочетанием, раз в Санкт-Петербурге только поддразнили. Вода же затаилась, собираясь с силами.

Алексея выкинули из сна инстинкты. Что-то было не так. Тьма, раскинувшаяся над ним защитным шатром, потрескивала, зияла мелкими дырами и колыхалась, как от ветра. Было слишком жарко, словно в бане — с Алексея пот лил градом. Эфир вокруг бунтовал. Ноздри щекотал сильный запах дыма. Горло першило, дышать было привычно больно, а Наташа… Она по-прежнему была в его объятьях. Она не привиделась ему в странном сне. Он осторожно прикоснулся к её плечу, но она не проснулась. Быть может, она ранена или надышалась дыма. Её мокрые волосы прилипли ко лбу и шее, короткое бальное платье пропиталось потом.

Костер давно прогорел — это не мог быть его дым и его жар.

Не задумываясь, Алексей вместе с Наташей провалился в кромеж и глянул через завесу — там, где они только что спали, уже бушевал огонь. Лишь тьма, в которую он машинально укутал Наташу, их и спасла. На занявшейся пламенем лежанке из листьев и лапника остался забытый кокошник. Алексей моментально прорвал завесу и схватил украшение. Огонь жадно лизнул его пальцы, но не опалил — рука привычно была укрыта тьмой.

Кокошник покатился в кромеже, воняя гарью. Его ленты обгорели. Камни, которыми он был украшен, отражали то свет Яви, то мрак Нави.

— Наташа… — взмолился Алексей, укачивая её в своих объятьях, как дитя. — Приди в себя, прошу…

По её лицу тек пот, кожа в ярком свете кромежа казалось восковой, неживой. Губы посинели. Ноздри трепетали, шумно вдыхая воздух. Ей нужно срочно в больницу, только кромеж был усеян черными маслянистыми пятнами, которые жадно, голодно поползли в их с Наташей сторону. Надо делать ноги — если его убьют в кромеже, то он исчезнет окончательно и тогда некому будет защитить Наташу.

— Дыши, пожалуйста…

Вместо нашатыря или пощечины он поцеловал её в лоб, тут же глотая стон от вспышки боли: обеты кромешников — это не шутки.

Наташа закашлялась, приходя в себя. Алексей, придерживая за плечи, наклонил её лицом вниз, надеясь, что это поможет раздышаться. Он пытался сдвинуть завесу Яви — Наташе нужно в больницу. Только любая тут не подойдет, ей нужен маг. Целители есть не везде. В Санкт-Петербург сейчас возвращаться глупо. Значит, надо в Москву. Он попытался прорваться, но Явь противилась, не пуская назад. Он все равно справится — Наташе нужна помощь, а его самого зовет долг. Он обязан вернуться на псарню и разбираться с тем, что случилось.

— Дыши… Только дыши… Я сейчас что-нибудь придумаю… — Он подхватил Наташу на руки и резко встал, чуть шатаясь от проснувшейся в теле боли. — …сейчас мы шагнем в Москву.

— Не… сме…

Если перепрыгивать черные лужи, то прорваться еще получится. Неважно, что сделает проклятая тьма с ним. Плевать на себя — Наташина жизнь важнее.

— Не сметь! — приказала Наташа, открывая глаза. В них плескался знакомый по матушке-императрице гнев, яркий и обидный. Всего пара её слов обожгла Алексея сильнее пламени. Напомнило, кто она — Великая княжна. Он же её холоп.

Её «не сметь!» четко обозначило их отношения. Его Наташи больше нет — Алексей подавил в сердце злость. Вот почему кромешникам нельзя влюбляться — чувства вылезают так не вовремя и мешают. Ему нужно спасти императорскую кровь и вернуться на псарню. Глазами он еще искал выход. Если шагнуть в Навь, по самой кромке…

— Алексей… Петрович… не сметь! — снова повторила княжна.

Он с кривой улыбкой на губах ответил, как в самом начале их знакомства:

— Так точно, ваше императорское высочество! Только куда тогда?

— Ла… до… га…

Силы словно покинули её. Она вновь зашлась в кашле.

Что ж, Ладога, так Ладога. Алексей резко развернулся в кромеже, туфелькой княжны случайно баламутя Навь, тут же обиженно взвывшую.

Ладога… Почему бы и нет. Он оставит княжну в безопасном месте, а потом вернется в Опричнину.

Он вывалился из кромежа почти на самой кромке скалистого берега, уходящего вверх на пару сажень — добраться ближе не позволила черная бесформенная клякса, вцепившаяся в ногу. Колено обожгло как крапивой. Да что за гадость поселилась в кромеже?! Он не знал, что сам чуть такой же лужей не стал.

Княжна сипела и жадно пила свежий воздух, пропахший рыбой и водорослями, выброшенными на берег шальной беспокойной волной. Ветер крепчал. Он выдувал тепло, он обдавал сотнями брызг, он трепал волосы. Он заставлял княжну гулко кашлять и дышать. Дышать — это главное. Ладога возмущалась и глухо роптала в своем древнем ложе. Огня вокруг не было. Земля молчала, словно досюда её волнение не добралось или уже угасло. Что вообще случилось этой ночью с миром и страной?!

Пытаясь осмотреться и понять, куда его выбросило, Алексей опустил дрожащую от холода княжну на камни. Её надо согреть. Только сейчас он заметил, что одежды на нем сухие. Это сделал точно не он. Значит, княжна?.. Она позаботилась о нем.

— Чуть-чуть потерпите, ваше императорское высочество…

Было по-осеннему промозгло. Солнце белесым пятном висело на небе, преодолев половину пути до заката. Княжна сизыми губами хватала воздух. Ночь и странное наводнение в Петербурге тяжело ей дались. На лице были многочисленные ссадины. На левой скуле наливалась синевой гематома. На шее и голых плечах тоже куча неглубоких ранок. В волосах запутался мелкий мусор. На ноги без слез было не взглянуть — там все было синим от кровоизлияний. Словно в Неве жил кракен или огромный осьминог, который щупальцами обвил её ноги и тащил куда-то за собой. Или это был змей. Только откуда бы? Алексей не слышал, чтобы в Петербурге появился огненный змей. И водяных не было точно — даже нечисть не в состоянии вынести загаженные городские реки.

Алексей спешно стал стаскивать с себя кафтан — княжне нужнее. Он запрещал себе даже мысленно называть её Наташей — это не она. Его Наташи, которая звонко смеялась над его шутками, которая никогда не попрекала его происхождением, которой не было важно его положение, которая не отдавала ему приказов, которая бы согласилась на танго, больше не было. Два года её сильно изменили. Два чертовых года, которые он продолжал её любить. Теперь она была под стать княжичу Волкову.

Она сверкнула глазами и твердо сказала, только в голосе так и читался гнев:

— Застегнитесь, Калина! Что с вами всегда не так?!

Он вспыхнул от ярости, чувствуя, как волна жара заставила его уши краснеть. От прежней Наташи ничего не осталось. Ее покоробил даже его неуставной вид. Алексей же лишь хотел её согреть. Он попытался уговорить:

— Вам холодно. Кафтан согреет вас. Я же получу новый в Опричнине, только и всего.

Она обняла себя руками и стыло приказала:

— Прекратите, Алексей Петрович. Оденьтесь.

Она встала с камня, на котором сидела. Её сильно повело в сторону, и Алексей не задумываясь поймал её в объятья, проклиная все на свете.

Княжна замерла в его руках, не вырываясь. От нее несло жаром. На миг ему даже показалось, что она прижалась к нему, вслушиваясь в его сердце.

— Вы верны присяге? — спросила княжна, внезапно отстраняясь и заглядывая ему в глаза. Он видел, как покраснели её склеры из-за многочисленных кровоизлияний. Она же хорошо плавала. Почему этой ночью она так легко пошла ко дну? И кто или что все же вцепилось в её ноги, пытаясь утопить.

Она упрямо повторила:

— Алексей Петрович, вы верны присяге?

Раньше Наташа не сомневалась. Она верила ему и…

— Не извольте сумлеваться! — гаркнул он как на смотре. Откуда-то из леса, растущего выше по склону, донеслось недовольное карканье.

Княжна поморщилась, но продолжила:

— Я запрещаю вам пользоваться кромежем. Я запрещаю вам сообщать кому-либо о том, что я жива, сообщать, где я и что я делаю. Я запрещаю вам следовать за мной, кроме строго оговоренного с вами. Я запрещаю вам следить за мной и выдавать кому-либо мои тайны.

Он скривился. Во что она сейчас играет? Зачем отсиживаться тут, когда он должен вернуться на службу и спасать. Там Сашка без него, там Ванька, там Степан… Даже Соколов может быть в опасности. Алексей попытался нащупать кромеж, чтобы тайно уйти, но обеты сковали его волной боли. Опаньки, он оказался полностью во власти играющейся в прятки княжны! Это же надо.

Это не его Наташа, только это все равно императорская кровь. Он обязан её защищать, хоть сердце рвалось к друзьям, хоть разум твердил, что Алексей должен вернуться и выполнять свой долг.

— Охранять-то не запрещаете, ваше императорское высочество?

Запретит — он рванет на псарню. И плевать на всё! На все тлеющие в сердце чувства.

Она прищурилась, став точь-в-точь так её матушка, императрица Екатерина. Та всегда гневалась, что бы ни случилось.

— Не запрещаю. Вы по-прежнему мой гридь, Алексей Петрович, в рамках оговоренного. Вы слышали меня?

Да чтоб вас! Он криво улыбнулся.

— Слышал, — не скрывая яда в голосе, сказал Алексей. — Не пользоваться кромежем, не сообщать о вас, не выдавать вас.

— Хорошо. Где мы находимся, вы знаете?

Он отчитался:

— Суходольская губерния, Ладонежский уезд. Это северо-восточный берег Ладоги, как вы и просили.

Она огляделась, поняла, что находится в его объятьях, и вырвалась. Он отпустил её легко. Не его же Наташа это. Она изменилась, теперь стало понятно, что в ней нашел Волков-младший.

Алексей уже сориентировался, поняв, что лишь чуть-чуть ошибся при перемещении. Придется играть по новым правилам. Оставалось только верить, что никто из-за его глупой задержки тут не погибнет.

— Ваше им…

— Можно по имени-отчеству, — сказала княжна, что-то ища в береговой линии. Её взгляд уперся в один из мысов. Кажется, она тоже его опознала.

— Наталья Павловна, позвольте предложить… Тут рядом изба рыбацкая есть.

Она снова в упор посмотрела на него. От вида её тонкого платья его самого бросало в дрожь. Холодно же!

— Изба? И кто в ней живет, вы знаете?

Он заметил, как в её глазах мелькнул почему-то страх. Она боится людей? Или боится его? Что изменилось между ними? Кроме её характера, конечно.

— Обычная рыбацкая изба. Там никто не живет, только останавливаются на время. Не беспокойтесь, сейчас там точно пусто.

Алексей это знал точно.

Княжна опустила голову, что-то решая про себя.

Он повторил:

— Там однозначно никого нет.

Там она хотя бы сможет согреться. Он её сможет оставить и… Он прорвется на псарню. Даже через боль.

