Три девицы под окном

Глава 1 Пушкин и красное Арденнское

— «Три девицы под окном пили поздно вечерком», — я замолчала и в недоумении подняла голову, отводя взгляд от толстой мухи, прилипшей к вазочке с засахаренными фруктами.

Две пары удивлённых глаз таращились на меня с противоположного конца стола. Элиза, старшая сестра, смотрела так, будто я заговорила на неизвестном языке. Рядом с ней застыла Марика.

— Лисандра, повтори, что ты сказала? — после затянувшейся паузы протянула Элиза.

— Повтори, Лиса, — подхватила Марика, и я увидела, как побелели костяшки её правой руки, мёртвой хваткой вцепившейся в край накрахмаленной скатерти.

— Сестрёнки, вы чего? — проблеяла я придушенным козлёнком, совершенно не понимая, что случилось.

— «Три девицы под окном», — громко, почти по слогам продекламировала Элиза.

— «Пряли поздним вечерком», — подхватила Марика, и глаза её торжествующе засияли.

Я посмотрела на старшую сестру, затем перевела взгляд на младшую. И тут до меня начало доходить:

— «Кабы я была царица, — третья молвила девица, — я б для батюшки царя…»

— «Родила богатыря!» — завопили мы хором, чем перепугали прибежавших на наши вопли служанок.

Мы же, отвалившись от стола, начали безудержно хохотать.

Через несколько минут, отсмеявшись и вытирая выступившие слёзы, мы снова придвинулись к столу, разлили по чашкам вино из только что принесённого кувшина и, осушив их до дна, продолжили разговор.

— Так, значит, все мы попаданки, дорогие мои сестрички? — уже немного заплетающимся языком произнесла Марика. Она была самой младшей и большого опыта в застольях не имела, а потому всегда первой выбывала из строя.

— Так, Барсику больше не наливать, — командным голосом отрезала Элиза. — Сегодня здраво обсудить эту тему мы уже не сможем. Поэтому предлагаю все разговоры перенести на завтра. И, предупреждаю вас обеих, — она строго, насколько это было возможно после третьего кувшина красного Арденнского, посмотрела на нас с Марикой, — никому. Слышите, никому ни слова. От этого зависит не только наше благополучие, но и сама жизнь.

Мы с Марикой закивали, как два китайских болванчика. Элиза окинула нас скептическим взглядом, но не сказала больше ни слова. Только вызвала дожидающихся за порогом служанок и приказала отвести барышень в их комнаты и уложить спать.

В летнем поместье маркиза Леннорта наступила тишина, лишь изредка нарушаемая шагами ночной стражи.

Я лежала в постели и никак не могла уснуть. Я, простой менеджер из двадцать первого века, офисный планктон, чья жизнь превратилась в сплошную рутину, вдруг оказалась в совершенно ином мире, полном неизведанного. И не одна — а с двумя сёстрами, такими же попаданками, как я.

«Ну ничего, — подумала я, — завтра всё обсудим. А пока — спать. Мне нужно набраться сил. Завтрашний день обещает быть тяжёлым».

Но силы мне понадобились гораздо раньше.

Глава 2 Какого сельдерея!

Ночью я чуть не умерла. И не от рук похитителей — от собственного дурацкого носа.

Проснулась от того, что тяжёлая ладонь зажала мне рот. Вторая рука схватила за плечо, приподнимая с подушки. Я дёрнулась, но меня уже скрутили в одеяло, словно шаурму. В рот сунули комок шёлка — гладкий, мерзкий, он расползался по языку, не давая вдохнуть.

А дышать и так было нечем.

Нос заложило намертво — весна, цветение, аллергия на пыльцу. Я забилась, пытаясь выплюнуть кляп, но похитители держали крепко. Темнота перед глазами загустела, в ушах зашумело. «Ну вот и всё, — подумала я отстранённо. — Умру, не узнав, кто это устроил».

Последнее, что я услышала: «Она синеет! Вытащите кляп!»

Потом — провал.

---

Очнулась я от того, что по лицу хлестала вода. Яркая, холодная, она затекала в уши, за шиворот, заставляла чихать и кашлять. Я села, отплёвываясь, и увидела над собой встревоженное лицо.

Молодой человек. Светлые волосы прилипли ко лбу, глаза карие, огромные. В руке — мокрая тряпица, которой он только что меня окатывал. Позади него — трое воинов в тёмном, без единого звука держат лошадей. Вокруг — трава, кусты, и журчит ручей.

Я перевела дух. Голова раскалывалась так, будто по ней отбивали чечётку.

— Очнулась! Слава богам, — выдохнул блондин. — Я думал, ты... прости, я не хотел...

Он заговорил быстро, жестикулируя, путаясь в словах — про какой-то обычай, про отцов, про то, что всё должно было пройти гладко. Голос у него оказался приятным, но после всего пережитого он бесил меня ещё больше. Он всё бубнил и бубнил, а я сидела на мокрой траве, тряслась от злости и пыталась сообразить, где нахожусь.

— ...и тогда мы решили, что лучше ночью, чтобы никто не видел, но ты вдруг перестала дышать, я испугался...

— Заткнись! — рявкнула я.

Он замолчал. Воины за спиной переглянулись, но с мест не сдвинулись. Блондин замер с открытым ртом, потом медленно его закрыл.

— Что? — переспросил он.

— Я сказала: заткнись. Кто ты такой? Где мы? Какого сельдерея ты меня похитил?

Я встала на ноги, пошатываясь. Голова загудела сильнее. Блондин вдруг как-то странно на меня посмотрел — не испуганно, а скорее озадаченно, будто я заговорила на неизвестном языке.

— Ты не знаешь? — Он тряхнул головой. — Я Артур Нортон. Сын графа Нортона. Мы с тобой... обручены. Твой отец и мой договорились. Это древний обычай — жених похищает невесту перед свадьбой. Так положено.

— Кем положено? — Я ощутила, как внутри закипает глухое, тяжёлое бешенство. — Мной? Меня кто-нибудь спросил?

Он открыл было рот, но я уже не слушала. Я окинула взглядом воинов — они стояли шагах в пятнадцати, не вмешиваясь, но внимательно следя за каждым моим движением. У блондина на поясе висели ножны с кинжалом.

Я шагнула к нему. Он не отступил.

— Тихо, — сказал он, поднимая руку, чтобы остановить своих людей. — Не трогайте.

Это меня взбесило ещё больше. Я молниеносно выдернула кинжал из его ножен и приставила к его горлу.

— А теперь, — выдохнула я, — подробно и быстро. Кто, зачем, почему я должна за тебя замуж?

Артур опустил глаза на лезвие, потом снова поднял на меня. И — странное дело — не побледнел, не взмолился о пощаде. Он нахмурился, как будто решал трудную задачу.

— Ты серьёзно? — спросил он спокойно.

— Абсолютно.

— Лисандра, — он очень осторожно, двумя пальцами отодвинул кинжал от своей шеи, — я не хотел тебя пугать. Честное слово. Но если ты сейчас меня порежешь, твой отец и мой будут очень недовольны. Опусти.

Я не опустила. Но и дальше резать не стала.

— Говори.

Он вздохнул. Коротко, сухо, только самое главное:

— Твой отец — маркиз Леннорт — и мой отец — граф Нортон — решили нас поженить. Через неделю я уезжаю на север, в родовые земли. Если мы не успеем сыграть свадьбу сейчас, ждать придётся полгода. Поэтому — старый обычай. Похищение невесты. Утром ты должна была проснуться в моём доме, и мы бы провели церемонию. Всё. — Он развёл руками. — Твои родители согласны. Я думал, ты тоже... ну, знаешь.

— Я ничего не знала, — процедила я сквозь зубы.

— Теперь знаешь. — Он осторожно, но твёрдо взял меня за запястье и отвёл руку с кинжалом в сторону. — Можешь оставить его себе, если хочешь. Мне не жалко.

Я растерялась. Совсем чуть-чуть, на долю секунды. Такого поворота я не ожидала.

— Я за тебя не выйду, — сказала я, убирая кинжал — на всякий случай. — Заруби себе на носу.

Артур вздохнул.

— Это будет сложно объяснить отцам.

— А ты не объясняй. Сделай так, чтобы никто ничего не узнал.

Он задумался.

— Уже узнали. Мои люди, твои родители... и если ты сейчас вернёшься в поместье одна, среди ночи — репутация твоя, Лисандра, рухнет. Ты провела несколько часов наедине с мужчиной. Даже если ничего не было, молва решит иначе.

Вот об этом я как-то не подумала.

— Тогда ты меня вернёшь, — сказала я. — Так, чтобы никто не видел. Сейчас же.

Артур посмотрел на небо — было ещё глубоко темно.

— Попробуем. — Он свистнул. Один из воинов подъехал ближе. — Скачи в поместье, пусть приведут свежих коней. Мы вас догоним.

Всадник ускакал. Артур повернулся ко мне.

— Ты умеешь держаться в седле?

Я покачала головой.

— Тогда садись за мной. И держись крепко.

---

Скачка была безумной. Я вцепилась в Артура мёртвой хваткой, и мы мчались, не разбирая дороги. Ветер, грязь, хлесткие удары веток по лицу. Дважды мы меняли лошадей — у старой мельницы, потом ещё у какого-то заброшенного сарая. Голова гудела, в горле першило от пыли, но злость придавала сил.

— Почему ты не сказал отцу, что не хочешь этого брака? — крикнула я ему в спину.

— А кто сказал, что я не хочу? — крикнул он в ответ.

Я не нашлась, что возразить.

---

Окно спальни было открыто — похитители вытащили меня через него и закрыть потом не удосужились. В поместье мы добрались, когда небо на востоке только начинало сереть — звёзды ещё горели, но краешек горизонта обозначился бледной полосой. Артур влез первым, помог забраться мне. Только мы оказались внутри, как в коридоре послышались шаги. Кто-то из слуг прошёл мимо.

— Под кровать! — прошипела я.

Артур нырнул. Затаился. Шаги стихли.

— Уходи, — сказала я шёпотом. — И чтобы я тебя больше не видела.

Он кивнул, перемахнул через подоконник и исчез в темноте — сереющей, но всё ещё непроглядной. Я тихо закрыла ставни, бросила на кровать комок одеяла, сама села в кресло у окна. Голова трещала. Спать не хотелось — от пережитого адреналин всё ещё бурлил в крови.

Я просидела так, наверное, с час, глядя, как за окном медленно светлеет небо. Потом, когда уже окончательно рассвело, я услышала шаги Катерины.

Она вошла с медным тазом, привычно зевнула и... замерла.

— Барышня? — удивилась она. — Вы уже встали? А я думала, вы ещё почиваете.

— Голова раскалывается, — простонала я, правдиво. — Вчера перепила. Принеси чего-нибудь от головы. Кору ивы... ну, или порошок какой.

Катерина кивнула, но в глазах её мелькнуло недоумение. Она вышла, а я прилегла на кровать, делая вид, что изнемогаю от похмелья.

Через десять минут она вернулась с чашкой тёплого горького отвара. Я сделала глоток, поморщилась — вкус был отвратительным. Катерина стояла рядом, хмурясь, и наконец не выдержала:

— Барышня, а вы уверены, что от головы это? Мне лекарь говорил, кора ивы — оно для живота, ежели понос...

— Не умру, — отмахнулась я. — Оставь здесь.

Она поставила чашку на столик, поправила покрывало и вышла. Но уже в коридоре я услышала её тихий голос:

— Барышня-то, знать, животом маялась, а признаться стесняется...

Я вздохнула и отставила отвар в сторону — всё равно не помогало.

---

На завтрак я спустилась около девяти. В малой столовой уже сидели матушка и старшая сестра Элиза. Марики не было — после вчерашнего вина она наверняка спала мёртвым сном, и будить её никто не рискнул.

Мать, увидев меня, замерла. Чашка с молоком застыла в дюйме от губ.

— Лисандра? — голос у неё дрогнул. — Ты... почему ты здесь?

Я села на своё место, взяла кувшин с кофе и налила себе полную чашку.

— А где я должна быть, матушка?

Она оглянулась на дверь — слуги как раз вышли — и быстро, шёпотом:

— Твой отец сказал, что сегодня ночью... что ты уже у Нортонов... что вы с Артуром...

— Обручитесь? — закончила я за неё. — Да, он мне рассказал. Но я не собираюсь выходить замуж.

Мать поставила чашку. Руки у неё дрожали.

— Дочка, — сказала она умоляюще, — Артур — прекрасная партия. Он из хорошей семьи, добрый, вы с ним поладите... и твой отец уже дал слово. Обратного хода нет.

— Есть, — отрезала я. — Я не пойду под венец с человеком, которого видела второй раз в жизни. Даже если он — прекрасная партия.

— Но традиции...

— Традиции, матушка, придумали мужчины, чтобы держать нас в узде. Я не лошадь.

Мать замолчала. Элиза молча переводила взгляд с неё на меня, не вмешиваясь, но брови у неё поднялись высоко — старшая сестра явно ждала продолжения.

— Ты на меня очень похожа, — наконец сказала мать тихо. — В юности я тоже была своенравной. А потом... потом вышла замуж и смирилась.

— Я не хочу смиряться.

Мать долго смотрела на меня. Потом перевела взгляд на окно, где вовсю сияло утреннее солнце.

— Я попробую поговорить с отцом. Первый раз в жизни... но ничего не обещаю. Он человек жёсткий, когда дело касается чести семьи. И он сейчас в столице, так что быстро не получится.

— Спасибо, — я коснулась её руки.

Она кивнула, встала и вышла из столовой, оставив нас с Элизой вдвоём.

Элиза выждала ровно столько, сколько нужно, чтобы шаги матери стихли в коридоре. Потом отодвинула свою чашку, сложила руки на столе и посмотрела на меня в упор.

— А теперь, сестричка, — сказала она негромко, но твёрдо, — рассказывай. Что произошло на самом деле? И о чём, вообще, речь?

Я коротко, без лишних деталей, пересказала ночные события — похищение, удушье, ручей, наглого блондина, бешеную скачку и позорное возвращение через окно. Элиза слушала, не перебивая, но по её лицу было видно, что она мало что поняла. Потом она помолчала несколько секунд и выдохнула:

— Капец.

Элизе это слово шло идеально. В исполнении холодной аристократки оно звучало как заклинание.

— Именно, — кивнула я. — Капец полный.

— И что теперь?

— Пока не знаю. Но замуж я не пойду. И с этим Артуром ещё разберусь.

Элиза вздохнула, откинулась на спинку стула.

— Ну ты даёшь, Лиса. Совсем страх потеряла.

— А его и не было, — ответила я, поднимаясь. — Пойду, проветрю голову. И подумаю, как нам всем троим выбираться из этой сказки.

— Нам троим? — переспросила Элиза, но я уже выходила из столовой.

Глава 3 Во времена её молодости

Мы вышли из столовой и направились к комнате Марики. Элиза шла впереди, не произнося ни слова. Лишь прямая, как натянутая стрела, спина выдавала её напряжение. Я плелась следом, пытаясь подобрать слова, чтобы её разговорить, но ничего путного в голову не лезло.

— Думаешь, она уже проснулась? — спросила я просто чтобы что-то сказать.

— Увидим, — коротко ответила Элиза.

Да уж, поговорили.

Дверь в комнату Марики оказалась приоткрытой. Элиза толкнула её плечом и вошла. Я — за ней.

Марика спала, раскинувшись на кровати так, будто участвовала в битве с собственным одеялом и проиграла. Одна нога свешивалась с кровати, подушка валялась на полу, волосы разметались по подушке рыжим облаком. Она что-то бормотала во сне — неразборчиво, но явно с негодованием.

Элиза подошла к кровати и дёрнула её за плечо.

— Вставай.

Марика не проснулась. Только перевернулась на другой бок и затихла.

Я не стала церемониться. Схватила кувшин с водой, стоявший на туалетном столике, и брызнула несколько раз в лицо сестре.

Марика взвизгнула, подскочила как ужаленная и замахала руками.

— Вы что, с ума сошли?! Зачем?! Я сплю!

— Спала, — поправила Элиза. — Спускайся в столовую. Разговор есть.

— Какой разговор? — Марика трясла головой, разбрызгивая воду. — Вы меня облили! Холодной!

— Спускайся, — повторила Элиза и развернулась к выходу.

Я пожала плечами и пошла за ней. Марика что-то ворчала за спиной — кажется, обещала нам обоим медленную и мучительную смерть, — но через минуту зашлёпала босыми ногами следом.

---

Мы сидели в малой столовой втроём. Слуг я отослала — не хватало ещё, чтобы дворецкий или кто-то из горничных подслушал наш разговор.

Марика уплетала остатки завтрака с таким аппетитом, будто ничего не случилось. Она намазала маслом толстый ломоть хлеба, сверху положила кусок ветчины. Подумала. Положила ещё один. Повертела его в руках, словно примериваясь, с какого бока лучше начать. Положила на тарелку. Отодвинула тарелку подальше и, взяв нож, отрезала несколько ломтиков от сочной красной помидорины, непонятно как затесавшейся в меню классического аристократического завтрака. Водрузив кружочки помидора на свой бутерброд, потянулась через весь стол за сыром и едва не влезла своим широким рукавом в вазочку с яблочным конфитюром. Элиза вовремя среагировала, и ни один рукав в итоге не пострадал. Зато от загребущих рук моей младшей сестрёнки пострадала сырная тарелка — почти всё её содержимое перекочевало на Марикину конструкцию, по какому-то недоразумению названную бутербродом. Марика удовлетворённо хрюкнула и с хрустом вгрызлась в своё сооружение.

Элиза рассеянно смотрела на это противоправное, с точки зрения этикета, действо, не говоря ни слова. Я вертела в руках чашку с остывшим чаем, не зная, с чего начать.

— Ну? — подала голос Марика, прожевав. — Что стряслось? Или вы меня просто так облили, для острастки?

— Мы поговорить хотели, — сказала я. — По-настоящему.

— О чём?

— О том, кто мы на самом деле, — Элиза произнесла это так, будто читала приговор.

Марика перестала жевать.

— Давайте по очереди, — предложила я. — Расскажем, кем были... ну, там.

— В прошлой жизни, — ровно добавила Элиза.

Марика отложила бутерброд и вытерла руки о салфетку.

— Ладно, — сказала она. — Кто первый?

— Я начну, — сказала я, отодвигая чашку. — Меня звали Алиса. Мне было тридцать два года. Я работала менеджером в одной компании. Офис, отчёты, дедлайны... обычная офисная рутина. Понедельники я ненавидела, кофе пила без сахара, а в пятницу вечером мечтала только об одном: чтобы никто не дёргал. Скучная жизнь. До оскомины. И — вот, нате.

Я развела руками. Марика слушала, раскрыв рот. Элиза — с каменным лицом.

— Теперь ты, — сказала я, глядя на младшую сестру.

Марика вертела в пальцах салфетку.

— А я на программиста училась. Второй курс. Меня Мариной зовут. Я в детстве сказки Пушкина очень любила. Поэтому и цитату сразу узнала. «Сказка о царе Салтане» — мы её в детстве наизусть учили. А в институте я хотела... — она запнулась, махнула рукой. — Ну, неважно. В общем, недоучка-программист.

— А тебя тогда как зовут? — спросила я Элизу. — Лиза? Элли?

— Так и зовут, — ответила та, улыбнувшись с непривычной мягкостью. — Элиза.

— Странно, — по своему обыкновению выдала Марика. — Не самое распространённое имечко среди русских.

— Может, ты сначала думать начнёшь и только потом говорить? — огрызнулась я, но Элиза не дала мне продолжить.

— А я и не говорила, что я русская, — спокойно сказала она. — Я полячка. Живу в пригороде Варшавы. Вернее, жила.

Она поправилась, но голос не дрогнул. Каменное лицо, каменная выдержка. Только в глазах мелькнуло что-то — то ли сожаление, то ли привычная усталость.

— А почему же ты так хорошо говоришь по-русски? — спросила я.

— И что тут удивительного? — Элиза чуть приподняла бровь. — Во времена моей молодости русский язык учили в школе.

Марика прыснула, но быстро прикусила губу. Я с трудом сдержала улыбку. «Во времена её молодости» звучало так, будто ей лет восемьдесят.

Элиза проигнорировала нашу реакцию.

— Позвольте представиться, — сказала она, и уголки её губ чуть дрогнули. — Элиза Каминская. Врач-хирург. Работала в городской больнице. Смены по двенадцать часов, тяжёлые пациенты, бесконечные истории болезни... — она помолчала. — Детей не было. Мужа тоже. Теперь, наверное, уже и не будет.

В её голосе снова мелькнуло что-то — горечь? сожаление? — но лицо оставалось каменным.

Марика смотрела на неё с круглыми глазами.

— Ничего себе... — выдохнула она.

— А как вы сюда попали? — спросила Марика после паузы. — Помните что-нибудь?

Я покачала головой.

— Просто открыла глаза — и я здесь. Лежу в незнакомой комнате, рядом служанка, называет меня «барышня». Думала, бред.

— То же самое, — кивнула Элиза.

— И я, — вздохнула Марика.

Элиза открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь распахнулась.

На пороге стояла Катерина — запыхавшаяся, растрёпанная, с перепуганными глазами.

— Барышни! — выпалила она. — Леди Леннорт велела вам всем срочно явиться в её покои. Немедленно.

— Зачем? — спросила Элиза, не повышая голоса.

— Не изволили сказать. Но велела передать — очень срочно.

Мы переглянулись.

— Ну, — я встала, отодвигая стул, — кажется, веселье начинается.

Элиза молча поднялась и поправила платье.

— Идём.

Марика доела последний кусок, вздохнула и с сожалением посмотрела на пустую тарелку.

— А могли бы ещё чаю попить... — пробормотала она, но пошла за нами.

Глава 4 Бал, который всё испортил.

Личные покои леди Патрисии Леннорт находились в отдельном флигеле, со всех сторон заросшем кустами роз. Матушка очень любила розы. Поэтому всё пространство от дома до флигеля занимали они: розы кустовые, шпалерные, вьющиеся, ранние, редкие, как високосный день, и самые что ни на есть распространённые. Это было царство роз. И, несмотря на то, что лето ещё не наступило, некоторые экземпляры уже щеголяли яркими пышными цветами, распространяя вокруг одуряющий аромат.

— Чует моё сердце — недоброе, — сказала я, вдыхая этот запах. Обычно он меня успокаивал. Но не сегодня.

— Твоё сердце чует недоброе каждый раз, когда тебя о чём-то спрашивают, — ответила Элиза. — Ты просто паникёрша.

Марика зевнула.

— Может, нас хотят обрадовать?

— Чем, например? — спросила я.

— Не знаю. Может, замуж выдают.

Я остановилась.

— Марика, если ты сейчас не заткнёшься...

— Тихо, — оборвала нас Элиза. — Мы пришли.

Элиза отворила дверь и вошла. Я — за ней. Марика втянулась следом, потирая глаза.

Леди Леннорт сидела у окна. В руках она держала лист плотной бумаги с голубой, искусно прорисованной печатью. Пальцы её дрожали, лицо было бледным — бледнее, чем я когда-либо видела.

Я замерла.

Элиза тоже остановилась. Даже Марика перестала зевать.

— Матушка? — тихо спросила я. — Что случилось?

В голове пронеслось сразу несколько вариантов. Отец умер. Началась война. Нас выдают замуж. Всех троих. Прямо сегодня.

Мать подняла глаза. Посмотрела на нас. Помолчала несколько секунд.

— Нас пригласили на бал, — сказала она.

Я не поняла.

— Что? — переспросила Элиза.

— Бал Начала лета. Во дворце. Через две недели.

Тишина.

Марика моргнула.

— И всё? — спросила она. — Вы нас позвали, чтобы сказать про бал?

Леди Леннорт посмотрела на неё так, будто младшая дочь только что объявила, что выходит замуж за конюха.

— Вы не понимаете, — сказала она. Голос её дрогнул. — В столице все портные уже завалены заказами. Нам негде будет шить наряды. Мы опозоримся.

Я с трудом сдержала улыбку.

Марика не сдержалась.

— То есть мы не умрём? — спросила она. — Просто будем некрасивыми?

— Я думала, речь о чём-то серьёзном, — сухо добавила Элиза.

Леди Леннорт не оценила юмора.

— Это серьёзно, — сказала она. — Бал Начала лета — одно из главных событий сезона. Там будет весь двор. Вдовствующая королева лично рассылает приглашения. Отказ невозможен. Опозориться — тоже.

— Вдовствующая королева? — переспросила я. — Это она прислала приглашение?

Мать кивнула, и в её взгляде мелькнуло что-то — гордость? тревога?

— Её Величество. Это большая честь. И большая ответственность.

Я посмотрела на письмо. Печать была красивой, изящной. Обычное придворное приглашение. Ничего подозрительного.

Но мать нервничала слишком сильно. Даже для женщины, которая боится опозориться перед двором.

— Мы выезжаем завтра, — объявила леди Леннорт, вставая. — На рассвете. Я уже распорядилась готовить экипажи.

— Завтра? — воскликнула Марика. — А наряды? А туфли? А украшения?

— Всё добудем на месте. В столице есть мастера. Наймём, упросим, заплатим втридорога. А теперь — ступайте. У вас много дел.

Она махнула рукой, давая понять, что аудиенция окончена. Элиза развернулась и вышла первой. Марика поплелась за ней, что-то бормоча про зелёный шёлк и кружева.

Я задержалась.

— Матушка.

Она подняла голову.

— Всё в порядке, дочка. Ступай.

— Вы уверены? Вы какая-то...

— Ступай, — повторила она уже жёстче.

Я вышла.

Мы шли по коридору обратно. Марика уже ожила и строчила без остановки:

— Главное, чтобы в столице нашли хоть что-то зелёное. Мне идёт зелёный. И кружева, но не слишком много. А то я буду похожа на торт.

Элиза молчала. Я — тоже.

— Лиса, ты чего? — спросила Марика, заметив моё лицо. — Бал же. Веселье. Танцы. Может, даже принцы.

— Вдовствующая королева не рассылает приглашения всем подряд, — сказала я. — И мать не стала бы настолько сильно нервничать из-за портных. Здесь что-то не так.

— Тебе везде что-то не так, — вздохнула Марика. — Можно просто порадоваться?

— Нет, — сказала Элиза неожиданно.

Мы обе уставились на неё.

— Радоваться пока рано, — спокойно добавила она. — Но и паниковать — тоже. Узнаем завтра.

— Что узнаем? — не поняла Марика.

— Будет видно, — ответила Элиза и ускорила шаг, давая понять, что разговор окончен.

Марика обиженно надула губы. Я посмотрела ей вслед.

«Что-то здесь не так, — подумала я. — Но что — не понимаю».

Глава 5 Очень много хлеба.

Рассвет только начинал золотить верхушки деревьев, когда двор поместья превратился в растревоженный улей. Слуги сновали от дома к экипажам, закладывали сундуки, перекликались, спотыкались, сталкивались друг с другом, роняя свёртки, поднимали их и бежали дальше. Лиса сидела на крыльце, злая и невыспавшаяся, и с ненавистью смотрела на суету.

— Не понимаю, зачем выезжать на рассвете, — буркнула она, когда Элиза подошла ближе. — Ехать недалеко. Успели бы и после завтрака.

— Мать переволновалась, — ответила Элиза спокойно. — Не спала почти. Решила, что чем раньше выедем, тем быстрее всё закончится.

Марика, сидевшая на ступеньке ниже, зевнула так громко, что Лиса едва удержалась от желания толкнуть её.

— Почему мы не едем в карете с матушкой? — спросила младшая сестра.

— Матушке нездоровится. Горничные будут за ней присматривать. Ты хочешь делать это сама? У тебя есть опыт?

— У Элизы есть. Она может. — Марика набрала в грудь побольше воздуха и только хотела продолжить, как Элиза её перебила:

— За вами тоже нужен надзор.

Марика приготовилась возражать, но Элиза уже отвлеклась от нашей перепалки. Она внимательно наблюдала за слугами.

— Почему так много провизии? — спросила она, когда леди Патрисия вышла на крыльцо. — До столицы день пути.

Мать выглядела бледной, под глазами залегли тени, но голос оставался твёрдым.

— Мало ли что, — ответила она даже не обернувшись. — В дороге всякое бывает.

Лиса заметила, как дрогнули пальцы матери, когда та поправила шаль. Но леди Патрисия уже двинулась к карете, оставляя дочерей позади.

— Она плохо выглядит, — тихо сказала Лиса.

— Она переволновалась, — повторила Элиза. — Бал, наряды, столица. Это не её стихия.

Их карета оказалась меньше материнской. Тесная, с жёсткими сиденьями и запахом прошлогодней соломы. Марика забралась внутрь с таким видом, будто её вели на казнь.

— Здесь душно, — пожаловалась она, когда лошади тронулись. — И жарко. И я хочу спать.

— Тогда спи, — посоветовала Лиса.

— Не могу. Сиденье неудобное.

— Тогда не ной.

Элиза молчала. Она смотрела в окно на мелькающие деревья, и Лиса не могла понять — то ли сестра задумалась, то ли просто отключилась от происходящего.

— Ну и компания, — пробормотала Лиса, откидываясь на спинку. — Едем на бал, а радости — ноль.

— А может, принц будет? — мечтательно протянула Марика.

— Принц будет занят.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что в этой жизни всё всегда не так, как хочется, — огрызнулась Лиса.

Она повернулась к окну. Лес тянулся вдоль дороги плотной стеной — старые дубы, орешник, редкие сосны. Где-то между стволами ей почудилось движение. Лиса прищурилась. Всадники? Или просто тени?

— Ты чего? — спросила Марика.

— Ничего. — Лиса отвернулась. — Показалось.

---

Крик раздался внезапно. Резкий, гортанный, пугающий, совсем не похожий на голоса их людей.

Лошади заржали, карета дёрнулась, и Лиса едва не слетела с сиденья.

— Лежать! — скомандовала она, пригибая Марику к полу. — Элиза, смотри, что там!

Элиза приникла к щели между шторками.

— Карету матери отбивают, — сказала она ледяным голосом. — Наших много. Кажется, прорвутся.

— А наша?

— Сворачивает.

Карета резко ушла в сторону. Марика взвизгнула, когда колёса заскрежетали по корням. Элиза схватилась за ремень, Лиса — за край сиденья. Удар был несильным — карета лишь накренилась и остановилась, уткнувшись в дерево.

— Скорее! — крикнул кто-то снаружи.

Лиса распахнула дверцу. Молодой охранник — совсем мальчишка, она даже имени его не знала — рубился с двумя конниками. Теснил их, не давая приблизиться к карете.

— Приготовьтесь! — крикнул он, не оборачиваясь. — По моему сигналу бегите в лес! Там кони не пройдут!

— Что брать? — спросила Лиса, оглядываясь.

— Без паники, — голос Элизы прозвучал жёстко и чётко, как приказ. — Лиса, хватай тёплую одежду. Марика — спички, масло, соль. Если найдёшь продукты — возьми целый пакет.

Марика заметалась, скидывая сумки, хватая всё подряд. Лиса выдернула из-под сиденья ворох плащей и шерстяных платков. Снаружи раздался крик — то ли сигнал, то ли вскрик охранника.

— Бегом! — Лиса выпрыгнула первой, потянула за собой Элизу, а та — Марику.

Они побежали в лес. Лиса успела заметить охранника — он лежал на земле, и двое конников уже спешились, чтобы добить. Или взять в плен. Она не стала смотреть дальше.

Они бежали, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицам, корни цеплялись за подолы, но сёстры не останавливались. Элиза бежала молча, крепко сжимая в руках свою сумку. Лиса тянула за собой Марику, которая спотыкалась на каждом шагу.

Остановились только после заката, когда последние силы покинули их. Погони не было слышно. Оторвались? Или их и не преследовали?

Ближе к ночи случайно наткнулись на углубление в скале — тесное, сырое, но хорошо защищённое от ветра и, что более ценно, от любопытных глаз.

— Здесь переночуем, — сказала Лиса, опускаясь на землю.

— Неплохо было бы развести огонь, — предложила Марика.

— Спички ты взяла? — спросила Лиса.

Марика кивнула и вывалила содержимое сумки.

Спички были. Масло в маленькой глиняной банке — было. Соль — была. Огромный пакет.

— А еда? — спросила Элиза тихо.

Марика подняла глаза. В свете костра её лицо казалось бледным и растерянным.

— Ты сказала «если найдёшь продукты — возьми целый пакет», — прошептала она. — Я взяла.

— Пакет чего? — спросила Элиза всё тем же ледяным голосом.

— Соли.

Тишина в пещере стала такой густой, что было слышно, как потрескивает фитиль.

— Ты хочешь сказать, — Элиза говорила очень медленно, — что мы будем есть соль на масле?

— У нас есть спички, — неуверенно сказала Марика.

Элиза закрыла глаза.

Лиса не выдержала и рассмеялась. Сначала тихо, потом громче.

— Ты чего? — прошипела Элиза.

— Не ругайся на неё, — сказала Лиса, вытирая глаза. — Сама виновата. Ты сказала программисту: «Возьми соль. Если будут продукты, возьми целый пакет». Она и взяла. Пакет. С солью.

— Программисту? — Элиза не поняла.

— Ну, она программист. Второй курс. Голова у неё так работает. Особенно в стрессе.

— Ничего не понимаю, — призналась Элиза.

— Вот тебе пример, — сказала Лиса, глядя на неё. — Жена пишет мужу-программисту: «После работы зайди в магазин и купи батон. Если будут яйца — купи десяток». Что будет у программиста на ужин?

Элиза подумала.

— Яичница с хлебом? — спросила она.

Лиса посмотрела на Марику.

Марика опустила глаза.

— Очень много хлеба, — тихо сказала она.

Элиза уставилась на младшую сестру, пытаясь переварить услышанное. Потом перевела взгляд на пакет соли. Встряхнула головой, словно отгоняя навязчивые мысли, и впервые с тех пор, как Лиса её узнала — рассмеялась.

Негромко, даже сдержанно, но это был смех. Живой, настоящий, без капли прежней холодности.

Марика улыбнулась виновато. Лиса — широко, чувствуя, как уходит напряжение.

— Ну что, — сказала она, подбрасывая в костёр сухие ветки, — будем есть соль на масле? Или у кого-то есть другие предложения?

Элиза вздохнула и достала из своей сумки вчерашнюю булочку, прихваченную из столовой.

— Делитесь, — сказала она.

Костёр разгорался. За стенами пещеры шуршал ночной лес. Три сестры сидели у огня и ели одну булку на троих, запивая её водой из лужицы, набранной в платок.

И это было лучше, чем любая яичница.

Небо на востоке начинало окрашиваться в розовый.

Глава 6 И это наша Марика?

Утро выдалось серым и холодным. Дождь, моросивший всю ночь, к рассвету уступил своё место солнцу. Оно победоносно поднялось над верхушками деревьев, мгновенно высушивая сырость. Тучи обиженно уползли на запад, забрав с собой безнадегу - вечную спутницу плохой погоды. День разгуливался и обещал стать великолепным .

Костёр в пещере давно догорел, оставив после себя горстку пепла и едкий запах дыма, въевшийся в одежду. Лиса поёжилась, села, оглядела спящих сестёр.

— Вставайте, — сказала она негромко. — Нам пора.

Элиза открыла глаза мгновенно — как будто и не спала, лишь ждала сигнала. Марика заворочалась, застонала сквозь сон, но всё же поднялась.

— Есть очень хочется, — заныла она, и голос её прозвучал тонко, по-детски.

— Хочешь есть — попей воды, — ответила Лиса, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Идём.

Марика встала, сделала шаг и поморщилась, схватившись за стену пещеры. Лиса заметила, как она припадает на левую ногу, пытаясь скрыть хромоту.

— Что с тобой?

— Стёрла. Вчера ещё. Терпимо.

Но «терпимо» было ложью. Элиза молча достала из сумки чистый платок, жестом велела Марике сесть и быстро перевязала ногу, проложив ткань между кожей и обувью. Та стиснула зубы, но промолчала. Только дыхание стало рваным.

— И куда нам теперь идти? — спросила Марика, когда они вышли из укрытия.

— Вперёд, — меланхолично бросила Лиса. — Держимся солнца.

---

Два дня они блуждали по лесу.

Первый день: ягоды, кислые и мелкие, вода из ручья, отдающая тиной, и бесконечные стволы деревьев, которые казались одинаковыми. Марика хромала, но шла молча — только иногда по её лицу пробегала судорога боли, и тогда Лиса чувствовала, как в груди сжимается что-то липкое и бессильное. Она хотела помочь, но не могла. Носить Марику на себе? Сама еле переставляла ноги, и колени предательски дрожали при каждом подъёме. Ободрить? Слова застревали в горле — какие тут слова, когда язык сухой, а мысли вязнут в тумане голода?

Элиза шла впереди, ведя Марику за руку. Шла ровно, не сбиваясь с шага, словно заведённая. Лиса боялась, что это натянутое, как тетива лука, спокойствие просто лопнет — но старшая сестра даже не оглядывалась. Молчала. Её молчание было тяжелее любых упрёков.

Второй день был хуже. Голод перестал быть ощущением и стал состоянием: пустота в желудке сменилась тошнотой, слабость в ногах — ватной тяжестью, мысли путались и распадались. Лиса поймала себя на том, что смотрит на землю не под ноги, а в поисках хоть каких-то съедобных корешков. Но лес был чужим и недружелюбным.

На привале Марика села на землю, обхватив колени, и тихо сказала:

— Дальше не пойду.

Голос её был лишён эмоций — констатация факта. Лиса подхватила её под локоть, чувствуя, какой тонкой и почти невесомой стала рука сестры. Элиза подошла ближе, присела на корточки, заглянула в лицо.

— Идём, — сказала она. Голос сорвался на хрип. — Мы почти вышли.

Она не знала, правда ли это, но очень надеялась, что её слова звучат убедительно. Марика посмотрела на неё долгим, взрослым взглядом и кивнула. Поднялась. Пошла.