Княжна решилась:

— Тогда пойдемте.

От протянутой руки она не отказалась — оперлась на нее, пока забирались наверх по довольно крутому склону, и даже потом, когда шли вдоль шумевшего на крепком ветру соснового леса, руку не забрала. До самой избы, ютившейся на опушке леса, она шла рядом с ним. Как раньше.

Он ошибся почти на версту, но всю дорогу княжна шла молча, погруженная в себя, не жалуясь и не отчитывая, хотя ей было трудно — капельки пота вновь заструились по её лицу. Её то и дело скручивал тяжелый приступообразный кашель, и тогда приходилось останавливаться и ждать. Сам Алексей тоже еле шагал, но надо было бы — понес её на руках. Только она не просила.

Изба была с подклетом — иначе тут никак. Бревенчатая, крепкая еще. Крыша хорошая, непротекающая. Окна маленькие, зато застекленные. Сейчас они были закрыты ставенками. Нижние венцы избы он недавно менял с парнями. Сашка тогда недоумевал — городской же парень, привык жить в каменных домах, но помогал по мере сил, еще и интересовался бесхитростно, куда подевался фундамент. Строитель ехидный! Ванька Вихрев старательно делал вид, что ничему не удивляется. Ничего, придет его время, сам поймет, что без своего угла, где можно хоть ненадолго уединиться и забыться, никак не выжить, даже кромешнику. Что-то же должно быть в их жизни, что дает сил. У Алексея это был вот этот кусочек леса, озеро и призрак свободы. У Сашки — семья и их дом в Москве. Ванька еще найдет то, к чему прикипит. Только бы выжил!

Перед входом в сени было широкое, во всю стену крыльцо под единой с избой крышей. Хотелось сделать что-то вроде террасы, но это еще работать и работать. Зато какой вид открывался отсюда — вся Ладога как на ладони. Иногда он представлял, как приятно тут будет пить чай, глядя на озерную гладь. В одиночестве.

Лестница на крыльцо еще грубая была — сложенная из неотесанных бревен. Под крыльцом лежали заранее приготовленные дрова.

Небольшой разбитый Алексеем сад зарос, чахлая малина торчала среди папоротников, смородину даже не видать — её затянуло вьюнком. Огорода не было — за ним постоянный уход требовался, Соколов частые отлучки не понял бы. Все вокруг засыпало золотыми листьями растущих вокруг берез, даже колодец. Хорошо, что на нем была крышка. Баню Алексей построить так и не успел. Времени не было, да и под боком Ладога.

Алексей чуть сопротивляющейся тьмой проверил округу и дом — в нем никого не было, как он и говорил.

Княжна передернула на ветру голыми плечами. Она закашлялась, а потом, еле отдышавшись, сипло спросила:

— Это и есть та изба?

Алексей её своими строительными навыками не впечатлил. Впрочем, это и так было ясно.

— Не извольте сумлеваться! — не удержался он от ехидства. Терять ему уже было нечего.

Наташа ругнулась его именем:

— Калина!

— Проходите, не бойтесь, — уже серьезно сказал он. — Никого нет. Я сейчас принесу воды, растоплю печь, приготовлю чего-нибудь. Вы согреетесь и отдохнете. Жаль, тут нет бани, но можно помыться в доме — я не буду подглядывать, честное слово.

Княжна странно посмотрела на него, прищурив глаза. Между бровей залегла морщинка, которой раньше не было.

— Вы думаете, что там есть еда и её можно брать без разрешения?

Он пошел открывать немногочисленные ставни, еле дотягиваясь и помогая себе тьмой.

— Есть еда, точно должна быть. Закон такой простой на севере — тут природа зла, зато люди иные. Избой всяк может пользоваться, кто попал в ненастье, как и едой. Только потом надо навести порядок и еду возвернуть.

То, что это его дом, он говорить не стал — не положено кромешнику чем-то владеть, они сами имущество. Даже их тела, а не то, что умения, принадлежат императорской семье, лишь душа Богу. Только все говорят, что душ-то у них и нет.

Он набрал в охапку дрова и снова кивнул на избу.

— Проходите, не сомневайтесь.

Княжна вошла за ним вслед в темные сени, удивленно рассматривая брошенные там сети, удочки, капканы, ведра, прочие вещи, которым нет места в доме. Потом она шагнула в избу и замерла на пороге, окидывая взглядом всё её безыскусное убранство. Алексею стало на миг стыдно — куда он позвал княжну.

Он знал здесь все. Дневной странный свет еще приглушил обстановку, пряча её в полутени. Печь-шведка, а не русская — так было быстрее и удобнее. Он редко тут бывал на самом деле. Печь делила избу на две части — небольшую кухню и горницу. Простой деревянный пол, даже половичков не было. Несколько полок вдоль стен, лавки, кровать у печи, стол… Княжна поморщилась, поразившись бедности. Опаньки, обидно, однако.

— Присаживайтесь, — сухо предложил он.

Княжна прошла, растерянно опустилась на лавку возле обеденного стола в кухонном закутке и тут же зашлась в приступе кашля.

Алексей сложил дрова у печи.

— Я сейчас растоплю печь, а потом…

— Воды… — почти взмолилась княжна. Кашель душил её. Она побелела, губы и кончик носа стали синими — не от холода, от нехватки воздуха.

Все же надо было тащить её в больницу! Только запрет не обойти — он полыхал болью в жилах, заставляя кипеть кровь. И как Сашка справляется с таким?! Алексей же не простит себе, если Наташа умрет на его руках тут! Он же ничего сделать не сможет, чтобы её спасти. Надо что-то срочно придумывать, пока княжна не завела новые правила игры с ним. Что она все же творит?!

Княжна откашлялась, снова наливаясь цветом, и повторила с укором:

— Воды!

Алексей вскочил на ноги. Он видел, как в её глазах метался страх. Она боялась его. Сможет ли он успокоить её и переубедить не прятаться тут? Сможет хотя бы добиться разрешения вернуться на псарню, чтобы помочь парням?

— Калина! Да что с вами не так…

Он вскинулся.

— Конечно, сейчас, Наталья Павловна.

Он схватил ведра и, злой, как черт, понесся на улицу. Все не так! Всё не то!

Алексей поставил ведра у колодца, скинул с крышки листья. В душе кипела глупая детская обида, которой нельзя сдаваться. Да, княжна изменилась. Да, он что-то вроде мебели для неё теперь. Да, она гневается, совсем как императрица. Да, она в грош его не ставит, заставляя выполнять какой-то странный план… Но откуда в ней взялась уверенность, что он её может предать?! Откуда страх в её глазах? Почему она перестала ему верить — он-то, опаньки, не менялся!

Стукнула громко дверь за спиной. Алексей моментально развернулся, недоумевая, что могло уже случиться с княжной в безопасном по сути доме?

Она выскочила на крыльцо, кашляя и задыхаясь. За ней неслись клубы дыма. Алексей, ничего не понимая, рванул к ней. Он же знал, что печь исправна. Да и гореть в доме почти нечему!

Он влетел в избу, тьмой прижимая дым к полу, а потом и выдавливая его наружу. В открытой печной топке плясал огонь. И как Наташа сладила с ним без спичек?!

Вьюшки, обе, были закрыты.

Алексей тьмой спрятал пламя, а потом подошел и открыл зимнюю вьюшку, чтобы изба прогрелась. Он втянул в себя тьму, и огонь радостно запел в топке, рвясь дымом наружу. В избе чуть пованивало гарью, но это быстро выветрится.

Княжна настороженно остановилась в дверях, боясь заходить. Алексей успокоился — она же никогда не топила печь сама. Во дворцах было паровое отопление, а там, где были печи, там и истопники водились.

— Наталья Павловна, проходите, не бойтесь, — сказал он старательно спокойно. И так она его незаслуженно боится. Ему нужно убедить её, что он неопасен. Ему нужно на службу, в конце-то концов.

— Что я сделала неправильно? — спросила она, заглядывая ему в глаза.

Ему хотелось спросить, почему она боится его? Почему он стал для нее чужим, почему она обращается с ним, как с обычным кромешником? Только она-то спрашивала о печи, а не о нем.

Отчитывать Великую княжну ему и в голову не пришло. Еще возьмет и вспылит. Хотя прежняя Наташа, ту, которую он любил, не вспылила бы. Она бы улыбнулась и рассмеялась над своей ошибкой. Думать о ней отстраненно, как о Великой княжне, не получалось. Самому себе лгать — последнее дело. Лгать вообще нельзя.

Алексей рукой показал на вьюшки на трубе.

— Наталья Павловна, это вьюшки. Точнее печные задвижки. — Он сам не особо печник, в названиях путался. — Летняя нужна, чтобы дым уходил сразу в трубу, не нагревая дом. Зимняя же направляет дым через всю печь, чтобы тепло дольше оставалось в избе. Перед топкой надо всегда их открывать. Вот как-то так, Наталья Павловна.

— А где вода? — спросила она его бесхитростно.

Он дернул плечом.

— Опаньки. Так в колодце вода. Сейчас принесу.

Он, смотря как княжна присела на лавке у печи и протянула к теплу руки, замер на миг. Можно было вернуться сейчас, обнять её, спросить честно, что не так? Что изменилось? Чем он её пугал, чем её пугало возвращение, почему она собирается отсиживаться в безвестности… Только нельзя, наверное.

Он пошел обратно на улицу, подспудно ожидая новых неприятностей. Княжна не приспособлена к простой жизни. Наташа, он знал, последние два года порхала с одного бала на другой, посвятив себя яркой, полной веселья светской жизни. Хотя именно княжна высушила на нем одежды, именно она смогла в лесу устроить ночлег и развести костер.

Алексей, мерно крутя колодезный ворот и доставая ведро с ледяной водой, обернулся на очередной стук двери. Наташа вышла из избы и направилась к зарослям малины. Давно надо было навести тут порядок, но руки пока не доходили. Служба прежде всего. Соколов закрывал глаза только на мимолетные отлучки после завершения громких дел. Просто так отдыхать не положено.

Он, забывшись, залюбовался Наташей, её тонкой фигурой, которой не требовался корсет, грациозными движениями, несмотря на купание в ледяной воде, длинной косой, в которую случайно украшениями вплелись водоросли.

В голове у него до сих пор не укладывались два факта. Танцующая запретный танец Наташа с шальной улыбкой на устах, и она же гневно выговаривающая ему о недопустимом виде. И этот страх в её глазах! Он-то откуда…

Высокие, уже почти высохшие папоротники чуть шевельнулись. Может, это и ветер. Зашуршала трава. Чуть дрогнула земля, приподнимаясь вверх. Алексей оледенел: под прикрытием опавших листьев в сторону Наташи полз свежий костенец — старому тут просто неоткуда взяться. Алексей же не раз все вокруг проверял.

Эта нежить выползла на свет вот только что. Белесые кости. Куча игл на высохшей коже, причем игл разных, с разных ежей. Огромные зубы, вроде лисьи. Длинные острые когти на мощных лапах. Эта нежить собралась из множества животных. Самое главное, Наташа не видела костенца, увлеченно собирая листики малины и покашливая в кулак.