---

Солнце уже клонилось к закату, когда они набрели на поляну. Лиса прищурилась от резкого перехода к свету: вдалеке виднелись палатки, костры, силуэты лошадей. Люди в тёмной, но не разбойничьей одежде — скорее, потёртой военной форме, лишённой знаков отличия. Она хотела сказать «назад», хотела толкнуть сестёр в кусты, но было поздно.

Из-за деревьев бесшумно выступили трое. Арбалеты расслабленно опущены, но держат их привычно, пальцы лежат рядом со спуском. Взгляды — цепкие, оценивающие, без враждебности, но и без тепла. Профессиональные взгляды. Лиса дёрнулась, инстинктивно заслоняя Марику, но рука, легшая на плечо, только обозначила запрет — не больно, не грубо, непререкаемо.

— Тихо, — негромко сказал один. — Не дёргайся.

Марика испуганно охнула, когда её взяли за локоть. Элиза не проронила ни звука — замерла, разглядывая солдат с тем же спокойствием, с каким изучала бы карту местности.

— Кто такие? — спросил второй, самый молодой.

— Путницы, — ответила Лиса, стараясь держать голос ровным. — Сбились с дороги.

Дозорный усмехнулся, но незло — скорее с любопытством, граничащим с жалостью.

— Путницы в лесу. Одни. Без охраны. На ночь глядя? Забавно.

Он переглянулся с товарищами. Те пожали плечами, пряча улыбки, но в глазах читалось понимание: такие «путницы» здесь попадаются, но редко заканчивают хорошо.

— Придётся пройти к командиру, — сказал старший. — Сами понимаете, вас нельзя отпускать. Пусть он решает, что с вами делать.

Он кивнул в сторону большой палатки в центре лагеря, и дозорные, не прикасаясь к девушкам, жестом указали идти вперёд.

Сёстры молча пошли. Лагерь оказался устроен толково: палатки ровными рядами, костры в ямах, чтобы свет не демаскировал, оружие составлено пирамидами. Пахло конским потом, дымом и варёным мясом — этот запах ударил в нос так сильно, что у Лисы закружилась голова. Люди провожали их взглядами — кто с интересом, кто равнодушно, кто с неприкрытым мужским вниманием, но никто не окликнул, не задержал, не позволил себе лишнего. Дисциплина чувствовалась в каждом движении, в каждой паузе. Это были не разбойники. И это пугало сильнее.

— Сюда, — дозорный придержал полог палатки. — Входите.

Внутри у костра сидел человек. Молодой, высокий, черноволосый, с той особенной статью, которую не скроешь потёртым камзолом — в осанке, в том, как он держал голову, сквозила породистая аристократическая выучка. Кожа его была медной от загара, а лицо можно было бы назвать красивым, если бы не шрам, перечеркнувший всю правую щёку. Но даже этот шрам не уродовал его, а лишь придавал чертам жёсткость, которая странно гармонировала с яркими синими глазами — молодыми, ещё не уставшими от жизни. Подтянутый, он выглядел не как лесной вояка, а как человек, которому обстоятельства велели играть чужую роль — и он играл её безупречно.

---

Командир поднял голову.

— Кто такие? — спросил он, не поднимаясь.

Лиса молчала. Элиза — тоже. Марика стояла, опираясь на здоровую ногу, и смотрела на командира так, будто он был экспонатом в музее.

— Я задал вопрос, — повторил он.

— На нашу карету напали, — сказала Лиса. — Мы убежали и заблудились.

— Кто напал?

— Не знаем.

Он усмехнулся — незло, скорее устало.

— Богатая добыча, — сказал он и отвернулся, глядя на малиновые угли догорающего костра.

— Средь бела дня, — продолжил он после порядком затянувшейся паузы, — на оживлённой дороге в нескольких часах езды от столицы на экипаж благородных барышень нападают неведомые разбойники. Вы сами себя слышите?

Он повернул голову, и в его взгляде читалось явное недоверие. Тон его стал язвительным, и он не скрывал насмешки:

— Служанки, пользуясь случаем, решили сбежать от злой хозяйки? Или за женихами подались? Бросили госпожу в лесу, а сами гулять изволили?

Тишина, повисшая после его слов, оглушала. Даже настырные сверчки, весь вечер стрекотавшие в густой траве, которой заросла вся округа, затаились и, казалось, начали с интересом прислушиваться к человеческому разговору. Дозорные у входа напряглись, ожидая приказа или реакции.

Марика подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. Ни страха, ни слёз, ни унижения. Только лёд.

— Я, леди Марика Леннорт. Дочь маркиза Леннорта и леди Патрисии Леннорт. Внучка графа Хэмсфорда. Я заявляю вам, господин… — она сделала паузу, и эта пауза была весомее любого титула, — …не знаю, как вас зовут. Ведь вы не изволили представиться. Никогда! Вы слышите? Никогда я не унижусь до того, чтобы вас обманывать. Эту честь нужно ещё заслужить.

Командир не шелохнулся. Только пальцы, державшие кружку, сжались чуть сильнее.

— На нас напали, — продолжила Марика спокойнее, но всё так же твёрдо, чеканя каждое слово. — Мы не знаем кто и зачем. Но охрана, сопровождавшая нас, смогла защитить карету нашей матушки, маркизы Патрисии Леннорт. И я очень надеюсь, что она живой и невредимой добралась до столицы и рассказала обо всём произошедшем нашему отцу, маркизу Патрику Леннорту. Который служит аудитором при счётной палате Его Величества. И я очень, очень надеюсь, что нас уже ищут. Вот.

Она замолчала. Не опустила взгляд. Ждала.

Командир смотрел на неё. Долго. Потом перевёл взгляд на костёр, где угли медленно покрывались серым пеплом. Лиса побнимала, в каком направлении текут его мысли: имя, должность, связи, риск. Он не верил ей как девочке. Но он верил ей как проблеме, которую нельзя игнорировать.

— Маркиз Леннорт, — повторил он тихо, как будто пробуя имя на вкус. И в этом повторении не было насмешки. Была оценка. — Значит, дочери.

Он встал. Прошёлся туда-сюда, два шага в одну сторону, два в другую. Лиса заметила, как его люди у входа переглянулись — никто не понимал, что происходит, но все ждали. Командир остановился, посмотрел на Марику уже иначе: не как на подозрительную беглянку, а как на равную, оказавшуюся в неравных условиях.

— Оставайтесь до утра, — наконец сказал он. Голос звучал иначе — тише, без язвительности. — Я решу, что с вами делать. А пока — накормите их.

Последние слова были обращены к дозорным.

---

Им дали еду. Простую — чёрный хлеб, тёплый отвар с травами, кусок вареного мяса. Сёстры ели молча, сидя у отдельного костра, подальше от чужих глаз, но достаточно близко, чтобы чувствовать безопасность.

Марика смотрела на огонь, механически пережёвывая пищу. Лиса заметила, как младшая сестра иногда поднимала глаза и находила взглядом командира. Тот сидел в стороне, что-то писал при свете фонаря, но тоже смотрел в их сторону. Не оценивающе. Не подозрительно. Задумчиво.

Искра.

Лиса не знала, что это будет — дружба, любовь, уважение или просто взаимное признание силы. Но она заметила её. И промолчала. Потому что некоторые вещи не требуют слов. Они требуют времени.

Костёр догорал. Сёстры устраивались на ночлег, впервые за два дня позволив себе закрыть глаза без страха. Лиса смотрела на тлеющие угли и думала: «Он что-то знал. Что-то, чего не сказал нам. Почему передумал? Почему решил помочь?»

Ответ придёт позже. Может быть, завтра. Может быть, через годы. Но сегодня, в этом лесу, под охраной незнакомых солдат, им было позволено просто жить. И этого было достаточно.

Глава 7 Слишком официально (и немного опасно)

Утро в лагере выдалось тихим и пасмурным. Лиса проснулась первой — от птичьего гомона и запаха дыма, который въелся в одежду так основательно, что она начала подозревать: теперь она пахнет как ходячий костёр. Но, к её удивлению, этот запах уже не казался чужим.

Она села и оглядела палатку. Элиза спала, свернувшись калачиком и обнимая сумку, как плюшевого медведя. Марика раскинулась на одеяле, тихо посапывая с приоткрытым ртом, в позе, которая явно не предполагала королевского этикета.

Никто не связал их ночью. Никто не тронул. Просто оставили спать.

Лиса выдохнула. В груди всё ещё сидела тревога, но к ней примешивалось что-то новое — странное, почти наглое чувство безопасности посреди глухого леса, в компании вооружённых до зубов изгоев.

Снаружи раздались шаги. Кто-то остановился у входа, но не откинул полог.

— Барышни, — негромко, но отчётливо позвал голос графа. — Через час выезжаем. Рекомендую привести себя в вид, достойный вашего происхождения. Или хотя бы в вид, не пугающий лошадей.

Шаги удалились.

Лиса пнула сапогом бок Марики. Та застонала, попыталась зарыться лицом в одеяло, но, вспомнив, где находится, открыла один глаз.

— Еду дадут? — спросила она хрипло, с надеждой.

— Если дадут, я съем даже подмётку солдатского сапога, лишь бы она была жареной, — парировала Лиса.

Элиза молча и методично сложила свои вещи. Её лицо выражало абсолютное, дзен-буддийское спокойствие.

---

Телега оказалась до боли простой, крестьянской: высокие деревянные борта, а на дне — свежее сено и пара потрёпанных походных одеял.

— Нам что, в сене ехать? — возмутилась Марика, тыча пальцем в солому. — Как цыганам?

— Зато мягко, — философски пожала плечами Лиса. — И цыгане хотя бы поют. А мы просто будем трястись. Считай это бесплатным массажем.

Элиза, не говоря ни слова, забралась в телегу первой, пристроила сумку рядом с собой и протянула руку Марике. Та, фыркнув, полезла следом. Лиса устроилась последней, закутавшись в одеяло.

Граф, восседавший на чёрном, поджаром скакуне с длинной гривой, словно сошёл со страниц готического романа. Рядом с ним — трое всадников. Все в тёмном, все с оружием, все выглядят так, будто могут убить человека взглядом, особенно если он недостаточно быстро реагирует на приказы.

— Трогайте, — скомандовал он.

Телега медленно покатилась по лесной дороге, ритмично подпрыгивая на корнях.

---

Дорога была тряской, но сено своё дело делало. Лиса смотрела на проплывающие мимо деревья, пытаясь угадать, что их ждёт.

— Отец, наверное, уже поднял на уши всю стражу, — сказала она.

— Ищет — не значит найдёт, — буркнула Марика.

— Найдёт, — коротко и уверенно отрезала Элиза. — У папы есть карта, мозг и, что важнее, деньги.

Граф ехал рядом с телегой, иногда оглядываясь. Лиса заметила, как однажды его взгляд задержался на Марике. Та быстро отвернулась, но Лиса успела заметить, как предательски порозовели её щёки.

Лиса многозначительно хмыкнула, но промолчала. Пока промолчала.

---

Выехав на большую дорогу, они проехали ещё около часа. Лес по бокам стал реже, уступая место полям.

А потом сзади раздался топот копыт — ровный, нарастающий, угрожающе дисциплинированный.

Лиса обернулась. Из-за поворота вылетел отряд всадников. Человек двадцать, в безупречной форме, с блестящими гербами на перевязях. Они окружили телегу с такой отработанной лёгкостью, что стало ясно: это не просто стража, это элита.

Лиса напряглась, но граф лишь лениво поднял руку:

— Спокойно, господа. Это не разбойники.

Из рядов выехал мужчина на гнедом породистом жеребце. Высокий, светловолосый, с аристократической выправкой и лицом, которое, казалось, было высечено из мрамора и забыло, как улыбаться.

Марика ахнула так громко, что вспугнула воробья на ближайшем кусте:

— Папа...

Маркиз Патрик Леннорт остановил коня. Сначала он просканировал дочерей быстрым, цепким взглядом, проверяя комплектность конечностей и наличие головы на плечах. Убедившись, что всё на месте, он перевёл взгляд на графа.

Лиса заметила, как изменилось его лицо. Он его узнал. И это знание ему категорически не понравилось.

— Граф, — произнёс маркиз. Голос был холодным, официальным, высушенным, как гербарий. Ни тени тепла. Ни намёка на удивление.

Граф остался в седле, лишь слегка наклонив голову в знак приветствия, равного равному.

— Ваши дочери, маркиз. Найдены в лесу. Живы, целы. Требуют отдыха, горячей ванны и нормальной еды. Последнее, боюсь, мы обеспечить не в состоянии.

— Благодарю, — маркиз говорил сухо, отрывисто. — Я забираю их.

— Я понимаю, — граф кивнул.

Маркиз поблагодарил ещё раз — вежливо, сухо, *слишком* официально. Лиса видела, как он держится: прямо, непроницаемо, словно перед ним был не спаситель его детей, а налоговый инспектор с плохими новостями. Никакого тёплого рукопожатия. Никаких «вечных должников».

Граф кивнул и, не оборачиваясь, подал знак своему отряду. Люди уже разворачивали лошадей, словно их присутствие здесь было лишь досадной формальностью.

---

Маркиз распорядился пересадить дочерей в его закрытый экипаж. Лиса выбралась из телеги, помогая сёстрам.

Марика на секунду задержалась у борта. Граф подъехал ближе.

— Дальше вы сами, барышни, — сказал он. Голос его был ровным, но Лиса заметила, как он смотрит на Марику. — Но помните: в столице стены имеют уши, а улыбки — зубы. Берегите отца. И себя.

— Спасибо, что... — Марика не договорила, запутавшись в собственных чувствах.

Он кивнул. Их взгляды встретились — на миг дольше, чем требовалось по протоколу. Лиса демонстративно закашлялась, делая вид, что разглядывает облака.

Марика отвернулась первой и быстро, почти бегом, направилась к экипажу.

---

Внутри экипажа было мягко, тепло и пахло лавандой. Лиса села у окна, наблюдая, как отряд графа сворачивает в лес и исчезает, словно его и не было.

Маркиз ехал впереди верхом, не оборачиваясь. Но Лиса видела, как напряжены его плечи.

— Он назвал его просто «графом», — тихо сказала она. — Почему так холодно? Они что, не ладят?

Марика молчала, глядя в пол. Элиза тоже молчала, но её пальцы нервно барабанили по колену.

---

Экипаж выбрался из леса на холм, и Лиса ахнула.

Внизу, насколько хватало глаз, раскинулась столица. Книги, которые она читала, были скупы на детали, но реальность превосходила всё. Город был огромным, живым организмом. Башни и шпили, черепичные крыши, крепостные стены из тёмного камня, зубчатые, с узкими бойницами. В центре возвышался королевский дворец — белый, с золотыми флюгерами, поразительно напоминающий гигантский свадебный торт, который кто-то забыл убрать после праздника и решил превратить в крепость. Река делила город на две части, перекинутые через неё каменные мосты кишели муравьиной вознёй людей и экипажей.

Над трубами вился дым. С высоты доносился приглушённый, но мощный гул — тысячеголосый микс из криков, стука колёс, лошадиного ржания и перезвона колоколов.

Марика прилипла к стеклу, оставив на нём отпечаток носа.

— Ого! — выдохнула она. — Вот это да... Это же не город, это машина!

Элиза тоже выглянула. Её глаза расширились ровно на секунду, прежде чем лицо снова превратилось в непроницаемую маску.

Лиса смотрела, не отрываясь. После лесной тишины и сырости этот шум оглушал, но в нём чувствовалась бешеная энергия жизни.

— Ну что, провинциалки, — сказала она, отрываясь от окна с наигранной пафосностью. — Добро пожаловать в большую игру.

Экипаж покатился вниз по дороге, и вскоре каменные челюсти города поглотили их.

---

Узкие улицы, булыжная мостовая, дома вплотную друг к другу. Над дверями раскачивались вывески: «Пекарь», «Сапожник», «Трактир "Старый охотник"». По мостовой сновали люди — в простых серых плащах, в пёстрых камзолах, в шляпах и чепцах. Запах свежего хлеба, жареного мяса и, к сожалению, лошадиного навоза ударил в нос.

Марика вертела головой во все стороны, как сова.

— Смотри, смотри, какой балкон! А там вывеска с драконом! А это что за люди в красном?

— Марика, — устало остановила её Элиза. — Успокойся. Ты выглядишь как туристка, которая впервые видит колесо обозрения.

— Не могу! Я первый раз в столице! И мы живы!

Лиса улыбнулась. Внутри у неё тоже всё кипело, и она поймала себя на мысли, что они действительно похожи на деревенских дурочек, приехавших на ярмарку. Но сейчас ей было решительно всё равно.

---

Экипаж замедлил ход и остановился перед трёхэтажным особняком из тёмного камня. Лиса подняла голову. Колонны, лепнина на фронтоне, высокие стрельчатые окна. Чугунная решётка ограды и массивные фонари у входа, которые уже начинали зажигать с наступлением сумерек.

— Ничего себе... — протянула Марика.

— Наш дом в столице, — сказала Лиса, и в её голосе прозвучало что-то новое, твёрдое. — Теперь он и наш.

---

Дома их встречала мать. Леди Патрисия выбежала на крыльцо, едва экипаж остановился, игнорируя помощь слуг. Она обнимала каждую, плакала, ощупывала их так, словно проверяла товар на рынке: руки на месте, ноги на месте, голова... ну, голова пока тоже держится.

— Живы, живы, слава всем святым... — причитала она.

Лиса обняла её в ответ и почувствовала, как сильно мать похудела и побледнела за эти дни. Под маской светской львицы скрывалась напуганная женщина.

---

Вечером семья собралась в кабинете маркиза. Тяжёлые дубовые двери закрылись, отрезая их от остального дома. Маркиз налил себе стакан вина, но не выпил, а лишь покрутил его в руке.

— В последнее время произошло много событий, пугающих и непонятных для вас, — начал он, и в его голосе не было привычной отцовской мягкости, только сталь. — И, боюсь, они ещё не закончились. Я хочу объяснить причину всего происходящего. Послушайте, а потом мы вместе подумаем, как из этого выбираться.

Он сделал паузу.

— Я, как вы знаете, служу при дворе в аудиторской палате Его Величества. Проще говоря, я считаю чужие деньги и ищу, где их украли. В начале весны к нам поступил прелюбопытнейший документ. Командующий войсками Северного округа прислал рапорт, в котором прямо обвинил ведомство снабжения в масштабной коррупции. Из-за этой «экономии» войска понесли огромные потери и были вынуждены оставить пограничный Северный Замок. Крепость захвачена варварами, а комендант вызван в столицу и заключён под стражу.

— И какова была реакция центра? — холодно перебила Элиза. — Если крепость пала из-за саботажа снабжения, виновных должны были казнить, а не арестовывать их подчинённых.

Маркиз кивнул, в его глазах мелькнуло одобрение.

— Именно. Нашему ведомству поручили разобраться, но, так скажем, «не выносить сор из избы». Ведь во главе ведомства снабжения стоит родной дядя короля — герцог Ордмундский.

— Дядя короля? — округлила глаза Марика. — Понятно. Классическая схема: топ-менеджмент ворует, а рядовые сотрудники расплачиваются жизнями.

— В точку, — горько усмехнулся маркиз. — Не знаю, кто и как пытался замести следы, но на следующий день был издан приказ об аресте *всех* высших чинов в командовании Северным направлением. Этот пируэт не увенчался успехом. Командующий северными войсками — тот самый, что подал рапорт — исчез из расположения своих войск вместе с приближёнными. Бесследно.

Маркиз перевёл дух и сделал глоток вина, поморщившись, словно напиток оказался слишком кислым.

— Всё это время на меня и моё ведомство оказывалось беспрецедентное давление. Сначала меня пытались купить. Предлагали деньги, должности, земли. Я отказался. Тогда перешли к угрозам — мне, моей семье, моим людям. Я не отступил, наивно полагая, что справлюсь.

Он помолчал, глядя на огонь в камине.

— А затем пришло приглашение на бал. Настоящее, официальное, через моё ведомство. Я сразу понял, что это ловушка. В такой обстановке выезжать в столицу было безумием. Поэтому я просто... убрал его в ящик стола. Никому не сказал. Думал, что вы останетесь в поместье, подальше от опасности.

Но заговорщики оказались хитрее. Они поняли, что я не клюнул. И тогда они раздобыли поддельное приглашение — от имени вдовствующей королевы — и отправили его в поместье. Патрисии.

Леди Патрисия побледнела.

— Ты получила его, расстроилась, не хотела ехать, — продолжал маркиз, глядя на жену с бесконечной нежностью и виной. — Но отказаться от приглашения вдовствующей королевы ты не могла. Это было бы оскорблением. И ты поехала. Прямо в ловушку, которую они приготовили.

— А я ничего не знал, — его голос дрогнул. — Узнал только тогда, когда ты, вырвавшись от похитителей, примчалась в столицу. Перепуганная, растерянная, с обрывками истории про нападение, разбитую карету и пропавших дочерей.

Мать всхлипнула, прижимая платок к губам.

— Я думал, что защитил вас, спрятав приглашение, — маркиз покачал головой. — А оказалось, что сам отправил вас в лапы врага.

— Вы не могли знать, папа, — тихо сказала Лиса.

— Мог, — маркиз покачал головой, и в его голосе прозвучала сталь. — Я слишком долго работаю с цифрами и слишком мало — с людьми. Я думал, что достаточно спрятать бумагу, чтобы решить проблему. Но люди — это не бумага. Они не лежат в ящике стола.

Он поставил бокал на стол с глухим, окончательным стуком.

— Но теперь это не важно. Важно то, что вы живы. И что они не добились своего. А раз они не добились своего, значит, теперь играть придётся по нашим правилам.

Он перевёл взгляд на Марику.

— Тот, кто вас спас — он самый. Граф Эрик фон Берр. Командующий, который поднял тревогу. И из-за которого теперь за нами охотятся.

— Тот самый, что числится пропавшим без вести, — мгновенно просчитала Элиза. — Значит, он не просто так рисковал, вытаскивая нас из леса. Мы для него — живые свидетели. Ключ к доказательству его правоты.

Маркиз медленно кивнул.

— До бала остаётся совсем немного времени.

— Какой бал?! — мать вскочила, забыв о слезах. — Нас хотели убить! Мы уедем немедленно. Куда угодно — в поместье, в другую страну, чем дальше, тем лучше!

У неё не было плана. Только паника и материнский инстинкт.

— Если мы сбежим, — возразила Лиса, и её голос прозвучал на удивление твёрдо, — значит, мы испугались. Те, кто это устроил, только этого и ждут. Бегство — это признание вины или слабости. Мы поедем на бал. Будто ничего не случилось.

— Лиса права, — поддержала её Элиза, кивая. — Лучшая защита — делать вид, что ты ничего не знаешь и играешь по их правилам, пока они не поймут, что правила изменились.

Маркиз медленно кивнул, в его взгляде появилась искра уважения к старшей дочери.

— Я доложу наверх. Нас встретят, организуют скрытую охрану. Во дворце, при свете сотен свечей и десятках свидетелей, мы будем в большей безопасности, чем в дороге.

Мать сдалась, но тут же перешла в режим генерала:

— Тогда вы не отходите друг от друга ни на шаг! Ни к буфету, ни в уборную, ни танцевать!

— Никому ни слова о нападении, — добавила Лиса. — Ни друзьям, ни знакомым, ни слугам. Мы просто задержались в пути из-за сломанной кареты и плохой погоды.

— А если спросят про синяки и ссадины? — спросила Марика, указывая на своё колено.

— Упали с лошади, — мгновенно ответила Элиза.

— Кто поверит, что три девушки упали с лошади одновременно? — мать всплеснула руками. — Это звучит как начало анекдота!

— Скажем, что это был групповой урок верховой езды, который пошёл не по плану, — парировала Элиза.

— Или что мы просто очень неуклюжие, — добавила Лиса с лёгкой улыбкой. — В нашем возрасте это считается милым. Главное — не раскалываться.

Все замолчали. Решение было принято. Отступать было некуда.

---

Позже Лиса лежала в своей постели. Впервые за долгое время — на мягком матрасе, под тёплым одеялом, с чистой, пахнущей лавандой подушкой. Но сон не шёл.

«Мы вернулись, — думала она, глядя в темноту потолка. — Но ничего не закончилось. Афера, заговор, нападение, бал — всё это только начало. Мы решили идти вперёд, не прятаться. И я знала: это правильно. Но в груди всё равно было холодно. Потому что враг не дремлет. И он уже знает, что мы живы».

Артур не был ей противен. Он был даже симпатичен, если отбросить тот дурацкий инцидент с «похищением». В конце концов, большинство мужчин в такой ситуации начинают мямлить и оправдываться, а он просто спокойно оценил, насколько глубоко она может резать, когда она приставила к его горлу кинжал. В этом была своя, странная честность.

За окном шумел ветер,

Глава 8 Ателье маркизы Леннорт

Утро в столичном особняке маркиза Леннорта началось не с кофе, а с тихой, методичной паники. Леди Патрисия ещё не успела сделать первый глоток, как уже размахивала списком, словно боевым знаменем.

— Все заняты! — восклицала она, меряя шагами гостиную. — Все лучшие портные столицы! Я обзвонила два десятка мастерских. Очередь расписана на месяц вперёд, а бал через десять дней! Мы явимся туда в мешках из-под муки!

Марика, живописно развалившись в кресле, жевала булочку с видом философа, созерцающего тщету бытия.

— А если нанять не лучших? — предложила она с набитым ртом.

— Кто шить мне будет, Марика? — мать всплеснула руками, и кружева на её капоте угрожающе затрепетали. — Первая леди столицы? Вдова графа? Её дочери? Мы не можем позволить себе выглядеть как провинциальные купчихи!

— Ты же сама только что констатировала факт, что лучшие заняты, — спокойно заметила Лиса, откладывая вилку. — Значит, выбора у нас нет. Нанимаем простых белошвеек. Десяток. Или дюжину. У них, в отличие от великих мастеров, есть свободное время и, что важнее, руки из нужного места.

Леди Патрисия замерла. На её лице разыгралась драма шекспировского масштаба: борьба между жаждой идеального платья и суровой реальностью.

— Ты с ума сошла, — выдохнула она.

— А ты видишь другой выход, кроме как шить самой? — парировала Лиса.

Элиза, до этого момента молча и с пугающей сосредоточенностью пившая чай, подняла глаза:

— Мы можем разработать фасоны сами. И контролировать процесс. Это исключит человеческий фактор и глупые вопросы о том, «а не слишком ли это просто».

— Сами? — мать схватилась за сердце, на этот раз вполне искренне.

— У нас есть вкус, время и мотивация не опозорить фамилию, — пожала плечами Элиза. — Математика проста.

Мать сдалась. И уже через час в гостиной восседала целая армия портних: пожилые и молодые, молчаливые и болтливые, но все с тем самым «золотым» навыком, который не купить ни за какие деньги.

Лиса разложила перед ними эскизы. Простые, элегантные силуэты, подсмотренные ею в воспоминаниях о другом мире. Никаких удушающих фижм, никаких пыток костями кита. Лёгкие ткани, завышенная талия, плавные, струящиеся линии.

Старшая портниха долго молчала, водя пальцем по бумаге.

— В жизни такого не шила, барышня, — наконец произнесла она. — Но красиво. Очень. И, что главное, быстро.

— Справитесь за десять дней? — уточнила Лиса.

Женщина усмехнулась, демонстрируя отсутствие переднего зуба:

— С дюжиной помощниц и хорошей оплатой? Мы управимся за неделю. Остальные три дня уйдут на то, чтобы вы привыкли в этом ходить и не спотыкаться.

Дом мгновенно превратился в муравейник. Повсюду лежали выкройки, на стульях громоздились горы шёлка и бархата. Швейные машинки стрекотали, как механические кузнечики, ножницы щёлкали с опасной решимостью. Леди Патрисия, сначала наблюдавшая за хаосом с ужасом, постепенно втянулась: она командовала, яростно спорила об оттенках кружев и выбирала ленты с видом генерала, планирующего наступление.

Марика развлекала работниц байками о столичных ярмарках, щедро приукрашивая детали. Элиза с каменным лицом вела учёт расхода ткани и неумолимо следила за дедлайнами, сверяясь с карманными часами. А Лиса мучилась на примерках, проклиная корсет, который, как ей начинало казаться, был изобретён специально для того, чтобы женщина не могла ни глубоко дышать, ни ясно мыслить, ни, упаси боги, сбежать от проблем.

— Терпите, барышня, — утешала её старшая портниха, затягивая шнуровку. — Красота требует жертв. И лёгких приступов удушья.

Лиса закатила глаза, но промолчала, мысленно обещая себе сжечь это изобретение дьявола сразу после бала.

---

После ужина маркиз поймал её взгляд и едва заметно кивнул в сторону кабинета.

— Зайди, Лиса. Нужно поговорить.

Она отложила салфетку и пошла следом. Тяжёлая дубовая дверь закрылась за ними, отсекая шум дома. Маркиз жестом предложил сесть, сам остался стоять у камина, глядя на огонь.

— В тот вечер, когда я всё вам рассказывал, я кое-что умолчал, — начал он, не оборачиваясь. — Я не хотел пугать вас раньше времени. Но ты уже взрослая, и тебе нужно понимать расклад на доске.

Лиса насторожилась.

— Мой план насчёт твоего замужества с Артуром Нортоном не был спонтанной идеей. Когда начались угрозы, я пришёл к его отцу, графу Эндрю. Он мой непосредственный начальник, мой старый друг, и он лично заинтересован в том, чтобы эта афера с поставками раскрылась.

— Его северные владения находятся в эпицентре этого кошмара, — продолжил маркиз, наконец повернувшись к ней. — Варвары, коррупция, падение Северного Замка — всё это бьёт прямо по нему. Его солдаты мёрзнут, потому что припасы разворованы. Он теряет земли, людей и доходы.

— И вы решили, что мой брак — это лучший способ скрепить союз? — тихо спросила Лиса, чувствуя, как внутри закипает холодный протест.

— Мы пришли к выводу, что это самый надёжный способ укрепить наши позиции, — честно ответил отец. — Эндрю знал, что его сын к тебе неравнодушен. Мы спросили Артура. Он согласился и держал язык за зубами. Мы думали, что похищение и скорая свадьба — это старый, но рабочий способ тебя обезопасить. Мы просчитались.

— А меня, как я понимаю, в этом уравнении не спросили, — констатировала Лиса, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Прости, — маркиз опустил глаза, и в его позе появилась нехарактерная для него усталость. — Я думал, что действую во благо. Но получилось наоборот.

— И теперь?

— Теперь Артур будет сопровождать тебя на балу. Официально, как твой жених. Это выбивает почву из-под ног наших врагов. Они не посмеют тронуть невесту сына графа Нортона под носом у всего двора.

Лиса хотела возразить, сказать, что не позволит использовать себя как разменную монету. Но слова застряли в горле. Потому что в глубине души она понимала: это не прихоть. Это единственная доступная стратегия выживания. Артур не был ей противен. Он был даже весьма симпатичен, если отбросить тот дурацкий инцидент с «похищением». В конце концов, большинство мужчин в такой ситуации начинают мямлить и оправдываться, а он просто спокойно оценил, насколько глубоко она может резать, когда она приставила к его горлу кинжал. В этом была своя, странная честность.

Но она не хотела замуж. Не сейчас. Не так.

— Я согласна, — наконец произнесла она, и в её голосе прозвучала сталь. — Но с условием.

Маркиз поднял бровь:

— С каким?

— Как только всё закончится — афера будет раскрыта, заговор подавлен, а нам перестанут угрожать, — мы разорвём помолвку. По взаимному согласию. И семья Нортонов должна знать об этом условии *сейчас*. Я не хочу, чтобы они думали, будто я обманула их сына или впутала его в грязную игру без права на выход.

Маркиз долго смотрел на неё. В его глазах мелькнуло не просто удивление, а глубокое уважение.

— Хорошо, — кивнул он. — Я поговорю с Эндрю завтра же.

Он помолчал, потом добавил тише, почти с теплом:

— Ты выросла, Лиса. И, боюсь, превзошла меня в умении вести переговоры.

Она вышла из кабинета с тяжёлым сердцем. Но и с чувством странного облегчения. У неё появился план, а значит, появился и контроль.

---

Ночью, в своей комнате, Лиса стояла у окна. Внизу, на мощёной улице, горели редкие фонари. Чей-то силуэт мелькнул за углом, но стоило ей прищуриться, как фигура растворилась в тени. Может, стража. А может, и нет.

За дверью послышались тихие, крадущиеся шаги. Лиса замерла, инстинктивно сжимая в руке тяжёлый бронзовый подсвечник.

— Эй, — раздался знакомый шёпот. — Ты не спишь?

— Теперь не сплю, — ответила Лиса, опуская подсвечник и отходя от окна.

Марика проскользнула в комнату, как тень, и уселась на край кровати, поджав ноги.

— Слышала, ты теперь официально невеста, — начала она без предисловий.

— На время, — поправила Лиса, садясь рядом. — Это тактический союз. Слияние активов, если угодно.

— Ага, — Марика хмыкнула, разглядывая свои ногти. — Знаешь, говорят, у Артура в столице есть собственный дом. И карета с гербом. И, что самое главное, говорят, он чертовски богат.

— Марика, ты о чём сейчас? — Лиса не могла сдержать улыбки.

— Ни о чём, — та пожала плечами, но в её глазах плясали весёлые искорки. — Просто подумала: если уж суждено быть пешкой в большой политической игре, пусть это будет пешка в золотой карете, а не в телеге с сеном.

Лиса фыркнула, и напряжение, копившееся весь день, наконец отступило.

— Спать иди, меркантильная ты наша, — сказала она, легко толкнув сестру в плечо.

Марика уже у двери обернулась, и её лицо на секунду стало серьёзным:

— А он, кстати, симпатичный. И смотрит на тебя так, будто ты украла его последний кусок пирога, и он этому даже рад.

И она исчезла, оставив Лису одну.

Лиса снова подошла к окну. Фонари мигали в темноте, охраняя сон столицы. Она смотрела на улицу и думала: «Что ж, Артур. Посмотрим, что ты за человек, когда тебе не надо никого красть, а нужно просто быть рядом».

Глава 9 Бал, маски и два ведра мороженого

Утро дня бала началось с грохота колёс о мостовую и короткого, уверенного стука в дверь особняка Леннортов. Артур Нортон явился ровно за час, как и подобает жениху: без опозданий, без излишней помпы, но с двумя каретами и свитой, чьи плащи скрывали не только парадные мундиры, но и хорошо смазанное оружие.

Лиса встретила его в прихожей. Он выглядел иначе, чем у того ручья в лесу. Чёрный камзол, безупречный белое жабо, волосы уложены с холодной аккуратностью. Но глаза остались теми же — внимательными, чуть насмешливыми, без тени страха.

— Леди Лисандра, — он склонил голову, не нарушая этикета ни на йоту. — Ваш отец передал, что я имею честь сопровождать вас и ваших сестёр.

— Имеете, — Лиса кивнула, оценивая его свиту. Четверо людей у карет, двое в фойе, ещё один незаметно растворился в тенях коридора. «Официально жених, — подумала она. — Неофициально — живой щит с лицензией на защиту». — Но предупредите своих людей: если Марика решит, что ей срочно нужна булочка от дворцовой кухни, они не должны её останавливать.

Артур усмехнулся. Коротко, по-свойски.

— Мои люди знают: леди Марика — стратегический объект. Её настроение влияет на моральный дух всего отряда.

Лиса не смогла сдержать улыбки. Лёд между ними, оставшийся после ночного похищения, наконец треснул.

---

Дворцовый зал гудел, как улей. Хрустальные люстры горели тысячами свечей, музыка оркестра плыла под высокими сводами, а воздух был пропитан духами, воском и напряжением.

Когда сёстры Леннорт вошли, гул на мгновение стих.

Их платья не кричали. Они шептали. Никаких фижм, подпирающих юбки, как паруса фрегатов. Никаких корсетов, сдавливающих рёбра. Лёгкий шёлк цвета морской волны, бледного золота и глубокого изумруда струился по фигуре, падая с высокой талии мягкими складками. Рукава были короткими, вырезы — сдержанными, а единственными украшениями служили тонкие серебряные нити в волосах.

В зале повисла та самая секунда молчания, которая предшествует либо насмешке, либо восхищению.

Лиса почувствовала на себе десятки взглядов. Марика судорожно вцепилась в её локоть. Элиза шла вперёд, выпрямив спину, с лицом человека, входящего в операционную.

— Ну и что они шепчут? — прошипела Марика.

— Говорят, мы одеты как античные статуи, сбежавшие с пьедесталов, — тихо ответила Элиза. — Или как монахини, решившие отдохнуть от обетов.

Лиса не ответила. Она ждала. И дождалась.

Из глубины зала, опираясь на трость с набалдашником в виде головы льва, выступила вдовствующая королева. Её взгляд, тяжёлый и проницательный, скользнул по платьям сестёр, задержался на их лицах.

— Наконец-то, — её голос, хоть и тихий, разнёсся по залу как удар колокола. — Я вижу девушек, а не ходячие мебельные гарнитуры, обшитые кружевами и китовым усом. Леди Леннорт, вы принесли в мой зал воздух. Примите мою благодарность.

Молчание сменилось вздохом. А затем — шёпотом, полным зависти, восхищения и мгновенного пересмотра модных канонов. Леди Патрисия, стоявшая в стороне, вытерла слезу уголком платка. Лиса выдохнула. Этот раунд остался за ними.

---

Первый танец Лиса провела с Артуром. Музыка была медленной, шаги — отточенными.

— Вы не злитесь за прошлый раз? — спросил он тихо, когда они сделали поворот.

— За похищение? — Лиса посмотрела ему в глаза. — Скорее, за плохую логистику. Вы выбрали ночь, холодный ручей и полную тишину. Если бы я была шпионом, а не менеджером, вы бы уже лежали в канаве с перерезанным горлом.

Артур рассмеялся — искренне, без тени аристократической сдержанности.

— Запомню. В следующий раз закажу карету с подогревом и оркестр.

— В следующий раз, — парировала она, — вы сначала спросите.

Он кивнул. В его пальцах, державших её за руку, не было напряжения. Только уверенность.

— Я не хочу вас пугать, Лиса. Но вы должны знать: сегодня здесь не только танцы. Мои люди контролируют выходы. И я не отойду от вас ни на шаг, пока не доставлю вас обратно в дом вашего батюшки.

— Звучит как хорошая сделка, — ответила она. — Принимаю.

Пока они танцевали, Лиса краем глаза заметила Марику. Та стояла у колонны, когда к ней подошёл мужчина в тёмно-серебряной маске, закрывающей верхнюю половину лица и скулы. Высокий, в простом, но безупречно сидящем камзоле без герба. Он поклонился, протянул руку. Марика, слегка застыв, приняла приглашение.

Лиса проследила за ними. Походка незнакомца была хищной, плавной. Элиза, стоявшая рядом с колонной, тоже наблюдала. Её взгляд скользнул по рукам, плечам, шраму, едва заметному под маской.

— Он знаком? — тихо спросила Лиса, когда музыка сменилась.

— Голос другой, — прошептала Элиза. — Но движения рук, когда он поправлял перчатку… Слишком специфичные. Как у человека, привыкшего держать поводья и меч одновременно.

Лиса кивнула. Граф фон Берр. Инкогнито. Шрам слишком узнаваем, маска — необходимость. Но зачем он здесь? Официально — ловить врагов. Неофициально… Лиса посмотрела на Марику, чьи щёки предательски алели. Неофициально — увидеть ту, кто в лесу держалась с ледяным достоинством, а сейчас казалась растерянной школьницей.

---

Покушение случилось не во время танца, а после. Когда оркестр смолк, и слуги начали подносить прохладительные напитки.

Лиса потянулась к бокалу с вином. Рука Элизы легла на её запястье. Жёстко. Мгновенно.

— Не пей, — прошептала старшая сестра.

Лиса замерла. Элиза принюхалась, наклонилась ближе. Её глаза, привыкшие различать оттенки крови и гноя, уловили едва заметную маслянистую плёнку на поверхности вина и слабый, горьковатый оттенок миндаля.

— Цианид? — еле слышно спросила Лиса.

— Что-то местное. Пока не знаю. Ищи поднос.

Поднос нёс молодой слуга с бегающим взглядом. Он уже повернул в сторону стола, за которым сидели маркиз и его супруга . Элиза сделала шаг вперёд, но не успела.

Человек в чёрном, стоявший у колонны, «споткнулся». Его плечо с силой врезалось в спину слуги. Бокалы взмыли в воздух, вино выплеснулось на паркет. Шипение было едва слышно, но пол под каплями покрылся мутной плёнкой.

В зале вспыхнула суматоха. Крики. Охрана Артура мгновенно сомкнула кольцо вокруг сестёр. Слуга с подносом попытался раствориться в толпе, но путь ему преградил второй человек — тот самый, в серебряной маске. Короткая, тихая стычка в тени арки. Звук приглушённого удара. Тело рухнуло.

Но двое других уже выскальзывали через боковую дверь. Их не догнали. В зале остался только один — без знаков, без гербов, с пустыми карманами и вырванным языком. Мертвец-фантом.

— Чисто, — коротко бросил Артур, появляясь рядом с Лисой. Его лицо было каменным, но руки слегка дрожали.. — Но не до конца.

Лиса кивнула. Заговорщики проверили их защиту. Убедились, что она крепкая. И отступили, чтобы перевести дух. Война не закончилась. Она перешла в фазу подковёрной войны.

---

Карета катилась по ночной столице, убаюкивающе покачиваясь. Внутри пахло лавандой, усталостью и адреналином.

Марика сидела у окна, прижимая ладонь к груди. Её взгляд был расфокусированным, губы слегка приоткрыты.

— Он сказал, что в лесу было холодно, — прошептала она вдруг. — Но огонь грел лучше, чем в столичных каминах.

Лиса и Элиза переглянулись. Ни одна не стала её дразнить. В воздухе висел тот самый романтический флёр, который не нуждается в комментариях.

Лиса откинулась на спинку сиденья, закрыв глаза. В голове крутились обрывки вечера. Артур. Его смех. Его рука на её талии — уверенная, но не владеющая. Он не был тем душным аристократом, которого ей сватали. Он был… нормальным. Весёлым. Общительным. Душой компании, который умеет молчать, когда нужно.

И тут, в полудрёме, её сознание, всё ещё цепляющееся за двадцать первый век, выдало странную, светлую картинку:

*«В другое время, в другой жизни… я бы затащила его в караоке. Или в кино. Не на последний сеанс с поцелуями в задних рядах, а на глупую комедию. И непременно с мороженым. Большим ведром. Двумя вёдрами. Чтобы смеяться до коликов, не думая о дедлайнах, отчётах и о том, что за углом может сидеть убийца. Просто жить. Есть сладкое. Не быть менеджером. Быть просто Лисой»*.

Она усмехнулась в темноте. Мечта была наивной. Но тёплой.

— На днях я уезжаю, — голос Артура прозвучал снаружи, сквозь приоткрытое окно кареты. Он ехал верхом рядом. — Дела на Севере не ждут. Но пока я здесь, вы в безопасности.

Лиса открыла глаза.

— А когда ты уедешь, безопасность исчезнет?

— Нет, — он остановил коня, чтобы его было слышно. — Просто придётся придумать новый план.

План. Слово, от которого у Лисы внутри всё сжалось. Заговор не раскрыт. Семья под ударом. Северные земли рушатся без снабжения. И Артуру нужно ехать.

Карета замедлила ход у ворот особняка. Лиса посмотрела на сестёр. Элиза прокручивала в голове состав яда и логистику охраны. Марика всё ещё улыбалась собственным мыслям.

«План провалился, — подумала Лиса. — Значит, нужно придумать другой. И, кажется, он будет связан с Севером».

Она вышла из кареты, чувствуя, как ночной воздух щиплет щёки. Бал закончился. Игра только начиналась.

Глава 10 Точка невозврата

Прошло всего три дня после бала, но столица уже казалась Лисе не городом возможностей, а клеткой с позолоченными прутьями.

В тот день они с сёстрами решили просто прогуляться до книжной лавки. Артур настоял на сопровождении: четверо его людей в гражданском, но с выпирающими под плащами рукоятками мечей, держали периметр. Казалось, всё под контролем.

Они вышли из лавки, смеясь над какой-то шуткой Марики, как вдруг воздух разорвал звук. Не цокот копыт, а безумный, ритмичный грохот, нарастающий с каждой секундой.

— В стороны! — рявкнул один из охранников.

Лиса обернулась. По узкой, мощёной булыжником улице, снося лотки торговцев, на них неслась тяжёлая карета. Лошади были в мыле, глаза их были безумны, а поводья бессильно волочились по мостовой.

Времени на раздумья не было. Чья-то сильная рука схватила Лису за талию и рванула назад, в глубокий дверной проём соседнего здания. Марика и Элиза оказались там же, втиснутые в нишу стены.

Грохот. Треск дерева. Оглушительный звон разбитого стекла витрины. Карета врезалась в массивный фонарный столб всего в двух шагах от того места, где они стояли секунду назад. Облако пыли и щепок окутало улицу.

Лиса закашлялась, отстраняясь от Артура. Её сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял звон.

— Все целы? — его голос был встревоженным, но твёрдым.

Ответом ему стали дрожащие, но утвердительные кивки.

Охрана уже оцепила место крушения. Один из людей Артура подошёл к карете, заглянул внутрь и поморщился.

— Господин Нортон, — позвал он. — Вам стоит посмотреть.

Артур подошёл, Лиса — следом. На козлах никого не было. Внутри - тоже. Но не это заставило кровь в её жилах похолодеть.

— Поводья перерезаны, — констатировал Артур, поднимая обрывок кожи. — Аккуратно, одним ударом. И лошади чем-то нашпигованы. Они не испугались, их свели с ума.

Элиза шагнула вперёд, её взгляд, привыкший к деталям, сканировал мостовую. Она указала на тёмный узкий переулок, в который упиралась улица.

— А вот и кучер, — холодно сказала она. — Или то, что от него осталось.

В тени переулка лежало тело человека в сером плаще. Горло перерезано. Свежая кровь ещё не успела свернуться.

— Это не несчастный случай, — тихо произнесла Лиса, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Это была управляемая ракета. А пульт управления только что уничтожили, чтобы не оставить следов.

Артур сжал челюсти.

— Они проверяли нашу реакцию. И показали, что могут достать вас даже днём, на людной улице. Столица больше не безопасна. Ни на минуту.

---

Вечером в кабинете маркиза царила атмосфера, густая от слёз и отчаяния.

Леди Патрисия ходила из угла в угол, ломая руки.

— В подвал! — выкрикнула она в очередной раз, хватаясь за любую соломинку. — Мы запрем тяжёлые двери, поставим лучшую стражу! Или уедем в дальнее поместье, к тётушке Гертруде! Там тихо, там нас никто не найдёт!

— Матушка, послушайте меня, — голос Лисы прозвучал тихо, но так чётко, что мать замерла. Лиса говорила не как испуганная дочь, а как человек, проводящий холодный анализ рисков. — Подвал — это ловушка. Один выход, нет связи, нас выкурят дымом или взорвут стену за десять минут. Поместье тётушки Гертруды изолировано. У неё нет своей охраны, до ближайшего королевского гарнизона два дня пути. Нас там отрежут от мира и уничтожат поодиночке, и никто об этом даже не узнает.

— Но что тогда?! — воскликнула мать, и слёзы снова потекли по её щекам. — Мы не можем остаться здесь, нас убьют!

— Нет, не можем, — согласилась Элиза, стоявшая у камина с идеально прямой спиной. — Но и прятаться, как мыши в норке, мы не будем. Есть только одно место, где у нас есть физический шанс выжить.

Все взгляды обратились к ней.

— Северные владения, — сказала Лиса, подхватывая мысль сестры. — Граф Нортон и его сын контролируют эту территорию. Там их армия, их законы и их люди. Герцог Ордмундский не имеет там никакой власти. Его шпионы там слепы и глухи.

Маркиз, до этого молча слушавший, медленно поднял голову. В его глазах читалась тяжёлая усталость.

— Это опасно. Дорога долгая. А на Севере сейчас хаос, разруха и холод. Вы не представляете, что вас там ждёт.

— Хаос лучше, чем гарантированная смерть в столице, — парировала Лиса. — Мы просто уедем туда, где нас не достанут. Мы будем там в безопасности, пока вы, папа, не соберёте достаточно доказательств, чтобы разоблачить и покарать их по закону. Мы переждём бурю.

— Она права, — добавила Элиза. — В столице мы — статичные, удобные мишени. В дороге, под защитой армии Нортонов, мы мобильны и охраняемы.

Марика, до этого молчавшая, вдруг фыркнула, хотя руки у неё всё ещё слегка дрожали.

— И, честно говоря, я лучше немного помёрзну на Севере, чем мне перережут горло в тёмном переулке ради чьих-то грязных денег.

Леди Патрисия смотрела на своих дочерей широко раскрытыми глазами. Она видела перед собой не испуганных девочек, которых нужно спрятать под юбку, а трёх женщин, которые трезво оценили ситуацию и приняли единственно верное, пусть и страшное решение.

— Вы действительно этого хотите? — прошептала она, глядя на Лису. — Уехать так далеко?

— Мы хотим жить, мама, — мягко, но непреклонно сказала Лиса, подходя к ней и беря её холодные руки в свои. — Мы уедем, переждём, а потом вернёмся. Но только тогда, когда папа выиграет эту войну. Не как жертвы, а как те, кто выжил.

Мать долго смотрела на неё. Потом медленно кивнула, утирая слёзы. В её позе появилась та самая сталь, которая когда-то позволила ей стать женой маркиза.

— Хорошо. Я прикажу собрать вас в дорогу. . И возьмите все тёплые вещи, какие найдёте. На Севере холодно.

-Наши вещи, мама. Мы едем все вместе. - Лиса подошла и взяла мать за руки.

Леди Патрисия мягко, но уверенно отстранилась от дочери:

- Нет, Лиса. Я не поеду. Я уже слишком стара и не переживу подобного потрясения. Я останусь и буду молиться, чтобы всё уладилось и вы вернулись домой как можно быстрее.

Она говорила настолько убедительно, что девушки не стали возражать.

---

Сборы заняли меньше суток. Никаких балов, никаких церемоний. Только дорожные сундуки, оружие и суровая, звенящая решимость.

Утро отъезда было серым и дождливым. Туман стелился по мостовой, скрывая шпили дворца, делая город похожим на призрака.

Леди Патрисия обняла каждую из них так крепко, будто пыталась впечатать их в свою память, чтобы ничего не забыть.

— Берегите друг друга, — шептала она, целуя их в лоб. — И пишите. Каждую неделю, как только будет возможность.

— Обещаем, — хором ответили сёстры.

У ворот уже стояли две крытые, крепкие кареты, запряжённые сильными, выносливыми лошадьми. Рядом верхом сидел Артур. Он выглядел не как светский лев с бала, а как командир, готовый к долгому и трудному походу: в тяжёлом дорожном плаще, с сумкой, притороченной к луке седла и мечом у бедра.

Увидев их, он спешился и подошёл к Лисе. В его глазах не было ни жалости, ни снисхождения. Только решимость и скрытая, глухая тревога.

— Готовы? — спросил он.

Лиса оглянулась на столицу. На дом, где они весело проводили время, на улицы, где на них чуть не наехала карета-убийца. Она чувствовала, как внутри сжимается тяжёлый ком страха, но тут же заставила себя выпрямить спину и поднять подбородок.

— Мы готовы, — ответила она. — Веди нас, Артур.

Он кивнул, помог ей, а затем Элизе и Марике, забраться в карету. Когда тяжёлая дверца захлопнулась, отрезая их от столичного шума, Марика тут же укуталась в плед, Элиза достала карту, а Лиса посмотрела в запотевшее окно.

Карета тронулась. Столица медленно таяла в тумане, уступая место открытой, холодной дороге, ведущей на Север.

«Мы едем прятаться, — подумала Лиса, сжимая в кармане небольшой сандаловый крестик, который дала ей мать на прощание. — Мы едем переждать. Но кто знает что может случиться. Сколько сил придётся потратить для того, чтобы просто выжить».

Глава 11 Серый кардинал

Как только кареты с дочерьми скрылись за поворотом дороги, растворяясь в утреннем тумане, маркиз Патрик Леннорт повернулся к жене.

— Иди домой, Патрисия, — сказал он тихо. — И молись. Молись за них, за нас и за то, чтобы мы не ошиблись в своих расчётах.

Леди Патрисия кивнула, не в силах произнести ни слова. Она повернулась и вошла в ворота особняка.

Маркиз провод её взглядом, затем поднял руку. Из-за угла дома бесшумно выехала карета. Чёрная, без гербов, без опознавательных знаков, с затемнёнными стёклами. Она остановилась перед ним, и вооружённый гвардеец, выполняющий обязанности лакея, открыл перед ним дверцу.

— Ваше превосходительство, — произнёс он без тени эмоций.

Маркиз сел внутрь. Карета тронулась, и они поехали ко дворцу, но не к парадным воротам, где толпились просители и чиновники, а к глухой, неприметной калитке в высокой дворцовой стене, заросшей плющом.

Калитка открылась бесшумно, словно её смазывали маслом каждое утро. Карета въехала в узкий двор, и маркиз вышел. Там его уже дожидался молчаливый лакей. Жестом он предложил следовать за ним и повёл маркиза по садовой дорожке.

Сад был удивительным. Это не был парадный королевский сад с симметричными клумбами и фонтанами. Это был лабиринт. Высокие, стриженые изгороди из тиса создавали узкие коридоры, которые извивались, пересекались, вели в тупики и снова открывались. Воздух был пропитан ароматом роз, жасмина и чего-то ещё — древнего, таинственного. Где-то журчал невидимый фонтан. Птицы пели так громко, что их голоса казались почти оглушительными в этой зелёной тишине.

Маркиз шёл за лакеем, автоматически раскладывая путь в голове: *налево у статуи сатира, прямо до фонтана, направо за аркой из жимолости, потом тридцать шагов прямо...* Он привык держать в памяти сотни цифр, перекрёстных ссылок и финансовых схем — его профессиональная память была вытренирована годами аудиторской службы. Но уже на пятом повороте он понял, что сад спроектирован против таких, как он. Повороты казались зеркальными, ориентиры повторялись, а одна и та же статуя сатира, как ему показалось, встретилась ему дважды с разных сторон. Это был не просто лабиринт. Это была ловушка для ума, созданная мастером, который знал: против человека с хорошей памятью нужно использовать не сложность, а обман.

Наконец они вышли на небольшую поляну, в центре которой стояла резиденция вдовствующей королевы. Не дворец, не замок, а уютный, двухэтажный дом из белого камня, увитый диким виноградом. Крыльцо украшали каменные львы, а в окнах горел мягкий, тёплый свет, хотя на дворе было утро.

Лакей открыл дверь и жестом пригласил маркиза войти.

Внутри пахло старыми книгами, жасмином и чем-то сладким — возможно, вареньем. В небольшой гостиной, обставленной с уютной простотой, у камина сидела женщина.

Вдовствующая королева Изабелла выглядела именно так, как о ней говорили: эксцентричной, безобидной, совершенно не интересующейся политикой. Её седые волосы были собраны в небрежный пучок, на плечи наброшена тёплая шаль, а на коленях лежала книга. Она подняла глаза, и маркиз увидел, что взгляд у неё был ясным, острым, как лезвие бритвы.

— Маркиз Леннорт, — произнесла она, и голос её был тихим, но твёрдым. — Вы вовремя. Я как раз думала о вас.

— Ваше Величество, — маркиз склонился в глубоком поклоне. — Благодарю за аудиенцию.

— Бросьте эти формальности, — она махнула рукой. — Садитесь. И расскажите мне, как ваши дочери. Они уже в пути?

— Да, Ваше Величество, — маркиз сел в кресло напротив и непроизвольно сжал подлокотники. Пальцы побелели, но он этого не заметил. — Уехали час назад. Под охраной графа Нортона и его людей.

— Отлично, — она закрыла книгу и положила её на столик. — Значит, план сработал. Они в безопасности.

Маркиз кивнул. На секунду перед глазами встало лицо младшей — Марики, которая вчера за ужином уплетала булочку и рассказывала про какого-то крипера. Он моргнул, отгоняя воспоминание, и посмотрел на королеву.

Он помнил, как всё начиналось.

---

Это было две недели назад. Маркиз никогда бы не попал в этот сад в одиночку — обычный аудитор, пусть и с опытом, не проходил дальше приёмной. Но граф Ричард Уилсон, начальник аудиторской палаты, был человеком, которого вдовствующая королева знала лично. Именно он, узнав о давлении со стороны герцога Ордмундского, открыл перед маркизом эту калитку.

Они пришли сюда вдвоём: граф Уилсон — с докладом, маркиз — с цифрами и доказательствами. И столкнулись с милой старушкой. Старая королева, по словам придворных сплетников, сошла с ума от горя после смерти мужа и мирно доживала свой век в своём саду, разговаривая с розами. Но стоило им начать говорить, как маска безобидной чудаковатой вдовы слетела. Перед ними оказалась женщина, десятилетиями плетущая интриги, поддерживая одних, свергая других, но всегда действовавшая в интересах королевства.

Когда они закончили, королева молча налила себе чай. Потом заговорила:

— Я помогу вам. Но мне нужны доказательства. И ещё. Я лично хочу побеседовать с тем генералом, который заварил всю эту кашу.

Так в этом саду появился Эрик фон Берр.

---

Теперь, сидя в этой гостиной, маркиз смотрел на вдовствующую королеву и чувствовал благодарность.

— Покушение на балу, — сказала она, прерывая его мысли. — Вы предотвратили его. Но исполнителей не поймали.

— Нет, Ваше Величество, — маркиз покачал головой. — Они ушли. Двое. Мы нашли только одного мёртвого. Без языка, без знаков, без гербов.

— Фантомы, — она кивнула и поправила шаль на плечах. — Но это не важно. Важно, что ваши дочери живы.

— Живы, — маркиз сжал кулаки. — Но после бала последовало ещё одно покушение. На них на улице, днём, на глазах у толпы. Управляемая карета без кучера. Если бы не охрана Артура, их бы раздавило.

Вдовствующая королева нахмурилась.

— Значит, они перешли к открытым действиям. Это плохо.

— Всё случилось так, как вы и предсказывали, Ваше Величество, — маркиз выпрямился. — Столица стала ловушкой. Я не мог рисковать ими ещё день. Поэтому я отправил их на Север немедленно. Под защиту Нортонов.

— Вы поступили правильно, — она кивнула. — Ваши дочери в безопасности. Это главное. Герцог не сможет достать их на Севере. У него там нет власти.

— Это так, — согласился маркиз. — Но это значит, что мы зашли в тупик. Девушки в безопасности, но мы не имеем ни одной зацепки. И мы не можем действовать открыто.

— Наоборот, — вдовствующая королева улыбнулась, и в этой улыбке было что-то хищное. Она провела пальцем по корешку книги на столике, словно разглаживая невидимую складку. — Это значит, что пора переходить к активным действиям.

Маркиз поднял бровь.

— Ваши дочери в безопасности, — она постучала пальцем по столу. — Это даёт нам время. А время — это наше главное оружие теперь.

Она встала и подошла к окну.

— Эрик фон Берр тоже на Севере, — сказала она, глядя в сад. — Он собирает своих верных людей, ищет доказательства коррупции. И он будет защищать ваших дочерей. Неофициально, конечно. Но он будет рядом.

Маркиз кивнул. Он уже догадывался об этом.

— Что нам делать дальше? — спросил он.

— Ждать, — она повернулась к нему. — Ждать, пока Эрик найдёт доказательства. И, хотя комендант в тюрьме, остались архивы замка. Там, наверняка, найдётся много интересного. Ждать, пока герцог не сделает ошибку. А когда он её сделает... мы ударим.

Она подошла к нему и положила руку на плечо.

— Вы сделали всё, что могли, маркиз. Остаётся только ждать. И надеяться, что судьба предоставит нам благоприятную возможность. А уж как ей распорядиться, мы разберёмся.

Маркиз встал и поклонился.

— Благодарю вас, Ваше Величество.

— Идите, — она кивнула. — И не забывайте молиться. Но помните: Бог помогает тем, кто помогает себе сам.

Маркиз вышел из резиденции, прошёл через лабиринт сада, сел в чёрную карету и поехал домой. Где-то в столице граф Уилсон тоже ждал. И тоже, наверное, молился.

Маркиз откинулся на спинку кареты и закрыл глаза. Дочери в безопасности. Его единственная слабость — его дочери — теперь вне досягаемости. А значит, руки развязаны.

Они посмели угрожать его семье. Они посмели нападать на его детей. Они думали, что он — всего лишь аудитор. Бумажная крыса, которую можно запугать, купить или убрать.

Пусть. Пусть продолжают так думать.

Он умел фехтовать. Он умел стрелять. В молодости он участвовал в дуэлях и знал цену крови. Но его главная сила была не в мече и не в пистолете. Его сила была в уме. Он умел считать. Он умел находить несоответствия в цифрах. Он умел видеть, где деньги уходят не туда, куда должны. А там, где уходят деньги, всегда есть люди. И у этих людей всегда есть слабости.

Герцог Ордмундский думал, что играет с ним в прятки. Что спрятал свои следы достаточно хорошо. Что маркиз Леннорт — это просто маленький человек, которого можно запугать.

Он ошибался.

Маркиз открыл глаза. В карете было темно, но он видел всё. Он видел цифры. Он видел имена. Он видел связи. Он видел, как деньги герцога текут по скрытым каналам, как его люди получают приказы, как его союзники получают доли. Он видел всё. И он знал, что нужно делать.

И под мерный перестук лошадиных копыт в голове начали всплывать и складываться в строчки слова:

*Раз, два, три, четыре, пять.*

*Приглашаю поиграть.*

*Кто не спрятался,*

*Я не виноват...*

Он улыбнулся. Тонко, холодно, без радости.

Игра началась.

Глава 12 Трава на пепелище

Двенадцать дней. Двенадцать дней тряски, смены пейзажей и молчаливого напряжения.

Ландшафт менялся неумолимо: густые леса юга уступили место редколесью, редколесье — серым холмам, а холмы — бескрайним равнинам, где небо казалось ниже, а горизонт — дальше. Погода тоже менялась. Если в столице июньское солнце пекло нещадно, то с каждым днём на север воздух становился всё свежее. Дожди шли чаще — короткие, резкие ливни, после которых земля пахла мокрой травой и озоном. Ночи стали прохладнее, и сёстры кутались в пледы, глядя, как быстро гаснут звёзды перед рассветом.

Но хуже всего была земля.

Они видели разорённые войной поля. Земля, на которой в середине июня уже должны были шуметь зелёные, наливающиеся хлеба, лежала чёрной и выжженной. Прошлой осенью всё сожгли. Весной никто не брался за плуг. Над обугленными пеньками да торчавшими тут и там головешками буйно разрослась сочная зелёная трава — сорняки и дикие злаки, которым никто не мешал. Природа упорно начинала новый цикл, игнорируя то, что было уничтожено. Но это была не жизнь. Это было напоминание о том, что земля заброшена, что никто не сеет, не ждёт урожая, не надеется.

Они видели развалины поселений. Каменные фундаменты, почерневшие от огня. Кое-где чудом уцелевшие дома с заколоченными окнами. Никто ничего не восстанавливал. Земли обезлюдели. Все выжившие подались на юг, к родне, к друзьям, к надежде. А те, кто уже не в состоянии был идти, укрылись в замке.

Лиса смотрела в окно и автоматически считала: *сколько людей могло жить в этих деревнях? Сколько еды производили эти поля? Сотни? Тысячи? А теперь здесь не осталось никого. Только трава на пепелище.*

Цифры крутились в голове, и от них становилось тошно.

— Здесь... — начала Марика, но не смогла закончить. Её голос дрогнул.

— Раньше здесь были деревни, — коротко сказал Артур, ехавший рядом. — Фермы. Ярмарки.

Он не договорил. Не нужно было.

---

Замок они увидели на закате тринадцатого дня.

В прошлом он, должно быть, был могучим и величественным. Высокие стены, мощные башни, широкие ворота. Но теперь он представлял довольно плачевное зрелище. Он пострадал от набегов варваров. И хотя героические защитники отбили все нападения, ремонтировать его сил уже не осталось.

Одна башня была разрушена наполовину, её камни лежали у подножия, поросшие мхом. Стены были местами залатаны чем попало — старыми досками, кусками ткани, даже ветками. Ворота висели криво, одна створка вообще отсутствовала. На стенах не было часовых — гарнизон был слишком мал, чтобы выставлять полноценную стражу.

В замке царила чистота. Люди попали в тяжёлые условия, но делали всё возможное, чтобы наладить хоть и примитивный, но быт. Пусть бедное, но чисто выстиранное и зашитое. Пусть дети остались сиротами, но те, кто не мог работать, за ними присматривали. Не могли вылечить рану, но повязки были чистые и менялись регулярно. Нет еды, но та горсть зерна, что сберегли, корешки, выкопанные неподалёку, дичь, которую изредка приносили охотники — всё шло в общий котёл.

Оставшийся гарнизон замка вместе с беженцами делали всё, что было в их силах. Но ресурсы были истощены, и измождённые люди держались из последних сил.

---

У ворот их встретил старый солдат с перевязанной рукой — комендант замка. Он поклонился Артуру низко, почти до земли.

— Молодой граф. Мы не ждали вас так скоро.

Артур кивнул и по-дружески обнял старого слугу.

— Я приехал, Герхард. И я привёз помощь. Обоз с провизией придёт дня через два. За ним — стройматериалы, инструменты, семена.

Комендант выпрямился, и в его глазах мелькнула надежда — робкая, почти потухшая, но живая.

— Мы держались, молодой граф. Как могли.

— Я знаю. — Артур положил руку ему на плечо. — И я благодарен вам.

Он повернулся к сёстрам. Лиса увидела, как его лицо смягчилось — едва заметно, но достаточно, чтобы она поняла: он видит, насколько они потрясены увиденным.

— Всё будет хорошо, — сказал он тихо. — Это выглядит плохо, но мы справимся. Обоз уже в пути. За ним приедут люди — кузнецы, плотники, земледельцы. Мы восстановим стены, починим крыши, расчистим поля и подготовим землю под посев.

— Вы... вы всё это запланировали? — Марика посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Конечно. — В его усмешке было что-то тёплое. — Я знал, что увижу здесь, когда приеду. Поэтому и отправил обоз заранее.

— Вы продумали всё, — сказала Элиза, и в её глазах появилось уважение.

— Достаточно, чтобы начать. — Он покачал головой. — А дальше — посмотрим. Главное — не сдаваться.

Он повернулся к коменданту.

— Герхард, покажи дамам комнаты. Пусть отдохнут с дороги. Завтра начнём работу.

Комендант поклонился и повёл их через двор. Артур остался — разговаривать с людьми, узнавать новости, раздавать первые указания.

Лиса оглянулась. Он стоял посреди двора, окружённый солдатами и беженцами, и слушал их, кивал, задавал вопросы. Не как гость. Как хозяин. Как тот, кто вернулся, чтобы навести порядок.

И она почувствовала, как внутри что-то отпускает. Они не одни. Здесь есть человек, который знает, что делать.

---

Пока они шли через двор, Лиса заметила женщину, сидевшую у стены. Рядом с ней был мальчик лет пяти — худой, с впалыми щеками, одетый в заштопанную рубашку. Женщина держала на коленях деревянную игрушку — лошадку без ноги — и терпеливо чинила её обломком ножа.

— Она вдова, — тихо сказал комендант, заметив её взгляд. — Муж погиб при обороне замка. Теперь она чинит всё, что может — игрушки детям, одежду, утварь. Не ради еды, здесь всех кормят, даже тех, кто не может работать. Она делает это из благодарности. Из желания внести свою лепту, облегчить жизнь другим.

Лиса посмотрела на женщину. На её заштопанную одежду. На худые руки. На мальчика, который слишком тихо играл для пятилетнего ребёнка.

И внутри неё поднялось не жалость. Не стыд. А **возмущение**.

Холодное, острое возмущение.

Кто-то принял решение — может быть, за столом в тёплом кабинете, может быть, подписывая бумагу, — которое привело к тому, что эта женщина потеряла мужа. Что этот мальчик стал сиротой. Что они теперь живут в разрушенном замке и делят последнюю миску похлёбки.

Кто-то украл у армии припасы. Кто-то отдал врагу крепость. Кто-то решил, что жизни этих людей — разменная монета в его игре.

И Лиса поняла: она не может просто пожалеть эту женщину. Она не может подарить ей брошь или отдать платье. Это будет каплей в море. Это не изменит ничего.

Она должна сделать так, чтобы **это не повторилось**. Чтобы ни одна женщина больше не теряла мужа из-за чьей-то жадности. Чтобы ни один ребёнок не голодал, потому что кто-то в столице решил украсть у армии.

Это было невозможно. Она была всего лишь девушкой, менеджером из другого мира, без власти, без армии, без денег.

Но она знала одно: она попробует.

Она выпрямилась и пошла дальше. Комендант проводил её взглядом, и его плечи расправились — впервые за весь день.

Марика, шедшая рядом, вдруг тихо сказала:

— Слушай, а ведь если перенести огород вон туда, к южной стене — там больше солнца. И колодец ближе. А эту башню не надо восстанавливать целиком. Только верхний ярус. Будет смотровая площадка.

Лиса посмотрела на неё с удивлением.

— Ты... ты уже планируешь?

— А что ещё делать? — Марика пожала плечами. — Я же не могу просто смотреть. Давай думать, как всё это починить. Не просто залатать — а сделать так, чтобы работало.

Лиса кивнула. Впервые за весь день она почувствовала, что не одна думает об этом.

---

Их провели в бывшую рыцарскую столовую, теперь превращённую в общую трапезную. Длинные столы, за которыми сидели люди — солдаты, беженцы, дети. У каждого была деревянная миска с жидкой похлёбкой и кусок чёрного хлеба.

Пахло дымом, варёной картошкой и чем-то ещё — кислым, тошнотворным. Запах болезни и отчаяния.

— Ешьте, — сказала женщина, протягивая Лисе миску. — Вы, должно быть, устали с дороги.

Лиса посмотрела на похлёбку. Вода, несколько картофелин, горсть крупы. И всё.

Она перевела взгляд на людей за столом. Они ели молча, быстро, жадно. Дети не капризничали, доедали последнюю крошку хлеба, облизывали миски.

Элиза уже не слушала. Она встала, подошла к ребёнку в углу, который тяжело дышал. Присела, послушала дыхание.

— Тысячелистник и кора ивы, — бросила она через плечо. — И тепло. Где огонь?

— В камине... но дров мало...

— Найдите. И чистую ткань. Кипячёную воду.

Она уже шла к солдату у стены. Развернула грязную повязку — Лиса отвернулась от запаха гниющей плоти. Элиза осмотрела рану, лицо стало каменным.

— Гангрена. Ампутировать. Сегодня. Где помещение? Чистое, с хорошим светом?

— Капелланская комната на втором этаже, — комендант кивнул. — Каменный пол, окно большое.

— Веди. Ножовку. Огонь.

Два солдата подняли раненого и повели к лестнице. Элиза ушла — не допив чай, не сняв плащ.

Марика посмотрела на Лису.

— Я тоже не могу, — тихо сказала она.

Лиса покачала головой. У неё кусок в горло не лез, видя, как люди делят последнюю миску похлёбки.

— Мы не будем есть их еду, — сказала Лиса тихо, но твёрдо. — Посмотри. У них почти ничего нет. А у нас в каретах остались запасы. Мясо, хлеб, сыр. Мы привезли с собой достаточно.

Она повернулась к Катерине.

— Принесите наши дорожные сундуки. Те, что с едой. Мы поделимся с людьми.

Катерина кивнула и вышла.

Лиса повернулась к коменданту.

— Герхард, когда принесут сундуки, раздайте всё людям. Всем. И солдатам, и беженцам.

Комендант выпрямился.

— Благодарю вас, миледи.

Он повернулся к повару — крепкому мужчине с обожжёнными руками — и отдал распоряжение. Повар кивнул, принял сундуки без лишних слов, без раболепных поклонов. Он сразу же вскрыл их, осмотрел содержимое и начал делить: часть — в общий котёл, чтобы сегодня вечером у всех была полная миска, остальное — в кладовую, под замок.

— Завтра снова понадобится еда, — коротко объяснил он, заметив взгляд Лисы. — Одной трапезой сыт не будешь.

Лиса кивнула. Ей понравилась его практичность. Этот человек знал, что делает.

---

Они выбрали одну из уцелевших комнат замка. Это была большая комната с высоким потолком и узкими окнами, через которые проникал мягкий свет длинного северного лета. Стены были каменные, холодные; местами штукатурка отвалилась, обнажая грубую, потемневшую кладку. В углу стояла огромная кровать с балдахином, который давно потерял былую роскошь.

От стен тянуло холодом и сыростью. Лиса провела рукой по оголённому камню — он был влажным.

— Здесь сыро, — сказала она.

— Летом, — добавила Марика, кутаясь в шаль.

Катерина тут же принялась за дело. Она достала из дорожных сундуков несколько одеял, застелила ими кровать, соорудив сносную постель.

Они ещё не успели осмотреть комнату до конца, как в дверях появился Артур. Он успел переодеться — вместо дорожного плаща на нём был простой камзол.

— Как вы разместились? — спросил он, оглядывая помещение. — Хватает ли одеял? Не слишком ли сыро?

— Нормально, — ответила Марика. — Немного холодно, но сойдёт.

Артур кивнул. Его челюсть на мгновение напряглась, глядя на отвалившуюся штукатурку и потемневший балдахин.

— Я прикажу принести ещё дров и горячую воду. Простите. Я не знал, что условия будут настолько...

Он не договорил. Посмотрел на Лису — долго, внимательно, будто искал нужные слова, но так и не нашёл. Вместо этого коротко кивнул.

— Отдыхайте. Завтра будет много работы.

Он поклонился — чуть ниже, чем требовал этикет — и вышел.

Лиса подошла к окну. Факелы горели по периметру стен, и в их дрожащем свете она увидела, как его фигура пересекла двор и скрылась в дверях бокового крыла. Она задержала на нём взгляд чуть дольше, чем следовало. Потом отвернулась.

— Ой, не надо делать такие глаза, — раздался голос Марики. Она как раз заканчивала раскладывать вещи. — Я всё видела.

Лиса медленно повернулась. Марика смотрела на неё с хитрой улыбкой.

— Что ты видела?

— Как он на тебя смотрел. И этот поклон — тааакой галантный, — пропела Марика, растягивая слова. — Граф к тебе неровно дышит, сестрица.

— Не выдумывай, — Лиса почувствовала, как к щекам приливает жар.

— Да я и не выдумываю, — Марика зевнула и устроилась на кровати. — Просто у меня зоркий глаз.

- Спи давай. - попыталась урезонить ее Лиса.

— Сплю-сплю, — Марика фыркнула и закрыла глаза, но улыбка так и не сошла с её лица. — Только ты, сестрица, не красней так. Это выдаёт.

Лиса постояла у окна ещё немного, глядя, как факелы качаются на ветру. Щеки всё ещё горели.

— А где Элиза? — спросила Марика.

— Она осталась, — тихо сказала Лиса. — У неё работа.

Марика кивнула. Она понимала. Элиза не могла бросить больных. Не сейчас. Не когда они так нуждались в ней.

— Спите, — сказала Катерина. — Утро вечера мудренее.