Кромеж был недоступен — она же запретила им пользоваться. Бросая ведро, Алексей рванул в малинник, молясь об одном — только бы успеть! Тьма чуть дернулась, пытаясь восстать, но скованная волей Алексея из маслянистых капель тут же превратилась в саблю.

Наташа, зажав сорванные листья малины в левой руке, правой мимоходом дернула в магическом знаке. Замахнувшийся саблей Алексей еле успел втянуть тьму в себя. Костенец опал серым пеплом, сгорая в эфирном пламене.

— Наталья… Павловна… — Алексей еле выдавил из себя глупый вопрос: — С вами все в порядке?

Она повернулась к нему, привычно прищуриваясь.

— Да. А что? Вы про костеца?

— Костенца, — зачем-то поправил ей Алексей. Знал же, она Серебряная соколица, знал, что сильный маг, а туда же, привык защищать от всего. — Я думал, что вы его не видели.

Что плескалось в её глазах? Алексей не знал ответа. Он боялся, что неправильно все понимает, что ошибается, что он пристрастен. Им бы сейчас поговорить. Только оставить её тут в одиночестве, возвращаясь на псарню, уже не получится — тут небезопасно.

Княжна пояснила:

— Он так шуршал в листьях, что я уже подумывала: не позвать ли вас на помощь — вдруг мышь?

Он прикусил губу, чтобы глупо не рассмеяться, все портя. Наташа отчаянно боялась мышей, а многочисленные дворцовые кошки с ними не справлялись.

— А где вода, Алексей Петрович?

Он опять дернул плечом, как в прошлый раз.

— Так в колодце.

— А ведра? — не удержалась она, давясь кашлем. Алексей готов был поклясться, что в её глазах заплясали смешинки, совсем как раньше.

— Так там же… У колодца.

— У колодца, говорите?

Он кивнул и заметил:

— Ничего, Бог, говорят, троицу любит.

Наташа отвернулась и фыркнула, пытаясь сдержать смех. Алексей даже замер, не пытаясь уйти. Наташа… не изменилась? Все было притворство, а он и поверил?

— Вы точно справитесь, Алексей Петрович?

— Уж не знаю, что и сказать. Может, вы все же зайдете в дом, чтобы не отвлекать меня?

— А вы так легко отвлекаетесь?

Он развел руками.

— Выходит, что так.

С Наташей вновь стало легко. Можно было чуть подурачиться. Если смех ему не показался, конечно. Она успокоится, возьмет себя в руки, и тогда он с ней поговорит, убеждая вернуться хотя бы в Москву. Терпение. Ему нужна капелька терпения, чтобы не напортачить.

— Что-то есть нестыкующееся в вас и ведрах.

Наташа раскашлялась. Его горло тоже нещадно драло, но, когда боль сопровождает тебя каждый твой вдох, к ней привыкаешь и не обращаешь внимания.

— Точнее в колодце и вас, Наталья Павловна.

— Может, вас лучше проводить до колодца?

Он вздохнул:

— Вот это точно не надо. Зайдите в дом, там уже тепло.

Её лицо раскраснелось от кашля.

— Вода, Алексей Петрович, — напомнила она.

— Сейчас будет.

Он понимал, что ей она нужна — наверное, горло сильно болело. Только он ошибался — когда настой на листьях малины был готов, кружку Наташа протянула ему.

— Пейте, Алексей Петрович. Это вам.

Он уже ничего не понимал.

Доходила на плите гречневая каша. Булькала, закипая, в ведрах вода для мытья. А Наташа, та самая, которая не приняла от него кафтан, чтобы согреться, первым делом заботилась о нем, протягивая настой. Ему. Кромешнику. Якобы нечисти, лишенной души.

Алексей сглотнул, вглядываясь в Наташу.

Мир менялся, причем стремительно. Электричество. Магомобили. Беспроводные телефоны, магкристаллы, дававшие огромный запас энергии, брюки на женщинах, короткие юбки, дикие танцы… Страшная война, к которой Генштаб и император подходили со смешками, мол, у немцев скорость их автоматического оружия такая, что патронов хватит только на первый день войны, а потом лишенные припасов войска сядут и сами сдадутся. Хватило патронов. И якобы бриттские баки для воды оказались вполне смертельными танками. А еще были бельгийский Ипр, наш Осовец, Верденская мясорубка, битва на Сомме и много других ненужных битв… И марш на Берлин, вскруживший всем головы.

Перемены были во всем. Свобода витала в воздухе. Не для них. Для кромешников нечего не изменилось. Они, как были бесправными псами, так ими и остались.

Они хотели простого — признания их людьми, права на дом, на семью. Им было отказано — и при Павле IV, и при Екатерине. У последней они просили хотя бы снятия с них клейма нечисти. Отказано.

И почему ему не хватает храбрости честно спросить Наташу, что её пугает в нем? Может, потому что пока еще есть маленькая надежда где-то на дне сердца, что она все же любит его, как он её? Спросит — и надежда исчезнет, растоптанная правдой, что Наташа — Великая княжна, а он никто. Холоп. Попросту раб.

Вот не зря кромешникам нельзя влюбляться. Ему нужно на псарню, а он тут о чувствах княжны думает и в собственных мысленных завихрениях копается.

Глава пятая, в которой Наташа узнает о нарушении обетов

Алексей внимательно смотрел на нее, что-то ища в глубинах её души. Она же просто ему кружку с настоем протягивала! Наташа же просто хотела, чтобы он не разболелся, чтобы ему стало легче — тогда и ей не будет так больно: хотя бы за него не придется волноваться.

Она буквально силой вручила ему кружку.

— Калина, да что с вами вечно не так! — не сдержалась Наташа, гнев сам прорезался в её голосе. — Пейте уже. Вам нужнее. Малина хорошо помогает для снятия боли после проклятий. Лучше бы подошла ивовая кора, но где её тут искать…

Она тяжело осела обратно на лавку и внизу вверх посмотрела на замершего Алексея. Он словно задачу по высшей эфирологии считал и у него не сходился ответ. Кашель вновь подобрался к горлу и начал её душить, а ведь казалось, что он уже ушел. Боль прорезалась в ребрах, еще чуть-чуть и легкие просто порвутся. Руки чуть подрагивали. Хотелось есть — от аппетитного запаха гречки живот подводило, словно она не княжна, а невоспитанная голытьба. Впрочем, сейчас только драгоценности выдавали её происхождение, в остальном она ничем не отличалась от последней босячки: туфли были заляпаны грязью, платье стояло колом после купания в петербургской водичке, еще и воняло. На чулки можно было не смотреть.

Алексей протянул кружку Наташе.

— Пейте, Наталья Павловна.

Их пальцы на миг соприкоснулись. Должна была покраснеть от такого она, но залился румянцем, как барышня, Алексей. Он быстро убрал руку и даже шаг назад сделал, пряча взгляд.

Наташа сдалась, осторожно выпивая пару глотков. Настой был горячий и почти безвкусный. Надо было смородинового листа поискать и мяты. Было бы приятнее. И капельку меда… Или хотя бы сахара. Ладно, как говорит матушка: легкий голод еще никого не убивал. Как они там все в Петербурге? И не узнать никак.

Першение в горле ушло, унося и кашель. Быть может, и боль во всем теле утихнет. Наташа устала держаться — сейчас бы прилечь и ни о чем не думать. Закутаться в одеяло, прижимаясь к горячей печке и забыть все случившееся как страшный сон: ледяную воду, умирающего Алешу, не подчинившихся ей демонов. Были только бал и глупый танец. Так же могло быть? Может, она сейчас спит в мчащемся в Зимний дворец магомобиле, за рулем которого сидит Савватов. И все живы в огромном городе, в огромной стране, которую ей скоро спасать — за окном избы стремительно закатывалось солнце, небеса вместо янтарного пылали густым, болезненно-оранжевым светом, слишком невероятным и потому пугающим. Это же может быть просто кошмар? Небеса не светятся сами по себе.

Только раздирающую уставшее тело боль никак на сон не списать.

— Спасибо, — неприятно севшим, каркающим голосом поблагодарила Наташа.

Кружку обратно Алексей не взял, зато все же что-то понял — налил себе из заварника жалкие остатки напитка и безропотно принялся пить.

Наташа прикрыла глаза. Ну хоть так. Всё меньше бояться, что он опять попытается умереть. Теперь вряд ли получится заставить пить её кровь — он знает, что это запрещенный ритуал. Обязанности кромешников — вылавливать крамолу и уничтожать язычников. Наташа не язычница, но она якшается с демонами. Его обязанность поймать её и предать суду, но даже понимание этого не остановит Наташу. Она должна прекратить творящийся вокруг ужас. Огонь, вода, земля и воздух должны успокоиться. Их умиротворить может только она. Пусть она всего лишь Запасная царевна, она обязана справиться. Только вряд ли обеты Алексея позволят ему удержаться — он не сможет остаться в стороне, если хоть о чем-то догадается. Он её поймает, если не уничтожит сразу же на капище, как язычницу. Подвергать его такому не хотелось. Ему не придется выбирать. Ему не придется бороться с обетами — их никак не переступить.

Наташа задумчиво грела руки о простую глиняную кружку. Обряд кормления демонов прошлой ночью явно был нарушен. Матушка ошиблась или вмешались Вета с Митенькой, уже неважно. Демоны обозлились и выместили гнев на стране. Заодно проклятье прошлось по всем кромешникам. Наташа оторвала взгляд от кружки и посмотрела на замершего Алексея. Он так и стоял возле нее, не собираясь садиться без приказа — она же Великая княжна… С легкой усмешкой на устах он рассматривал её, прихлебывая настой. Иногда его ехидное упрямство раздражало донельзя.

— Наталья Павловна, разрешите спросить…

Она прикрыла глаза. За что он с ней так, словно они чужие? Она лишь кивнула.

— Подумайте, пожалуйста, над возвра…

Наташа резко выпрямилась, открывая глаза.

— Запрещено! Даже заговаривать больше не смейте об этом! Я останусь здесь.

— Я должен…

Что он должен, Алексей не договорил, тут же осекаясь. По его виску скатилась капелька пота. Алексей вздохнул, словно с чем-то смиряясь, и залпом допил настой.

Как все сложно между ними…

Она не могла не заметить, что Алексей откровенно лгал об избушке.

Он знал, что тут нет бани.

Он знал про вьюшки — летнюю и зимнюю.

Он знал, где лежат крупы, где находится посуда, где хранятся полотенца.

Он слишком уверенно ходил по якобы чужому дому.

Наташа верила в чудеса, а вот возможность устоять и не обокрасть — нет.

Этот дом точно принадлежал Алексею или кому-то из Опричнины, и местные это знали, раз обходили избу по большой дуге. По закону кромешникам запрещено чем-то владеть. Все их вещи принадлежат Опричнине. Даже одежда. Но у Алексея был свой дом. Это нарушение обетов кромешников. Значит, их все же можно переступить? Или она что-то не знает о кромешниках…

Ругаться на Алексея она не будет. Выговаривать тем более. Просто надо помнить, что он тихушник и… может обманывать. Это было неприятно осознавать.