Девушки кивнули. После двенадцати дней тряски тело ломило, а глаза слипались от усталости.

Легли рано. Катерина задула свечи, и комната погрузилась в полумрак. За окном ещё было светло — северное лето дарило им длинные, светлые вечера. Но в комнате было темно и холодно.

— Это... это правда происходит? — прошептала Марика.

— Да, — тихо ответила Лиса.

— Мы не можем здесь остаться, — сказала Марика. — Мы не сможем...

— Не сможем что? — перебила Лиса. — Уехать? И оставить их?

Марика не ответила.

Они помолчали. За окном шумел ветер. Где-то далеко лаяла собака.

— Утро вечера мудренее, — повторила Лиса. — Завтра подумаем.

— Завтра, — согласилась Марика.

Лиса закрыла глаза. В голове крутились мысли: *сколько здесь людей? Сколько еды нужно? Как это организовать? Где взять лекарства? Как починить стены?*

Ей нужен был не просто обоз с едой. Ей нужна была **система**.

Она не знала ответов. Но знала одно: завтра ей придётся встать и сделать что-то. Что именно — она ещё не понимала. Но отступить уже не получится.

Сон пришёл не сразу, но усталость взяла своё.

Дверь тихо скрипнула. Вошла Элиза — шатаясь, в пятнах крови и чего-то тёмного. Она молча разделась, оставив платье на стуле, и рухнула на кровать. Мгновенно провалилась в тяжёлый сон.

А за окном северное лето продолжалось. И где-то там, на чёрных, выжженных полях, шла в рост зелёная травка, упорно продолжая тянуться к жизни, несмотря на всё, что было уничтожено.

Глава 13 Нежный тыл

Эрик бросил доклад на заваленный бумагами стол и раздражённо уставился в окно. Небу уже начинало светлеть. Свечи в подсвечнике догорели почти до основания и начали расплываться по столу неопрятными восковыми лужами. В одну из таких лужиц угодил отброшенный Эриком листок и намертво приклеился к столу.

Со стороны могло показаться, что генерал сосредоточенно обдумывает только что прочитанное.

— Да не может быть! — воскликнул Эрик и от досады так приложил по столу своим увесистым кулаком, что подсвечник подпрыгнул и ретировался со стола, на прощание щедро окатив оставшиеся на нём бумаги душем из расплавленных восковых капель.

В передней завозился разбуженный грохотом ординарец, и в приоткрытую дверь просунулась его растрёпанная голова:

— Звали, вашбродь?

Эрик жестом приказал ординарцу удалиться и снова погрузился в размышления:

— Не может быть, — повторил он с нажимом, словно пытаясь переубедить самого себя. — Я не мог влюбиться в эту молоденькую девчонку! Нет. Нет. Нет!

После разговора с Вдовствующей королевой Эрик свернул свой лагерь, умело, по всем законам маскировки, спрятанный в примыкающих к столице лесах, и, закупив в торговой слободе всё необходимое, выдвинулся маршем в сторону северных владений Короны.

Достигнув места, он выбрал точкой своей дислокации отдалённый заброшенный хутор на границе владений Нортонов. В сорока минутах верховой езды от захваченного варварами Северного Замка.

Это было семь дней назад.

Пока интенданты обустраивали быт, а командиры, не дожидаясь его приказов, организовывали охрану лагеря, разведку и сбор данных, Эрик искал. Искал улики, документы, хоть какую-то информацию, которая помогла бы прижать противника, припереть к стенке и заставить сдаться.

Ему нужны были железные улики, не оставляющие места для домыслов и оправданий.

Он рассылал разведчиков, писал письма местным эсквайрам, опрашивал беженцев. И очень много размышлял.

Вот только одно очень большое НО изрядно портило его и без того не радостное настроение: все его мысли и размышления сводились к одной юной рыжеволосой особе, которая прочно обосновалась в его голове. Но ни здравый смысл, ни размышления о серьёзности ситуации, ни жгучее желание избавиться от навязчивых мыслей — не помогали совершенно.

Эрик откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В темноте за веками снова вспыхнуло лицо — рыжие волосы, прямой взгляд, лёгкая улыбка, с которой она смотрела на него тогда в лесу.

«Она не знает, — подумал он. — Она не знает, кто я. Что я сделал. Что я потерял».

Он провёл пальцами по шраму на щеке — старый рубец, который когда-то был гордостью, а теперь казался приговором.

«Я был красив. Был. А теперь? Я — беглец. Изгой. Без имени, без дома, без будущего. Даже если я верну себе честь... кто захочет смотреть на это каждый день?»

Он открыл глаза и посмотрел на своё отражение в тёмном стекле окна. Разбитое. Обезображенное. Чужое.

«Я не могу ей ничего предложить. Ни титула, ни богатства, ни даже нормального лица. Всё, что я могу — это защищать её так, чтобы она не знала. Чтобы она не видела меня. Чтобы она жила своей жизнью. Счастливой. Без меня».

Он сжал челюсти.

«Это единственное, что я могу сделать для неё. И я сделаю это».

В дверь снова постучали. Ординарец просунул голову:

— Вашбродь, гонец. Срочное донесение.

Эрик взял бумагу, развернул, пробежал глазами. И замер.

А потом его лицо пошло красными пятнами.

— Он что, совсем рехнулся?! — рявкнул он, сминая донесение в кулаке. — Граф Артур Нортон вернулся в свою вотчину. И привёз с собой невесту! И её сестёр! Он притащил их сюда, в эту мясорубку?!

Эрик вскочил, заметался по комнате.

— Здесь идёт война! Владения Нортонов разорены! У них нет ничего — ни еды, ни крыши над головой! Куда он их поселит? В развалины? Чем он их кормить будет? Дикими кореньями?

Он остановился, провёл рукой по лицу.

— А вдруг на них нападут? Эта нежная, хрупкая девушка... Его рыжеволосая мечта... Она не должна быть здесь! Она должна быть в тепле, под крышей, с нормальной едой, а не в этом...

Он осекся. До него дошло.

«Опять. Опять всё свелось к ней».

Эрик закрыл глаза и выдохнул. Медленно. Глубоко. Когда он открыл их, в них уже не было паники. Только холодная, расчётливая решимость.

— Так, — сказал он тихо, но чётко. — Разбудить всех командиров. Через десять минут — совещание.

Он повернулся к столу, смахнул восковые капли с карты, разложил её ровно.

— Усилить разведку по периметру владений Нортонов. Выставить дополнительные дозорные посты вдоль дороги к замку. Организовать скрытое сопровождение — никто не должен знать, что они под охраной.

Он поднял голову, глядя на ординарца, который стоял в дверях с раскрытым ртом.

— Что стоишь? Выполнять!

Ординарец вылетел пулей.

Эрик остался один. Посмотрел на донесение, которое так и лежало на столе.

— Ну и дурак же ты, Артур, — сказал он вслух. — Но я не дам ей умереть. Даже если мне придётся охранять весь ваш замок от варваров и от тебя самого.

Он взял перо, начеркал короткий приказ. Потом ещё один. Потом — третий.

Он аккуратно разложил бумаги по конвертам, запечатал и вышел из комнаты. За дверью его уже ждали — командиры, ординарцы, гонцы. Все смотрели на него, ожидая решений.

— Начинаем, — сказал Эрик. — Времени мало.

Глава 14 Профессия - жить

Элиза проснулась. Но лежала с закрытыми глазами. Двигаться не хотелось. Лишь ближе к рассвету она добралась до кровати и отключилась, но сейчас не ощущала себя ни уставшей, ни разбитой. Преимущества жизни в молодом теле были налицо. Несколько часов сна — и полное восстановление.

Что нельзя сказать о её душевном состоянии.

Настоящая Элиза до перемещения в новый мир была старой. В свои пятьдесят с хвостиком она видела многое: распад социалистического лагеря, становление новой независимой Польши. И личная жизнь, так и не сложившаяся, привела её к тому, что она целиком ушла в работу, сделав её смыслом своей жизни и своим предназначением. Учёба в университете с параллельной практикой в государственной больнице. Опять учёба. Уже в аспирантуре. Кандидатская. Опять работа. Её научный руководитель, профессор Мария Сталинская, всегда тепло относившаяся к Элизе и после смерти её родителей в автомобильной катастрофе фактически заменившая ей мать, всегда была против такого фанатизма. Она говорила: «Пойми, Элиза, твоя одержимость наукой и желание помогать людям — это хорошо. Но врач, если ты, конечно, хочешь стать врачом с большой буквы, должен уметь дистанцироваться от работы и уметь расслабляться. Иначе ты рискуешь выгореть и погубить собственное здоровье. Или превратиться в монстра, абсолютно лишённого сострадания».

В монстра Элиза, конечно же, не превратилась. По крайней мере, она так думала. А вот здоровье...

Последнее, что она помнила перед перемещением в другой мир, — операция, длившаяся рекордных двенадцать часов. Ординаторская. Слабость. И резкий крик медсестры Боженки — громкий, пронзительный, неприятно царапающий затухающее сознание.

— Ну всё, — Элиза открыла глаза и рывком села на кровати. — Хватит рефлексировать. Старую жизнь оставляем в прошлом. Ценность этого самого прошлого не в том, чтобы убиваться по ушедшему. Извлекаем уроки и идём дальше. Больше никакой жертвенности. Работаем чётко, профессионально, но и о себе не забываем. Я себе ещё живая пригожусь.

Она подумала о сёстрах, и сердце отозвалось приятным теплом.

— Теперь я не одна. У меня есть моя семья, и ей я должна ничуть не меньше, чем своим пациентам.

Настроившись таким образом на новый день, Элиза встала, наконец, с постели и начала одеваться.

---

Она вышла во двор с твёрдым намерением идти в лазарет. Воздух был свежим, пахло дымом и мокрой травой. Где-то стучал топор, перекликались голоса. Жизнь в замке уже началась.

— Элиза! — окликнул её знакомый голос.

Она обернулась. Лиса стояла у крыльца, рядом с ней — сонная, но уже жующая что-то Марика.

— Ты куда? — спросила Лиса, прищурившись. — Я уже дала указания насчёт завтрака. Не смей говорить, что не голодна.

Элиза хотела возразить. Сказать, что пациенты ждут, что некогда, что она успеет потом. Но слова застряли в горле. «О себе не забываем», — вспомнилось ей.

— Хорошо, — сказала она. — Я с вами.

Марика удивлённо подняла брови, но ничего не сказала.

---

Они устроились в бывшей рыцарской столовой. На столах уже стояли деревянные миски с дымящейся овсяной кашей, рядом — ломти хлеба и сыра. В воздухе пахло маслом и теплом.

— Сегодня на завтрак у нас каша, — сказала Лиса, садясь во главу стола. — Масло, хлеб, сыр. Всё, что мы привезли вчера, уже пошло в дело. Я распорядилась варить на всех.

Марика с удовольствием пододвинула к себе миску.

— А я и не знала, что у нас есть масло.

— Было, — коротко ответила Лиса. — Теперь — закончилось.

Элиза взяла ложку, но Лиса остановила её взглядом.

— Не переживай за своих пациентов. Я не забыла о них. Им и детям дадут по половинке варёного яйца сверху. Это пока всё, что я могу сделать, но вопрос с продовольствием я постараюсь решить в ближайшее время.

Элиза посмотрела на неё. Лиса держалась ровно, спокойно, без суеты. Она не ждала похвалы. Она просто делала то, что должна была.

— Спасибо, — тихо сказала Элиза.

— Не за что, — ответила Лиса. — Мы здесь все вместе. И я не допущу, чтобы кто-то голодал.

Марика, уже успевшая съесть половину миски, подняла голову:

— Слушай, Лиса, а если организовать сбор трав и ягод? Здесь вокруг леса. Я видела вчера у южной стены заросли дикой мяты и земляники.

— Хорошая мысль, — кивнула Лиса. — Запиши.

Элиза смотрела на них. На Лису, которая управляла так, будто всю жизнь была хозяйкой замка. На Марику, которая уже планировала. И чувствовала, как внутри отпускает.

Она взяла ложку и начала есть. Каша была горячей, сытной, с маслом. Простая еда. Но сейчас она казалась лучшей в жизни.

— Мы справимся, — сказала Лиса, словно подводя итог.

И Элиза вдруг поверила в это.

Она доела, вытерла губы и встала.

— Спасибо, — сказала она. — Теперь я пойду к своим. Если что — я в лазарете.

Лиса кивнула. Марика помахала ложкой. Элиза вышла из столовой.

Завтрак закончился.

Девушки переглянулись. Марика отодвинула пустую миску и посмотрела на Лису.

— Тебе не кажется, что Элиза как-то изменилась? — спросила она. — Стала какой-то... мягче?

— Живее, — поправила Лиса. — Раньше она была как ледяная статуя. А сейчас... я не знаю. Как будто она решила, что можно не только работать, но и жить.

Марика кивнула.

— Мне это нравится, — сказала она. — Надеюсь, это не пройдёт.

Лиса посмотрела на дверь, за которой скрылась старшая сестра.

— Не пройдёт, — сказала она тихо. — Мы здесь все начинаем заново.

---

Элиза вошла в лазарет. Её встретил запах — смесь трав, сырости, старой крови и пота. Свет падал из узких окон, прорезая полумрак длинными полосами.

Вдоль стен стояли кровати. На них лежали люди — солдаты, женщины, дети. Кто-то спал, кто-то смотрел в потолок, кто-то тихо стонал.

Женщина у входа подняла голову:

— Миледи, вы пришли.

— Я здесь, — ответила Элиза. — Рассказывайте.

Она пошла вдоль рядов. Останавливалась у каждого, проверяла пульс, заглядывала в глаза, ощупывала повязки. Её руки работали быстро, точно, без лишних движений.

У одного из солдат повязка на ноге пропиталась кровью. Элиза размотала её, осмотрела рану и покачала головой.

— У тебя воспаление, — сказала она спокойно. — Но пока не гангрена. Я сделаю тебе перевязку, и ты будешь жить.

Солдат хотел что-то сказать, но только выдохнул и откинулся на подушку.

Женщина с ребёнком на руках подошла к ней:

— У мальчика жар. Не спит. Плачет.

Элиза взяла ребёнка на руки. Он был лёгким, как пушинка. Она приложила ухо к его груди — дыхание тяжёлое, но ровное.

— Мы дадим ему настой тысячелистника, — сказала она. — И тепло. Если к завтрашнему утру температура не спадет — я приду опять.

— Спасибо, — женщина всхлипнула.

Элиза не стала её утешать. Просто кивнула и пошла дальше.

К концу обхода она уже знала, кому из пациентов угрожает опасность, а кому просто нужно время и уход. Она мысленно составила план лечения, распределила приоритеты и поняла, что без лекарств и нормальных материалов она долго не протянет.

Она сделала всё, что могла в данной ситуации: перевязала, успокоила, дала указания. Потом, коротко объяснив женщине, присматривающей за больными, что и как делать до её возвращения, она вышла из лазарета.

Ей нужен был управляющий.

Она нашла его на заднем дворе — вместе с Артуром. Они стояли у старой каменной стены и о чём-то говорили. Элиза подошла, не дожидаясь приглашения.

— Мне нужно с вами поговорить, — сказала она без предисловий. — Лазарет в том виде, в котором он существует сейчас, не подходит. Сыро, холодно, душно. Раненые будут гнить заживо, а не выздоравливать. Нужно отдельное помещение — сухое, проветриваемое, с большими окнами.

Управляющий и Артур переглянулись. Артур кивнул, давая понять, что он слушает.

— Я предлагаю переоборудовать старую конюшню, — продолжила Элиза. — Она просторная, крепкая, окон много. Двери широкие — можно заносить носилки. Если её вычистить, вымыть и поставить печь — это будет идеальный госпиталь.

— Хорошо, — сказал Артур. — Завтра же дам людей.

— Сегодня, — перебила его Элиза.

— Это не всё, — она перевела дух. — Перевязочные материалы — это отдельный вопрос. Бинты, повязки, инструменты. У нас почти ничего нет. У моей сестры — я имею в виду Лису — есть опыт в организации снабжения. Я поговорю с ней.

Управляющий, до этого стоявший в стороне, подал голос:

— А лекарства? Мы просили у вас помощи, но трав и отваров здесь почти не осталось. Раньше мы собирали в горах, но сейчас там опасно.

— Хорошо. Значит, пошлём людей в горы, — отрезала Элиза. — Я знаю, какие травы нужны. Соберу список.

— Но там разбойники, — сказал управляющий. — Там без охраны...

— Значит, выделим охрану, — Элиза повернулась к Артуру. — Отряд вооружённых людей. Завтра утром. Я дам им список, они принесут то, что нужно. А пока я подготовлю помощников из тех, кто живёт в замке. Буду учить их уходу за больными, перевязкам, приготовлению отваров. Пусть они не станут врачами, но хотя бы перестанут быть беспомощными.

Артур смотрел на неё с новым, непривычным выражением лица. Что-то среднее между удивлением и уважением.

— Вы всё продумали, — сказал он.

— Я врач, — ответила Элиза. — У меня нет права не думать.

Он кивнул.

— Завтра утром люди будут готовы. И на охрану, и на сбор трав. А насчёт лазарета, — Артур вопросительно посмотрел на управляющего.

— Не извольте беспокоиться, ваша светлость. Сейчас организуем.

— Спасибо, — сказала Элиза. — Я буду в лазарете. Если что — зовите.

Она развернулась и пошла обратно, оставляя за спиной двоих мужчин, которые всё ещё смотрели ей вслед.

Вернувшись в лазарет, она с головой ушла в работу. Перевязки, настои, утешения, новые перевязки — время текло незаметно, и лишь когда за окнами начало смеркаться, она поняла, что проработала до самого вечера.

Перед уходом, Элиза задержалась на пороге. Оглянулась на комнату. В полумраке она видела людей, которые ждали её помощи.

«Я на своём месте, — подумала она. — И всё идёт правильно. Не хорошо, не в нужную сторону, а именно “правильно”. Ещё ничего не налажено. Пациенты продолжают страдать, но путь уже проложен. И я не успокоюсь, пока не пройду его до конца. А что в конце этого пути?»

Вопрос всплыл сам собой, заставляя задуматься или, если повезёт, загнать в тупик. Элиза тряхнула головой, отгоняя непрошенные сомнения.

— У самурая нет цели, есть только путь, — гордо выпрямившись, громко продекламировала она, распугав ворон, рядком рассевшихся на крыше старого сарая.

Вороны всполошились и начали нарезать круги вокруг двора, от души костеря на своём вороньем языке Элизу, так неожиданно напугавшую их.

Элиза посмотрела на вороний хоровод, подсвеченный последними отблесками заката, и, усмехнувшись, побрела домой ужинать. Натруженные за день ноги невыразимо ныли.

Глава 15 Цена выживания

После завтрака Элиза сразу ушла в лазарет, Марика, пробормотав что-то про появившуюся у неё идею, испарилась в рассветных лучах, и во дворе замка колокольчиком зазвенел её заливистый голосок. Лиса осталась одна. Оглядев остатки трапезы, она приказала прислуге прибраться в столовой и переключилась на хозяйственные заботы.

Вместе с поваром они стояли у кухонного ларя и подводили неутешительные итоги своей инспекции:

— На обед хватит, — сказал повар, просеивая между пальцами ячмень из полупустого мешка. — Но если мы будем кормить всех по полной, через два дня останемся с пустыми руками. Обоз должен прибыть завтра. Или послезавтра, если вообще прибудет. Но это не факт. Разбойники повсюду.

Лиса поморщилась. Она понимала, что это значит: либо экономить сейчас, либо голодать потом. Она пошла искать Артура и нашла его работающим в кабинете.

Кабинет оказался небольшим, но с высоким потолком. Стены из грубого камня кое-где были затянуты выцветшими гобеленами с охотничьими сценами. В углу — массивный сундук, накрытый медвежьей шкурой. Оплывшие свечи давно догорели в массивных бронзовых подсвечниках.

Артур сидел за огромным резным столом красного дерева, заваленным бумагами, и что-то сосредоточенно писал. Напротив стола в ожидании распоряжений стоял управляющий.

— Нам нужно решить вопрос с едой, — начала Лиса без предисловий. — Повар говорит, что запасов на два дня. Если обоз задержится, люди начнут голодать. Нужно отправить людей на охоту.

Артур нахмурился.

— Я понимаю, — он поднял голову и посмотрел на неё уставшим взглядом. Лиса поразилась, насколько сильно изменился Артур за последние сутки: бледное лицо, впалые щёки, круги под глазами. «Да он ещё не ложился», — догадалась она, и острая жалость к «жениху» кольнула сердце.

— Но мои разведчики ещё не вернулись, — продолжил Артур. — Я не могу отпускать охотников за ворота, пока не узнаю, что происходит за стенами. Если там варвары или разбойники — мы просто потеряем людей.

— А если мы потеряем людей от голода? — Лиса посмотрела ему прямо в глаза.

Он выдержал её взгляд.

— Я не могу рисковать безопасностью замка. Мы подождём до завтра. Если разведчики не вернутся — будем думать дальше.

Лиса хотела возразить, но увидела в его глазах непреклонную решимость. Спорить было бесполезно. Она кивнула и вышла.

«Ладно, — подумала она. — Если охота запрещена, значит, ищем другое решение».

Решение нашлось. Оно было простым и жестоким: вчера в дороге одна из лошадей повредила ногу и ходить уже не могла. Лиса пошла на конюшню. Конюх встретил её настороженно.

— Ваша милость, кобыла ещё молодая. Если подлечить, она встанет на ноги.

— Лечить её нам нечем. И кормить тоже нечем, — Лиса говорила ровно, без жёсткости, но и без колебаний. — Ты можешь гарантировать, что она выживет?

Конюх замялся.

— При хорошем уходе и питании...

— Посмотри на людей во дворе, — Лиса указала рукой на тех, кто работал у стен. — Они на пределе. Если мы не накормим их сегодня, завтра они не смогут работать. А если не накормим завтра — они умрут. Ты готов взять на себя ответственность за их жизни?

Конюх опустил голову.

— Нет, ваша милость.

— Тогда делай, что я сказала.

Она отвернулась и пошла прочь, стараясь не слышать, как конюх тихо, почти шёпотом, зовёт кобылу по имени — и как та тихо ржёт ему в ответ.

Этот эпизод изрядно подпортил ей настроение. Она любила животных. Но люди были важнее. Люди, которым нужна была еда. Отбросив сожаления, Лиса провела по лицу руками, будто срывая невидимую паутину, глубоко вздохнула и, развернувшись, вновь отправилась в кабинет Артура.

— Мне нужны ключи от всех помещений, — сказала Лиса. — И сопровождающий.

Артур поднял бровь.

— Зачем тебе ключи? Что ты задумала?

— Хочу произвести полную ревизию имеющихся активов, чтобы найти наиболее рациональный путь их использования, — ответила Лиса.

Артур посмотрел на неё с лёгким недоумением. Он, конечно, понял каждое слово по отдельности, но вместе они звучали как заклинание.

— Всё, что я понял, — сказал он, поворачиваясь к управляющему, — это то, что новая хозяйка хочет ознакомиться со своими владениями. Отдай ей ключи и предоставь все амбарные книги. Пусть вступает в управление хозяйством.

Лиса смутилась и потупилась. Ей стало неловко от того, как легко он передал ей бразды правления, без вопросов, без сомнений.

Артур, несмотря на усталость, мягко улыбнулся и озорно подмигнул покрасневшей Лисе.

— Справляйся, хозяйка, — сказал он тихо.

Управляющий принёс огромную связку ключей на тяжёлом железном кольце и подозвал парнишку лет двенадцати.

— Это мой сын, Бориска. Он шустрый. Замок знает как свои пять пальцев.

Лиса посмотрела на мальчика. Худой, в заштопанной куртке, но с живыми, внимательными глазами.

— Ты знаешь, где что лежит? — спросила она.

— Знаю, — ответил он, глядя на неё без страха. — Я здесь родился и вырос. И дед мой тут служил.

— Ну что ж, веди, Бориска.

Они уже собрались выходить, когда сзади раздался голос:

— Подождите меня! Я тоже с вами.

Марика подбежала запыхавшаяся, с растрёпанными волосами и огромным любопытством в глазах.

— А вы куда? Я тоже хочу.

— Мы идём проводить полную инвентаризацию имеющегося в нашем распоряжении имущества, — сказала Лиса.

— Значит, я с вами, — Марика решительно встала рядом с Бориской. — Вперёд, наш юный оруженосец.

Бориска оглянулся на Лису, та кивнула. И они отправились втроём — Лиса с ключами, её младшая сестра и мальчишка, который знал каждый уголок замка.

Они обошли кладовые, старые каморки, заброшенные комнаты. В одной нашли несколько мешков сушёных трав, в другой — старые инструменты, в третьей — ржавые цепи и кусок холста.

Марика ходила за Бориской, сосредоточенно хмуря брови. Она выудила из кармана блокнот и огрызок карандаша — Лиса так и не поняла, где она их раздобыла. И принялась записывать. Всё подряд: количество мешков, состояние досок, наличие колодцев, пригодность комнат для складов. Иногда поднимала голову и коротко бросала Лисе:

— Здесь можно устроить сушилку для трав.

— А эту комнату — под мастерскую.

— Вот этот участок у южной стены — под огород.

Лиса слушала и удивлялась. Марика не просто фантазировала. Она видела систему. Когда Лиса поинтересовалась, что она делает, Марика ответила, что собирает данные, чтобы прописать алгоритм, и дальше понеслось что-то на ново-программистском. Лиса не поняла ни слова, но прониклась к Марике искренним уважением. Как к истинному профессионалу и патриоту своего дела.

Бориска шёл впереди, молча открывая двери. Он прислушивался к разговорам, но не вмешивался — мальчишка с пелёнок знал, когда нужно молчать.

Лиса остановилась. Посмотрела на него.

— Хорошо. Я оставлю тебя при себе. Будешь моей секретаршей, — хотела сказать Лиса и запнулась. Секретарём? — перед глазами мгновенно возникла картина: она сидит в огромном кабинете на пятидесятом этаже небоскрёба. За панорамными окнами своей жизнью живёт огромный город. А одетый в строгий, с иголочки костюм Бориска приносит ей чашечку эспрессо.

Она усмехнулась и покачала головой.

— Писать-то умеешь? — спросила она у Бориски.

Тот кивнул, немного смущаясь.

— Немного, миледи. Буквы знаю, могу записать, что скажете.

— Хорошо, — сказала Лиса. — Будешь моим помощником. Запоминай, что я говорю, и записывай самое важное. А если я забуду — напомнишь.

Мальчик выпрямился.

— Хорошо, миледи. Я постараюсь.

— Тогда идём. Нам ещё многое нужно успеть до темноты.

---

Полную инспекцию замка они закончили только к вечеру. По дороге назад Лиса заметила, что на старой конюшне полным ходом идут работы. Люди таскали доски, чистили пол, кто-то уже начал складывать печь.

— А это что? — спросила она у проходившего мимо работника.

— Так это по распоряжению барышни доктора, — ответил тот. — Обустраиваем новое здание лечебницы.

Лиса улыбнулась. Элиза уже взяла дело в свои руки.

Над затихающим после напряжённого трудового дня замком разливался густой, одуряющий аромат мясной похлёбки. Желудок Лисы мгновенно отреагировал, издав громкое голодное урчание. День, проведённый в трудах на свежем воздухе, не прошёл даром. Аппетит она нагуляла зверский.

Вечером сёстры собрались в своей общей спальне. За хлопотами дня они так и не успели подготовить себе отдельные комнаты. И опять придётся спать в общей кровати.

— Хоть и неудобно, зато тепло, — Марика не теряла оптимизма.

— Ты права, — устало улыбнулась Лиса, стягивая с себя плащ, пахнущий сыростью и дымом. — Только вот мои ноги думают иначе.

— А мои ноги сейчас вообще ни о чем не думают, — заметила Элиза, которая, наконец, оторвалась от своих пациентов и стояла у двери, прислонившись плечом к косяку. Она выглядела такой же уставшей, как и остальные, но в глазах её горел тот самый тихий огонь, который Лиса уже научилась узнавать.

Катерина, успевшая нагреть воды, молча внесла в комнату два ведра. Девушки умывались, переговариваясь через плечо, делясь впечатлениями о прошедшем дне, планами на завтра. Усталость медленно отпускала, уступая место спокойной, почти домашней усталости.

Когда свечи догорели, они забрались в постель втроём — как и в первую ночь в замке. Спать было тесно, но тепло.

Лиса лежала с открытыми глазами. В темноте слышалось ровное дыхание Марики, уже успевшей провалиться в сон. Элиза рядом заворочалась, устраиваясь поудобнее.

— Лиса, — тихо позвала Элиза.

— Ммм?

— Ты сегодня была... сильной. Я горжусь тобой.

Лиса хотела ответить, что она просто делала то, что должна была. Но слова застряли в горле. Вместо этого она улыбнулась в темноту.

— Спасибо, — сказала она. — Спасибо, что вы рядом.

Тишина.

— Спи, — ответила Элиза. — Завтра много работы.

Лиса закрыла глаза. За окном шумел ветер, где-то в замке хлопала дверь, и чей-то тихий голос отдавал распоряжения ночной страже.

В голове крутились мысли: завтра приедет обоз. Или не приедет. Повар прав — разбойники повсюду. Лиса оборвала навязчивый круговорот. Хлопоты сегодняшнего дня закончены. Завтрашние ещё не наступили. А значит, можно расслабиться и просто побыть собой.

— Я относила себя к умным, умные каждый раз относили меня обратно, — улыбнулась Лиса в темноте. — Кошмар, что за чушь лезет в голову перед сном.

Ещё мгновение — и она уже спала

Глава 16 Тот, кого не ждали

Утро выдалось серым, но спокойным. Все разошлись по своим делам.

Лиса, обсудив с поваром меню на предстоящий день, ещё до завтрака наспех выпила чашку горячего травяного чая и удалилась в музыкальную комнату. По замыслу прежних хозяев, здесь должны были собираться утончённые девицы и музицировать, приводя в восхищение немногочисленных, но искушённых слушателей. Лиса в этих тонкостях экспертом себя не считала, поэтому безжалостно захлопнула крышку старинного клавесина, сгребла на самый край стола все новомодные партитуры и на освободившейся поверхности разложила амбарные книги. Велела принести бумагу, чернила, перо и засела за изучение отчётности.

Элиза ушла в лазарет. Через четверть часа она прислала молоденькую девушку, работающую под её началом, с листком, убористо исписанным её чётким, совсем не медицинским почерком с обеих сторон. В нём она перечисляла всё, что, по её мнению, было необходимо для успешной работы лазарета. Лиса начала читать.

Там значилось:

1. Усиленное четырёхразовое питание (куриный бульон обязательно!).

2. Чистая вода в достаточном количестве.

3. Дрова. Много дров.

4…

Лиса положила листок на стол и с выражением вселенской скорби на лице закатила глаза:

— Да о чём она вообще? Откуда я, по её мнению, должна это взять? Я же не Дэвид Копперфильд!

— А кто такой этот Копперфильд? Наш сосед?

Марика впорхнула в комнату, свежая и бодрая, как оптимист перед тренировкой. За ней с блокнотом и карандашом в руках бочком протиснулся Бориска.

— Это фокусник такой. Его ещё по телеку показывали.

— А, не видела, — отмахнулась Марика. — Ну так зачем тебе фокусник? — Она плюхнулась в кресло напротив и уставилась на сестру своими любопытными глазёнками.

— Не мне. Элизе. — Лиса пододвинула листок с Элизиными письменами к краю стола.

— Что это? — спросила Марика, беря листок и углубляясь в чтение. — И что тебе непонятно? Здесь перечислено всё необходимое.

— А где его найти, это необходимое? Это там, случайно, не перечислено? — Лиса начала потихоньку заводиться.

Марика закончила читать, свернула листок пополам, затем ещё раз и помахала им перед самым носом Лисы:

— А это предоставь мне. Я постараюсь всё организовать.

— Ты? — Лиса хотела возразить, но промолчала и вместо этого бросила короткое: — Делай.

Марика радостно взвизгнула, подскочила, чмокнула изрядно ошалевшую Лису в щёку и пулей вылетела из кабинета. За ней, словно тень, растворился и Бориска.

Лиса осталась одна. Посмотрела на опустевший дверной проём, потом на пустой стол, где ещё минуту назад лежал Элизин список, и вздохнула. *«Марика возьмётся — значит, будет шумно и неожиданно. Но, может быть, именно это нам и нужно».*

Она вернулась к амбарным книгам.

---

День тянулся медленно. Все были заняты своими делами, но каждый время от времени поглядывал на дорогу. Всё шло своим чередом, но напряжение в воздухе нарастало.

К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, со стороны тракта прискакал гонец на взмыленном скакуне. Не останавливаясь, на ходу он спрыгнул с коня и, бросив поводья подбежавшему пареньку, бегом бросился в сторону господских покоев. Его немедленно провели в кабинет Артура.

Буквально через минуту оттуда вылетел ординарец и побежал поднимать солдат. Те мигом оседлали лошадей и во главе с самим Артуром галопом понеслись к центральному тракту.

В замке началась паника. Люди высыпали во двор, перешёптывались, гадали. Из кабинета Артура под руки вывели гонца. Он был ранен. Камзол с левой стороны пропитался кровью. Он уже не стоял на ногах — необходимость передать приказ поддерживала его в дороге, но, выполнив поручение, он сразу обмяк и начал терять сознание.

— Разбойники… — единственное, что он смог произнести перед тем, как отключиться.

Элиза немедленно утащила его к себе в лазарет.

---

Напряжённое ожидание длилось несколько часов. Лиса пыталась занять людей работой, чтобы они не паниковали. Марика стояла на стене, всматриваясь в дорогу. Элиза работала над раненым гонцом, но тоже ждала.

Уже на закате дозорные заметили возвращающихся. Долгожданный обоз — потрёпанный, с разбитыми повозками, но на ходу. Его охраняли люди Артура, а рядом с ними ехали незнакомые воины. В сумерках лиц было не разобрать.

Обоз вошёл в ворота. Началась суматоха. Раненых несли в лазарет — их было немало. Лошадей распрягали и уводили под навес. Телеги и повозки рядами ставили на заднем дворе. Людей — и своих, и чужих — вели в дом, поили, кормили, отмывали, устраивали на ночлег.

Элиза работала, не поднимая головы. Раненые поступали один за другим. Перевязки, швы, уколы, утешения — всё смешалось в один бесконечный поток.

А потом принесли его.

Двое солдат внесли высокого мужчину на расстеленном плаще. В его ноге торчало копьё, насквозь пробившее мышцы и едва не повредившее бедренную артерию. Кровь пропитала ткань. Он был без сознания.

Элиза подошла ближе — и замерла.

Она сразу узнала шрам на щеке. Знакомый до боли.

Это был граф Эрик фон Берр собственной персоной.

Она узнала его мгновенно — по линии челюсти, по тому, как он держал голову даже в беспамятстве. Тот самый генерал, что скрывался в лесу. Тот, кто танцевал с Марикой на балу в маске. Объявленный вне закона командующий Северного округа.

Элиза не подала виду. Только голос стал жёстче:

— Этого — в отдельную комнату. Поставьте ширму. И никого не пускать без моего разрешения.

Она осмотрела рану. Копьё сидело крепко. Опасность заключалась в том, что оно находилось буквально в нескольких миллиметрах от артерии. Одно неловкое движение — и генерала уже не спасти.

Элиза мысленно поблагодарила тех, кто забирал раненого: они не стали выдёргивать копьё и этим фактически спасли ему жизнь. Осталось довести дело до конца.

Она приняла решение: оперировать.

Ночь прошла в лазарете. Элиза работала, не разгибая спины. Вытащила копьё, зашила рану, перевязала. Эрик ни разу не пришёл в сознание — сказались потеря крови и усталость. Под утро она обессиленно опустилась на стул рядом с его кроватью, отгороженной ширмой, и провалилась в тяжёлый сон.

---

Утром сёстры встретились за завтраком. Это уже стало их общей традицией — разговаривать за столом, пока никто не торопит, обсуждать новости и делиться планами на предстоящий день.

Элиза пришла прямо из лазарета, в помятом платье, уставшая, но спокойная.

Дождавшись, когда она покончит с завтраком, Лиса пододвинула ей чашку с чаем.

— Ну что там вчера было?

Элиза отпила глоток, помедлила.

— Сначала разбойники. А потом… — она взглянула на Марику. — Я узнала одного из раненых. Граф Эрик фон Берр.

Марика замерла. Ложка в её руке остановилась на полпути.

— Он здесь? — тихо спросила она.

— В лазарете. Ранен. Достаточно тяжело. Операция прошла успешно. Жить будет.

Марика молчала. Лицо её меняло цвет — от бледности к розовому и обратно. Она смотрела в тарелку, потом в окно, потом на Лису.

— Девочки, я не знаю, что делать, — выдохнула она. — Мне надо к нему. И не надо. Надо! Но что я ему скажу? «Здравствуйте, я та самая дурочка, которая краснеет каждый раз, когда вы смотрите в мою сторону?» А если он не хочет меня видеть? А если…

Лиса положила ложку и посмотрела на неё с лёгкой усмешкой:

— Марика. Сейчас доедим. И пойдём проведаем нашего гостя. По совместительству — спасителя нашего добра. Типа визит вежливости. Мы с тобой. Даже если ты будешь молчать и прятаться за моей спиной.

— Я не буду прятаться! — возмутилась Марика, но голос её дрогнул.

Элиза и Лиса переглянулись. И обе сделали вид, что ничего не заметили.

---

Когда они вошли в лазарет, Марика действительно спряталась за спиной Лисы.

Эрик уже пришёл в себя и лежал на кровати бледный, с заострившимися скулами, по самый подбородок укрытый белоснежной простынёй. Шрам на щеке казался ещё более заметным на фоне белой ткани.

Элиза подошла к кровати первой.

— Как вы себя чувствуете, граф? — спросила она мягко.