Может, он такой не один. И тогда… Пришедшая в голову мысль была страшной. Кромешники вырвались из подчинения? Тогда ночью на капище Обводного канала всё могло быть не так. Матушка не ошиблась в ритуале. Она его знала. Значит… Кромешники начали мятеж? Они напали на императрицу, на Митеньку и Вету, и потому матушка, защищаясь, прокляла Опричнину. И потому Але… Калина оказался рядом с Наташей — он следил за ней ночью. Подозревал, что и она пойдет на капище? Только зачем он её тогда спас?!

Злые, гневные слезы подкатили к горлу. В чем-то Запасная царевна была совсем как матушка.

Ритуал не был нарушен. Его сорвали. Кромешники. Вот откуда взялось проклятье — за нарушение клятвы защищать императорскую кровь.

Наташа с громким стуком поставила кружку на стол — он был простой, дощатый, потемневший от времени. Настой чуть не выплеснулся. Калина резко вытянулся во фрунт. Грудь колесом, руки по швам — орёл, как матушка любит. Он еще и взгляд расфокусировал, принявшись смотреть в никуда, вот же шут!

Наташа посмотрела на него, пытаясь понять, кто рядом с ней? Друг или враг? Почему все так сложно с Калиной?

— Сядьте! — Она снова зашлась в кашле, лишь позже добавив: — Пожалуйста…

Калина уже обиделся и заметил, что ему не положено. Раньше его это «не положено» не останавливало.

— Наталья Павловна, есть будете? — легко оттаял он после её «пожалуйста». Может, он тоже ничего не понимает в происходящем? Может, он тоже пытается понять, что случилось в стране и… между ними. Он гораздо мягче сказал: — Каша уже должна была дойти. Вода почти кипит — скоро можно будет мыться. Поедите — я вам все устрою для купания.

Наташа лишь кивнула — говорить было сложно. Только надо. Слишком много непонимания между ними. И этот проклятый ритуал, который Алексею знать нельзя. Как теперь от него утаить эту тайну? Может, отпустить его в Москву, запрещая сообщать о ней? Она не девица в беде. Она сама в состоянии позаботиться о себе. С вьюшкой получилось глупо, но она не знала о ней. С костром в лесу она легко справится. Если рядом не будет Алексея, то ей не придется думать, как не подставить его под удар обетов. Всем станет проще. Проще, да… А он возьмет и обойдет обет, рассказывая о том, где Наташа прячется. Тогда страну будет уже не спасти.

Алексей поставил перед Наташей чугунок, протянул деревянную ложку и извинился за отсутствие посуды, словно это зависело от него. Наташа спрятала грустную улыбку — в чужом доме за такое не извиняются.

Алексей убрал крышку с чугунка и отошел в сторону, словно он не человек. Да что он творит?! Гнев захлестнул Наташу — ей и так плохо, она сомневается в Калине, а он еще больше подбрасывает дров в костер недоверия.

— Калина! Да сядьте вы уже! — приказала Наташа, заходясь в кашле. Она заметила, как сверкнули горечью глаза Алексея. Сделав спасительный глоток настоя, Наташа уже спокойнее заметила: — Не изображайте обиженную коломенскую версту. Хватит цепляться за глупые церемонии… Неужели вы не видите, что мир рушится? Привычного мира уже нет и, быть может, не будет. Я не знаю, кто это совершил…

Он прищурился и впервые выдал свой взгляд на происходящее:

— …я не я буду, если не найду их и не заставлю ответить за все.

Наташа судорожно сжала ложку. Он не знает? Или лжет, прикрывая Опричнину?

— Алексей Петрович…

Он упрямо посмотрел на нее из-под бровей, как будто хотел что-то сказать да не мог, взял с полки новую ложку для себя, вытер её платком и все же сел за стол.

Наташа поджала на секунду губы и лишь пожелала приятного аппетита. Что еще сказать, она не знала. Не извиняться же… Он кивнул в ответ, опомнился и вежливо добавил:

— И вам, Наталья Павловна.

Ел он молча, скупыми движениями черпая рассыпчатую кашу и собирая её губами до последней крупинки. При этом он сосредоточенно смотрел в стол, как будто боялся Наташи. Словно она его могла задеть или обидеть. Или он боялся что-то увидеть в её глазах? Например, гнев — Наташа понимала, что очень похожа на матушку, когда волнуется. Поводов для счастья пока не было — только глупые попытки Алексея принести воду. Этого так мало, чтобы настроение изменилось, чтобы вновь было легко смеяться. Даже Алексей сейчас иной. Ехидный. Огрызающийся. Непонятный. Чужой. Два года не могли не сказаться на нем. Да и как тут радоваться, если ей отчаянно страшно за Митеньку и Вету, проказниц-близнецов Анну и Елену, за ту же Марию, хотя она старшая среди них, она могла за себя постоять. Наташа тут, в тепле и безопасности, а они? Ей кусок в горло не лез, как говорил дядька, ходящий за Митенькой. Она ела лишь потому, что ночью понадобятся силы.

Алексей выжидал, когда Наташа зачерпнет кашу, и только после этого брал сам, чтобы им досталось поровну. Только она знала, что его потребности куда как больше ее — как маг, он гораздо сильнее, ему больше требуется энергии на восстановление.

Она отложила ложку в сторону, не в силах есть от волнения, и Алексей тоже воспитанно замер — ложка на столе, руки чуть упираются в стол, глаза предано смотрят куда-то в переносицу Наташи.

— Калина, да ешьте уже! — не выдержала она.

— Так… не положено, — заметил он с легкой усмешкой на губах.

Наташа устала от этого нового Калины. Она с еле сдерживаемым сарказмом возмутилась:

— Так положите сами и ешьте. Почему с вами так сложно всегда?

— Это вы, Наталья Павловна, ещё не знаете, как сложно с вами.

Ехидство проснулось в нем как никогда не кстати. В глазах, непривычно голубых, что-то мелькнуло на миг и тут же спряталось. Страх? Надежда? Смешинки?

Она ребячливо возразила:

— Со мной легко. — Наташа прикрыла глаза, усмиряя нрав. Успокоившись, она уже спокойнее сказала: — Ешьте — вам нужнее. Я уже сыта.

Он скривился и попросил, послушно зачерпывая кашу:

— Если с вами легко… Разрешите сопроводить вас в… — Он замолчал, словно искал безопасную формулировку. — …более защи… удоб… привычное вам место?

Ложка зависла в воздухе — Алексей ждал ответа. В его глазах металась тревога.

Ах да, она же сама запретила ему говорить о возвращении. Ей нельзя возвращаться. Она предпочла отшутиться, уже понимая, что приказывать Алексею что-то бесполезно — он умел обходить запреты и обеты подчинения императорской семье:

— А тут не безопасно? Вы всегда говорили, что рядом с вами безопасно.

Она грустно улыбнулась. Пикировки были привычны, возвращая в прошлое, которое ненужно вспоминать. Наташа устала, у нее болела голова, она ничего не понимала, она хотела одного — забыть все и проснуться в привычном мире. Только в том мире Алексея возле нее быть не могло. А еще ей скоро обратно идти на капище, чтобы повторить ритуал — кто-то же должен усмирить демонов. Надо набраться сил, но откуда бы их взять?

— Виноват! Глупость спорол.

Он резко сунул ложку в рот и мрачно принялся жевать.

— Тогда или сейчас? — уточнила Наташа.

Алексей посмотрел на нее в упор.

— Мне кажется, что постоянно, — честно признался он. Виски у него искрились от пота, хотя в избе не так уж и жарко было.

Наташа знала, что смеяться нельзя, но её смешливый нрав только Калина и усмирил — сперва тем, что бросил её, сейчас тем, что пытался умереть на её руках. Вот же, герой эпического романа! О таких, как он, фильмы снимать и в электрических театрах показывать, но народ не пойдет смотреть на кромешников — слишком их боятся.

Алексей продолжал задумчиво рассматривать Наташу, как будто решал какой-то ребус, а потом все же грустно улыбнулся в ответ. Он быстро доел кашу, шкрябая ложкой по дну чугунка, встал, собрал грязную посуду и занялся приготовлениями к купанию, пока Наташа допивала настой. Он остыл и отчаянно горчил.

Она стала медленно снимать с себя украшения: длинные серьги с бриллиантами, жемчужное ожерелье, многочисленные браслеты из золота и серебра, брошь, всё так и испачканную в крови. Даже без потерянного где-то кокошника кучка драгоценностей получалась приличная. Денег за проданные украшения можно выручить много. Если обеты кромешников можно обойти, даже не получая разрешения покинуть Опричнину у императора, то на вырученные деньги можно прожить жизнь за пределами дворца. Можно быть счастливой рядом с Алексеем — если он захочет конечно. Можно даже не венчаться — кому нужны условности в умирающем мире? Они могут быть счастливы с Алексеем, если он еще любит её. И если он не узнает, что она управляет демонами. И если они подчинятся ей, прекращая терзать страну. Как много «если»… И отпустить его нельзя. Он же махом выдаст её ради «её же блага».

Наташа внимательно наблюдала, как Алексей принес громадную лохань, пару ушатов, в которые вылил кипяток, потом притащил из колодца новую ледяную воду. Затем без малейший колебаний он открыл один из сундуков, точно зная, что в нем лежит. Сомнения вновь проснулись в Наташе. Как же! Рыбацкая изба, в которой вот совершенно случайно хранится чистое белье, может даже в опричных монастырях пошитое — слишком все узнаваемо выглядело.

Алексей посмотрел на Наташу, что-то замечая в её лице — наверное, все же гнев. Сейчас смеяться не тянуло. Если она не ошиблась с мысом, то там находится старинное капище, куда открыто идти нельзя. Только придется же.

Алексей достал из сундука черный, ничем не расшитый короткий кафтан, широкие штаны с подтяжками, рубашку, кальсоны и большие вязанные носки.

— Я поищу еще сапоги — должны где-то быть. И… Простите, что мужское. Женского тут точно не найти.

Наташа не сдержалась:

— Так изба рыбацкая, что с нее взять.

Он встал, пряча взгляд от насмешки, положил на стол одежду, к ней присовокупил мягкое, старое полотенце и кусок мыла, пахнувшего флердоранжем.

— Не побрезгуйте. Все чистое, стиранное. Ношеное, но иного нет.

Наташа собиралась его поблагодарить, но Алексей вновь прямо посмотрел ей в глаза и сказал:

— Вы правы. Это мой дом. Можете презирать за нарушение обетов или наказать. Уже решили, сколько розог мне положено за такое? Или ограничимся постом и покаянием? Можно еще за уши оттаскать.

Наташа еле сдержалась, лишь привычно спросив:

— Калина, что с вами не так?

Наверное, надо было взять паузу и подумать, как учила матушка. Надо было спросить, всегда ли так было у кромешников и верен ли он иным обетам? Хотя он уже утверждал, что верен… Надо было уточнить, для чего ему нужен свой дом…

Алексей уже привычно обиделся:

— Со мной все так. Это с миром все глубоко неправильно!