— Лучше, — ответил он. Голос был ровным, но взгляд уже скользнул мимо неё — туда, где стояла Марика, наполовину скрытая фигурой Лисы.

Лиса попыталась вытолкнуть Марику вперёд, но та мёртвой хваткой вцепилась в её плечо. Лиса болезненно скривилась, но сделала невинное личико и, сладко улыбаясь, произнесла:

— Мы пришли поблагодарить вас, граф. За обоз. За людей.

— Не стоит, — ответил он, но его взгляд всё ещё искал Марику. Та стояла, уткнувшись в плечо Лисы, и пыталась стать невидимой.

Лиса заметила, как он сжал челюсти, когда Марика отвернулась. Она сделала вид, что ничего не видит.

— Мы не будем вас утомлять, — сказала она мягко. — Выздоравливайте.

— Да, — сухо ответил Эрик. — Мне нужно отдохнуть.

Марика подняла глаза — ровно на мгновение. Он уже не смотрел на неё. Внутри у неё всё рухнуло. Она почти выбежала из лазарета.

---

За дверью она прислонилась к стене.

— Я дура, — сказала она. — Полная дура.

— Ты просто испугалась, — сказала Лиса, мягко поглаживая её по спине.

— Я испугалась не его, — Марика подняла глаза, и в них стояли слёзы. — Я испугалась того, как сильно хочу, чтобы он посмотрел на меня нормально. А он смотрел так, будто я ему противна.

Лиса обняла её.

— Ты ему совсем не противна. Поверь, нам со стороны виднее. Просто мы застали его врасплох. Мужчины не любят выглядеть ни слабыми, ни беспомощными. Вот если бы он был при полном параде: с мечом и в доспехах, забрызганных кровью побеждённых врагов, да верхом на породистом скакуне…

Марика шмыгнула носом.

— Почему ты думаешь, что я ему не безразлична? — опять свернула на единственную интересующую её тему Марика.

— Потому что я вижу, как он на тебя смотрит, когда ты не видишь. Идём. Тебе нужен чай.

Они пошли к замку. Бориска молча шагал рядом, прижимая к груди блокнот, словно щит.

---

Эрик лежал, глядя в потолок. Грусть, тоска, досада.

*«Она не хотела меня видеть. Отворачивалась. Стояла за спиной сестры, как за щитом. Я ей противен».*

Он сжал кулаки. Но тут же вспомнил: она стояла там, в лесу, оглядываясь по сторонам. Тогда она смотрела на него не с отвращением, а с любопытством. Что изменилось?

*«Соберись. Ты воин. У тебя есть дело».*

— Ординарец, — позвал он коротко. — Передай графу Нортону, что я хочу его видеть. Немедленно.

---

Артур не заставил себя ждать. Вошёл быстрыми шагами и закрыл за собой дверь:

— Здравствуйте, господин Берр. Вы хотели меня видеть?

— Это были не разбойники, — ответил Эрик, глядя ему прямо в глаза. — И не варвары. Это наёмники Короны.

В комнате повисла напряжённая тишина. Артур переваривал услышанное. Его рука непроизвольно сжала рукоять меча на поясе.

— Вы уверены, граф?

— Я профессиональный военный. Я видел их манеру боя. Кто-то в столице не хочет, чтобы обоз дошёл. Или чтобы вы вообще остались в живых.

Артур выругался коротко и с чувством.

— Значит, это только начало.

— Да, — кивнул Эрик. — Нам нужно готовиться к худшему.

Артур посмотрел на него долгим взглядом.

— Вы не обязаны нам помогать, — в его голосе прозвучало сомнение.

— Мог бы не помогать, — согласился Эрик. — Но я не могу оставить без защиты тех, кто… — он замолчал. Подумал о рыжей девчонке с любопытными глазами. — Я не мог оставить их. И всё.

Артур кивнул. Он понял.

— Отдыхайте, граф. Вам нужно как можно быстрее встать на ноги.

Он вышел. Эрик остался один.

За окном смеркалось.

*«Это только начало, — подумал он. — Настоящая война ещё впереди. И на этот раз я не позволю никому стоять между мной и теми, кого я защищаю».*

Глава 17 Дворцовые тени

Во дворце Вдовствующей королевы этикет соблюдался неукоснительно.

Подъём — строго в установленное время. Без исключений. Утренний туалет королева всегда совмещала с Малым приёмом: отчёт управляющего, раздача указаний слугам и придворным, разбор спорных и неразрешимых без её участия случаев. А когда все вопросы улажены, все подчинённые проинструктированы, все провинившиеся наказаны — наступает время для него: Завтрака Её Величества.

Именно так. С большой буквы.

Овсянка Её Величества. Яйцо Её Величества. Абрикосовый джем Её Величества и тост с маслом Её Величества. Доверенная компаньонка наливает в фарфоровую чашку горячий Чай Её Величества из длинноносого чайника и удаляется, плотно прикрыв за собой двери обеденного зала.

И тут на сцену выходит седой, невысокий придворный, одетый в чёрный с серебряными пуговицами камзол. Сторонний человек мог бы принять его за старого добродушного дядюшку или доверенного слугу королевы. Но гордые герцоги и избалованные принцы, случайно встретившись с ним в коридорах замка, непроизвольно бледнеют и почтительно расступаются, давая дорогу Главе Тайной Службы Короны.

Королева даже не подняла головы. Она знала, кто вошёл, по лёгкому скрипу половиц, по привычному запаху дорогого табака и старой бумаги, который всегда сопровождал его.

— Докладывай, — сказала она, поднося чашку к губам.

— Герцог Ордмундский взял государственный подряд, — начал он без предисловий. — Через подставное лицо. На обустройство оросительной системы в нижних землях. Набирает людей на рытьё каналов.

Королева усмехнулась, отпивая чай.

— Каналы? В нижних землях? Там уже всё перекопано со времён моего мужа. Какие каналы?

— Те, за которые платят из казны, — ответил он. — А деньги уходят герцогу.

— И что ещё?

— Из столицы и окрестностей пропали два отряда наёмников. Профессионалы. Пришли с весенними караванами. Их след теряется на севере.

Королева наконец подняла глаза.

— На севере, — повторила она. — Там Леннорты и Нортоны.

— Именно, Ваше Величество.

— Прекрасно. Выясни, кто взял подряд. Кто набирал людей на рытьё каналов. И кто, наконец, организовал им этот подряд. Всё, что сможешь найти: договора, купчие, документы о найме. Закупки вооружения и амуниции под видом рабочего инвентаря.

Королева поднялась из-за стола и подошла к окну. За стеклом просыпалась столица — серая, шумная, равнодушная.

— Мы должны собрать неопровержимые доказательства, — сказала она, не оборачиваясь. — И тогда мы прижмём хвост этому заигравшемуся волчонку.

— Будет исполнено, Ваше Величество. Я займусь этим лично.

Он уже взялся за ручку двери, но королева остановила его:

— Постой.

Он замер.

— Как дела у фон Берра?

Глава Тайной Службы обернулся, и в его глазах мелькнула тень уважения к тому, о ком говорил.

— Он ищет, Ваше Величество. Но пока безрезультатно. Документы, которые он пытается найти, надёжно спрятаны. Скоро он поймёт, что единственный способ добыть нужные бумаги — это пробраться в архивы Северного Замка. А пока...

— А пока организуй защиту Хельмгарда, — перебила его королева. — Против наёмников они не выстоят.

— Нет, Ваше Величество, — возразил он, и голос его стал твёрже. — Мы не можем действовать открыто. Если мы вмешаемся, мы спугнём заговорщиков. Единственное, что мы можем сделать, — это наблюдать за происходящим и надеяться, что молодые люди проявят себя с наилучшей стороны и не дадут этим стервятникам себя заклевать.

Королева помолчала. Потом горько улыбнулась, не отводя взгляда от картины, разворачивающейся за окном.

— Ты, как всегда, прав, мой старый друг. Будем надеяться, что всё сложится благополучно.

— Я сделаю всё, что в моих силах, Ваше Величество.

— Знаю. Ступай.

Дверь закрылась. Королева осталась одна.

«Доказательства, — подумала она. — Без них герцог выкрутится. Он всегда выкручивается. Но в этот раз у него будет шанс только один — сдаться до того, как я приду за ним».

---

В то же самое утро, в четырёхстах лигах от столицы, в замке Нортонов жизнь била ключом. Никто там не знал, что за их спинами уже плетутся нити заговора. Отдохнувшие воины и приехавшие с обозом крестьяне после завтрака приступили к делу. Распрягали повозки, чистили, кормили и выводили на открытый выгул лошадей и прибывший с обозом скот. Обустраивали помещения замка. Требовалось разместить, одеть, обуть и накормить сотню человек.

Лиса с головой ушла в эти хлопоты. Элиза вернулась в лазарет, а Марика заперлась в своей комнате и решила всласть погоревать о своей загубленной жизни. Горевала минут десять, пока прибежавший Бориска не начал что есть мочи барабанить кулаками в её дверь и громко вопить:

— Госпожа Марика! Госпожа Лиса велела вам спускаться и помочь ей с размещением людей. Она ничего не успевает!

«Вот так горе, — подумала Марика, — не успела начать, а уже отвлекли». Страдать в таких неподходящих условиях было совершенно невозможно, и она спустилась вниз. Лиса тут же запрягла её в работу, и все три сестры хлопотали до самого ужина, не отвлекаясь ни на минуту.

---

Ближе к вечеру, пока сёстры занимались хозяйством, Артур приказал ординарцу построить всех своих людей на заднем дворе — подальше от любопытных глаз. Людям Эрика тоже было велено прийти. Он провёл проверку всех дееспособных воинов.

Оказалось, что в его распоряжении было два десятка человек. Примерно столько же — у Берра. Ещё восемь легкораненых должны были встать в строй в ближайшие несколько дней. Итого — полсотни бойцов.

По словам Эрика и по собственным наблюдениям Артура выходило, что наёмников было около полутора сотен. Расклад был явно не в их пользу.

Артур вернулся в кабинет, где уже, несмотря на рану и яростные протесты Элизы, расположился Эрик. Он разослал разведчиков и усилил охрану и караулы. В комнате пахло антисептиком и старой бумагой. Эрик сидел за столом, бледный, но сосредоточенный, и писал письмо — быстро, чётко, без единой помарки, хотя пальцы слегка дрожали от слабости.

— Кому? — спросил Артур, входя.

— Вдовствующей королеве, — ответил Эрик, не поднимая головы. — Она должна знать, что наёмники уже здесь.

Артур не стал спорить. Он только кивнул. Письмо к королеве — это ход ва-банк. Если оно попадёт не в те руки, Эрик подпишет себе приговор. Но если дойдёт… это может изменить всё.

На закате из крепости на отдохнувшей быстроногой лошади выехал гонец, ведя в поводу заводного коня, и направился объездной дорогой в сторону столицы.

---

Вечером, когда солнце уже село, Лиса стояла на стене и смотрела в темноту. Где-то там, в стороне тракта, она снова заметила огни — слишком много, чтобы быть случайными. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Где-то там, в темноте, стоял враг. И он знал, что они здесь.

Она спустилась и нашла Артура у ворот.

— Мне кажется, они уже близко, — сказала Лиса.

Артур поднял голову.

— Что ты видела?

— Огни. В стороне тракта. Их много. И они не двигаются, как караван. Они стоят лагерем.

Артур посмотрел в ту сторону. Помолчал.

— Это может быть кто угодно, — сказал он. — Разведчики, купцы...

— Или они.

Артур задержал на ней взгляд своих тёмных, усталых глаз. Оглядел с ног до головы — и неожиданно улыбнулся мягкой и немного грустной улыбкой.

— Тогда нам нужно быть готовыми к завтрашнему дню.

— Мы готовы, — просто ответила Лиса.

Глава 18 Двое из ларца

Ночь в замке выдалась тревожной.

Все уже спали — уставшие после долгого дня, наполненного хлопотами и суетой, — когда ближе к полуночи небо над трактом озарилось багровыми всполохами. Сначала тихо, потом всё громче, до стен донеслись звуки сражения: звон металла, крики, ржание испуганных лошадей.

Лиса вскочила первой. За ней — Элиза и Марика. В коридорах уже слышались шаги, голоса, топот босых ног по камню.

На стене собрались все — Артур, его люди, крестьяне, даже повар с лопатой в руках. Эрика принесли на носилках: он не хотел оставаться в лазарете и слушать, как кто-то решает его судьбу без него.

— Что там? — спросила Лиса. Она стояла на краю крепостной стены, держась за обломок башенного зубца, и с напряжением вглядывалась в темноту.

— Не видно, — ответил Артур. — Слишком далеко.

Артур заметил, как она зябко повела плечами, и, не говоря ни слова, снял с себя камзол. Лиса хотела отказаться, но он уже накинул его ей на плечи, придерживая за ворот, и на мгновение задержал ладони на её плечах. Потом, словно опомнившись, приобнял и поцеловал в макушку. Исходя из того, что Артур был выше Лисы почти на целую голову, этот жест получился гармоничным, почти домашним. И пока ошалевшая Лиса хватала ртом воздух, не зная, что ответить, он подчёркнуто вежливо ей поклонился и переключился на разговор с только что подошедшим, или вернее было бы сказать, подъехавшим Эриком.

— Разведчики ещё не вернулись, — сказал Эрик, приподнимаясь на локте. Его лицо было бледным, но взгляд — острым, как клинок. Он сделал вид, что всё только что произошедшее его не касается, но взгляд его независимо от желания обратился в сторону Марики. Та, стоявшая рядом с Элизой, почувствовала этот взгляд и, не поднимая головы, чуть ближе придвинулась к сестре, делая вид, что смотрит на дорогу. Но щёки её предательски порозовели.

Лиса решила не накручивать себя и просто расслабилась. Она просунула руки в рукава камзола и застегнула его на все пуговицы. Камзол был ей откровенно велик.

Марика, стоявшая рядом, вдруг фыркнула:

— Где ты такое пальтишко прикупила, сестрёнка? Классный оверсайз!

Лиса не осталась в долгу. Она задрала повыше нос, заложила одну руку за лацкан камзола, другую за спину — и стала похожа на статую Наполеона, обозревающего Бородинское сражение. Вот только треуголки не хватало.

Вдоволь насладившись произведённым эффектом, она отбросила дурашливое выражение лица и, глядя на оживлённо переговаривающихся молодых людей, спросила:

— А кто у нас руководит обороной замка?

— Двое из ларца. Одинаковых с лица, — пропела Марика.

Артур и Эрик переглянулись. Как-то так получилось, что они не стали спорить о старшинстве, а просто начали работать вместе. Словно всю жизнь ждали, когда их столкнут в одной крепости с одними и теми же врагами.

— Забаррикадируйте ворота, — сказал Артур.

— Выставьте дозорных на все башни, — добавил Эрик.

— И подготовьте воду для тушения пожаров, — закончил Артур.

Их голоса звучали в унисон, словно они репетировали этот разговор. Люди зашевелились, застучали брёвнами, забегали с вёдрами и факелами. Лиса смотрела на них и вдруг поняла: с этими двумя замок не падёт. Даже если врагов втрое больше.

— Какая же ты язва, сестрёнка, — подошедшая Элиза накинула на плечи Марике тёплую шаль.

— Я? — Марика пожала плечами. — Ну, согласитесь же. Очень похоже. Одинаковые. Как два сапога пара. Не внешне. Я не знаю, как объяснить. — Марика запуталась и замолчала.

Лиса усмехнулась. Впервые за ночь она почувствовала, что страх отступает.

---

До рассвета никто не сомкнул глаз. Все ждали нападения. Но его не было.

Когда солнце наконец поднялось над горизонтом, жители замка, замершие на стенах, увидели картину, которую невозможно было представить.

По дороге к замку брели люди. Раненые, уставшие, обмотанные окровавленными тряпками. Кто-то лежал на самодельных носилках, кто-то шёл пешком, опираясь на копья. Лошади еле передвигали ноги. А в центре этого печального шествия, громко фыркая и косясь на незнакомые стены, степенно вышагивали верблюды, нагруженные тяжёлыми вьюками.

— Это... это верблюды? — прошептала Марика, протирая глаза. — Ущипните меня, девочки. Я сплю?

— Матка Боска! — даже всегда спокойная Элиза онемела от изумления.

Лиса ничего не сказала. Она просто смотрела и не верила. Её голова была забита цифрами, планами, тревогой, а тут — верблюды. Просто верблюды. Посреди войны.

Артур, уже успевший оценить обстановку, громко скомандовал:

— Открывайте ворота. Но с оружием наготове. И пусть кто-нибудь сходит за графом. Пусть посмотрит.

Эрика принесли на носилках к воротам. Он прищурился, разглядывая караван, и коротко бросил:

— Это торговцы. Южане. Я бывал на юге. Приходилось сталкиваться. Но что их занесло в наши земли? Да ещё и на верблюдах. Ладно, открывайте.

Эти слова стали сигналом. Ворота открылись.

---

Караван втянулся в замок медленно, осторожно. Лошадей почти не было. Верблюды, нагруженные тяжёлыми вьюками, с любопытством оглядывали каменные стены и, кажется, одобрительно фыркали. Раненых сразу повели в лазарет к Элизе. Животных — поить и кормить. Вьюки снимали и складывали под навесы.

Сам же глава каравана — молодой человек в роскошном, но помятом после боя восточном наряде — был приглашён в кабинет Артура. Эрика тоже принесли туда, несмотря на его слабость и ворчание Элизы.

— Я же сказала: ему нельзя двигаться! — возмущалась она, проверяя повязку на ходу.

— Я поеду на носилках, — ответил Эрик, устало закрывая глаза. — Не умру.

— Если умрёте, я вас воскрешу только для того, чтобы убить снова, — прошептала Элиза, но уже без злости, скорее с профессиональной досадой.

Молодой торговец оказался удивительно спокойным для человека, который только что пережил ночной бой. Он сел в кресло, небрежно поправил широкий рукав и, улыбнувшись, начал рассказывать:

— Меня зовут Асад. Я торговец. И я очень рад, что ваш замок оказался именно там, где он есть.

— И мы рады, что вы выжили, — сухо ответил Артур. — Что случилось?

— Я взял очень срочный и очень выгодный контракт. Нужно было доставить товар варварам на границе с Северными землями. Я, разумеется, принял его, — он развёл руками. — Кто откажется от хороших денег? К тому же, мои проводники знают эти дороги лучше, чем кто-либо.

— И вы пошли через военную зону? — уточнил Эрик, чуть приподняв бровь.

— Это не наша война, — Асад пожал плечами. На его красивом породистом лице не дрогнул ни один мускул. — Я надеялся оставить верблюдов в последнем караван-сарае на границе с Короной. Но Северные земли разорены, и достать лошадей не получилось. Время поджимало, и пришлось продолжить путь. Мы вышли на тракт и наткнулись на наёмников. Они разбили лагерь прямо на дороге. И, как вы понимаете, решили, что мы — лёгкая добыча.

— Они ошиблись, — сказал Артур, многозначительно глядя на свежую повязку на руке торговца.

— Ошиблись, — не стал спорить Асад. — Мой караван ходит по дорогам не первый год. Мои люди умеют себя защищать. Мы отбились, но понесли потери. Нам нужна помощь, отдых и возможность привести себя в порядок.

— Вы её получите, — сказал Артур. — В нашем замке есть всё необходимое. А теперь скажите, что вам известно о наёмниках.

Асад вздохнул.

— Наёмников больше сотни. Они хорошо вооружены, но не ожидали встретить на дороге хорошо охраняемый караван. Мы нанесли им серьёзный урон. Часть раненых, несколько убитых. Сейчас они перегруппировываются и зализывают раны.

— Сколько у них времени? — спросил Эрик.

— Дня два. Три, самое большее. Они оправятся, придут в себя и двинутся к вам. Я бы на вашем месте готовил стены к обороне.

— Спасибо за предупреждение, — Артур встал, давая понять, что разговор окончен.

Асад поклонился.

Эрик промолчал и только склонил голову в ответ на поклон уходящего торговца.

— Отдыхайте. Завтра будет новый день.

---

Вечером Лиса, стоя у конской поилки, вытирала полотенцем ревущего Бориску и тоном профессиональной мамочки читала ему нотацию:

— Сколько раз тебе говорить: верблюды не любят, когда их дразнят. Зачем ты ему рожи строил? Зачем скакал перед ним, как бесхвостая обезьяна? Правильно сделал, что плюнул. Я бы тоже в тебя с удовольствием плюнула на его месте.

— Я не скакал. И рожи ему не строил, — бурчал постепенно приходящий в себя Бориска. — Сам он бибизян хвостатый.

Верблюды, мирно жевавшие сено, смотрели на разворачивающееся перед ними действо с чисто олимпийским спокойствием и на Борискины выкрики внимания не обращали. Где-то в лазарете Элиза принимала раненых, а в кабинете два графа — один на носилках, другой на стуле — обсуждали план обороны.

Лиса повернулась к Марике, которая стояла рядом и тоже разглядывала верблюдов.

— А хорошее ты им придумала прозвище.

— Кому?

— Им. Двоим из ларца, — улыбнулась Лиса.

— Я думаю, они справятся, — лицо Марики было на удивление серьёзным. — Мне кажется, с ними даже верблюды чувствуют себя в безопасности.

Лиса хмыкнула и посмотрела на небо. Оно было ясным.

«Ещё один день в нашу копилку, — подумала она. — Или, как говорила моя любимая героиня: "Всё чудесатее и чудесатее"».

Глава 19 Партия под ковром

В замке Нортонов день выдался тихим. Наёмники стояли лагерем и не двигались, а жизнь внутри стен текла по заведённому ритму: работа, еда, сон, работа.

Элиза сидела в лазарете у окна, перебирая сухие травы. Пальцы её двигались механически, привычно — тысячелистник, подорожник, кора ивы. Рядом с ней, чуть поодаль, стоял молодой парень — худой, светловолосый, с серьёзными глазами и вечно взъерошенными волосами.

Его звали Томас. Он был оруженосцем из людей Артура, но к оружию душа у него не лежала. Зато к бинтам и мазям — очень даже. Элиза заметила его случайно, когда увидела, как он перевязывает рану солдата. Аккуратно, хоть и неуверенно.

— Где учился? — спросила она тогда.

— Нигде, миледи. Так, сам. В детстве помогал деревенскому лекарю.

— Хочешь научиться?

Томас поднял на неё глаза. Удивлённые, благодарные, без тени наглости.

— Да, — сказал он. — Очень.

С тех пор он был рядом. Молча, аккуратно, без лишних вопросов. Он быстро запоминал, никогда не переспрашивал одно и то же и, казалось, чувствовал, когда нужно просто стоять рядом и ждать.

Сейчас он стоял у стола, сматывая чистые бинты.

— Завтра покажешь, как делать противовоспалительный настой, — сказала Элиза, не оборачиваясь.

— Да, миледи, — ответил он. — Я помню.

— Я знаю, что помнишь. Хочу посмотреть, как ты это делаешь.

Томас кивнул. Он уже привык к её манере — сухой, деловой, без лишних слов. Но за этой сухостью он чувствовал то, что не мог объяснить. Что-то вроде уважения. Не к ученику. К человеку.

Некоторое время они работали молча. Потом Томас спросил:

— Вы устали, миледи?

— Устала, — честно ответила Элиза. — Но это не важно.

— Вы всегда так говорите.

— Потому что это правда.

Томас не нашёлся, что ответить. Он просто поставил рядом с ней чашку с горячим чаем, которую принёс незаметно. Элиза посмотрела на чашку, потом на него. Тепло от керамики проникло в пальцы, и на мгновение ей показалось, что это не чай греет, а что-то другое. То, чего ей так не хватало в прошлой жизни.

— Ты заботливый, — сказала она тихо. — Это хорошо. Не теряй этого.

Томас покраснел и уткнулся в бинты. Элиза улыбнулась — едва заметно, краем губ. В этой улыбке не было ничего от врача. Только от человека, который увидел в другом человеке свет и решил его беречь.

---

В столице вечер был посвящён музыке.

В покоях Вдовствующей королевы приглашённые девушки из знатных семей состязались в умении играть на лютне и флейте. Звуки были нежными, правильными, тщательно отрепетированными. Королева сидела на возвышении, слушая с вежливым вниманием, но мысли её были далеко.

Она видела не юных девиц, а шахматную доску. И партия складывалась не в её пользу.

Накануне вечером курьер доставил ей донесение без подписи. В нём сообщалось, что контакт с варварами установлен и вождь согласился на встречу. Теперь оставалось перевести их в плоскость переговоров. Это был рискованный ход, но другого выхода не было.

Вечер тянулся бесконечно и обещал стать одним из скучнейших событий сезона.

Король, её сын, отсутствовал. Он уже третий день не покидал покои фаворитки. Леди Изольда была дочерью сестры жены герцога Ордмундского. Красивая, циничная и абсолютно лишённая совести. Королева перевела взгляд на пустое кресло рядом с собой. Молодая королева-невестка тоже отсутствовала. Сидела у себя, как всегда. Скромная, тихая, бессильная.

«Мой сын слаб, — думала королева-мать. — А те, кто стоит за его спиной, сильны и беспринципны».

Герцог Ордмундский. Его племянница-фаворитка. Их союзники в Северном королевстве. Они плели паутину, и нити этой паутины тянулись к трону.

В разгар вечера фрейлина неслышно приблизилась и передала ей короткую записку.

Королева пробежала глазами строки. Лицо её не изменилось. Ни тени волнения, ни намёка на облегчение. Она аккуратно сложила записку и поднялась.

— Я немного утомилась, — сказала она с мягкой улыбкой. — Прошу меня извинить, я скоро вернусь.

Никто не посмел провожать её взглядом слишком долго. Все знали: королева-мать никогда не устаёт по-настоящему.

---

Во внутренних покоях её уже ждал Глава Тайной Службы.

Он стоял у окна, повернувшись спиной, и смотрел на ночную столицу. Услышав шаги, он обернулся и отвесил вежливый, но не слишком низкий поклон.

— Миссия запущена, Ваше Величество, — сказал он тихо. — Тайный агент «Араб» выведен на шахматную доску и начал действовать.

Королева села в кресло. Только здесь, в тишине, она позволила себе опустить плечи. Её руки безвольно упали на колени, но лицо оставалось неподвижным. Маска вежливого внимания спала, обнажив усталость женщины, которая одна держит небо над головой своего сына.

— Докладывайте.

Глава Тайной Службы вынул из внутреннего кармана письмо. Почерк был знакомый — Эрик фон Берр писал так же резко и чётко, как отдавал приказы.

— Генерал фон Берр докладывает: наёмники попытались захватить караван, но были отбиты. «Араб» вышел на сцену и отыгрывает свою партию. Ведётся подготовка к прибытию делегации варваров на переговоры. Генерал просит инструкции.

Королева чуть улыбнулась. «Асад всегда был точен, — подумала она. — Даже в аду он находил нужную дверь. Именно поэтому я выбрала его».

— Передай ему: он может вести переговоры на своё усмотрение. Я доверяю его суждению.

Она помолчала, глядя на пламя свечи. Потом добавила:

— И пусть помнит: нам нужен настоящий мир, а не перемирие. Варвары на Севере — разрозненные племена. Мы должны объединить их. Вождь, с которым ведём переговоры, — самый влиятельный. Если его сын умрёт — его власть рухнет. Мы получим хаос, а не мир.

Глава Тайной Службы кивнул.

— Поэтому, — королева подняла глаза, — мы должны спасти этого наследника. Любой ценой. Если Элиза Леннорт справится — варвары сами попросят мира. Это меняет всё.

— А если не справится?

Королева пожала плечами. Лёгкое, едва заметное движение.

— Значит, план не сработал. Будем искать другие рычаги.

— А девушка? Врач? Весь гнев варваров обрушится на неё.

— Бедная девочка, — королева сказала это почти безразлично. — Трон не держится на жалости. Если инструмент сломается, его выбрасывают.

В этих словах не было жестокости. Только констатация факта. Элиза Леннорт была инструментом. Полезным, редким, но заменяемым.

— Понимаю, Ваше Величество.

— Что ещё?

— Герцог Ордмундский дважды запрашивал аудиенцию у короля. Оба раза получил отказ. Фаворитка пытается обойти запрет через личные покои. Пока безуспешно.

Королева кивнула, и её лицо искривилось в презрительной улыбке. Это была её маленькая победа.

— Продолжайте следить. И усильте наблюдение за перепиской герцога с Северным королевством. Мне нужны железобетонные улики.

— Сделаю.

Лицо старого советника оставалось бесстрастным. За долгие годы служения Короне он просто привык ко всему происходящему.

Королева жестом отпустила его и долго сидела в глубокой задумчивости. Затем она встала, подошла к окну. За стеклом мерцали огни столицы. Где-то там смеялась фаворитка. Где-то там герцог строил планы. А на Севере люди, которых она отправила в самое пекло, пытались остановить войну.

«Они думают, что действуют по своей воле, — думала она. — Что помогают людям из доброты. Что строят новую жизнь. Они не знают, что каждый их шаг — это мой ход».

За окном ветер качал пламя фонарей. Королева смотрела на них и чувствовала, как время уходит.

Она переломит ход событий. Любой ценой.

Даже если этой ценой станет чья-то человечность.

Глава 20 Ожидание

Утро началось не с петухов, а со стука в дверь кабинета.

Асад просил аудиенции. Конфиденциально.

Артур и Эрик уже были на месте. Эрик сидел в кресле у окна, опираясь на трость, которую ему выдала Элиза с угрозами и проклятиями. Артур стоял у стола, разглядывая карту. Когда вошёл Асад, оба обернулись.

Торговец выглядел так, словно находился не в разорённой крепости на краю мира, а на приёме в резиденции какого-нибудь градоначальника: роскошные ткани, но без излишеств, волосы убраны, лицо серьёзное. Он поклонился — ровно настолько, чтобы проявить уважение, но не потерять достоинство.

— Господа, — начал он без предисловий. — Мой караван не может стоять вечно. Разбойники и наёмники — угроза постоянная. Мои люди умеют драться, но они торговцы, а не солдаты. Нам нужна охрана до границы.

Артур поднял бровь.

— Вы хотите, чтобы мы выделили вам людей? У нас самих полсотни бойцов против полутора сотен врагов.

— Нет, — Асад покачал головой. — Я хочу отправить гонца к тем, кому предназначен груз нашего каравана, с просьбой прислать отряд для охраны.

В кабинете повисла тишина.

Эрик медленно повернул голову. В его глазах мелькнуло удивление.

— Варвары? — переспросил он. — Те самые, которые ещё неделю назад жгли ваши караваны?

— Враг моего врага — мой друг, — спокойно ответил Асад. — Наёмники Короны угрожают и вам, и мне, и им. Варвары ненавидят наёмников больше, чем вас. Если мы предложим им общий интерес — они согласятся.

Артур посмотрел на Эрика. Тот сделал знак рукой, предлагая продолжать. Артур заговорил снова:

— Варвары — наши враги. Союз с ними пахнет изменой. Вы предлагаете нам стать предателями, господин торговец?

Лицо Асада осталось спокойным, но в глазах на мгновение промелькнула досада. Не раздражение — именно досада человека, чей безупречный план натолкнулся на неожиданное препятствие.

Артур уловил эту странность, но продолжил уже ровнее:

— Мы понимаем вашу озабоченность, господин Асад, и препятствовать не станем. Посылайте своего гонца. Будем рассматривать этот отряд как нанятых вами наёмников, а не армию враждебной стороны. Но вы должны гарантировать, что на всём своём пути они не причинят ни малейшего вреда жителям и нашим землям. А как только доберутся до крепости — вы присоединитесь к ним и покинете наши владения.

— А как же вы? — заикнулся было торговец.

Артур перебил его:

— Наши дела вас не касаются, господин Асад. Мы не станем вам препятствовать, но не более того. Ваша задача, повторюсь, покинуть наши владения без промедления.

— Будет исполнено, — по-военному коротко ответил Асад. Поклонился и вышел.

Когда за торговцем закрылась дверь, Артур повернулся к Эрику.

— Ты ему доверяешь?

Эрик ответил не сразу. Он продолжал выбивать костяшками пальцев ритм военного марша, потом остановился.

— Нет, конечно. Он торговец и отыгрывает свою игру.

— Он пытается столкнуть нас лицом к лицу с варварами, — Артур прошёлся по кабинету и остановился возле окна. — Я не понимаю его мотивов. Если он хочет нас уничтожить — нужно просто уйти, и наёмники всё сделают быстро. А если он хочет уничтожить варваров нашими руками? Чтобы присвоить товар, который должен им отдать? Или деньги?

Он обернулся к Эрику, всё так же ритмично барабанившему по столу.

— Ты проверял его товар? Там есть что-то необычное?

Эрик оторвался от своего занятия, с трудом встал с кресла, опираясь на трость. Подошёл к Артуру и тоже уставился в окно. Они с минуту смотрели на то, как перепачканный в грязи по самые уши Бориска пытается поймать такого же грязного поросёнка. Поросёнок был резвым, скользким и в руки Бориске не давался.

— Нет, — сказал Эрик после затянувшейся паузы. — Ничего особенного. Пряности, травы, ароматы. Немного шёлка и драгоценных побрякушек. Ничего, ради чего стоило так рисковать.

— Вот именно, — подхватил Артур. — Срочный, хорошо оплачиваемый контракт на поставку духов для жены варварского вождя? Что-то здесь нечисто. Нужно усилить нашу охрану и максимально изолировать людей из каравана.

— За кого ты меня принимаешь? — лёгкая, самодовольная улыбка проскользнула по лицу Эрика. Он похлопал Нортона по плечу. — Всё сделано ещё до прихода каравана в замок.

— Кто бы сомневался, — Артур хлопнул его в ответ, и Эрик, который и так еле стоял на ногах, скривился от боли.

— Извини. Не рассчитал, — Артур виновато улыбнулся и, взяв побледневшего генерала под локоть, помог ему дойти до ближайшего кресла.

— Нам нужно тщательно всё обдумать, — продолжил он уже серьёзным тоном. — И принять решение.

— И принять решение, — тихо подтвердил фон Берр. В его голосе не было сомнений. Только готовность.

---

Дни шли в напряжённом ожидании.

Замок жил своей жизнью: стучали топоры, гремели вёдра, пахло дымом и свежим деревом. Лиса целыми днями пропадала в кладовых и на заднем дворе, распределяя запасы, проверяя укрепления, составляя списки. Она двигалась чётко, экономно, словно каждый шаг был заранее просчитан.

Элиза не выходила из лазарета. Томас стал её тенью: подавал инструменты, менял повязки, молча приносил чай. Она учила его не словами, а действиями — показывала, как ощупывать рану, как определять воспаление, как успокаивать больного одним прикосновением. Он схватывал на лету.

Марика шла по дорожке вместе со своим вечным оруженосцем Бориской. Тот всегда таскал с собой блокнот и карандаш — для солидности. Но этой самой солидности ему как раз и не хватало. Его живой и непоседливый характер постоянно прорывался наружу.

Вот и сейчас он бросился вперёд сломя голову и налетел на многострадального фон Берра. Эрик только отошёл от «дружеского» удара Артура, как в него на полной скорости врезался не смотрящий по сторонам Марикин «блокнотоносец».

— Ой! — Бориска отскочил и принялся извиняться. — Простите, господин граф, я нечаянно! Я не видел!

Эрик пошатнулся, схватившись за стену. Его лицо побледнело ещё сильнее.

Марика, встревоженная, подошла ближе.

— Вам плохо? — спросила она, заглядывая ему в лицо.

— Всё в порядке, — ответил Эрик сквозь зубы. — Не нужно...

— Ну конечно, в порядке! — фыркнула Марика. — Только что в вас врезались, вы бледный как полотно, а я должна верить, что вы «в порядке»?

Она решительно взяла его под руку.

— Пойдёмте. К Элизе. Она посмотрит.

— Я не нуждаюсь...

— Вы нуждаетесь, — отрезала Марика. — Идёмте. Бориска, не стой столбом, помоги с другой стороны.

Они подхватили графа под руки и потащили в сторону лазарета. Эрик пытался протестовать, но сил не было. Он позволил себя вести. Чувствовал тепло её заботы, и в душе, вопреки всем запретам, просыпалась радость. И не только в душе. Горячее, полное сил тело, прижимавшееся к нему, будило в нём такие чувства, которых всегда сдержанный генерал ну никак не ожидал у себя обнаружить. Он попытался отстраниться, но Марика только покрепче ухватила его за талию и потащила вперёд. В полной панике он попытался успокоиться и взять себя в руки. В этом ему всегда помогали дыхательные упражнения. Но на его попытки дышать глубже и ровнее Марика отреагировала моментально:

— Он задыхается! — крикнула она Бориске. — Беги быстрее к Элизе!

Из этой явно двусмысленной ситуации его спас прибежавший на Борискины вопли Томас. Он подхватил вконец ошалевшего от всего происходящего Эрика под руки и увёл его в лазарет.

В лазарете Элиза принялась хлопотать вокруг графа. Усадила, послала Томаса за мазями и бинтами. Налила какой-то отвар и заставила выпить.

Марика стояла и наблюдала за всем происходящим с явной тревогой в широко открытых глазах.

Элиза попыталась вежливо её выставить:

— Марика, ты можешь идти. Я справлюсь.

— Я постою, — ответила Марика, не двигаясь с места.

— Марика.

— Я не уйду.

Элиза вздохнула. Потом посмотрела на неё с той прямотой, которая у неё появлялась только в самых безвыходных ситуациях.

— Ты хочешь понаблюдать, как я буду снимать с графа штаны? Рана-то у него на ноге.

Марика застыла. Её лицо медленно покраснело — сначала щёки, потом уши, потом шея.

— Что? — выдавила она.

— Я спросила, хочешь ли ты остаться и посмотреть, как я осматриваю ногу графа.

Марика открыла рот, закрыла, открыла снова. Ни звука.