Тут он был прав в своем негодовании. Наташа задела его, только как исправить в голову не приходило. Виски трещали от боли, мешая думать.

— Алексей…

Он демонстративно направился к сундуку, зачем-то взял из него новую охапку свежей одежды и решительно пошел прочь из избы.

Да что с ним не так всегда! Что с ней не так? Хотелось устроить истерику, как Вета или Мария делали. Хотелось просто накричать, чтобы услышал её, как поступала матушка. Хотелось поговорить честно, только откровенность сейчас причинит боль и ему, и ей. Она связана с демонами. Он тот, кто должен остановить её. Кромешники, судя по всему, пытались нарушить ритуал, проводимый императрицей, и разверзли врата в ад, сами того не желая. Они дали свободу демонам, от которых должны были защищать мир. Наташа должна все исправить, но если честно все скажет Алексею, то исправлять ей не позволят. Сейчас она понимала, почему матушка предпочитала хлопнуть дверью и уйти в гневе, чем разбираться. Выхода Наташа не видела. Может, прав Алексей держась отстраненно и буквально мертвой хваткой цепляясь в этикет. Кроме него, у них ничего нет. Пока они придерживаются правил поведения, они еще могут сосуществовать.

Калина обернулся в дверях и уже отрешенным голосом, как будто не он до этого насмехался или говорил мягко, как что в сердце невольно разгоралась надежда, произнес:

— Закройтесь на засов, если боитесь меня. Я не буду подглядывать или делать что-то еще хуже. Напоминаю, что я кромешник, пусть и оступившийся. — Он нахмурился и уточнил: — Если что-то нужно будет — просто позовите.

Наташа, не понимая, зачем ему брать с собой одежду, ведь он помоется вторым после нее, пока она точно так же будет гулять на улице, выпрямилась и спокойно сказала:

— Зову.

— Что?

Он почти шагнул в сени и ему пришлось возвращаться.

Наташа без улыбки пояснила:

— Мне нужна камеристка.

Это было неправильно, она сама понимала. Это выглядело манерно и унизительно для Алексея. Это походило на соблазнение — Наташа видела на роллердроме. Только реальность такова, что иначе никак.

Алексей выгнул ехидно бровь.

— И это со мной все не так? Где я вам её возьму? Может, вы все же попытаетесь помыться сами?

Она принялась объяснять, пытаясь сдержать стыдливый румянец:

— Пуговицы на спине, Алексей Петрович. Я ничего не могу с этим поделать. Простите великодушно, но придется вам меня потерпеть. Точнее мое платье.

— Опаньки, — только и смог выдавить он.

Наташа горько улыбнулась.

— Они самые. Простите.

Глава шестая, в которой Алексей лжет

Ладога волновалась. Вода, и так желтая к концу лета, из-за неба стала казаться грязно-коричневой. Или это муть принесло утихающим штормом. Ветер мотал вековые сосны, словно они мяндушки* совсем. Огнем не пахло, лишь печным дымом.

Алексей, выскочив из дома, яростно пятерней взлохматил свои волосы. Проклятые пуговицы! Это же надо. Его выбили из колеи пуговицы! Он рванул ворот удушающего его кафтана, только легче не стало. Алексей осознавал: Наташа играла им, как хотела, вертела в своей игре, которая совсем не ко времени! Да он сам сдаться готов. Только обеты же! И вряд ли после её победы, когда он окажется с ней в койке, его отпустят на псарню выполнять долг. Два года все же сильно меняют людей. Как там мир? Хотя больше его волновали приземленные мысли — как там его друзья? Он. Все равно. Вырвется. На свободу. Даже искалеченное болью из-за нарушения запретов горло его не остановит.

Алексей скинул захваченную из дома чистую одежду на камень, стянул сапоги, затем стремительно разделся. Грязное белье и прочее отправилось туда же, на камень. Алексей сверху придавил одежду тьмой, чтобы резвящийся осенний ветер не разбросал. Еще не хватало из-за собственной дурости носиться потом по всему берегу в чем мать родила. Княжна оценит, наверное.

Неприятный свет с небес раздражал своей непонятностью. Что случилось прошлой ночью со страной?! Впрочем, он не понимал, что случилось с ним и Наташей. Только стоило ему решить, что она не изменилась, как она его тут же, словно кнутом, осекала обидным «Калина!», звучавшим как ругательство. А эти пытавшиеся улыбнуться губы и при этом откровенный страх в глазах?! Чем он заслужил страх? И это странное «Не сметь!», и проклятые пуговицы же. Тут спасать страну надо, а не трусливо отсиживаться в кустах. Только он связан по рукам и ногам обетами. Он должен защищать Великую княжну, жаль, что в обеты не входит формулировка: «и от собственной великокняжеской глупости тоже!».

Он резко, не давая себе подумать, вошел в воду. Тело моментально покрылось гусиной кожей, мышцы принялись предательски подрагивать. Ладога, даже летом не приветливая, сейчас обжигала холодом. Алексей, стиснув зубы, разогнался и рыбкой вошел в воду, словно так мог сбежать от трудностей. Вынырнув, он упрямо поплыл вдоль берега, только холодная вода не приносила с собой трезвомыслия. Он сдался, окончательно замерзая, и выбрался на берег, трясясь мелкой дрожью и долго отплевываясь от воды, попавшей в рот. Сдаваться слабости он не собирался. Алексей рысцой вернулся к брошенным вещам, схватил мыло и опять вернулся на мелководье. Он упорно мылился и снова входил в воду, смывая с себя пот, грязь и дурные мысли.

Он помнил, как по ночам мальчишками шептались в дортуаре, когда Сашка не сбегал домой, конечно. О чем? О большом мире, о свободе, о… бабах — как говорил Степан Левченко. О бабах и обетах. О семье и совсем запретном — детях. Алексей, выросший в большой дружной семье, не мог не думать об этом. О том, что умрет неприкаянным бобылем. Хотя Степан иное имел в виду под «бабами». Только Алексей мечтал о любви, а не о бабах, у Сашки была семья, которая его за такие мысли поперек лавки бы положила, вбивая ум розгами, а Иван Вихрев тогда еще не дорос мозгами. Степан же и прочие были скованы обетами. На нем, между прочим, тоже обеты есть! Обет телесной чистоты еще никуда не делся. Он неприятной болью напоминал о каждом лишнем прикосновении.

Еще вчера Алексею казалось, что для счастья будет достаточно, чтобы Наташа была рядом, но эти чертовы пуговицы доказали иное. Ему мало осознания, что она рядом. Даже ледяной холод не мог унять желание. Да, опаньки, плоть слаба, обеты глупы, а Алексей в глазах Наташи сейчас что-то вроде игрушки, которой легко командовать. Вот за это и надо держаться. Он что-то, закованное в кафтан и обязанное выглядеть по форме. Только и всего. Он воплощенная в жизнь функция — защищать. Остальное от лукавого. Он вырвется на свободу, не попадая к княжне в койку. Может, с пуговицами это вообще проверка была. Зная её матушку, и такое можно предполагать.

Он растерся полотенцем докрасна, став напоминать рака, и принялся одеваться. Пуговицы путались, завязки стягивались слишком туго, ткань после стирки была грубой и жесткой.

— Это всего лишь голая спина! — рявкнул на самого себя Алексей.

Хотя спина была даже не голая — под платьем у Наташи было шелковое белье, наверное, даже фривольное, специально поди подобранное. Алексей вновь взъерошил мокрые волосы. Хватит. Он одернул рубаху, неприятно прилипшую к мокрому телу.

Дверь стукнула, и Алексей тут же принялся высматривать угрозу. Шумел лес под порывами ветра, шелестели березки, прощаясь с последней золотой листвой. Воздух посвежел — пахло первым снегом, хотя на небе даже туч пока не было. Вода в Ладоге встрепенулась, осыпая Алексея ледяными брызгами.

Тьма пробежалась по округе, а потом вновь влетела в тело. Вроде, все чисто. Если нежить и есть где-то, то не тут.

Наташа вышла на крыльцо. Сердце тут же предало. Все же плоть слаба, захлестывая опять теплом не ко времени. Наташа была такая смешная в мужской одежде, словно мальчишка-беспризорник. Ей только кепки не хватало для полноты образа — фингал под глазом уже был. Слишком длинные брюки она закатала, как и рукава рубашки — у Алексея не было тут плечевых пружин, да и не пользовался он ими. У него скорее другая трудность была — рукава часто были слишком короткими для его длинных рук. Кафтан надевать Наташа не стала. Видно, побрезговала. Подтяжки она тоже не особо отрегулировала — одна лямка уже упала с плеча. Сползут обе, и Наташе придется ловить брюки, на поясе они не удержатся. Может, на это и расчет?

В руках у нее был туесок. Алексей в нем хранил соль. Наташа присела у порога и принялась сыпать её, создавая защитный барьер. Надо было самому сообразить. Понял же, что его защита не помогает — как-то же пробрался свежий костенец. Наташа умница, что подумала об этом. Надо будет еще один круг из соли вокруг дома сделать и простой защитный круг провести ножом вдоль огорода и колодца.

Закончив с порогом, Наташа выпрямилась, прищурилась, заметив Алексея на берегу, и ахнула, словно он охайник какой-то, а он, между прочим, её тут не ждал! И на нем белье: кальсоны и рубаха. Он посмотрел в грязно-оранжевые, словно гниющая листва, небеса и попытался продышать досаду. Хватит ненужных чувств, хватит обид.

Надо помнить, что ничего не изменить в этом мире для них, кромешников. Надо с этим жить, ведь каждый вдох служит напоминанием — они тут чужие, их пустили на праздник жизни случайно, только чтобы защищать живых. И вообще, он всего лишь устав, облаченный в кафтан. Пёс в парфорсе*.

Наташа поставила туесок на перила и рванула к Алексею. Он спешно натянул на себя брюки. Только поправить подтяжки не успел, они остались висеть. Ловить Наташу Алексей не стал — она с разбегу врезалась в него. Он лишь шаг назад сделал, чтобы не упасть. Она же еще и кулаком замахнулась, стукнув в грудь. Не больно, но дико обидно. Точь-в-точь, как её матушка-императрица поступала. Правда, в объятья Екатерина III не бросалась.

Глаза Наташи налились грозой, став темными и недовольными. Она еще и брови нахмурила. Голос звенел от гнева.

— Калина, да что с вами вечно не так!

Он, стоя столб столбом, не выдержал — устал уже за этот нелепый день. Надоело.

— Пожалуйста, не ругайтесь моим именем, — стыло попросил он. — Я им очень дорожу. Это единственное, что есть у меня. Мне его дал отец, память о котором я чту.

Обняв зачем-то его за талию, Наташа спрятала голову у него на груди. Его руки так и остались висеть плетьми вдоль тела.

Она очень тихо сказала, совсем как раньше:

— Алеша… Прости… — Надолго её не хватило. Она чуть отстранилась, заглядывая ему в лицо, и сердито продолжила: — Ты весь день творишь дичь! Это не я сегодня ночью пыталась умереть, это не я сегодня корчилась от проклятья, это не я пытаюсь еще сильнее разболеться, подхватив простуду! Зачем красивые жесты со снятым кафтаном, если ты умрешь от пневмонии?! Какого ты… Какого…

Она прикусила губу, чтобы не выругаться, а потом смирилась с собой и обидчивым нравом:

— …черта ты полез в ледяную воду?! Дождаться очереди на мытье не мог? Сказал бы, что тебе нужнее, я бы уступила.

Его брови взмыли вверх. Её все это время раздражал не его неуставной вид, не он сам, не его ехидство.

Он поднял голову, глядя в продолжавшие сиять небеса. Сейчас ни звезд, ни Луны видно не было. Наташу бесило иное, а он-то надумал, еще и выеживался… Может, и за запретом на возвращение стоит что-то другое? Сейчас он не будет настаивать и пытаться прорваться через него — горло еще болело. Он восстановит доверие между ними и только тогда опять попытается поговорить. Он будет верить в Наташу.

Алексей заглянул ей в глаза, позволяя рукам обнять девичью талию. Может, Наташа не играет с ним? Просто боится сказать или, как он, не может объяснить. И пуговицы могли оказаться случайностью, а красивое белье вообще предназначалось княжичу Волкову. Вот сейчас только внезапной ревности не хватало!

— Наташа… Я кромешник. Я так легко не умру, — мягко напомнил он. Наверное, она это забыла за два долгих года.

Её глаза продолжали гневно сверкать.

— Ночью, Алеша, ты как-то не вспоминал об этом! Я боюсь за тебя, а ты еще судьбу за усы дергаешь. Вот зачем ты полез в ледяное озеро?! На зло мне простыть?!

— Оно не ледяное… Не совсем.

— Да Калина же! — вновь не сдержалась Наташа.

Да сколько ж можно-то…

— Ты же простудишься, ты же… — В её голосе уже звучали близкие слезы, хотя с её нынешним характером скорее все же гнев.

Алексей без слов подхватил Наташу на руки и понес в дом. Она мертвой хваткой вцепилась в его шею, словно он её мог уронить. Хотелось ехидно поинтересоваться, когда это он допускал такую оплошность, только Алексей помнил, что день не задался не только у него — у Наташи еще и ночь та еще была, получается. Она караулила его, пока он валялся в отключке из-за проклятья. Она. Боялась. За. Него. Значит, ничего не изменилось за два года — для нее. И для него. И для кромешников, вот же гадство! Голова заныла от запретных чувств и прикосновений — носить находящегося под защитой можно, а вот быть счастливым лишь от тепла чужого дыхания на шее нельзя.

— Алёша…

В избе, сейчас пропахшей мокрым деревом и флердоранжем, Алексей посадил Наташу на кровать, присел рядом на пол и стащил с нее слишком большие сапоги. Она тут же поджала ноги под себя, как будто он с ними какое-то непотребство мог утворить. Значит, пуговицы были случайностью. Наташа не играла им и не испытывала его обеты на прочность.

Выпрямившись, он закутал её в тяжелое ватное одеяло, немного пыльное из-за того, что этим летом он нечасто тут бывал.

Наташа закрыла глаза, давясь ругательствами.

Он ехидно разрешил, рассматривая её сверху вниз — она на заморенного котенка походила:

— Да ладно, можно и прикрикнуть на меня.

Она решительно открыла глаза.

— Да Калина же!

Наташа гордо выпрямилась в одеяле. Он усмехнулся.

— Вот-вот.

— Мерзнешь ты! — Запал кричать у нее быстро прошел. — Но греешь почему-то меня.

Он послушно направился к сундуку и извлек из него Сашкино одеяло. От него невыносимо тянуло бергамотом. Родители Громова были крайне состоятельными, так что он частенько «пижонил» дорогими одеколонами, артефакторными перьями, сорочками и кафтанами, пошитыми у лучших портных Москвы. Не спускавший глаз с Александра из-за его невозможных побегов Соколов все излишества, вроде одеколонов и мыла, изымал, оставляя Сашке только одежду, ведь правила для кромешников никто не менял — они не имеют права чем-то владеть. На это Громов-старший ответил просто и с размахом широкой купеческой души — он стал закупать вещи на всю Опричнину сразу. Соколову пришлось долго ругаться с Громовым-старшим, а потом махнуть рукой, ничего не добившись — Сашкино упрямство не на пустом месте зародилось. Он весь в отца пошел. Ссылку Александра в Сибирь благотворительность Громова-старшего не отменила, зато у Алексея появилось мыло с ароматом горького апельсина. Как память о Наташе. Как надежда. Как ненужный повод для душевной боли.

Алексей тоже закутался в одеяло и сел на кровать рядом с Наташей. Босые ноги запачкались в песке и грязи — обуться на берегу он не успел. Он спрятал стопы под кровать, чтобы не было стыдно, хотя все детство пробегал босоногим. Приход отца был небогатым. Жили, как все в деревушке, работая на себя в огороде. Тем и спасались.

— Видишь, я уже не мерзну…

Наташа промолчала.

От запаха бергамота разболелась голова. Как бы еще дать знать Сашке и Ивану, что он жив. Они же, наверное, места себе не находят, решив, что он погиб. Алексей старательно прогонял прочь мысль о том, что они сами могли сдаться проклятью и погибнуть. Только не они. У него на всем свете ближе никого не осталось, кроме… Кроме Наташи.

Она настороженно сидела, закутавшись в одеяло, и смотрела на него. Гневно? Опасливо? Испуганно? Алексей уже боялся предполагать. Все равно не угадает и больно ошибется. Но можно ли говорить вновь открыто и честно с этой повзрослевшей княжной?

Он шепнул, разбивая неприятную тишину:

— Я не изменился. Почему ты теперь боишься меня?

Да, он опять на те же грабли, но кто-то же должен сделать первый шаг.

— Я не боюсь, — тут же заершилась Наташа.

— Боишься. Я вижу страх в твоих глазах.

Она отвернулась от него и веско произнесла, глядя на темно-медовые небеса за окном:

— Если ты ценишь нашу дружбу, то, пожалуйста, не спрашивай меня. С тобой этот страх не связан. Больше ничего я тебе не скажу.

Опять… Хотя в этот раз она не сказала: «Запрещено!». Алексей знал — она лжет. Этот страх связан именно с ним, иначе она бы не запретила первым делом ходить кромежем, иначе бы она не сидела тут, в чужой избе, неудобной и нищей, а отдыхала во дворце где-нибудь в Москве. Если Москва уцелела, конечно же.

Он уперся взглядом в пол. Алексей предпочитал умалчивать о чем-то, чем лгать, глядя в глаза. Наташа выбрала ложь. Или она очень боялась — не его. Опричнины? Она что-то подозревает? Она знает, из-за чего пришла большая волна, смывая Санкт-Петербург? Она боится, что за всем стоят Рюриковичи, её семья? Вариант, между прочим. Соколов предупреждал о чем-то надвигающемся, но молчал, скованный обетами. Надо дать Наташе время. Она снова должна начать доверять, иначе ничего не выйдет.

Алексей откинул рукой назад подсыхающие волосы. У него было много дел. Надо убрать грязную после купания воду, помыть посуду, навести порядок, сходить на озеро и забросить вершу, чтобы не сидеть на одной каше. Кто его знает, сколько еще по времени Наташа будет играться… Алексей поправился: отсиживаться в глубинке. Она словно почувствовала его порыв — забралась на кровати к самой печи и откинулась на нее. Алексей только и успел тьмой укутать одеяло — печь же еще раскаленная была.

Наташа посмотрела на него.

— Значит, это твой дом?

Алексей еле сдержал усмешку и лишь кивнул. Он знал, что будет дальше — она начнет выговаривать про обеты. Он не ошибся.

— Это только ты смог обойти обеты или все кромешники?

Он отвернулся — выдавать Сашку не хотелось.

— Алёша?

Он упрямо повторил:

— Я ни капли не изменился. Я по-прежнему верен присяге. Я… — Он заставил себя заглянуть в её прищуренные от гнева или страха глаза. — Но это все неважно для тебя, да? Для вас, точнее.

— Алёша, прекрати!

Это надо запомнить — в её голосе легко теперь прорезаются гневные нотки. Да что с Наташей и их дружбой не так? Два года назад все было иначе. Тогда были надежда и наивная вера в будущее.

— Да, это мой дом, — подтвердил он. — Это мое убежище, в котором можно хотя бы недолго свободно дышать. Это важно для меня, для моих друзей, для кромешников — иметь небольшой уголок, где чувствуешь себя человеком, а не нечистью. Мы же люди, Наташа. Я живой, а мне говорят, что нет. Я… Сам мир отвергает нас, но я человек! Только доказать не могу. Никто из нас не может.

Руки непроизвольно сжались в кулаки. Когда-то она была первой, кому он это всё рассказал: про обеты, нечисть, людей и вечную боль. Тогда она поняла его. А сейчас?

Она посмотрела на него, и Алексей не мог решить, что же плещется на дне её глаз? Хотелось верить, что понимание, но не с его удачей. Сегодняшний день совершенно нелепый какой-то.

Наташа расцвела легкой улыбкой.

— Я всегда хотела свой небольшой уголок. Свое маленькое счастье, куда никто из чужих не сунется.

Алексей расслабился — она все же поняла его порыв с домом.

— …я всегда хотела жить простой жизнью с мужем и детьми. Дом, небольшой огород, может, скотина. Я бы собирала ягоды и грибы, муж бы ходил на охоту и рыбалку. Мы бы жили скромно, но счастливо.

Он не стал говорить, что ей бы это быстро надоело — не с её привычками порхать с бала на бал жить в глуши. Да и княжич Волков к такому не готов явно. Это не Трианон, а Наташа отнюдь не Мария-Антуанетта. Княжич тут не выживет.

— Алёша, не стоит смеяться надо мной, — мягко попросила Наташа.

— Я не смеюсь.

Он отрицательно мотнул головой. Наташа вновь прищурилась, возражая:

— Я вижу в твоих глазах уверенность, что я не продержусь тут и пары дней.

— Я этого не думаю.

— Весь Петербург уверен, что я несерьезная барышня, что я привыкла лишь веселиться и прожигать время…

Она сжала пальцы, и Алексей заметил на них непонятные ссадины. Как и где она их получила? Кто все же поймал её в невской воде…

— …я прожигала время, не скрою. Потому что я устала ждать тебя. Понимаешь? Я устала ждать, когда ты поймешь, что я тоже человек, а не Великая княжна, не Запасная царевна, не титул, не символ власти и не что-то еще. И я не безнадежна. Я не лгу, когда говорю, что хотела бы тишины и покоя рядом с тобой.

Надо же, у них даже трудности одни и те же…

Он вскинулся, слишком поздно осознав её «рядом с тобой»! С ним, не с княжичем Волковым она хотела разделить свой дом. Говоря о муже, она имела в виду… его. Игра или правда?

Наташа же продолжала свою исповедь:

— Я не идеальна. Я могу вспылить и накричать. Я могу взорваться и ударить от бессилия. Я стараюсь измениться, но это трудно… Ты мне доверяешь? Доверяешь, как когда-то?