— Поняла, — сказала Элиза. — Тогда до свидания.

Марика пулей вылетела из лазарета, пробормотав на пороге что-то неразборчивое, похожее на «я… потом… там…», и хлопнула дверью.

Эрик проводил её взглядом. На его лице мелькнуло что-то, чего он сам не заметил — лёгкая, почти неуловимая теплота. Где-то в груди, там, где он привык прятать всё лишнее, разлилось странное, непривычное тепло.

— Она всегда такая? — спросил он, не сводя глаз с двери.

— Только когда волнуется, — ответила Элиза, разворачивая бинты. — А вы, граф, не смотрите на неё так. Она потом ещё больше краснеть будет.

Эрик перевёл взгляд на Элизу. В его глазах мелькнуло лёгкое смущение.

— Я на неё смотрю?

— Да. И уже не в первый раз, — сказала Элиза, даже не поднимая глаз. — Я же врач, граф. Я замечаю всё. Даже то, что вы сами не хотите замечать.

Эрик помолчал. Потом тихо, почти про себя, сказал:

— Я замечаю. Я просто не позволяю себе об этом думать.

Элиза подняла голову и посмотрела на него. В её взгляде не было осуждения.

— Почему?

Эрик не ответил. Он смотрел в окно, туда, где Марика быстро шла через двор, не оглядываясь. Но в его глазах не было холода. Только тоска и тихая, несмелая благодарность за то, что она не прошла мимо.

---

Вечером второго дня разведчики Артура привели пленного.

Его перехватили у тракта — гонца наёмников, который пытался проскользнуть мимо замка под покровом темноты. Он был молод, грязен, напуган, но упорен. Допрашивали его в кабинете, при свете одной свечи. Никого лишнего. Только Артур, Эрик и двое доверенных людей.

Пленный подтвердил всё, что они боялись услышать.

— Наёмники понесли большие потери, — говорил он, глядя в пол. — Этот караван… он нанёс нам урон. Но командир отправил меня за подкреплением. Через три дня подойдёт второй отряд. С осадными лестницами.

Артур и Эрик переглянулись. Никто не проронил ни слова. Только короткий, понимающий взгляд — этого было достаточно.

Когда пленного увели, Артур подошёл к столу и посмотрел на карту.

— Если они получат подкрепление, наши шансы падают до нуля.

— У нас есть время, — ответил Эрик. — Пока подкрепление не подошло.

— Варвары — наш единственный шанс.

Артур кивнул.

— Как ни прискорбно это осознавать, но рассчитывать нам больше не на кого. Ни на одно письмо, отправленное в столицу, ответа мы так и не получили.

---

Гонец, посланный к варварам, вернулся на рассвете третьего дня.

Он был измотан, лошадь под ним хрипела, но в руках он сжимал кожаный мешочек с ответом. Асад вскрыл его прямо в кабинете, пробежал глазами пергамент и поднял голову.

— Вождь согласен. Он готов прибыть завтра.

Артур выдохнул — коротко, почти неслышно.

— Тогда готовьтесь. Завтра будет важный день.

---

Вечером сестры расположились в беседке, сплошь увитой белоснежными цветами жасмина. Распивали старое хорезмское вино, подаренное хозяином каравана в благодарность за исцеление его людей, и, как в старые добрые времена, разговаривали.

— Элиза, я так испугалась, — язык Марики уже начал понемногу заплетаться.

Сцена, произошедшая днём между ней и фон Берром, никак не выходила у неё из головы, и она возвращалась к ней снова и снова.

— С ним правда всё в порядке? Он про меня говорил?

Лиса была не в курсе произошедшего, и Элиза поведала ей эту душеспасительную историю во всех известных ей подробностях. На сцене со штанами пьяненькая Лиса начала смеяться, то и дело поглядывая на Марику, которая делала вид, что смутилась. Смех оказался заразным, и вскоре, как и в прошлые времена, все три уже заливисто хохотали, не обращая внимания ни на примчавшегося на их смех Бориску, ни на разбежавшихся от шума кур. Ни на верблюдов, стоящих у стены под навесом и флегматично жующих сено.

Впрочем, верблюды на них не обратили ни малейшего внимания. На то они и верблюды.

Глава 21 Цена доверия

Рассвет только начинал золотить зубцы стен, когда на горизонте показалась тёмная полоса. Она росла, ширилась, и вскоре стало ясно: это отряд всадников. Много всадников.

Сёстры поднялись на стену в сопровождении Артура и, укрывшись за каменным выступом, с любопытством разглядывали приближающуюся колонну.

— Сколько их? — спросила Марика, с напряжением вглядываясь в предрассветные сумерки.

Лиса молчала, прикидывая на глаз.

— Больше сотни, — наконец ответила она, очередной раз сбившись в подсчётах.

Элиза стояла рядом, придерживая рукой край плаща. Ветер трепал её волосы, но она не замечала холода. Она смотрела на приближающийся отряд и не могла понять свои чувства. Варвары оказались не теми «дикарями», которых она ожидала увидеть. Светловолосые, голубоглазые, с лицами, на которых читалась не столько злоба, сколько суровая усталость. Их длинноногие поджарые кони выглядели сильными и выносливыми.

Лиса кивнула. Марика подошла ближе к краю стены, пытаясь разглядеть вождя.

— Он там, — сказала она. — В центре. Седой.

Вождь действительно выделялся из общей массы. Даже на фоне своих далеко не низких соотечественников он казался гигантом. Держался прямо, несмотря на возраст. Его длинные седые волосы были заплетены в косы, одежда — тёмная, без украшений. Но оружие на поясе говорило само за себя.

— Аккуратнее, не высовывайтесь, — подал голос Артур. — У них хорошие лучники.

Сёстры последовали его совету и отошли подальше от края.

На стене воцарилась тишина. Только ветер шелестел знамёнами, и где-то внизу кричал Бориска, загоняя кур.

Варвары остановились в полумиле от замка. Никто не двинулся дальше. Они ждали.

Марика посмотрела на сестёр.

— Ну что, девочки, — сказала она с вымученной улыбкой. — Вчера мы смеялись в беседке. Сегодня — встречаем врагов. Или союзников.

— Скорее, ни то и не другое, — ответила Элиза.

И ей никто не стал возражать.

---

Пока сёстры наблюдали со стены, в кабинете Артура уже ждали.

Асад вошёл без стука — впустили по его же просьбе. Он был бледнее обычного, но держался ровно. В руках он сжимал кожаный мешочек.

— Милостивые господа, — начал он, поклонившись. — Вождь прибыл и ждёт у ворот.

Артур поднял бровь, ожидая продолжения, но торговец молчал, и он вынужден был отреагировать:

— Мы знаем, что он ждёт. Мы видели его отряд. Больше сотни всадников. Для чего ему столько людей, если он пришёл с мирными намерениями?

— Дороги небезопасны, граф, — спокойно ответил Асад. — И вождь не может путешествовать без охраны, достойной его статуса. Но это не всё.

Он положил на стол кожаный мешочек.

— Я должен рассказать вам правду о моём караване. О том, зачем я действительно пришёл на Север.

Эрик приподнялся в кресле. Артур переглянулся с ним.

— Говорите, — всё тем же ровным тоном проговорил Артур.

Асад перевёл дыхание.

— Мой караван вёз не только пряности и шёлк. Мы везли редкие лекарства, травы и искусного лекаря. Единственный сын вождя варваров при смерти. И это был его последний шанс на исцеление. Если он погибнет, в лагере Варварского союза начнётся борьба за трон, и многие погибнут.

— Прекрасно, — Артур пожал плечами, и на лице его отразилось полнейшее равнодушие. — Пусть друг друга поубивают. Нам это только на руку.

— Вы не понимаете. — В голосе холодного на вид и невозмутимого торговца послышалась сталь. Не угроза — убеждённость человека, который знает цену каждому слову. — Наши земли разорены. Им необходим мир, а не очередные сражения с одичавшими ордами. Этот вождь силён и разумен. Он в состоянии объединить под своим началом все их разрозненные племена и гарантировать нашим землям безопасность. Короне нужен этот мир. Вам он нужен. Но если наследник погибнет, ситуация сорвётся в междоусобную войну, и ваши земли опять будут страдать от набегов и пожаров.

Торговец закончил свою речь, и в кабинете на минуту воцарилась тишина. Все обдумывали его слова.

— А где теперь этот лекарь? — спросил Артур.

— Погиб, — коротко ответил Асад, и в этом слове не было ни оправданий, ни эмоций. Только факт. — При нападении наёмников на мой караван. Миссия была провалена.

Он выдержал паузу.

— Но в вашем замке я встретил чудо-лекаря. Ту, что вытаскивает с того света людей, которых уже списали. Элиза Леннорт.

Артур и Эрик обменялись взглядами. Асад тем временем пододвинул к ним письмо:

— Это копия моего донесения, отправленного вождю. Я описал всё — и её, и то, что она может сделать. Он знает, что она здесь. И он приехал просить помощи.

— И что вы хотите от нас? — впервые за весь разговор подал голос граф фон Берр.

— Чтобы вы разрешили вождю войти в замок и обратиться к ней лично. Я не прошу вас принимать решение за неё. Только дать ей возможность сделать выбор самой.

Артур посмотрел на Эрика. Тот кивнул.

— Приведите вождя, — сказал Артур. — Мы выслушаем его. Но отряд остаётся за стенами. Это не обсуждается.

Асад поклонился:

— Благодарю вас, графы. Это всё, о чём я просил.

Он вышел так же быстро, как вошёл.

---

Ворота открылись.

Артур и Эрик стояли на ступенях перед входом в замок. Эрик опирался на трость, но держался прямо — насколько позволяла рана. Артур — рядом, рука на рукояти меча, но не сжимая её.

Вождь въехал в ворота верхом, в сопровождении двух воинов. Он остановился у ступеней и легко спешился — несмотря на возраст, движения его были точными и экономными. Эрик чуть сузил глаза: этот человек был опасен даже без оружия. Вождь кинул поводья подбежавшему конюху и, не оглядываясь, поднялся по ступеням.

На верхней площадке он остановился. Слегка наклонил голову в знак приветствия, переводя взгляд с одного графа на другого.

— Граф Нортон. Граф фон Берр, — сказал он. Голос у него был низким, хриплым, с сильным акцентом. — Я пришёл не ради войны. Ради сына.

Артур выдержал его взгляд. Эрик кивнул — коротко, но уважительно.

— Мы знаем, — ответил Артур. — Проходите.

Вождь шагнул вперёд, в проём двер

и. Воины последовали за ним, оставив коней у входа.

---

Сёстры решили во двор не выходить. Они стояли у окна на втором этаже, приоткрыв ставни ровно настолько, чтобы видеть происходящее, оставаясь незамеченными.

Лиса смотрела, как вождь поднимается по ступеням. Как он останавливается перед графами. Как он говорит что-то, чего она не слышит, но чувствует по его осанке.

— Он не похож на дикаря, — тихо сказала Марика.

— Он похож на человека, который потерял надежду, — ответила Элиза, не отрывая взгляда от окна. — И пришёл за ней.

Лиса промолчала. Она смотрела на закрытую дверь и думала о том, что за ней сейчас решается судьба не только этого замка, но и всего Севера. И что эта судьба зависит от слов одной женщины.

Внизу вождь переступил порог. Дверь за ним закрылась.

---

В кабинете было тесно от напряжения.

Артур сел за стол, Эрик — в кресло у окна, чтобы видеть всех. Вождь и двое его воинов заняли приготовленные для них кресла напротив. Асад держался чуть поодаль, как гарант сделки и свидетель. Вождь говорил на общем языке, пусть и с трудом, но каждое его слово имело вес, а Асад следил, чтобы смысл не исказился.

— Я не буду тратить время на пустые слова, — начал вождь. — Мой сын умирает. Ему осталось недолго. Мои лекари бессильны. Я слышал, что в вашем замке есть женщина, которая лечит безнадёжных.

Он перевёл взгляд на Асада. Тот кивнул.

— Я хочу, чтобы она осмотрела моего сына. Если она не сможет помочь — я уйду. Если сможет — я заплачу любую цену.

— Какую цену? — спросил Артур.

Вождь посмотрел на него прямо.

— Мир. Я готов подписать договор о мире между моими землями и вашей Короной.

В кабинете повисла тишина. Эрик нахмурился, переваривая услышанное.

— Вы предлагаете мир в обмен на жизнь одного мальчика? — спросил он, и в его голосе прозвучал не скепсис, а холодный расчёт военного, который знает цену таким обещаниям.

— Это не мальчик, — ответил вождь со вздохом. — Это мой наследник. Если он умрёт, мои земли погрузятся в хаос. Вожди начнут делить власть, и война продолжится. Я предлагаю вам не просто мир. Я предлагаю стабильность.

Артур и Эрик переглянулись. Артур медленно кивнул.

— Это хорошая сделка. Но мы не можем решать за леди Элизу, — сказал он. — Мы можем лишь позвать её и спросить.

Вождь снова кивнул.

— Тогда зовите.

Артур повернулся к двери и коротко приказал стоявшему за ней стражу:

— Позовите леди Элизу. Немедленно.

---

Элиза вошла в кабинет без стука.

Она была в простом платье, волосы убраны, руки сложены на животе. Остановилась у порога, переводя взгляд с Артура на Эрика, потом на вождя. Тот смотрел на неё в упор.

— Вы хотели меня видеть? — спросила она прямо.

— Это вождь варваров, — сказал Артур. — Он просит твоей помощи.

Вождь поднялся с кресла. Он был выше её почти на голову, но не нависал — просто стоял, глядя ей в глаза.

— Ты — та, кого называют чудо-лекарем? — спросил он.

— Я — врач, — ответила Элиза. — Я лечу людей. Чудеса — не моя специальность.

Вождь чуть приподнял бровь. В его взгляде мелькнуло уважение.

— Мой сын умирает. Мои лекари не знают, что с ним. Я прошу тебя посмотреть на него. Если ты сможешь помочь — я заплачу любую цену. Если нет — я уйду.

Элиза посмотрела на него. На мгновение она задержала взгляд на его глазах и увидела там не только надежду. Она увидела страх. Настоящий, отцовский страх, который не скрыть ни властью, ни годами войны. Она знала этот взгляд. Она видела его у родителей, которые приносили к ней умирающих детей.

Она помолчала.

— Где он?

— В основном лагере. До него два дня пути верхом. Он не перенесёт дорогу сюда.

— Тогда я поеду к нему, — сказала Элиза. — Но на своих условиях.

Артур резко обернулся:

— Ты не поедешь одна в лагерь варваров. Это опасно.

— Я знаю, — ответила Элиза. — Поэтому я беру с собой Томаса. И Асад обеспечивает сопровождение. А вы, — она посмотрела на вождя, — останетесь здесь. Как заложник. Пока я не вернусь.

В кабинете повисла тишина.

Вождь смотрел на неё долго. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Я останусь.

Он повернулся к своим воинам и коротко бросил фразу на своём языке. Те переглянулись, но не возразили.

— Я отдал приказ, — сказал он. — Мои люди будут подчиняться тебе, пока ты не вернёшься.

Элиза кивнула.

— Тогда я собираюсь. Мы выступаем завтра на рассвете.

Она повернулась к выходу, но на пороге остановилась и обернулась:

— И ещё. Я не знаю, смогу ли спасти твоего сына. Но я сделаю всё, что в моих силах. Это единственное, что я могу обещать.

---

Вечером во дворе кипела работа.

Элиза проверяла сумки с инструментами и лекарствами. Томас помогал укладывать повязки и бинты. Рядом суетился Асад, отдавая распоряжения своим людям.

— На лошадях ехать тяжело, — сказал он, подходя к Элизе. — Вы не умеете. На повозке — долго. Я предлагаю другой вариант.

Она подняла голову.

— Какой?

— Верблюды. По ровной степи они идут быстро и ровно. Вы не устанете. И мы доберёмся за день с небольшим.

Элиза посмотрела на верблюдов, которые флегматично жевали сено.

— Я никогда не ездила на верблюдах.

— Это проще, чем на лошади, — улыбнулся Асад. — Доверьтесь мне.

Элиза помолчала. Потом кивнула.

— Хорошо. Верблюды так верблюды.

Она повернулась к Томасу:

— Ты готов?

Томас выпрямился.

— Да, миледи.

— Тогда завтра на рассвете выступаем.

---

Лиса стояла у стены и смотрела на них. Марика подошла тихо, встала рядом.

— Она уезжает, — сказала Марика и глаза её подозрительно заблестели.

— Да, — ответила Лиса.

— Ты не пыталась её отговорить?

— Нет. Она сама приняла решение. Я не имею права.

Марика помолчала.

— А если она не вернётся?

Лиса посмотрела на неё. В её глазах была та же тревога, что и в голосе сестры.

— Тогда я пойду за ней. Но она вернётся. Я знаю.

Марика кивнула. Они стояли рядом, глядя, как Элиза собирает вещи, как Томас помогает ей, как Асад отдаёт распоряжения.

— Завтра, — сказала Лиса. — Завтра всё изменится.

---

В комнате с узкими, как бойницы, окнами вождь сидел за столом, подперев ладонями голову. Он размышлял, изредка поднимая взгляд к далёким звёздам.

Дверь открылась. Вошли двое солдат.

— По приказу графа, — сказал один из них. — Вы будете находиться здесь до возвращения леди Элизы. Дверь будет заперта снаружи. У входа — стража.

Вождь не обернулся. Он только слегка наклонил голову.

— Я понимаю.

Солдаты вышли. За дверью лязгнул замок. Шаги затихли в коридоре.

Вождь остался один. Он смотрел на звёзды, но видел не их. Он видел лицо своего сына — бледное, измождённое, с глазами, которые ещё год назад смеялись, а теперь смотрели в никуда.

«Я вернусь, — подумал он. — Я вернусь к тебе. И я приведу ту, кто сможет тебя спасти».

Он сжал кулаки и продолжал ждать рассвета.

Глава 22 Вести

— Фьють, фьють, фьюти-ти-ти!

Небольшая птичка с аккуратным синим хохолком, сидя на ветке жасмина напротив распахнутого настежь окна, третировала окрестности своими навязчивыми трелями. Поняв, что её никто не слушает, она пропела гораздо громче:

— Фьююють!

И уставилась на Марику своими круглыми чёрными глазками.

Та задумчиво смотрела на птичку, лениво ковыряя ложкой уже oстывшую кашу. Лиса, сидящая напротив, поставила чашку и, заметив, что Марика ничего не ест, обратилась к ней:

— Ты не голодна?

— Нет, — ответила Марика, отодвигая миску. — Я не могу. Я всё думаю о ней.

— Она справится, — сказала Лиса, и в голосе её прозвучала та самая твёрдость, которую она находила в себе каждый раз, когда нужно было успокоить сестру. — Она всегда справляется.

— Лиса, не нужно меня успокаивать. — Марика капризно надула губы и уставилась на сестру глазами обиженного щенка.

Лиса не стала её переубеждать. Это не входило в её планы. Напротив, она предложила выход:

— Тогда мы поедем за ней.

Марика взглянула на неё уже не обиженно, а с явной заинтересованностью:

— Ты правда так сделаешь?

— Правда, — ответила Лиса. — Но уверена, не придётся. Она вернётся.

Сёстры помолчали. За окном качалась опустевшая ветка жасмина, а обиженная откровенным равнодушием к её таланту хохлатая капризница улетела искать более благодарных слушателей.

— Странно, — тихо сказала Марика. — Мы здесь уже столько времени, а я всё ещё не привыкла. К этому миру. К этим людям. К тому, что всё может измениться в один миг.

«А ведь когда-то я боялась только экзаменов и дедлайнов», — подумала она.

Лиса не ответила. Она смотрела в окно и думала о письме, которое собиралась написать родителям, чтобы их успокоить.

---

Сразу после завтрака она поднялась в свою комнату. Села за стол, взяла перо и лист бумаги.

«Дорогие батюшка и матушка», — написала она и, хотя это обращение показалось ей чересчур нарочитым, ничего менять не стала. Просто продолжила: «Мы живы. Мы на Севере, в замке Нортонов. Всё хорошо. Держитесь. Мы скоро вернёмся».

Она остановилась. Слишком коротко. Слишком сухо. Но она не могла написать больше — письмо могло попасть в чужие руки.

Марика вошла без стука, увидела письмо и села рядом. Пока Лиса выводила строки, пальцы Марики машинально чертили на клочке бумаги схему расположения лагеря наёмников и стрелки возможных путей отхода. Тревога не парализовала её разум — он продолжал искать решения даже тогда, когда сердце болело.

— Ты думаешь, оно дойдёт? — спросила она тихо, откладывая исписанный клочок.

— Не знаю, — ответила Лиса. — Но мы попробуем. Они не имеют от нас вестей и наверняка места себе не находят.

— Я тоже хочу написать, — загорелась Марика, и Лиса протянула ей перо. Та написала несколько строк — криво, но от всего сердца: «Мама, папа, я скучаю. Мы вернёмся. Берегите себя. Марика».

Лиса запечатала конверт и пошла искать Артура.

Он стоял у конюшни, проверяя упряжь. Увидев её, выпрямился и пошёл навстречу.

— Ты хотела меня видеть?

— Да. — Она протянула ему письмо. — Это письмо родителям. Ты говорил, что у тебя есть люди… что ты можешь отправить его с надёжным человеком.

Артур взял конверт, посмотрел на него, потом убрал во внутренний карман камзола.

— Я отправлю его, как только появится возможность. Обещаю.

Он замолчал и выжидательно посмотрел на смутившуюся девушку.

Лиса открыла рот, чтобы сказать «спасибо», но слова застряли в горле. Она вдруг ощутила себя маленькой и беззащитной. И ей так захотелось прижаться к его широкой груди, зарыться лицом в складки плаща, чтобы он обнял её сильными руками и просто погладил по голове, говоря что-то до безобразия банальное вроде: «Не бойся, я тебя защищу» или «Всё будет хорошо, я обещаю».

Артур, словно почувствовав её состояние, подошёл ближе и, глядя в её уже начавшие наливаться слезами глаза, мягко улыбнулся и тихо, чтобы не слышали стоявшие недалеко рабочие, прошептал:

— Ну что ты, маленькая. Даже не думай расстраиваться. Мы обязательно победим злодеев, а потом сыграем такую пышную свадьбу, что соседи будут завидовать ещё лет сто. Платье закажем у лучших портних столицы, а твои родители будут сидеть в первом ряду и утирать слёзы радости от того, какая у них неразумная, но счастливая дочь.

Лиса, уже готовая расплакаться от жалости к себе и несправедливости всего происходящего, свалившегося на её хрупкие плечи, замерла, пытаясь понять, не ослышалась ли она. Когда до неё дошёл смысл сказанного — а это случилось далеко не сразу, — она возмущённо фыркнула и хотела выдать в адрес Артура гневную отповедь, но, подняв глаза, наткнулась на его смеющийся взгляд и замерла, не проронив ни слова.

— Вот так-то лучше, — кивнул граф Нортон, словно соглашаясь с собственными мыслями. — Узнаю прежнюю Лису.

Он развернулся и напоследок подмигнул ей с явно заговорщицким выражением лица.

Лиса постояла с минуту, ошарашенная всем происшедшим, но, прислушавшись к своим ощущениям, отметила, что настроение явно поднялось, а желание жалеть себя и жаловаться на жизнь окончательно пропало.

«Ай да Нортон, ай да сукин сын», — перефразировала она классика и, уже улыбаясь, побежала по своим делам.

---

Тик-так, тик-так — мерно отмерял время маятник старинных бронзовых часов. Это был единственный звук, нарушающий тишину кабинета. И ещё — едва слышный шорох страниц.

Вдовствующая королева сидела в высоком резном кресле, украшенном львиными головами, и, сосредоточившись, читала донесение, переданное ей Главой Тайной Службы.

Сам Глава стоял перед ней, держа в руках папку с документами, и будничным ровным голосом продолжал:

— Элиза Леннорт отправилась в лагерь варваров. Вождь остался заложником в замке Нортонов.

— А наёмники? — королева подняла голову от документа.

— Ждут подкрепления. Отряд уже выдвинулся из столицы. — Скупым, отточенным движением он выудил из своей папки очередную бумагу и положил её на стол перед королевой. — По информации из наших источников, сегодня они ночуют на постоялом дворе неподалёку от Северных ворот, а завтра на рассвете через эти же ворота покинут город и направятся прямиком на север. Соответствующие разрешения уже получены.

Королева подошла к окну. За стеклом жил своей жизнью город — серый, шумный, равнодушный.

— Задержите подкрепление, — сказала она. — Бюрократическая задержка. Проверка документов. Недостаток подписей. Всё, что угодно, но они не должны дойти до замка.

— Это может вызвать подозрения у герцога, — осторожно заметил советник.

— Пусть подозревает, — ответила королева, не оборачиваясь. — Доказательств у него нет. Нам нужно выиграть время.

Советник аккуратно собрал все разложенные на столе документы обратно в папку, поклонился и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Королева осталась одна. Она перевела взгляд на портрет мужа, висевший на стене.

«Ты бы сделал то же самое», — тихо сказала она.

Она позволила себе закрыть глаза на мгновение. Только на мгновение.

«Только бы девочка успела, — подумала она. — Только бы её рук хватило на то, чего не смогли сделать армии».

---

Вечером Лиса поднялась на замковую стену и долго стояла, вглядываясь в разгорающиеся костры вражеского лагеря. Часовой, понимая её состояние, отошёл к противоположной стороне стены, оставляя её наедине с тревожащими мыслями. И Лиса была ему за это благодарна.

Погода портилась на глазах. Усилившийся ветер принёс резкое понижение температуры и мелкий дождь. Задумавшись, Лиса сама не заметила, как продрогла до костей, пока не почувствовала на плечах тяжесть тёплого плаща.

Она обернулась. Артур стоял рядом, молча смотрел на неё, и в его глазах отражались всполохи горящих во дворе костров.

— Замёрзнешь, — сказал он тихо.

Она хотела возразить, но, неожиданно для себя, просто уткнулась носом в его плечо и замерла, закрыв глаза и вдыхая его запах — смесь увядающих трав, жжёного дерева и ещё чего-то неуловимого, но до боли знакомого с самого детства.

Артур обнял её за плечи, поплотнее закутывая в свой плащ, и не проронил ни слова.

Так они и стояли, замерев в полной тишине, пока звёзды на небе не начали бледнеть, предвещая скорое наступление утра.

Она чувствовала тепло его рук сквозь ткань плаща. И не хотела, чтобы он убирал их. Но она не сказала этого вслух.

Наконец, он разомкнул объятия и повернулся к лестнице. Она пошла следом. Молча.

У двери её комнаты они остановились. Лиса сняла ставший ненужным плащ и протянула его Артуру.

— Спокойной ночи, — сказал он.

Она хотела ответить — и на мгновение ей самой показалось, что она шагнула ближе. Пальцы дрогнули, словно хотели коснуться его руки. Но она остановила себя, едва заметно качнула головой.

— Война на носу, господин граф, — сказала она тихо. — Не до нежностей.

Артур вздохнул. В его взгляде мелькнула лёгкая тень улыбки.

— Я просто хотел пожелать вам спокойной ночи, леди Лисандра.

Она не ответила. Только кивнула. Дверь за ней закрылась.

Артур постоял ещё мгновение у закрытой двери, потом развернулся и пошёл в темноту.

Глава 23 Чужая земля

К закату второго дня они добрались до лагеря варваров.

Верблюды показали себя с лучшей стороны — шли ровно, не уставали, и даже Томас, который сначала отнёсся к идее скептически, признал, что это было правильное решение.

Его знакомство с этими животными не задалось с самого начала: верблюд, несмотря на все приказы и даже уговоры своего погонщика, категорически отказался ложиться, чтобы дать возможность Томасу сесть в седло. Напротив, он гордо выпрямился и, высоко задрав голову, размеренно пережёвывал свою жвачку, делая вид, что всё происходящее вокруг его совершенно не касается.

Томас уже отчаялся и собирался преодолевать степные просторы пешим ходом, как вдруг хитроумный Бориска догадался притащить приставную лестницу, с помощью которой они и оседлали строптивого упрямца. Поняв, что избавиться от седока не удалось, верблюд так же легко смирился и, как ни в чём не бывало, лёгким размашистым шагом поспешил вслед за удаляющимся вожаком. Путешествие началось.

Элиза молчала, но внутри была благодарна Асаду за этот выбор. На лошадях она бы не выдержала и половины пути.

Ландшафт по дороге менялся. Степь, бесконечная и ровная, постепенно уступала место редколесью, а затем — густым лесам, которые подступали к самой дороге. Воздух стал влажнее, пахло хвоей и прелой листвой. Элиза заметила, как Томас настороженно вглядывается в тени между деревьями, и поняла: он тоже чувствует, что они вступают на чужую землю.

Лагерь варваров оказался совсем не таким, как она себе представляла.

Вместо палаток в степи перед ними вырос небольшой укреплённый городок. Стены из свежесрубленных брёвен, грубые, но надёжные. Внутри — дома, построенные наспех, но с умом: крытые, с дымоходами, с навесами для скота. Элиза заметила, что в центре городка есть даже колодец.

— Они не кочевники, — тихо сказал Асад, заметив её взгляд. — Варварами их окрестили ваши изнеженные аристократы. Это временная стоянка. Но дальше в их землях вы увидите удивительные города, построенные целиком из дерева. Их сельское хозяйство — лучшее, что я видел. Земля богата и плодородна.

— Тогда зачем они нападают на наши границы и грабят наши города? — Элиза ещё раз оглядела земляной вал, насыпанный вокруг поселения, ров, наполненный водой. — Зачем они совершают набеги, если их земля и так даёт им всё необходимое?

— А вы уверены, что все эти приграничные столкновения происходили по их инициативе? — Асад спрыгнул со своего верблюда, взял поводья у Элизы и повёл обоих животных за собой вглубь поселения.

Элиза пожала плечами, но не ответила. Она рассматривала людей, которые выходили из домов и смотрели на них.

Жители были настороженными. Ни враждебными, но и не дружелюбными. Женщины с детьми стояли у дверей, мужчины с оружием — у ворот. Они не знали, кто эти трое на верблюдах, и не спешили их приветствовать.

— Где дом вождя? — спросила Элиза у Асада.

— В центре. Сейчас увидите.

---

Дом вождя оказался большим двухъярусным срубом с отдельным двором, пристройками и своей конюшней.

Внутри их встретила женщина в тёмном платке — старшая из жён, как выяснилось позже. Она начала раздавать указания, едва Элиза переступила порог: говорила быстро, резко, указывая пальцем на сумки, на Томаса, на дверь, куда им следовало пройти. Она явно воспринимала Элизу как служанку, присланную помогать.

— Она отдаёт нам распоряжения, словно своей прислуге. Она думает, что мы станем её слушаться? — тихо спросил Томас.

— Думает, — ровно ответила Элиза.

Она не стала спорить. Вместо этого спокойно огляделась, нашла взглядом закуток, заменяющий хозяевам кухню, и направилась прямиком туда. Обнаружив в углу кадку с водой, она жестом приказала девчушке, крутившейся поодаль, зачерпнуть ковшом воду и полить ей на руки. Тщательно вымыв и вытерев руки расшитым полотенцем, которое подала ей всё та же девчушка, Элиза под растерянными взглядами всех присутствующих прошла мимо женщины, оставив ту с открытым ртом, и направилась в комнату, где лежал больной. Ей не нужно было объяснять, где это — запах болезни вёл её сам.

---

В комнате было душно. Пахло благовониями — сладкими, тяжёлыми. Слишком сильными для жилой комнаты. Они не освежали воздух — они скрывали что-то. Под этим приторным запахом едва уловимо проступал другой: кисловатый, металлический. Запах умирающих почек. А когда она наклонилась к самому лицу больного, то поймала ещё один, совсем слабый аромат: сладковатый, миндальный.

«Сладковатый миндаль, — подумала она. — Она знала этот запах. В её мире это был приговор. Здесь — тоже».

На небольшом столике у кровати стоял керамический флакон с остатками тёмной жидкости и ступка со следами растёртого порошка. Рядом лежала дощечка с записями местного лекаря. Элиза скользнула по ним взглядом, не касаясь, и зафиксировала в памяти: регулярные приёмы, строгая дозировка, месяцы «терапии».

Юноша лежал на подушках. Бледный, худой, до крайности измождённый. Спутанные пряди прилипли к его мокрому от пота лицу. И несмотря на то что в разгар жаркого лета он был укрыт тёплым медвежьим одеялом, его хрупкое тело сотрясал сильный озноб. Дыхание было поверхностным, прерывистым, он постоянно бормотал что-то, не приходя в сознание.

Элиза села рядом. Осмотрела его руки, лицо, глаза, провела пальцами по предплечью, чувствуя, как кости проступают слишком явно. Проверила пульс, заглянула в зрачки.

«Это не острое отравление, — пронеслось в голове. — Почки отказывают постепенно. Его травили неделями, если не месяцами. Методично. И это „лечение“ на столе пахнет так же, как и болезнь».

Она не произнесла ни слова. Не изменилась в лице. Просто встала, вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

В коридоре стояли женщина в платке, два слуги и старый воин. Элиза обратилась к нему, сохраняя абсолютно спокойный, деловой тон:

— Больному необходим полный покой и специальная диета для восстановления сил. Организм крайне ослаблен и не переносит текущую терапию. Все прежние назначения отменяются.

Женщина в платке шагнула вперёд.

— Как ты смеешь? Это мой…

— Это дом вашего вождя, — перебила Элиза. — Я здесь по его приказу. И я принимаю решения. У вас есть час, чтобы освободить дом. Всем, кроме больного, необходимо покинуть помещение.

Женщина хотела возразить, но наткнулась на взгляд Элизы — спокойный, непроницаемый, без тени сомнения. Повисла напряжённая тишина.

Воин подошёл к ней и наклонился к самому уху. Что он говорил, Элиза не слышала, но плечи женщины опустились, словно на них легла невидимая тяжесть. Взгляд, которым она одарила Элизу на прощание, не был ни властным, ни возмущённым. Покорность. Вот что читалось во всей её фигуре.

Когда дом опустел, Элиза повернулась к Томасу, уже начавшему распаковывать баулы с травами:

— Я дам тебе список. Ты проследишь, чтобы всё было приготовлено так, как я скажу. Никаких отступлений.

Томас привычно кивнул и принялся за дело.

Она повернулась к воину, всё ещё стоявшему у двери:

— Мне нужны две помощницы. Молодые, смышлёные, которые не задают лишних вопросов. И за которых ты лично поручишься своей головой.

— Кухня, — продолжила она. — Отдельная. С посудой и продуктами. И повар, который будет делать только то, что я скажу. Никакой еды из общего котла. Всё — отдельно.

— И поставь охрану у входа. Сюда никого не пускать. Ни родственников, ни слуг, никого. Больному нужен абсолютный покой, любые визиты могут спровоцировать ухудшение. Если кто-то попытается войти — ты знаешь, что делать.

Воины переглянулись. Один из них открыл было рот, но встретил взгляд Элизы — и молча кивнул.

— Я сказала всё, — добавила она ровно. — Приступайте.

---

Когда воины ушли, Элиза осталась у двери одна. Она позволила себе закрыть глаза на мгновение. Только на мгновение. Плечи её чуть опустились — там, где никто не мог видеть. Она выдохнула. И снова выпрямилась.

Томас стоял рядом. Он посмотрел на неё вопросительно. Он ждал объяснений — почему такая жёсткость, почему изоляция, почему отказ от всех прежних назначений.

Элиза встретила его взгляд и медленно покачала головой. Не сейчас. Не здесь. Стены имеют уши, а у неё нет права на ошибку.

— Делай точно так, как я сказала, — только и произнесла она. — Каждое слово имеет значение.

Томас кивнул. Он не понял причины, но доверился её уверенности. В его глазах больше не было вопросов. Была готовность выполнять.

Она развернулась и вошла обратно в комнату к больному, ставшую на ближайшее время филиалом её лазарета.

Глава 24 Ртуть

С приходом темноты лагерь варваров затих, но в доме вождя вовсю кипела работа. Ещё днём в крытом дворе, где прежде держали скот, установили огромную колоду, выдолбленную из целого ствола столетнего дуба. Две помощницы — дочери воина Кряжа, взявшегося опекать Элизу, — споро носили и нагревали в больших чанах воду, добавляли отвары и абсорбенты. Когда импровизированная ванна была готова, Томас поднял Ратибора на руки и понёс вниз.

Лекарства, отвары, горячие ванны. Всё, что имелось в её арсенале, пошло в ход. Результат не заставил себя ждать.

Дыхание больного стало чуть глубже — первый признак, что лечение начинает работать. Элиза сидела у постели, прислушиваясь к ровному ритму, считая удары пульса. Температура немного спала.

Под пальцами — хоть и хрупкое от истощения, но далеко не детское запястье. Кость взрослого мужчины, обтянутая кожей до предела. Мышцы, которые должны были быть стальными, превратились в высохшие нити. Тело воина, которое кто-то методично превращал в тень.

Томас стоял рядом. Бесшумно. Он уже научился читать её жесты — когда подать инструменты, когда отойти, когда просто ждать. Но иногда ошибался. Минуту назад подал противовоспалительное вместо жаропонижающего. Замешкался на мгновение, взглянул на её лицо, понял ошибку и молча заменил. Элиза ничего не сказала. Только коротко кивнула. Этого было достаточно.

Томас чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему он не находил названия. Он хотел, чтобы она посмотрела на него не как на ученика, не как на мальчишку, путающего склянки. Он хотел, чтобы она увидела его. Настоящего. Не для того, чтобы оценить его работу. А просто — чтобы заметила. Но она не замечала. Каждый раз, когда он старался, подавал необходимое чуть быстрее, задерживался у её стола, приносил чай, — она кивала и шла дальше. Доброжелательно. Вежливо. Холодно. Так смотрят на пустое место. И он был готов провалиться сквозь землю от этого равнодушия.