Она сама протянула руку, как раньше, когда они скрепляли свой первый договор.

Он осторожно переплел свои пальцы с её и вновь повторил свою клятву:

— Я доверяю тебе, как себе, Наташа. Мне казалось, что я повзрослел и поумнел. Только это оказалось не так… — Сказать всю правду он не мог, не задевая снова опасную тему, что же пугает Наташу в нем, что за секреты хранят Рюриковичи. Алексей сказал лишь малую часть: — Меня взбесил княжич Волков. Он вывел меня из себя.

— Михаил Константинович? Серьезно?

В глазах Наташи плясали довольные бесенята. Она специально его дразнила Волковым? Это же надо, коллежский советник Калина, как же ты сел в лужу!

— Увы. Я…

Сдержав порыв смеяться над ним и его чувствами, она призналась:

— Никогда не хотела стать очередным номерком в череде его побед над барышнями, Алёша, но танцует он хорошо.

— Лучше меня?

Он знал, что ехидство не доведет его до добра, но… Наташа рассмеялась, выпрямляясь и подаваясь к нему. Их руки так и были переплетены. Она заглянула ему в глаза, и оставалось только надеяться, что они у него все еще голубые, а не затянуты предательской тьмой.

Наташа серьезно сказала:

— А вот тут я не знаю — ты не рискнул станцевать «Блэк-боттом».

— Я…

— Не надо оправдываться. Не надо лгать. Не надо что-то придумывать, чтобы меня успокоить. Не захотел и не захотел. Должна предупредить — этой ночью я кое-куда уйду. Ненадолго. Но тебе нельзя идти со мной.

Он замер. Вот и правда об игре. Возможность все узнать самому. Сейчас спешить с ответом нельзя, но мешкать, пока она не поняла ошибку с формулировкой, тоже.

— Я доверяю тебе. Хотя и волнуюсь.

— Алёша!

Он уже уверенно произнес:

— Я не пойду с тобой, Наташа, раз ты об этом попросила.

Он знал, что пойдет вслед за ней — этого она не запретила.

Наташа потянулась к нему, опуская голову на его плечо.

— Знаешь, мне отчаянно жаль, Алёша, что для того, чтобы мы могли быть вместе с тобой, миру пришлось сгореть.

Опаньки. Иных слов у него не нашлось.

……

Мяндушки* — диал. молодые сосны.

Парфорс* — франц. строгий ошейник с шипами.

Глава седьмая, в которой Наташа вновь идет на капище

Алексей буквально загнал её в кровать, заметив, что раз она куда-то собирается ночью, то ей стоит если не выспаться, то хотя бы отдохнуть. Наташа не сопротивлялась — слишком плохо себя чувствовала, лучше, чем пытавшийся умереть Алеша, но все равно плохо. Ноги ныли от боли, многочисленные ранки саднили. Аукалось кашлем купание в ледяной воде и нытьем эфирных каналов повышенное пользование магией. Последнее время с Наташей не занимались учителя, потому что… Ну зачем Великой княжне эфирные навыки? Её и так есть кому защитить. Ей и так все принесут на блюдечке и позаботятся в любом случае — стремление батюшки к простой жизни с его гибелью сменилось матушкиным желанием блистать и жить ярко.

Наташа лежала, свернувшись клубочком. Тянуло жаром от натопленной печки. Пахло сухими травами и пылью. Если прикрыть глаза и не думать, то можно представить, что страшной ночи не было, что небо по-прежнему синее, что мир вокруг жив, что она где-то в охотничьей избушке с батюшкой… Только каналы горели от перенапряжения, мешая предаваться самообману.

Может, Наташа сегодня шагнула на новый уровень? Смогла взять все же второй эфирный ранг? Смешно же — внеранговая княжна, которая упорно топчется на третьем уровне, как обычный маг. Даже Михаил Волков уже давно второй ранг, про Алексея она даже не задумывалась — опричники вне эфирной системы. Мария, когда Наташа заболела лунатизмом и ей приставили Калину и Громова для охраны, шептала, давясь от гордости и собственной важности, что кромешники — исчадья ада, что эти псы вырвались из пламени и того и гляди вгрызутся в горло, вырывая его. Что рога им специально спиливают, а вот хвосты они прячут в штаны… Матушкино влияние — уже позднее поняла Наташа. Алексей, когда она через пару лет знакомства с ним спросила про хвост, только подавился воздухом от неожиданности. А лунатизмом Наташа тогда не болела — это были германские проделки за отказ в помолвке. Кронпринцу тридцать лет исполнилось, когда он сватался, а Наташе — всего десять! Её спас тогда Алексей. Наверное, надо было все же поблагодарить Вилли Третьего. Если бы не угрозы его отца, то она бы никогда не познакомилась с Алешей.

Она раскашлялась, и Алексей подошел к ней, отвлекаясь от своих дел. Он протянул ей кружку с отваром, пахнущим мятой и смородиновым листом.

— Что не спишь? О чём думаешь?

Он присел на корточки, заглядывая Наташе в лицо. Она, удобнее устраиваясь на подушках, сделала глоток горячего отвара и призналась, заставляя Алексея кривиться:

— Думаю, что надо отправить письмо Вилли с благодарностью. Хотя бы сейчас.

— Опаньки…

Он возмущенно встал, ничего не понимая, и вернулся к своим делам. Спать он не собирался. Он наводил порядок, потом куда-то ушел с ножом в руках, потом что-то долго искал в сенях и ремонтировал, сидя на лавке.

Наташа улыбалась, глядя на него. Надо было все же сказать ему правду. Только правды в ответ она не получит — тайны кромешников недоступны даже Великим княжнам. Впрочем, у тех своих секретов хватает.

Наташа прошептала, заставляя Алексея останавливаться на миг, отвлекаясь от своей работы:

— Я благодарна Вилли за то, что он своей помолвкой и играми разведки познакомил меня с тобой.

Он как-то неуверенно улыбнулся, а в его глазах, отчаянно для кромешника голубых, разгоралась надежда вместе невероятной нежностью. Потом его лицо резко, без объяснений поменялось: глаза затянула тьма, а лицо застыло в кривой, болезненной усмешке. Он снова что-то решил для себя, и этим он с ней не поделится. Его руки принялись сновать, чиня странную конструкцию в виде круглой длинной клетки.

Наташа задремала — ночь далась ей тяжело. Перед глазами неслись яркие безумные картинки прошлого… Она на крыше и только рука Алёши удерживает её от падения — тогда все еще считали, что она больна лунатизмом… Она со смехом несется по берегу, глядя как ходят высокие валы в океане, а за ним уже другие страны — Россия тут заканчивается. Она в танцевальном зале и учитель выговаривает им с Алексеем: «Голову выше! Плечи расслабить! И р-р-раз-два-три, р-р-раз-два-три! Калина, вы барышню держите, а не мешки ворочаете в конце-то концов! Нежнее, нежнее, Калина!» — месье Поль с прозаической фамилией Лефевр* не был в курсе происхождения Алексея. Тот для него был простым пажом.

Иногда она резко выныривала из легкой дремы и видела простое, незамысловатое настоящее: опять почему-то мокрый Алексей, вернувшийся с улицы, он уже в кальсонах и длинной рубашке расстилающий себе постель на лавке, он же лежащий на спине и напряженно смотрящий куда-то в потолок из-под согнутой в локте и уложенной на лоб руки.

Часов здесь не было, ориентироваться по цвету неба было невозможно, и Наташа, измучившись в попытках глубоко заснуть, встала, быстро одеваясь. Алексей лежал на своей лавке не двигаясь. Зря он притворялся спящим — его выдавало слишком частое дыхание.

Наташа проверила содержимое кафтана: свечи, нож, мел и соль. Она это все тайком сунула, когда Алексей изволил водные процедуры в ледяной Лагоде устраивать. Знала же, что дурной, знала, что надо было проследить за ним, но решила, что не нужно. Она посмотрела на него, надеясь, что он все же не разболеется, иначе она не выдержит и опять вольет в него кровь. И тогда никто не сможет предсказать, что случится между ними…

Можно было уходить, лишь шкрябало где-то на сердце понимание, что надо все же попрощаться. Надо все же предупредить, чтобы он не волновался.

Она подошла к лавке, на которой Алексей спал, присела на пол, рассматривая в оранжевом сумраке упрямый профиль и чуть трепещущие ресницы.

— Алеша…

Он убрал руку со лба и повернулся к ней, открывая глаза. Голубые. Опять голубые — тьма из них снова убралась. Хотелось провести рукой по его чуть отросшим волосам, поправляя пряди, может даже податься и попытаться его поцеловать — вдруг она не вернется с капища? Вдруг Алексей столкнется из-за нее с обетами, и капище перечеркнет всё, что они только-только смогли вернуть? Вдруг уже через пару часов ничего нельзя будет исправить? А так у нее будет хотя бы поцелуй.

— Наташа? О чем ты думаешь?

Признаваться в мыслях о поцелуе было глупо.

— Я рада, что ты рядом.

Всё же хорошо, что даже спустя два года, несмотря на её и его секреты они все равно вместе.

Его лицо было так близко… Дыхание опаляло её кожу. Алексей мягко произнес:

— Я всегда рядом. Я всегда старался в любую свободную минуту увидеть тебя.

Она не удержалась от неудобного вопроса:

— Тогда почему не присоединился с танцем?

— Потому что струсил, — бесхитростно признался он.

— Что?

— Я не верил, что мир может измениться для меня. Понимаешь? Только ты ведь звала меня в свой новый мир. Ты присылала мне приглашения раз за разом. Ты меняла мир для меня, а я так и остался трусом в душе.

— Опаньки? — пошутила она, не зная, что сказать. Тут только целовать надо в ответ, а ей уже надо идти. Её ждет капище же.

— Они самые, — легко согласился Алексей.

Наташа протянула руку к его ладони. Его пальцы привычно переплелись с её. Наташе очень нужно было Алешино доверие. Она не хотела, чтобы через пару часов все сломалось между ними из-за того, что она должна сделать.

— Ты веришь мне?

— Верю.

Глупая надежда всколыхнулась в ее душе. Еще все может быть хорошо.

— Не волнуйся, я вернусь. Это неопасно. Спи, хорошо?

— Хорошо.

Она снова попросила:

— Не ходи за мной следом, пожалуйста.

Он лишь кивнул. Большой палец прошелся по её ладони в невесомой ласке. Наташа помнила, когда это было первый раз. Тогда она стояла на самом краешке крыши и дрожала от страха — звук звал её за собой куда-то в темноту ночи, он уговаривал её поверить в него и шагнуть в никуда. Тогда Алеша первый раз переплел их руки и спросил, верит ли она в него? Она поверила и не прогадала — тогда. Сейчас она могла лишь надеяться, что тоже не проиграет.

— Наташа, будь внимательна и осторожна, хорошо?

Она с улыбкой прошептала: «Да!» — и выпрямилась. Её пальцы выскользнули из ладони Алексея, только бы не навсегда… Тогда же он удержал её, тогда он смог, он справился, вылавливая германских шпионов в её окружении. Сейчас ему будет труднее. Хотя вычислить Гамельнского крысолова тоже было сложно. А уж лежать в луже крови… Соколов тогда опять больно выкручивал Алеше ухо, а Наташа не могла вмешаться, чтобы остановить это унижение.