Элиза, не заметив его душевных метаний, продолжила осмотр. Подняла веки юноши — зрачки реагировали на свет, но медленно. Провела пальцами по дёснам — они кровоточили. Посмотрела на ногти — синеватые, хрупкие, слоящиеся.

«Почки, — подумала она. — Он ещё держится, но долго не протянет».

Выпрямившись, она оглядела комнату. На столике у кровати стоял керамический флакон с остатками тёмной жидкости. Элиза взяла его, повертела, рассматривая при свете свечи. На белом поле был искусно выведен синий лев, стоящий на задних лапах.

Герб Коринфа. Местные мастера рисовали орлов и волков. Львов здесь не водилось. Этот флакон приехал издалека. И был слишком искусным для местного ремесленника.

Рядом лежала ступка со следами порошка и дощечка с записями лекаря. Всё оставлено на виду. Слишком аккуратно. Слишком удобно. «Слишком чисто», — подумала она.

Томас подошёл ближе. Посмотрел на флакон, потом на ступку. Наморщил лоб, словно пытаясь сложить невидимую мозаику. Но промолчал. Он ещё не умел делать такие выводы вслух.

Элиза поставила флакон на место, взяла табличку. На ней рублеными варварскими резами было начертано несколько слов. Читать она их не умела, но это и не требовалось. Она могла дать голову на отсечение: одно из них переводилось как «ртуть», второе — как «доза». Не «лекарство». Не «средство». Именно «доза». Слово, которое используют, когда измеряют вещества, призванные принести выздоровление. Или смерть.

Она молча показала табличку Томасу. Тот кивнул в ответ, затем отошёл в самый тёмный угол комнаты, растворившись в тенях. Он остался, но стал невидимым.

Элиза вернулась к постели. Свеча догорала. В комнате было тихо — только дыхание Ратибора, ровное, но слишком слабое для человека его возраста. Она смотрела на флакон с синим львом. Коринф. Не Север. Южный город в трёх неделях пути отсюда, славящийся не лекарствами, а именно ядами.

Она провела пальцем по гербу. «Кто привёз это сюда? И зачем?»

Ответа не было. Пока не было. Только тишина и дыхание больного, который не знал, что его лечат смертью.

В дверь постучали. Затем она отворилась почти беззвучно, и в комнату вошла старшая жена вождя — та самая женщина в тёмном платке. В руках она держала глиняную миску с супом.

— Я принесла ему поесть, — сказала она, не глядя на Элизу.

Элиза поднялась, загораживая проход к кровати.

— Ему нужны только вода и отвары. Ничего больше.

Женщина шагнула вперёд, но остановилась. Её руки тряслись мелкой дрожью, и эта дрожь передавалась бульону. По нему, как по морю, пробегали мелкие волны, грозя выплеснуться через край.

— Вы не понимаете, — сказала она. — Он всегда любил мой суп.

— Сейчас это может навредить ему.

Элиза замолчала, давая понять, что разговор закончен.

Женщина посмотрела на неё. Медленно поставила миску на стол. Руки тряслись всё сильнее.

— Пожалуйста, помоги моему сыну, — вдруг произнесла она на удивление спокойным голосом и, не оборачиваясь, вышла.

Томас бесшумно вышел из тени, захлопнул дверь и запер её на ключ. Затем повернулся к Элизе, ожидая её реакции.

— Пока не понимаю, — ответила она на его незаданный вопрос. — Но мне кажется, она тут ни при чём.

---

Утром Элиза решила осмотреть поселение. Пользуясь тем, что больной, прометавшийся в бреду всю ночь, под утро заснул спокойным, восстанавливающим силы сном, она вместе с Томасом вышла во двор.

Они осмотрели частокол, прошли мимо огромных чанов с замоченными шкурами, мимо кузницы, заинтересовавшей Элизу набором пил для деликатной, филигранной работы. Таких инструментов от обычного кузнеца из мелкого варварского поселения она не ожидала. Увидев её интерес, кузнец сам вышел, вытирая прокопчённые руки о прожжённый фартук.

Но их разговор не состоялся. Появившийся из ниоткуда Асад увлёк её в сторону каравана, на ходу забрасывая вопросами: как устроилась, не нуждается ли в чём, как здоровье наследника, как идёт лечение, не мешают ли местные. И чем больше он говорил, тем отчётливее Элиза понимала: он что-то не договаривает.

Перестав его слушать, она шла за ним вдоль каравана, и вдруг увидела гору кожаных мешков под навесом. На каждом — клеймо: синий лев, стоящий на задних лапах.

Элиза остановилась. По лицу Томаса можно было прочесть всё, что она скрывала под маской сдержанности. Отвернувшись, она хотела уйти, но услышала спиной спокойный голос торговца:

— Этот товар пришёл с последним караваном.

Она повернулась. Асад смотрел ей прямо в глаза и улыбался. Спокойный, сосредоточенный, опасный. От его благодушной болтовни не осталось и следа.

— Вы внимательны, леди Элиза. Вы увидели всё, что вам необходимо было увидеть. Используйте эти знания правильно. И будьте очень осторожны с выводами.

Он улыбнулся одними губами. Взгляд стал ледяным.

— Я не знаю, во что вы здесь играете, господин торговец, — парировала Элиза. — Но я знаю: он умрёт, если я остановлюсь.

— Тогда не останавливайтесь. Спасите его. Остальное… подождёт.

Он посмотрел на неё с лёгкой насмешкой. Холод в глазах растаял, словно утренний туман. Перед ней снова стоял дружелюбный торговец из южных земель. Даже его лёгкий акцент вернулся.

— Постойте, — Элиза оборвала себя на полуслове. У него не было акцента. Только что он разговаривал с ней совсем без него.

— Дорогая Элиза, вы так молоды и невинны. Умоляю вас держаться подальше от мужских разборок. Занимайтесь тем, что у вас получается лучше всего: лечите людей. Обо всём остальном позаботятся скучные мужчины.

Асад взял её руку и поднёс к губам. Галантный, ни к чему не обязывающий поцелуй. Но Элизе показалось, что гадюка вцепилась в кожу. С трудом подавив желание вырвать руку, она смотрела на него несколько секунд. Потом отвернулась и пошла обратно в дом. Томас — за ней.

---

В комнате было тихо. Ратибор лежал, укрытый одеялом. Исхудавший до состояния скелета. Но даже в таком виде его тело хранило отпечаток былой силы — широкие плечи, длинные пальцы, линия челюсти, которая через месяц снова станет жёсткой. Если он выживет.

Элиза села рядом, взяла его за руку. Пульс слабый, но ровный. Кожа под пальцами восковая, сухая. Но под ней билась жизнь человека, отказывающегося умирать.

Она медленно убрала прядь волос с его лба. Поправила одеяло. Маленькие, почти бессмысленные жесты. Но они говорили больше слов.

— Он будет жить? — тихо спросил Томас.

— Я сделаю всё, чтобы он жил.

Она не добавила «остальное не зависит от меня». Потому что знала: теперь зависит. Теперь это её дело. Её зона ответственности.

За окном кукушка своим настойчивым «ку-ку» отмеряла очередному любопытному срок его будущей жизни.

Глава 25 Встреча

Вечер опускался на замок Нортонов быстро, как всегда бывает на Севере. Солнце ещё не село, но тени уже удлинились, а в воздухе противно зазвенели комары над возвращающимися с пастбища коровами.

Марика шла по дорожке к заднему двору, где Лиса организовала ежедневную раздачу еды. Она обходила лужу, оставшуюся после утреннего дождя, и подняла голову как раз в тот момент, когда из-за поворота вышел Эрик.

Они столкнулись почти вплотную.

Он отступил первым — резко, словно обжёгся. И лишь отойдя на несколько шагов, выпрямился. Лицо его осталось непроницаемым, но Марика заметила, как напряглась рука, сжимающая трость.

— Леди Марика, — сказал он ровно. — Добрый вечер.

— Граф, — ответила она, не двигаясь с места.

Он отступил, пропуская её, и замер в ожидании. Но Марика стояла неподвижно. Молчание затягивалось. Тогда граф, чуть склонив голову, сделал шаг в сторону, намереваясь обойти её по краю дорожки.

— Постойте.

Резкий голос стегнул его, словно плетью. Он замер, но не обернулся.

— Почему вы всё время так делаете? — спросила Марика. Голос её звучал ровно, но в нём слышалась та самая сталь, которую Эрик запомнил ещё в лесу.

— Не понимаю, о чём вы, — в ответе послышались нотки неуверенности.

— Отстраняетесь. Как только я оказываюсь рядом — вы отворачиваетесь, уходите, делаете вид, что меня нет. Мы ведь союзники, граф.

Эрик медленно повернулся. В его глазах читался целый набор эмоций: усталость, боль, отчаяние. Или это просто тени, которыми разукрасило окрестный пейзаж быстро садящееся солнце?

— Мы союзники, — сказал он ровно. — Я не отворачиваюсь от вас, леди Марика.

— Лжёте!

Марика шагнула к нему. Он не отступил, но в его плечах появилось напряжение человека, готового к удару.

— Если я вас чем-то обидела тогда, в лесу, — продолжила она, и голос её дрогнул, но только на мгновение, — если я говорила слишком резко, если я была… не такой, какой вы меня ожидали увидеть, — я прошу прощения. Я была расстроена. Я испугалась. Мы все испугались. Но это не значит, что я хочу, чтобы вы вели себя так, будто меня не существует.

Она замолчала. В образовавшейся тишине было слышно, как где-то неподалёку перекликаются солдаты. Шла вечерняя смена караула.

Эрик смотрел на неё, не зная, как реагировать. Он готовился к чему угодно — к упрёкам, к презрению, к тому, что она пройдёт мимо, не заметив. Но не к этому.

— Вы не обидели меня, — собравшись с силами, наконец выдавил он. Голос прозвучал тихо и глухо, словно он боялся, что слова рассыплются раньше, чем долетят до неё. — Вы были… собой. И это… это было правильно.

Он отвернулся, порываясь уйти, но передумал и продолжил говорить, глядя на стену перед собой и не видя её. Пальцы сжали трость так сильно, что рукоять из слоновой кости угрожающе скрипнула. Он перехватил её в другую руку — жест, который должен был скрыть дрожь, но выдал его с головой. И заговорил прямо в каменную кладку:

— Я не отворачиваюсь потому, что вы меня обидели. Я отворачиваюсь, потому что… — Эрик помедлил, словно размышляя, стоит ли продолжать, а затем, решившись на отчаянный шаг, выдохнул: — Я не имею права. Я изгой. Мои земли конфискованы, моё имя под запретом. Я не могу предложить вам ничего, кроме проблем и опасности. Вы молоды, вы прекрасны, у вас вся жизнь впереди. А у меня — только это. — Он коротко кивнул на свою трость, на шрам на щеке, на потёртый камзол. — Я не хочу втягивать вас в свою войну.

Выпалив на одном дыхании всё, о чём запрещал думать даже наедине с самим собой, он облегчённо выдохнул и уже открыто посмотрел на девушку.

Если он ожидал увидеть смущение, молчаливое согласие или полное принятие ситуации, то его ждало очередное разочарование: в смотревших на него в упор глазах не было жалости — только гнев, который она не могла, да и не хотела прятать.

— И вы решили за меня? — спросила она. — Решили, что я не могу вынести вашей войны? Что я сломаюсь, если узнаю, что у вас есть прошлое? Я не стеклянная, граф. Я не боюсь теней. Я боюсь только одного — что люди, которые мне дороги, отворачиваются от меня. Что они считают меня слабой. Что они думают, будто я не выдержу правды.

Она подошла ещё ближе и смотрела на него не отрываясь, снизу вверх. Он почувствовал, как её дыхание касается кожи на его шее, заставляя мурашки разбегаться вниз по спине.

— Вы мне небезразличны, — сказала она после того, как сердце Эрика пропустило уже несколько ударов и он начал потихоньку задыхаться. — И я не позволю вам решать за меня, стоит ли нам быть рядом или нет.

И так забывший дышать фон Берр окончательно превратился в каменную статую. Хотя он и слышал её слова, но они никак не укладывались в голове: она сказала это. Прямо. Без намёков. Без полутонов.

Он хотел ответить. Хотел сказать что-то умное, достойное. Но в голове было пусто. Только одно слово крутилось: «небезразличен».

— Я… — начал он и запнулся.

Потом, не зная, что ещё сделать, он сделал то, что было в его характере — попытался обратить всё в шутку, чтобы не показать, как сильно его задело:

— Я всё улажу, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я решу всё. И приеду к вам. На белом коне. С мечом. И с цветами.

Марика приподняла бровь.

— С мечом и цветами? Это угроза или приглашение?

— Я не знаю, — честно признался он.

В его взгляде промелькнула такая искренняя растерянность, что Марика невольно улыбнулась. Но Эрик этого не увидел — он уже делал следующий шаг, который показался ему отличной идеей. Он сорвал с ближайшей клумбы цветок — розовый, с длинным стеблем, — сунул его в руку Марике, развернулся и быстрым шагом двинулся прочь.

Он почти бежал. И не заметил низко нависшую ветку яблони. Удар пришёлся в плечо. Эрик споткнулся, но удержался на ногах, даже не обернулся — только ускорил шаг и исчез за углом.

Марика осталась стоять с цветком в руке. Потом медленно поднесла его к лицу, вдохнула запах и покачала головой.

— Ну ты и дурак, граф фон Берр, — сказала она в пустоту. И улыбнулась — тепло, по-настоящему, без тени прежней иронии.

Она ещё долго стояла на дорожке, глядя на поворот, за которым скрылся Эрик. Лепестки розы уже начали чуть увядать на вечернем воздухе, но она не замечала этого. Только сжимала стебель в пальцах.

— Завтра, — сказала она тихо, словно пробуя слово на вкус. — Завтра всё будет по-другому.

---

Эрик влетел в свою комнату, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Он отбросил трость и закрыл руками лицо. Руки предательски дрожали, но возбуждение начало потихоньку спадать, и в голову одна за одной возвращались покинувшие её мысли:

*«Я только что сказал ей… что я приеду на белом коне? — воскликнула одна. — Я сунул ей какой-то цветок? Я чуть не упал?»*

Он открыл глаза и посмотрел на своё отражение в тёмном стекле окна. Щёки горели. Уши горели. Он выглядел как мальчишка, который впервые признался в любви.

*«И она сказала, что я ей небезразличен, — напомнил он себе. — Она сказала. Прямо. В лицо».*

Он закрыл глаза и выдохнул. Эйфория смешивалась с ужасом.

*«Мне нужно всё уладить. Мне нужно закончить эту войну. Мне нужно стать тем, кто может подойти к ней с чистыми руками. Быстрее. Как можно быстрее».*

Неимоверным усилием воли, отточенным годами напряжённых тренировок, он взял себя в руки. Подошёл к столу и развернул карту. Но не успел всмотреться в линии — в окно бесшумно проскользнула тень.

Эрик не вздрогнул. Он узнал этот силуэт.

— Докладывай, — сказал он, не оборачиваясь.

— Наёмники готовятся, — ответил разведчик, с головы до ног одетый во всё чёрное. Его голос был глухим и бесцветным, словно и эмоции этого человека были затянуты в глухой маскировочный костюм. — Они закончили подготовку. Ждут только подкрепления. Караулы усилят к полуночи. Сейчас — окно.

— Сколько у нас времени?

— Часа два. Не больше.

Эрик смотрел на карту. Пальцы его следовали по предполагаемому маршруту передвижения. Он ощутил неимоверное облегчение. Это была его стихия. Опасная, требующая полной самоотдачи, но такая привычная и понятная. Настоящая.

— Мы не можем ждать, — сказал он тихо. — Если они начнут первыми, у Нортона не останется ни единого шанса. Единственный выход — ударить сейчас.

— Приказывайте, господин.

Эрик поднял глаза. В них больше не было растерянности. Только холодная, стальная решимость.

— Выступаем немедленно.

Разведчик бесшумно растворился в темноте. Занавеска даже не шелохнулась.

Эрик остался один. Он посмотрел на карту, потом на окно, где уже зажигались первые звёзды.

*«Я сделал первый шаг по дороге, которая приведёт меня к ней, — подумал он. — И тогда я смогу сказать ей не только то, что приеду на белом коне. Но и то, что я останусь».*

Он не знал, как долго сидел так, глядя в окно. Минуту. Две. Может быть, час.

За окном зажигались звёзды. Где-то в темноте его люди уже шли к лагерю наёмников. Бесшумно. Как тени.

Эрик перевёл взгляд на пустой стол. Перед глазами встала нелепая сцена с розовым цветком.

Он улыбнулся. Тонко, почти незаметно.

— Завтра, — сказал он тихо. — Завтра всё будет по-другому.

За стеной, едва слышно, хлопнула дверь. Кто-то из слуг прошёл по коридору. Жизнь в замке продолжалась, не зная, что этой ночью она изменилась навсегда.

Глава 26 Тишина

Ночь выдалась бессонной.

Граф Эрик фон Берр сидел в кресле у окна, глядя в тёмное небо. Свеча на столе давно догорела, но он не торопился зажигать следующую. Он ждал. Слушал тишину. Считал удары собственного сердца.

Наконец, небо начало понемногу светлеть. Первые лучи солнца подсветили горизонт своим золотым сиянием, когда за окном бесшумно проскользнула тень. Эрик не вздрогнул. Он перевёл взгляд на склонившегося перед ним человека и не проронил ни звука.

Разведчик стоял перед ним — чёрный силуэт на фоне утреннего неба. Его голос глухими отголосками исчезал в предрассветной тишине.

— Всё чисто, господин. Наёмники мертвы. Все до единого. Часовых сняли первыми. Остальные даже не проснулись. Одна палатка сгорела — они не успели затушить костёр.

Эрик молчал долго. Смотрел в окно, в котором отражалось его собственное лицо — уставшее, напряжённое, но спокойное.

— Потери?

— Ни с нашей стороны.

— Свободен.

Разведчик исчез так же бесшумно, как появился.

Эрик остался один. Он позволил себе выдохнуть. Медленно. Глубоко.

«Я сделал это, — подумал он. — Я убрал угрозу, не пролив крови своих. Скоро они увидят, что враг мёртв. И никто не узнает, что это был я».

Он закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. И, наконец, позволил себе расслабиться. Ничто не нарушило его покой. Вокруг только тишина и алая заря за окном.

---

Утро в замке началось с привычного шума — звяканья посуды, голосов, хлопанья дверей. Солнце поднялось над стенами, заливая двор горячими лучами.

Лиса сидела за столом в малой столовой, пила чай с баранками и слушала Марику. Та едва прикасалась к еде, крутила в пальцах край салфетки и выглядела крайне рассеянной.

— Я ему сказала, — начала Марика, подняв глаза на сестру. — Сказала, что он мне небезразличен.

Выпалив это, она замолчала, ожидая реакции на столь эксцентричное сообщение.

Лиса фыркнула, едва не подавившись горячим чаем и пытаясь проглотить застрявший в горле кусочек баранки. Прокашлявшись и вытерев навернувшиеся на глаза слёзы, она, вопреки ожиданиям Марики, не стала комментировать её заявление, а сложила руки домиком и сказала:

— Продолжай.

Марику уговаривать не пришлось:

— А он… — с готовностью продолжила она своё повествование с блаженной улыбкой на лице, — сказал, что приедет на белом коне. С мечом и цветами. И сунул мне розу. Вот эту.

Она продемонстрировала Лисе порядком помятую розочку с растрёпанными лепестками и неаккуратно отломанным стеблем.

Лиса подняла бровь.

— С мечом и цветами?

— И ударился о ветку, — закончила Марика. — И убежал.

Лиса покачала головой, но не стала ничего говорить. Она протянула руку через стол и накрыла ладонь сестры своей.

— Я всегда с тобой, — сказала она тихо.

Марика подняла глаза. Улыбнулась и сжала цветок чуть крепче.

---

После завтрака сёстры вышли в сад.

Здесь тишина звенела трелями птиц. Трава ещё не просохла от утренней росы, но в цветах уже копошились трудолюбивые пчёлы. Воздух пах мокрой землёй и жасмином. Марика села на скамью в тени старой яблони, Лиса — рядом.

Ничего не говорили. Просто сидели. Смотрели, как ветер качает ветки, как солнечные блики танцуют на траве.

Марика теребила в руках увядающую розу. Лепестки уже начали темнеть по краям, но она всё ещё сжимала стебель.

— Знаешь, — прервала молчание Лиса. — Давным-давно, в детстве, мы делали гербарий. Это такой альбом, в который мы приклеивали разные засушенные растения. Мы собирали понравившиеся листья и цветы и помещали их между страницами обычной книги. Цветы высыхали и долго хранились. Как память.

Она замолчала и стряхнула с колен облетевшие яблоневые лепестки.

Марика посмотрела на свою розу, потом на Лису.

— А ты бы засушила свою?

Лиса улыбнулась.

— Когда она у меня появится.

Солнце пригревало всё активнее. Пора было заканчивать прогулку. В этом мире среди юных девушек загар красивым не считался.

---

В кабинете Артур стоял у двери, прислонившись к косяку, и крутил в пальцах небольшой, но хорошо сбалансированный кинжал. Эрик сидел в кресле у окна, опираясь на трость. Его лицо было бледным — он почти не спал и явно чувствовал себя нездоровым.

— Мы не можем ждать, — продолжил Артур ранее начатый разговор. — Если наёмники нападут первыми, у нас не хватит людей, чтобы удержать стены. А если к ним подойдёт подкрепление — у нас не останется ни единого шанса.

Эрик кивнул.

— Ты прав. Нужно нанести упреждающий удар.

— Сегодня вечером, — сказал Артур. — Наши разведчики хорошо поработали. Смотри.

Он разложил на столе карту, густо усеянную всевозможными пометками.

— Вот здесь у них посты. Здесь палатки. — Палец Артура скользил от одной отметки до следующей. — Разведка определила расположение их дозорных. Снимем их без шума. А потом — удар по спящему лагерю.

— Хороший план, — ответил Эрик ровно.

— Ты не пойдёшь. — Это не был вопрос.

— Нет. — Эрик кивнул на раненую ногу. — Ты же знаешь. Я не в форме.

— Будешь осуществлять охрану замка. Чтобы мышь... Ну ты в курсе.

Артур похлопал Эрика по плечу, пытаясь его ободрить. По его мнению, боевой генерал должен быть в полном расстройстве, не имея возможности возглавить операцию лично.

— Не проскочит, — уверил его фон Берр и изобразил лучезарную улыбку.

Улыбка получилась вымученной и бледной, вопреки всем его стараниям.

Артур помедлил, глядя на него.

— Ты не хочешь обсудить детали?

— Я верю твоему профессионализму.

Артур смотрел на него долго. Что-то во всём этом разговоре показалось ему странным — слишком уверенным, слишком спокойным. Но он отбросил подозрения, кивнул и вышел.

Эрик остался один.

---

Вечер опустился на замок быстро.

Артур вывел отряд через боковые ворота. Люди двигались бесшумно, кони ступали мягко — копыта были обмотаны тряпьём.

Эрик стоял у окна и смотрел, как они исчезают в темноте. Он не желал им удачи. Он просто смотрел, пока последний всадник не растворился в ночи.

А потом вернулся к столу, сел и снова погрузился в ожидание.

---

Ночь выдалась тёмной и совершенно безлунной.

Артур поднял руку, и отряд замер. Навстречу выехал один из разведчиков, наблюдавших за лагерем. Впереди, в ложбине между холмами, в лагере наёмников сейчас должны были гореть костры, сновать люди, позвякивая оружием. Оттуда должны доноситься голоса, смех, крики, волны кухонных ароматов. Но костров не было. Ни огней, ни движения, ни звуков.

— Слишком тихо, — прошептал кто-то.

Артур не ответил. Он вглядывался в темноту.

«Они ушли, — подумал он с холодной тревогой. — Опередили нас. Двинулись к замку».

— Если они нас переиграли и сейчас нападут на замок, защищать его практически некому. Даже если мы немедленно двинемся на подмогу, вернёмся только к рассвету. Эрик столько не продержится. Нужно быстро закончить здесь и выдвигаться.

Приняв решение, он начал действовать без колебаний:

— Разведчиков вперёд.

Двое бесшумно отделились от отряда и растворились в темноте. Вернулись они быстро. Оба были бледны и растеряны.

— Господин… они не ушли. Они мертвы. Все. Кого где застали. Глотки перерезаны.

Артур двинулся вперёд, не дожидаясь остальных.

Картина, развернувшаяся перед ними, была откровенно жуткой. Палатки, в которых ещё вчера кипела жизнь, стояли безмолвными. Внутри — тела. Сотни тел людей, убитых во сне. Они умерли, даже не поняв этого. Кое-где трупы уже успели попортить лесные хищники, разбежавшиеся при приближении людей.

Артур стоял посреди этого поля смерти, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

— Проверьте всё и уходим, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Господин граф, — молоденький крестьянин, недавно вступивший в отряд Нортона, потянул Артура за рукав.

Тот хотел резко отчитать новобранца за вопиющее нарушение субординации, но забыл об этом, увидев картину, на которую тот указывал своей дрожащей рукой.

Полог в большую палатку, явно принадлежавшую командиру этого отряда, был откинут. И в неверном свете факелов за походным столом вырисовывался труп сидящего человека. Вот только головы у трупа не было. Лишь ровный след острейшего клинка и море крови вокруг.

---

К замку подъехали на рассвете.

Отряд втянулся во двор медленно, устало. Люди молчали, впечатлённые происшествиями прошедшей ночи. Артур спешился у крыльца и сразу направился в кабинет.

Эрик всё также сидел на своём месте — спокойный, невозмутимый, с чашкой травяного чая в руках.

— Они мертвы, — сказал Артур, не здороваясь. — Все. Кто-то сделал нашу работу за нас.

Эрик посмотрел на него вопросительно:

— Кто?

— Не знаю. — Артур провёл рукой по лицу. — Сотня человек убита во сне. Даже не проснулись. Один удар, один труп. Чисто.

— Может, варвары?

— Нет. Варвары оставляют следы. А там — только ножи. Только горло.

Артур замолчал. Посмотрел на Эрика долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты ничего не знаешь об этом?

Эрик пожал плечами.

— Откуда? Я был здесь. Всю ночь. Если хочешь — спроси у стражи.

Артур смотрел на него. Подозрение, холодный расчёт, желание докопаться до истины. Но доказательств не было. Только тишина и пустой лагерь.

— Ну, на нет и суда нет, — сказал Артур, усмехнувшись собственной мысли.

Эрик удивлённо посмотрел на него, но переспрашивать не стал.

— Я пойду объявлю людям, — устало проговорил Артур. — Они должны знать, что эта война окончена.

И вышел. Дверь за ним закрылась.

Эрик остался один.

Он перевёл взгляд на окно и позволил себе улыбнуться. Тонко, почти незаметно. Удовлетворённо.

---

Дикий, нечеловеческий визг прорезал торжественную тишину личных покоев герцога Ордмундского, занимающих весь правый флигель его столичной резиденции.

Эти звуки, не имеющие ничего общего с человеческими, издавал сам герцог. Растерянная и испуганная челядь, в большом количестве имеющаяся во дворце, не имея возможности ретироваться, как подсказывал ей многолетний опыт, была вынуждена взять себя в руки. А, вернее, друг друга за руки. Для надёжности. Всей толпой, наконец, ввалилась в кабинет герцога.

На столе, среди разбросанных бумаг, стояла небольшая деревянная коробочка. Крышка была сдвинута. Внутри — голова командира наёмников. С открытыми глазами. С застывшим на лице выражением вечного удивления.

Подоспевший во главе взвода охраны сын герцога выпроводил всех зевак и строго-настрого, под страхом всех мыслимых наказаний, приказал им держать язык за зубами.

Когда дверь за последним слугой закрылась, герцог медленно подошёл к столу. Он смотрел на голову, и внутри него поднималась холодная, липкая волна страха.

Он знал этого человека. Командир отряда. Профессионал. Командир не знал, кто платит — герцог использовал посредников, цепочку подставных лиц. Но кто-то нашёл его. Кто-то узнал, кто стоит за этим отрядом. И этот кто-то прислал ему голову.

Герцог перевёл взгляд на пустой стол рядом с коробкой. Записки не было. Только голова. Но он понял. Он понял всё без слов.

Это не было местью. Это было предупреждение: «Я знаю, что здесь есть цепочка. И я иду по ней до конца».

К вечеру по столице расползлись слухи, что кто-то прислал герцогу отрезанную голову в подарочной коробке. Никто не связывал её с наёмниками, никто не знал, что командир отряда работал на герцога через цепочку посредников. Для всех это была просто страшная история, которую перешёптывали на балах и в трактирах.

Но герцог знал правду. И он понял предупреждение.

Вечер в резиденции Ормундских переставал быть томным.

Глава 27 Тишина, которая говорит

— Катерина, я же просила тебя. Я сама в состоянии умыться. Не нужно мне помогать.

Лиса лежала в кровати и с недовольным видом наблюдала, как служанка раскладывает платье и расставляет предметы для утреннего туалета. Катерина, всегда сдержанная и покладистая, сегодня нарушала её распоряжения с упорством, которого Лиса за ней никогда не замечала.

Лиса не любила, когда ей помогали одеваться и умываться, словно немощной старушке. Катерина не любила, когда барышня выставляла её за дверь, словно ненужную обузу, и делала всё сама. Обычно они находили компромисс. Но не сегодня.

— Как же. Положено.

С этим весомым аргументом Лиса боролась долго и безапелляционно. Сговорчивая в обычное время Катерина была непреклонна, когда дело касалось её обязанностей. Но и ей пришлось сдаться перед лицом барышниного гнева. И вот. Утро опять началось с разложенных платьев и расставленных вещей, которые служанка считала необходимыми, несмотря на прямой запрет.

— Катерина. — Голос Лисы стал жёстче. Она села на кровати и продолжила, глядя на съёжившуюся спину служанки. — Выйди из комнаты. Я сама умоюсь.

Катерина повернулась, прижав к груди зажатое в руках полотенце. И Лиса увидела её покрасневшие глаза и дрожащие губы.

— Что с тобой? Что-то случилось?

Катерина всхлипнула, вытерла нос Лисиным полотенцем — жест, который в нормальном состоянии она бы скорее умерла, чем совершила, — и рухнула перед ней на колени.

— Госпожа Лиса… Пожалуйста. Давайте уедем домой, в столицу. Умоляю вас, барышня. Поедем. Пожалуйста!

Она залилась слезами. Вытянуть из неё причину этого состояния оказалось практически невозможным.

Лиса встала, быстро привела себя в порядок и подошла к служанке, которая не отводила от неё внимательных, полных слёз глаз. Катерина немного успокоилась и лишь тихо всхлипывала, вытирая нос вконец испорченным полотенцем.

— Они придут за нами. Они всех нас убьют. Я не хочу умирать. Барышня, давайте уедем из этого места.

Лиса поняла, что добиться вразумительного ответа не сможет. Страх говорил громче разума. Она мягко, но твёрдо подняла Катерину с колен, выставила из комнаты и закрыла за ней дверь.

Оставшись одна, она постояла мгновение, прислушиваясь к затихающим шагам. Но даже когда шаги стихли, в ушах всё ещё звенел её плач — тихий, надрывный, беспомощный. Лиса сжала кулаки, разжала. Потом вышла в коридор — не потому что знала, куда идти, а потому что не могла оставаться одна с этим звуком.

Она пошла искать Марику.

---

И хотя до покоев сестры нужно было пройти не более двух десятков шагов, Лиса успела почувствовать висящее в воздухе напряжение. Что-то было не так. Но что именно — она понять не могла, и это незнание усиливало тревогу сильнее любых конкретных угроз.

В спальне Марики не оказалось. Лиса пошла по комнатам, открывая одну дверь за другой, чем переполошила и без того возбуждённую прислугу. Слуги вздрагивали при каждом скрипе петель, обменивались испуганными взглядами и спешили отвести глаза. Страх в замке был осязаем, как пыль после бури.

Марика нашлась в своём рабочем кабинете. Она сидела за столом, подавшись вперёд, и внимательно слушала Бориску, который стоял перед ней и о чём-то оживлённо рассказывал, размахивая руками.

Марика увидела вошедшую сестру и жестом приказала Бориске замолчать. Жест был коротким, точным, не допускающим возражений. Не просьба. Приказ.

Лиса остановилась на пороге, поражённая переменой. Серьёзный взгляд, резкие движения, холодный, уверенный голос — всё это было чужим для той Марики, которая ещё вчера в беседке вздыхала над увядшей розой.

«И это наша хохотушка ?» — пронеслось в голове Лисы.

Но очередная фраза сестры вернула её в реальность:

— Хорошо, что пришла. Ты должна это услышать, Лиса.

И короткий приказ Бориске, без паузы, без интонации вопроса:

— Продолжай.

Бориска кивнул. Голос его стал тише, но чётче. Оживлённость исчезла без следа.

— Стража на южных воротах сегодня утром нашла мёртвую собаку. Овчарку из охранных. Горло перерезано. Чисто. Один удар. Пёс даже залаять не успел.

Он сделал паузу, глядя на Лису, чтобы убедиться, что она уловила деталь.

— И ещё. Три солдата из ночного караула просят перевода в другой гарнизон. Говорят, не могут больше служить в этом замке. Причину не называют. Но я слышал, как один шептал другому: «Лучше от греха подальше, пока и нас так же не…»

Лиса села на свободный стул и сложила руки на коленях.

— А у меня Катерина впала в истерику. Уедем, говорит, домой, в столицу. А то убьют тут нас всех.

— Собака. Солдаты. Катерина. Это не случайности, — согласилась Марика. В её голосе не было ни тени прежней мягкости. — Что-то произошло вчера во время вылазки в лагерь наёмников. Что-то, что вызвало у людей страх. А страх, как ты знаешь, распространяется быстрее эпидемии.

Она посмотрела на Бориску.

— Расскажи леди Лисе то, что ты мне только что говорил.

Марика откинулась на спинку кресла, приготовившись вновь выслушать рассказ помощника.

— А я и говорю, — начал Бориска без всякого вступления, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Глупости всё это. Бабкины сказки. А всё же боязно. Всё же съел их кто-то. Не сами же они себя покусали.

— Бориска! — окрик Марики вернул его монолог в русло.

Бориска сглотнул и заговорил быстрее, тише, оглядываясь на дверь:

— Говорят, это не люди были. Души загубленные. С хутора, после последнего набега варваров. Тела свои найти не могут, вот и мстят живым. Оборотнями стали. Когти длинные, острые, как клинки. Режут горло спящим, душу пьют. Начали с лагеря наёмников, но не остановятся. Придут в замок. За душами всех, кто встретится на пути.

Он замолчал, тяжело дыша. В кабинете повисла тишина.

Лиса смогла наконец оценить весь масштаб возникшей перед ними проблемы. Вчерашнее происшествие так глубоко поразило умы, что к утру уже была готова легенда. Страшная, нелепая, но абсолютно живая для тех, кто в неё верил.

Бориска замолчал и уставился на Марику, ожидая дальнейших указаний.

— Выйди.

Марика сделала жест рукой и не проронила ни слова, пока за слугой не закрылась дверь.

Затем она подняла взгляд на Лису:

— Нам нужно выяснить, что же произошло вчера ночью. В лагере наёмников явно случилось что-то, о чём нам забыли рассказать. Если слухи не пресечь сейчас, ситуация выйдет из-под контроля. Но мы не можем действовать, пока не ясна причина.

Она помолчала, собирая мысли.

— И ещё. Мне очень странно, что наша сладкая парочка графов не делает этого. Они должны были позаботиться обо всём, а не пускать ситуацию на самотёк.

Марика нахмурилась и потёрла кончиком пальца переносицу. В другое время Лиса сочла бы этот жест комичным — резкий контраст юного милого лица и серьёзной сосредоточенности. Но сейчас было не до шуток. Ситуация действительно была серьёзной, и то, что говорила Марика, было правильно. И логично.

— Я думаю, — повторила Марика, пытаясь яснее сформулировать мысль, — ты должна немедленно отправиться к Артуру и потребовать от него объяснений. Мы не позволим использовать нас втёмную.

Лиса смотрела на сестру. Она видела её правоту. Видела её убеждённость. Но также понимала, что требовать объяснений у человека, который не готов рассказать правду, — значит получить лишь новую ложь или молчание.

— Да. Ты права, — продолжила вслух она свою мысль. — Я пойду к Артуру. Но не требовать объяснений. А понять, почему он молчит.

Марика посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде было всё: недоверие, подозрение, обида. И понимание, что сестра чего-то не договаривает — или, возможно, знает больше, чем показывает.

— Иди, — сказала она ровно. — И вернись с ответом. Любым.

Лиса кивнула и направилась к двери, но Марика её остановила:

— Лиса! — в её голосе были и невысказанная просьба, и протест против сложившейся ситуации, и необходимость ставить под сомнение слова самых близких тебе людей.

Лиса почувствовала её немой вопрос и остановилась. С мягкой улыбкой она обернулась ко вставшей из-за стола сестре и, подойдя, обняла её уже начавшие вздрагивать плечи.

От строгой холодной леди не осталось и следа. Перед Лисой стояла всё та же старая добрая Марика, какой была всегда.

— Не переживай. Я постараюсь всё разузнать. Я правда ничего не знаю. Просто подозрения. Я всё тебе расскажу. Но позже. Просто поверь мне.

Лиса развернулась и вышла из кабинета. Марика стояла с минуту, раздумывая, затем глубоко вздохнула, беря себя в руки, и уже холодным и властным голосом произнесла:

— Бориска. — И, дождавшись, когда паренёк просунет в кабинет свою, как всегда, нечёсаную голову, продолжила: — Найди того солдата, который стал источником этих слухов, и приведи его ко мне. Нужно во всём разобраться.

Дверь закрылась.