Она вышла на улицу, тут же ежась под ночным пронизывающим холодом ветром. Ладожское озеро волновалось. Земля молчала. Наташа долго всматривалась в горизонт, выискивая пламя. Его отблесков в небесах видно не было, хотя, может, неприятный оранжевый свет — это и есть зарева далеких пожаров? Дымом тоже не тянуло — ветер был колючий, но чистый. Пламя утихомирилось, как и земля? И проклятье на кромешниках… Что его одолело? Ритуал, сами кромешники или её кровь? Если кровь, то о последствиях страшно даже подумать. Может так статься, что Алеша единственный кромешник на всю страну, и она не имеет права его удерживать тут. Но если она его отпустит, он её выдаст или нет?

Наташа задумчиво пошла в сторону мыса — к счастью, знаменитые ладожские шхеры начинались за пределами Суходольской губернии и берег был плавный, почти ровный. На картах мыс был безымянным, но Наташа помнила его старинное название, сохранившееся в их семье — Обережный. Ей очень повезло, что Алексей для своего дома выбрал это место. Пусть тут было не одно из почитаемых Рюриковичами капищ, но все равно это было место силы, которое смогли сохранить и не выдать.

На руке горело эфирное пламя — не для освещения, света с небес хватало, чтобы идти не запинаясь. Огонек Наташа держала против нежити — костеца… Костенца в зарослях малины ей хватило, чтобы быть постоянно настороже. То и дело доносился шорох из высоких трав. Наташа надеялась, что это шуршат еще не залегшие в спячку молодые ежи. Хотя пугать звуками могли не только они. Столкнуться со змеями тоже не очень-то хотелось, как и с мышами. Их она откровенно боялась — страх из детства. С ним Наташа ничего не могла поделать. Над ней из-за этого не смеялся только батюшка и… Алеша.

Она часто останавливалась и прислушивалась: не идет ли за ней кто-то следом? С Алексея бы сталось: он же лишь кивнул в ответ на её просьбу. Приказывать она тогда не решилась — помнила его норов. Ей не хотелось портить с трудом вернувшееся доверие. Алексей терпеть не мог приказов, особенно от Наташи. Многие из них он считал необоснованными. Наверное, и сейчас так думает, раз за разом уговаривая вернуться в Москву.

Огонек на ладони колебался, то вспыхивая ярко, то почти погасая. Напряжение играло с Наташей в глупые игры. То и дело казалось то, чего нет. Например, звуки шагов.

Наташа замерла, оглядываясь назад и всматриваясь в волнующийся по воле ветра лес, но слышала лишь шорохи в траве и шелест ветвей. Она не сдержалась и отправила в шуршащие заросли огонёк. Ответом ей были обиженное фырчание и показавшийся из травы любопытный ежиный нос.

— Прости, — повинилась Наташа и зашагала дальше.

Нервы были как натянутые канаты. Иногда Наташе казалось, что за ней кто-то следит с небес, но сколько ни задирала она голову, обнаружить наблюдателя не могла. Может, это чайки кружили в небе, смущенные светом?

Где-то далеко ухала сова. Только действительно ли это птица? Может, леший тут шалит, пугая Наташу? Если в округе поднялась нежить, то и нечисть запросто может подглядывать да пугать.

Ноги дрожали от усталости, когда Наташа все же добралась до оконечности мыса.

Гранитные камни темно-серого цвета за века были вылизаны волнами до гладкости, как леденцы. В редких щелях стойко держались корнями за жизнь искореженные ветрами березки и сосны с почти голыми стволами — живые, зеленые ветви были только на самых макушках. Вездесущий мох, затягивающий собой любой кусочек леса, почти не удерживался на камнях, терзаемый и ветрами, и мощными волнами. Травы тут цеплялись за каждую выемку.

Сюда кто-то все же добрался — выбитые на камнях символы Даны были пересечены глубокими выбоинами. Синий алтарный камень люди или вода унесли в сторону — его выгнутая, как у кита, спинка торчала теперь в кипени играющихся волн. Наташа задумалась, как же теперь быть. Тащить из воды камень не хотелось — не с её силами такое провернуть, да и все равно символы были испорчены. Наташа подошла ближе и присела на корточки, проверяя каждый — от них, обозначавших кувшин, лодку и лебедя, еще тянуло силой. Искать новое капище времени не было. Может, получится и без алтарного камня? Эфир-то даже в искореженных в символах сохранился.

Наташа огляделась — она была как на ладони, видимая и с берега, и с воды. Поделать с этим она ничего не могла, так что достала из кармана мел и первым делом провела защитный круг. Нежить не дремлет — пущенная кровь её сюда притянет даже издалека. Во время ритуала Наташе будет не до того, чтобы отбиваться от тварей. Она достала нож и проткнула кончик пальца — испорченные символы нужно восстановить, чтобы не было осечки с ритуалом. Пальцы болели, когда она выдавливала алые капли, вновь используя их вместо чернил. Нужно просто немного потерпеть. Митеньке и Вете в Петербурге в разы сейчас страшнее и больнее. Жаль, что она не может вернуться за ними — сейчас важно усыпить демонов.

Кровь быстро высохла на ветру, рудые символы стали заметнее на сером граните. Наташа достала из кармана украденные из Алешиного дома свечи и расставила их по местам. Компаса для ориентирования по сторонам горизонта не было, звезды скрыл яркий свет небес — оставалось надеяться, что изначальные символы были нанесены правильно.

Спиной к воде, лицом к лесу Наташа выпрямилась и застыла, прислушиваясь к миру. Заухала в небесах сова. Хлопая крыльями, она тяжело приземлилась на ближайшую сосенку, которую тут же пригнуло к земле. Золотые круглые глаза недовольно смотрели на Наташу. Это. Просто. Сова. Это не леший. Наташа уговаривала себя не отвлекаться на птицу — та не сможет причинить ей зла. Сова, периодически ухая, наклонила голову на бок, словно чего-то ждала.

Наташа щелчком пальцев зажгла свечи и принялась напевно произносить заученные навсегда слова.

Мир затих. Даже сова замолчала. Волны не бились о берег. Ветер замер. Земля толчком напомнила о себе и тут же успокоилась. Огонек на свечах чуть взвился вверх и мгновенно опал. Мир ждал. Наташа надеялась, что в этот раз все получится.

Она знала, что сейчас должна щедро напоить демонов, чтобы они утихомирились и затаились на десятилетие. Только останавливала боль — Наташа боялась её, как и заразы, от которой запросто можно умереть даже сейчас, в их просвещенное время.

Она занесла нож над ладонью, прямо над возвышением большого пальца, закрыла глаза, сжала челюсти и резко ударила кончиком. Не получилось. Нож опалил болью, соскальзывая и оставляя на коже неглубокую царапину.

Наташа выругалась в небеса:

— Опаньки!

Пришлось, уже широко открыв глаза и запрещая себе отворачиваться, бить заново. Боль как кипятком ошпарила руку. Железо вошло до кости и сорвалось с нее. Наташа не сдержала крик. Только ради страны. Только ради Митеньки и Веты. Только…

— …ради Алеши…

Ради Алексея. Она стала окроплять кровью символы, надеясь, что вода, огонь, земля и ветер угомонятся на десять лет, перестав терзать страну.

Наташа упала на колени — так было больно. Она закрыла глаза и только молилась, пусть это и кощунственно тут. Она молилась, чтобы все получилось.

— Уходите прочь, демоны… Уходите и не терзайте, вода, земля, огонь и воздух! Вам тут не место. Оставьте в покое мир и…

Она в последний момент вспомнила:

— …и кромешников.

Сова на сосне удивленно ухнула и полетела прочь, нелепо махая крыльями.

Мир безмолвствовал, зарождая в Наташиной душе надежду.

Не плескались, громко выскакивая на берег, волны.

Не шумел ветер, пытаясь в дуги согнуть деревья.

Земля молчала.

Воздух был чист и свеж — огонь затих.

Неожиданно, пугая, стало темнеть.

Небеса над Наташей, завороженно смотрящей в зенит, затухали и наливались иссиня-черным цветом. Робко загорались первые звезды. Оранжевый свет куда ни посмотри податливо отступал почти до самого окаёма. И Наташа не выдержала — сперва широко улыбнулась, а потом принялась радостно, в легкой примесью истерики смеяться. У неё получилось! Она смогла! Она все же Рюриковна, пусть и оступившаяся. Она Соколушка. И она соберётся с силами и разорвет этот позорный союз с демонами, чего бы ей это ни стоило.

Наташа гордо выпрямилась, осматриваясь и готовясь покинуть защитный круг — нежити плевать на её триумф. Ничего, с нежитью как-нибудь справятся — это не демоны.

Только потом произошло непонятное. С диким грохотом, отдающим вибрацией в позвоночнике, схлопнулось небо, как будто где-то близко ударила молния, да не одна. Лишь вспышки не было, как не было и аромата свежести, который несет гроза. Наташу воздушной волной швырнуло обратно на камни, насмешливо ставя на колени. Она прошипела себе под нос, пытаясь встать:

— Вот не перед демонами так склоняться! Не дождетесь, не встану перед вами на колени!

С небес донеслось довольное совиное уханье.

У Наташи закружилась голова — это земля зашаталась, недовольная жертвой. Поднялся ветер, и вода принялась бросаться на берег, словно пыталась захватить княжну и утянуть с собой на дно. Горько запахло дымом.

Наташа осознала — она снова не справилась. Ей не хватило то ли сил, то ли уверенности. Или все дело в её трусости и страхе боли. Она заставила себя встать и вновь принялась кричать в злые оранжевые небеса ритуальные слова, перекрывая звуки бронтид*, похожих на заунывный колокольный звон.

Она ножом хватанула по запястью, снова обагряя жадные камни. Кровь черными потеками высыхала на них, впитываясь в гранит. Только даже этого было мало.

Она не справилась. Очередное колебание земли, слишком сильное и резкое, опять отправило её на землю, заставляя давиться криком злости — на саму себя, на слабость, на проклятое происхождение.

Как же все глупо и нелепо. Сможет ли она начать все сначала? Решится ли повторить бессмысленный ритуал? И когда придется остановиться и сдаться? Через три, пять, десять, сотню попыток? Или стоит уже сейчас понять, что мир не спасти.

Она же сделала все правильно. Правильное место. Правильные слова. Может, неправильная кровь? Или все же сыграло свою роль осквернение капища? Да о чем она думает! Какое осквернение, если само капище запретно… Эфир же тут чувствовался.

Где найти силы встать и вернуться к Алексею. Да и надо ли? Не стоит его и дальше втягивать в эту грязь.

Погасли последние звезды, и мир стал затихать — демоны ушли прочь дальше уничтожать страну.

…..

Лефевр* — с франц. кузнец

Бронтиды* (барантиды) — низкие звуки над озерами, в том числе над Ладогой, похожие на звуки пушечного выстрела, иногда на звон колокола.