Марика осталась одна. Она положила руки на столешницу. Пальцы её были неподвижны. Но в глазах, устремлённых в стену, горело то, чего не было раньше: готовность защищать тех, кто дорог. Готовность встать над ситуацией.

Тишина, повисшая в комнате , ощутимо давила своим присутствием.

---

Лиса вышла в коридор и направилась к кабинету Артура. Шаги её были уверенными, но внутри всё дрожало. Она не думала, что скажет. Не знала, что услышит в ответ. Но знала, что должна попытаться.

Она остановилась у двери кабинета. Дубовая, тяжёлая, с резной ручкой. Лиса подняла руку, чтобы постучать, но замерла с поднятой рукой. Из-за двери доносились голоса — глухие, напряжённые. Артур говорил с кем-то. И тон его был таким, что Лиса не решилась прервать разговор.

Она постояла с минуту, прислушиваясь к обрывкам фраз, но слов было не разобрать. Только интонации — резкие, отрывистые. Артур был явно не в настроении для объяснений.

Лиса опустила руку. Развернулась и пошла обратно. Она вернулась к Марике с пустыми руками. С пустой головой. И с чувством, что они остались совсем одни в этом замке, полном страха.

Она не знала, что за дверью кабинета в этот момент происходила дуэль. Дуэль взглядов. Артур сверлил своим пронзительным взглядом сидевшего напротив него Эрика фон Берра. Казалось, ещё мгновение, и камзол на том воспламенится . Эрик отвечал ему ледяным холодом и тоже молчал. А в пространстве между ними висела правда, которую никто не решался произнести вслух.

Глава 28 Сталь и шёпот

Настойчивый стук в дверь выдернул Элизу из объятий Морфея, в которые она провалилась, как ей показалось, всего несколько минут назад. Измученное тело не хотело просыпаться, но стук становился всё громче и настойчивее.

Элиза услышала, как Томас шаркающими шагами направился к двери, задев по пути стеллаж с медицинским оборудованием, которое с громким стуком раскатилось по всем углам. Поминая всуе чьё-то имя и всю родословную впридачу, Томас начал поднимать с пола разлетевшиеся миски, чашки, ступки, которые Элиза приспособила для своей работы.

Затем заскрипел дверной засов. Но в дом он никого впускать не стал. Из-за приоткрытых по случаю жары ставней Элиза слышала его недовольный голос. Отвечал ему тонкий женский. Слов было не разобрать, но рваная речь, с надрывом, с подвываниями, говорила о том, что женщина находилась в состоянии крайнего расстройства и не требовала, а, скорее, умоляла и жаловалась.

Непреклонный Томас, зная, что она легла не более часа назад, мужественно выдержав перед этим почти сутки работы без перерыва, был глух и нем к мольбам просительницы и довольно навязчиво подталкивал её к воротам. Женщина перешла на вой и причитания. Её пронзительный голос неприятно резал слух.

Элиза поморщилась и спустила ноги с лежанки. Надела чуни — так местные называли эти мягкие удобные тапочки — и направилась к месту разворачивающегося скандала.

---

Всё началось пару дней назад.

Элиза с головой ушла в решение задачи, ради которой приехала в это поселение. Ратибор, сначала больше похожий на полуживой обтянутый кожей скелет, перестал соответствовать термину «полуживой» — это был первый шаг. Затем, когда действие яда её стараниями было практически нейтрализовано, настала фаза восстановления. Организм, поставленный на грань выживания, работать, и уж тем более восстанавливаться, категорически отказывался.

Элизе пришлось изобретать способ кормления юноши — желудок принимать пищу не хотел и грозил хозяину голодной смертью. На вторые сутки ночью, когда Элиза дежурила у постели своего пациента, у него остановилось сердце. Её ладони давили на хрупкую грудную клетку, чувствуя, как под пальцами опасно прогибаются рёбра, а рот наполняется металлическим привкусом чужого, едва тёплого дыхания. Никаких приборов, никаких медикаментов. Только её руки и упорство, которое оказалось сильнее смерти.

Но, с каким бы отчаянием ни стремился наследник вождя покинуть сей мир, Элиза была упорнее и каждый раз вытаскивала его, попутно восстанавливая одну за другой уже почти угасшие жизненные функции. И наконец настойчивость и профессионализм сделали своё дело: организм юноши ощутил себя единым целым и понемногу начал оживать.

Измотанная до предела Элиза смогла немного выдохнуть и оглядеться по сторонам.

А вот оглядевшись, она пришла в совершеннейший ужас. Десятки людей с переломами, больными зубами, температурящими младенцами, мечущимися в горячке ранеными охотниками остро нуждались в помощи врача и не находили её.

Старая бабка-травница, живущая в пяти верстах от поселения, могла заговорить грыжу или приготовить отвар шалфея от зубной боли. И только. Люди нуждались во врачебной помощи и не находили её.

И тогда жена вождя, которую, как выяснила Элиза, звали Мартой, вновь появилась у ворот. Томас попытался её прогнать — чтобы не мешала и так непростому процессу вытаскивания её отпрыска с того света. Но женщина молча побледнела и замертво свалилась на пороге.

Прибежавшая на крик растерянного помощника Элиза сразу провела реанимационные мероприятия и, когда сердцебиение у их непрошеной пациентки восстановилось, велела перенести ту в дом и три дня лечила её наравне с сыном. И заодно ненавязчиво вправляла ей мозги, объясняя, что истериками и нервными срывами ни сыну, ни мужу она не поможет, а только добавит проблем. Что мать сыну нужна здоровая. Что жена вождю нужна ответственная. Чтобы, оставляя на неё дом, он был уверен, что всё будет в порядке.

Эти импровизированные сеансы психоанализа подействовали. Марта взяла себя в руки. Встала. И начала приходить в себя. Глядя на то, как приободрилась и похорошела женщина, Элиза решила доверить ей работу сиделки собственного сына, убив этим сразу двух зайцев: сын выздоравливал благодаря заботам матери, мать — видя, как выздоравливает её сын.

Элиза немного успокоилась и хотела уже расслабиться. Но всегда случается непредвиденное. Марта, ставшая самой рьяной и восторженной последовательницей лекарского таланта Элизы, растрезвонила о ней всем своим соседям и родственникам. И не прошло и суток, как у ворот Элизиного пристанища выстроилась немаленькая очередь из страждущих.

Трое суток в новом лазарете кипела работа. Руки Элизы покрылись ожогами от горячих горшков, а голос осип до шёпота, но она продолжала отдавать приказы. В ход пошли все ресурсы. Караван вёз с собой много трав, в том числе и лекарственных. Некоторые травы удалось найти в близлежащем лесу и на лугах — на поиск и сбор которых были откомандированы местные подростки, не занятые на других работах в посёлке. Бабка-травница была срочно привезена из своего урочища и приставлена к горшкам с отварами. Элиза, пообщавшись с ней, поняла: у бабки настоящий талант. И зелья она варила отлично. Некоторые приёмы старой ведуньи она подглядела и решила взять на вооружение как более действенные и практичные, чем её собственные.

Обе племянницы вождя, помогая в лекарне, так уставали к вечеру, что старому Кряжу пришлось выделить им в помощь одного из своих помощников исключительно для доставки и нагревания воды.

Трое суток непрерывной борьбы стёрли грань между днём и ночью. Пациенты переходили в категорию выздоравливающих, а бедные Элиза и Томас уже плохо отличали свет от тьмы и мечтали только о двух, а лучше четырёх часах отдыха.

И когда Элиза наконец добралась до кровати, тело рухнуло раньше, чем сознание успело осознать покой. Сон пришёл мгновенно, тяжёлый и всепоглощающий. И так же мгновенно был разорван стуком в дверь.

---

Элиза вышла на крыльцо, щурясь от яркого утреннего солнца. Томас, уже успевший развернуться к воротам спиной, раздражённо доказывал что-то пожилой женщине, стоявшей по ту сторону калитки с ребёнком на руках.

— Я сказал вам, госпожа лекарь отдыхает! Она не спала трое суток! Приходите завтра!

Женщина всхлипнула, прижимая к себе худенького мальчика лет пяти. Она смотрела не на Томаса, а на Элизу, появившуюся на крыльце, и в её глазах была такая отчаянная надежда, что у Элизы сжалось сердце.

— Госпожа лекарь, — заговорила женщина быстро, сбивчиво, — у меня сын, он третий день не ест, его рвёт, он не встаёт, а старая Берта сказала, что он умрёт, если вы не поможете…

Элиза посмотрела на мальчика. Бледный, вялый, с запёкшимися губами. Обезвоживание. Возможно, инфекция. Возможно, отравление. Она не знала без осмотра. Но знала одно: она не могла закрыть дверь перед этим лицом.

— Томас, впусти их, — сказала она тихо.

— Но вы же…

— Впусти, — повторила она уже твёрже. И в голосе её не было усталости. Только та самая сталь, которую Томас научился узнавать.

Он вздохнул, но калитку открыл.

---

Осмотр мальчика занял меньше четверти часа. Элиза проверила пульс, послушала дыхание, осмотрела язык. Всё указывало на кишечную инфекцию, которую он подхватил, скорее всего, из воды. Ничего страшного для взрослого — для ребёнка с ослабленным организмом — почти приговор.

— Вода, — сказала Элиза. — Кипячёная, остывшая. По глотку каждые полчаса. И отвар ромашки с мёдом, если есть. Если не будет мёда — просто ромашка.

Женщина смотрела на неё, ловя каждое слово. Потом заплакала — тихо, благодарно, не пытаясь скрыть слёз.

— Спасибо, — прошептала она, — спасибо, госпожа…

Элиза кивнула и отвернулась. Она не могла смотреть на это слишком долго. Потому что если бы она позволила себе почувствовать всё, что чувствовала, она бы разрыдалась вместе с ней.

Женщина ушла, крепко прижимая к себе сына. А Элиза стояла на пороге, глядя на очередь, которая, казалось, не уменьшалась.

— Это никогда не кончится, — сказал Томас, подходя к ней.

— Кончится, — ответила Элиза, не оборачиваясь. — Когда мы вылечим всех. Или когда умрём от усталости.

Томас посмотрел на неё. В её словах была горечь, но не было отчаяния. Только усталая, спокойная решимость.

Они вернулись в дом.

---

Внутри было тихо. Марта сидела у постели Ратибора, держа его за руку и тихо напевая что-то — местную колыбельную, наверное. Увидев Элизу, она поднялась.

— Он спал всю ночь, — сказала она тихо. — Ни разу не проснулся. Бредил, но спокойно.

Элиза подошла, проверила пульс, посмотрела на цвет кожи. Всё ещё бледен, но лучше. Гораздо лучше.

— Пульс стабилен, — сказала она вслух, больше для Марты, чем для себя. — Организм принимает лечение. Если так пойдёт дальше, через неделю он сможет сидеть.

Марта всхлипнула, но сдержалась. Она уже знала, что истерики не помогают.

— Спасибо, — сказала она просто.

Элиза кивнула. Она хотела сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. Она слишком устала для слов.

---

Асад появился к вечеру.

Он стоял у ворот, не пытаясь войти. Просто смотрел, как очередь понемногу тает, как уходят последние пациенты. Когда двор опустел, он вошёл.

Элиза сидела на крыльце, держа в руках кружку с травяным чаем. Она знала, что он придёт и ждала.

— Он жив, — сказал Асад, останавливаясь в нескольких шагах.

— Да, — голос Элизы был бесцветным от усталости.

Она подняла на него глаза. В её взгляде не было страха. Только спокойствие и холодная ясность.

— Он будет жить, — сказала она. — Но вопрос не в этом. Я не спрашиваю, зачем вы это делаете. Я хочу задать другой вопрос: почему я?

Асад помолчал. Потом улыбнулся — холодной улыбкой змеи, увидевшей пушистого кролика.

— А почему нет? Вы идеально подходите на роль спасительницы. И благодарные варвары будут слагать о вас легенды и передавать их из поколения в поколение. А вы будете почивать на лаврах, наслаждаясь миром во всем мире.

Он развернулся и вышел за ворота, оставляя Элизу одну.

Она смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри поднимается холод. Асад не сказал ей ничего. Но он сказал достаточно, чтобы она поняла: её используют как пешку. И эта пешка должна спасти наследника, чтобы настигшая её благодарность стала рычагом.

Элиза допила чай, поставила кружку на ступеньку и вернулась в дом.

---

Впервые за последнее время она увидела ночь.

Элиза стояла во дворе и наслаждалась холодом, северным чистым небом, яркими звёздами, усеявшими небосклон. СТомас бесшумно появился рядом, встал чуть позади. Она чувствовала его присутствие, даже не оборачиваясь.

— Я знаю, что ты хочешь спросить, — сказала она тихо. — Они там, в замке. В опасности. А я должна быть здесь.

Томас молчал. Потом ответил:

— Я знаю, почему вы здесь. Поэтому я рядом.

Элиза обернулась. Посмотрела на него изучающим взглядом. Впервые за долгое время она позволила себе улыбнуться — не врачебной улыбкой, не дежурной, а настоящей, усталой, тёплой.

— Спасибо, — сказала она.

Томас кивнул. Они стояли вместе, глядя на юг, в сторону замка, где их ждали. И тишина между ними была не тяжёлой — она была понятной.

Глава 29 Сброшенная пешка

— Матушка, как вы могли так поступить! Я унижен! Моё достоинство пострадало! За моей спиной будут злословить!

Георг I собственной персоной мерил широкими шагами кабинет своей матери, вдовствующей королевы, и никак не мог успокоиться.

— Вы сделали это специально! И даже не удосужились придумать подобающий предлог!

Вдовствующая королева сидела в кресле за рабочим столом перед ворохом бумаг, которые она разбирала с помощью секретаря, прежде чем в кабинет без стука ворвался Его Величество — её единственный сын. Увидев возбуждение на лице короля и его покрасневшие от гнева щёки, секретарь, будучи опытным царедворцем, счёл за благо немедленно исчезнуть из поля зрения разгневанного монарха, оставив хозяйку один на один с возникшей проблемой. Впрочем, о её безопасности он не беспокоился вовсе. Скорее, беспокойство старого слуги вызывала ситуация, когда Его Величество Георг своими неуёмными притязаниями выведет Её Величество из себя. Вот тогда…

Но он оборвал свою мысль. Нет. До этого никак не следовало доводить. Сделав эти нехитрые умозаключения, старый царедворец развернулся и слегка подпрыгивающей походкой направился прямиком в Тайный Приказ, разыскивая его Главу.

Разговор же в кабинете продолжился, набирая градусы напряжения.

Георг, устав метаться, подскочил к столу и с размаху опустил на него обе руки так, что бумаги испуганными птицами поднялись в воздух и разлетелись во все стороны. Наклонившись к самому лицу королевы-матери, он сдавленно прошипел, обдав её густой волной иноземного парфюма:

— Вы оскорбили меня, матушка. И сделали это намеренно.

Королева немного отстранилась, невольно поморщившись: аромат был не просто навязчивым, он был удушающе-приторным. Выдержав театральную паузу, затянувшуюся непростительно долго, она начала говорить спокойным, напрочь лишённым эмоций голосом, глядя прямо в лицо сыну, который уже начал терять прежнюю уверенность:

— Георг. Это вы пытались оскорбить меня, вашу мать и жену вашего предшественника, покойного короля Сигизмунда. Вы привели на наш семейный обед, где, кстати, находилась и ваша супруга, королева Елизавета, вашу любовницу. Прости Всевышний меня за это неприличное слово. — Королева подняла глаза к потолку и перекрестилась. — Да. Я отменила приём, чтобы избежать этого позора. А как, по-вашему, я должна была поступить?

Произнеся эту тираду, королева откинулась на спинку кресла и, раскрыв веер, принялась им обмахиваться.

Георг, белый как полотно, с подрагивающими от кипящего внутри бешенства губами, встал напротив матери, сложив руки на груди. Но он не ушёл. Напротив, выпрямился, и на его лице проступило выражение уязвлённой справедливости, которое было куда опаснее прежнего гнева.

— Вы говорите о позоре, матушка? — его голос стал тише, но в этой тишине звенела сталь. — А я говорю о предвзятости. Вы ненавидите Изольду не потому, что она нарушила этикет, а потому, что она племянница моего дяди. Потому что вы видите в ней лишь инструмент герцога Ордмундского.

Он сделал шаг ближе, уже не опираясь на стол, а нависая над креслом королевы.

— Она просила позволения поехать в северные поместья для лечения мигрени. Врачи рекомендовали ей тамошний воздух! И вы отклонили прошение. Не из-за приличий, нет. Вы боитесь, что она увезёт туда золото, которое мой дядя якобы переправляет через её караваны. Но где доказательства, матушка? Где хоть один документ, хоть одно свидетельство? Или ваша неприязнь к родне мужа теперь заменяет вам государственную мудрость?

Королева не шелохнулась. Веер в её руке замер на полувзмахе. Она смотрела на сына снизу вверх, и в этом взгляде не было ни гнева, ни оправдания. Только холодная, бездонная ясность.

— Доказательства, Георг? — тихо переспросила она. — Вы спрашиваете о доказательствах, когда речь идёт о вашей любовнице и вашем дяде?

Она медленно закрыла веер. Щелчок прозвучал в кабинете как выстрел.

— Изольда не больна. Её врачи получают жалование от казначейства герцога, а не от короны. А северные поместья, куда она так стремится, находятся в трёх днях пути от границы, где сейчас стоят войска вашего дяди. Совпадение? Возможно. Но я не могу позволить себе роскошь верить в совпадения, когда на кону безопасность королевства.

Она поднялась из-за стола. Теперь они стояли лицом к лицу, и рост больше не давал ему преимущества.

— Вы называете это предвзятостью, Георг. Я называю это осторожностью. И если вы хотите обвинить меня в несправедливости к вашей возлюбленной, то сначала объясните мне, почему её «лечение» требует сопровождения из двух десятков вооружённых всадников и трёх повозок, которые, по странной случайности, указаны как «личные вещи», но весят столько, сколько весит золото.

Георг открыл рот, но слова не нашлись. В его глазах мелькнуло замешательство — он явно не знал про всадников и повозки. Или не хотел знать.

Тишину, повисшую после слов королевы, нарушил не гневный возглас монарха, а тихий, размеренный стук в дверь. Не дожидаясь разрешения, на пороге возникла фигура в чёрном камзоле с серебряными пуговицами. Глава Тайной Стражи вошёл бесшумно, словно тень, и остановился в трёх шагах от стола, склонив голову в безупречном поклоне.

Георг вздрогнул и резко обернулся. В его глазах плескалось раздражение от нового вторжения, но стоило ему узнать вошедшего, как гнев уступил место настороженности. Он знал: этот человек никогда не появляется случайно. И уж тем более — не по зову простого секретаря, если только сама королева не дала на то негласного приказа.

Королева же не выказала ни малейшего удивления. Она даже не повернула головы к двери, лишь едва заметно кивнула, не сводя взгляда с окна. Всё шло именно так, как она и рассчитывала. Секретарь выполнил свою задачу безупречно.

— Ваше Величество, — произнёс Глава Стражи ровным, лишённым интонаций голосом, обращаясь к королю. — По приказу Её Величества я подготовил документы, касающиеся передвижения леди Изольды и сопровождающего её каравана.

Он достал из портфеля, который держал в руках, тонкую кожаную папку, раскрыл её и извлёк несколько листов плотной бумаги, скреплённых сургучной печатью. Протянул их Георгу и застыл в безупречном полупоклоне:

— Здесь — списки сопровождения, заверенные начальником заставы. Двадцать вооружённых всадников, зарегистрированных как «личная охрана», но несущих службу по уставу регулярной кавалерии герцога Ордмундского. Здесь — накладные на груз, где указано «лекарственные травы и личные вещи», однако вес каждой повозки превышает заявленный в четыре раза. И здесь, — он указан на третий лист, — показания двух независимых свидетелей, подтвердивших, что повозки загружались ночью, в обход таможенного досмотра, и что среди грузов были деревянные ящики с металлической оковкой, характерной для перевозки слитков.

Георг взял бумаги. Пальцы его дрожали, когда он ломал печать. Он пробежал глазами по строкам, потом ещё раз, медленнее. Лицо его менялось на глазах: от недоверия к растерянности, от растерянности к глухому, тяжёлому стыду. Цифры не лгали. Факты были неопровержимы. Его любовь, его доверие, его уверенность в правоте дяди — всё это рассыпалось в прах перед сухой, беспощадной точностью отчёта.

Королева наконец отвернулась от окна. Она смотрела на сына, и в её взгляде не было торжества. Только усталая, бесконечная печаль женщины, которая только что уничтожила иллюзии собственного ребёнка ради спасения королевства.

— Теперь вы видите, Георг? — тихо спросила она. — Это не предвзятость. Это реальность. И она куда менее приятна, чем сказки, которые вам рассказывают те, кто использует ваше сердце как рычаг.

Она подошла к столу и мягко, почти нежно коснулась рукой бумаг, которые он всё ещё сжимал в побелевших пальцах.

— Оставьте их себе. Читайте. Думайте. И когда будете готовы говорить не как обиженный сын, а как король, — я буду ждать вас здесь.

Георг молча кивнул. Не поклонился. Не попрощался. Просто развернулся и вышел, прижимая папку к груди. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Глава Тайной Стражи остался стоять, ожидая дальнейших распоряжений. Королева опустилась в кресло, закрыла глаза и позволила себе один глубокий, дрожащий вдох. Веер лежал на столе, забытый. Рука, что держала его минуту назад, теперь мелко тряслась.

— Докладывайте, — сказала она, не открывая глаз. Голос был прежним — спокойным, стальным. Но тот, кто знал её много лет, услышал в нём трещину. — Что ещё принёс ваш человек с севера?

---

В резиденции герцога Ордмундского атмосфера была иной. Не тяжёлой от невысказанных слов, как в покоях королевы, а звенящей от сдерживаемого бешенства.

Герцог стоял у камина, спиной к двери. В камине не было огня — летом он не топился, но привычка стоять перед очагом осталась. Его сын, молодой граф Родерик, замер на пороге, не смея войти без приглашения. Он был бледен, и руки его предательски дрожали.

— Подойди, — голос герцога был тихим, ровным. И от этого ещё более страшным.

Родерик переступил порог. Дверь за ним закрылась сама, отсекая звуки дворца.

— Твоя «невеста», — герцог произнёс это слово так, будто оно было пропитано ядом, — не справилась. Король не подписал разрешение. Обоз с золотом стоит на заставе. Варварские вожди ждут оплаты, а вместо неё получают пустые обещания.

Он медленно обернулся. Лицо его было маской спокойствия, но глаза горели тёмным огнём.

— Ты говорил мне, что Изольда умеет им управлять. Что она знает все его слабости. Что она сможет убедить его подписать любую бумагу, пока он лежит в её постели. И что же? Она пришла на семейный обед, спровоцировала скандал и дала королеве повод перехватить инициативу. И где был ты? Это ты называешь «умением управлять»?

Родерик открыл рот, пытаясь оправдаться:

— Отец, она старалась! Королева вмешалась, мы не могли предвидеть…

— Молчать.

Слово ударило как пощёчина. Родерик замолчал, вжав голову в плечи. Его пальцы, всё ещё дрожащие, сжались в кулаки — жест, который он не мог контролировать, но старался скрыть. Герцог заметил.

Герцог сделал шаг к нему. Он не кричал и не размахивал руками. Просто подошёл вплотную, и сын почувствовал запах дорогого табака и холодной стали.

— Мы планировали это годами. Золото для варваров. Хаос на севере. Война, которая сделает меня единственным спасителем королевства. Трон, который не достался нам по праву крови, достанется по праву силы. И всё это рушится из-за того, что твоя шлюха не смогла вовремя закрыть рот, а ты не смог проверить, кто платит её врачам и кто охраняет её повозки.

Он поднял руку и коснулся щеки сына. Жест был почти ласковым. Но пальцы ледяным холодом обожгли лицо.

— Ты думаешь, власть даётся тем, кто любит красиво говорить о чести и достоинстве? Нет. Власть даётся тем, кто считает каждый шаг. Кто проверяет каждую деталь. Кто не доверяет никому — даже собственной постели.

Герцог опустил руку.

— Изольду убери. Сегодня же. Отправь в монастырь, в поместье, куда угодно, но чтобы она больше никогда не приближалась к королю. Найди новую. Такую, которая будет слушать тебя, а не свои амбиции. И лично проверь, кому она служит.

Он отвернулся к пустому камину.

— А золото… золото мы доставим другим путём. Медленнее. Дороже. Но доставим. Потому что если варвары не получат свою плату, они начнут грабить сами. И тогда война начнётся не по нашему плану, а по их прихоти. И мы потеряем контроль навсегда.

Родерик стоял, не двигаясь. В его глазах больше не было страха. Только глухая, покорная ненависть. К отцу. К себе. К миру, в котором ошибки не прощаются.

— Да, отец, — сказал он тихо.

И вышел, закрыв за собой дверь.

Герцог остался один. Он смотрел в чёрную пасть камина и думал о том, что время уходит. Королева выиграла раунд. Но партия ещё не окончена.

«Ты думаешь, что победила, сестра, — подумал он, обращаясь к невидимой собеседнице. — Но ты забыла одно. Я не играю по правилам. Я их пишу».

Глава 30 Дорога на восток

— Я люблю тебя, моя глупая девочка. Я не могу жить без тебя. Сердце моё разрывается от переполняющих его чувств. Но почему? Почему я не могу быть счастливым?

Эрик метался по комнате, словно тигр в клетке, и не находил облегчения.

— Я помню, как впервые увидел тебя. Там, в лесном лагере. Твои щёки были перепачканы соком ягод, которые ты собирала по дороге, а в волосах запуталась веточка рябины. Ты была смешной, и я не принял тебя всерьёз. Но ты дала мне такую отповедь, что я онемел и не знал, что сказать. Ты была прекрасна в своём гневе.

И я не смог тебя забыть. Хотя и старался. Очень старался.

Я изгой, и у меня нет ничего, что я мог бы тебе предложить: ни положения, ни имени, ни даже красивого лица. Я не мог даже мечтать, что ты остановишь на мне свой взгляд. Но ты сама заговорила со мной. Ты дала мне надежду. О, Боже, я чуть не сошёл с ума от радости. Или, наверное, всё же сошёл, раз позволил поверить, что тоже имею право быть счастливым. Быть рядом с тобой.

Судьба жестоко посмеялась над моими нелепыми фантазиями, сделав из меня исчадие ада. Теперь я монстр, оборотень, о котором шепчутся в темноте. Я хотел защитить тебя и сам загнал себя в ловушку.

Эрик обессиленно рухнул в кресло, жалобно скрипнувшее под тяжестью его тела, и взял в руки бумагу, лежащую на столе. Приказ с голубой ажурной печатью был неотвратимым, словно сама судьба. Мелкие вожди, почуявшие слабость верховного правителя, готовы были разорвать союз ещё до того, как он родится. Герцог постарался. И теперь только он, изгой и монстр, мог встать между хаосом и тем миром, который даст ей возможность спокойно жить, не задумываясь о будущем.

— Я вынужден покинуть тебя, мой ангел, — прошептал он, касаясь бумаги кончиками пальцев, будто это было её лицо. — Я люблю тебя, и этого не изменить. Но ты должна быть счастлива. Надеюсь, ты найдёшь того, кто даст тебе всё, чего ты заслуживаешь. А я буду присматривать за тобой из темноты. Как всегда.

Он грустно улыбнулся. Провёл ладонью по лицу, словно стирая остатки слабости. Легко поднялся, уже не оглядываясь на тени, что ещё минуту назад терзали его, и направился к двери. Единственное, что он захватил с собой, были меч и этот приказ — долг перед королевством. И любовь, которую он не мог оставить.

Но к воротам он пошёл не сразу. Остановившись у двери кабинета Артура, он постучал — коротко, по-военному — и, не дожидаясь ответа, вошёл.

Артур сидел за столом, углубившись в чтение бумаг. При свете единственной свечи его лицо казалось высеченным из камня — усталое, сосредоточенное, постаревшее за последние дни. Услышав шаги, он поднял голову. В его глазах не было удивления. Только тихое, тяжёлое понимание.

— Ты уходишь, — сказал он. Не вопрос. Просто констатация факта.

Эрик кивнул. Подошёл к столу, но не сел. Положил перед Артуром приказ с голубой печатью.

— Королева прислала час назад. Мелкие вожди готовят переворот. Герцог постарался. Если я не буду в лагере верховного вождя до рассвета, союз рухнет ещё до того, как родится. Я забираю его, Артур. Прямо сейчас.

Артур посмотрел на печать. Потом на Эрика. В его взгляде не было ни сочувствия, ни осуждения. Только уважение человека, который знает цену такому выбору. Он понимал: отдать заложника — значит отказаться от единственной страховки. Но оставить его здесь — значит обречь на провал единственную возможность восстановить мир на и без того израненной земле Севера.

— Ты мог сказать мне раньше.

— Не мог, — тихо ответил Эрик. — Пока была угроза здесь, моё место было здесь. Теперь угроза там. И моё место — там. Вместе с ним.

Он помолчал. Свеча на столе затрещала, отбрасывая пляшущие, гротескные тени.

— Артур, — голос Эрика стал тише, но твёрже. — Я прошу тебя об одном. Позаботься о ней.

Артур не отвёл взгляд. Не спросил «почему именно я». Не съязвил. Просто медленно кивнул.

— Она под моей защитой. Как и все в этом замке. Ты знаешь это.

— Знаю, — выдохнул Эрик. И в этом выдохе не было облегчения, только спокойная удовлетворённость человека, сделавшего всё от него зависящее. — Спасибо.

Он развернулся к двери. На пороге остановился, не оборачиваясь.

— И ещё. Если она спросит… скажи ей правду. Не всю. Но достаточно, чтобы она не думала, что я сбежал.

— Скажу, — ответил Артур.

Он поднялся из-за стола, взял со связки ключей тот, что открывал комнату заложника, и подошёл к Эрику. Задержался на мгновение, глядя ему в глаза. Потом молча вложил ключ в его ладонь.

— Пойдём. Я сам сниму стражу.

Эрик сжал ключ в пальцах. Холодный металл обжёг кожу.

— Спасибо, — ещё раз поблагодарил он.

Артур кивнул и пошёл следом.

Они прошли по тёмным коридорам в полной тишине. Два графа: один — законный хозяин замка, второй — изгой с королевским приказом на руках. У двери комнаты, где томился верховный вождь, Артур жестом отпустил караульных. Те, увидев его, повиновались без слов.

Вождь не спал. Он сидел на краю кровати, глядя в узкое окно, за которым занимался рассвет. Услышав скрип двери, он обернулся. Его взгляд скользнул по Артуру и остановился на Эрике. В нём не было страха. Только ожидание — спокойное, терпеливое, как у человека, который знал, что за ним придут.

— Пора, — сказал Эрик на языке варваров. Коротко. Без лишних объяснений.

Вождь кивнул. Поднялся, взял дорожный плащ, лежавший на стуле, и молча двинулся к двери. Но, поддавшись минутной слабости, не выдержал и, замедлив шаг, тихо спросил, ни к кому не обращаясь:

— Как сын?

— Выздоравливает, — так же коротко ответил Эрик.

У ворот их ждали осёдланные кони и небольшой отряд людей фон Берра. Вождь легко вскочил в седло, несмотря на дни заточения. Эрик занял место рядом с ним.

Артур стоял на крыльце. Он смотрел, как два силуэта растворяются в предрассветных сумерках, увозя с собой последнюю надежду на мир.

«Я позабочусь, — подумал он, обращаясь к ушедшему. — Не потому что ты просишь. А потому что она этого заслуживает. И потому что ты, возможно, не вернёшься».

За окном занимался рассвет. Комната Эрика опустела. Только на столе остался чистый лист бумаги да сломанное перо. А в воздухе, наравне с пылинками, витал запах стали и горечь несбывшихся надежд.

Глава 31 Голуби

Утро в замке не принесло перемен. Хотя солнце светило так же ласково, а плоды в саду наливались спелостью, липкая паутина страха, затянувшая Нортон изнутри, продолжала своё губительное действие.

Люди двигались судорожно, избегая зрительного контакта. Разговоры велись шёпотом, будто громкий голос мог привлечь внимание чего-то невидимого и страшного. Слухи о «душах загубленных» и «оборотнях с когтями» уже не просто витали в воздухе — они пропитали стены, въелись в щели между камнями, стали частью замка.

Лиса и Марика сидели за столом в малой столовой. Завтрак остывал нетронутым. Чай в чашках перестал парить.

— Они молчат, — сказала Марика, не глядя на сестру. — Артур молчит. Эрик молчит. А замок гниёт изнутри.

Лиса подняла глаза. В голосе сестры не было привычной мягкости. Только холодная, тихая решимость.

— Кто-то начал распускать слухи об оборотнях и мертвецах, пытаясь парализовать жизнь в замке.

— Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю перестать ждать, пока нам что-то объяснят. Мы сами найдём ответы. — Марика отодвинула чашку. — Мы не барышни, которых нужно защищать. Мы часть этого замка. И если здесь кто-то сеет страх, мы должны знать, кто.

Лиса посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Потом медленно кивнула.

— Действуй. Если будет нужно, я тебя поддержу. Но пока мне придётся заняться повседневной рутиной. И прошу тебя, — Лиса сделала паузу, придавая словам вес, — будь осторожна. И нигде не ходи одна.

---

Марика нашла Бориску у конюшни. Он возился с упряжью, сосредоточенно затягивая ремни подпруги. Увидев её, выпрямился, и на его лице появилось выражение преданной готовности. Он, как всегда, был полон сил и желания действовать.

— Что прикажете, госпожа Марика? Оруженосец Бориска готов к работе! — вытянувшись во фрунт, отрапортовал он.

— Бориска, — сказала Марика, останавливаясь в шаге от него. — У меня есть ответственное поручение. Ты должен выяснить, откуда пошли слухи. Кто первый заговорил об «оборотнях»?

Бориска нахмурился, почёсывая затылок. Наморщив лоб и глубокомысленно закатив глаза, он постоял так с минуту, словно вспоминая.

— Солдат Роберт, госпожа. Он был в ночном карауле, когда нашли ту собаку. И он же первый сказал про когти. Я сам слышал. И потом, — он сделал театральную паузу и спустя мгновение продолжил: — В ночь накануне выхода отряда против наёмников я находился на стене и видел, как Роберт под покровом темноты пробирался к холмам к востоку от замка. Он оглядывался и вёл себя крайне подозрительно.

— Ты уверен?

— Да, госпожа. В тот день меня попросили подежурить на стене. Я всё хорошо видел.

Он улыбнулся — открыто, доверчиво. Марика кивнула.

— Хорошо. Тогда пойдём. Мне нужен начальник караула. Ты знаешь, как его зовут?

— Старый Говард, мэм.

Бориска моргнул. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то — растерянность? Испуг? — но он быстро взял себя в руки.

— Пойдёмте. Я как раз видел его во внутреннем дворе.

Старый Говард оказался не таким уж и старым: крепкий мужчина средних лет. Внимательно выслушав Марику, он приказал прислать дежурного с ключами.

— Солдаты сейчас на тренировке, леди. Господин Артур занимается с ними каждый день. А Роберт с самого утра в наряде, сменится только вечером. Я покажу вам его комнату. Но не думаю, что вы найдёте там что-то заслуживающее внимания.

Комната Роберта оказалась маленькой каморкой с узким окном, выходившим на внутренний двор. Дежурный открыл дверь, пропуская пришедших внутрь, и остался стоять на пороге, ожидая указаний. Говард сделал знак, и солдат удалился, прикрыв дверь.

— Обыщи, — обратилась Марика к Бориске. — И принеси всё, что покажется странным.

Бориска кивнул и начал перебирать вещи. Делал он это быстро, деловито, и через минуту протянул ей свёрток:

— Вот, госпожа. Табак. Восточный. В наших краях такого не курят.

Марика взяла свёрток, понюхала. Запах был резким, чуждым — незнакомый пряный табак, который вряд ли можно было купить в местной лавке. Она помнила этот запах. Он витал в караване Асада. Не от него самого, но от его людей. Это была точная, слишком удобная улика.

Бориска тем временем поднял брошенный в угол скомканный лист бумаги.

— И это, госпожа. Кажется, письмо.

Марика развернула его. Строки были написаны торопливым, неровным почерком:

*«Они выступят завтра на закате. Ты должен…»*

Дальше — оборвано. Лист был смят и брошен в угол, словно черновик, отброшенный за ненадобностью.

Марика смотрела на письмо. Слишком аккуратно. Слишком удобно. Будто его оставили специально, чтобы кто-то нашёл. Бориска не сводил с неё глаз, ожидая вердикта.

— Спасибо, Бориска, — сказала она ровно. — Ты хорошо поработал. Я расскажу графам.

— Рад стараться, госпожа. — Он поклонился, но в голосе не было радости.

Марика вышла из комнаты и, отпустив Бориску, медленно пошла в сторону замка по усаженной цветами дорожке. Ей хотелось побыть одной и хорошенько всё обдумать. Краем глаза она заметила, что Бориска направился в сторону кухни. На его круглом лице не осталось и тени тревоги. Только безмятежность и предвкушение встречи с кулинарными шедеврами замкового повара.

---

Марика брела по дороге, глядя под ноги. Картина в её голове не складывалась. Письмо — слишком явная улика. И ещё этот табак. Всё указывало на Роберта. Слишком всё.

Она подняла голову. Дорога уходила вперёд, к главным воротам. Справа — голубятня, полуразрушенная башня, которую Бориска так любил. Слева — кузница, где уже стучал молот.

Марика вспомнила вечер накануне похода Артура. Она стояла на крыльце, когда её внимание привлекли крики и ругань старой кухарки: Бориска стащил на кухне пироги и, отбиваясь от наседавшей бабки под смех и улюлюканье челяди, ставшей свидетелем этой эпической битвы, заперся на конюшне и до темноты просидел там, боясь высунуть нос.

*Он не мог видеть Роберта. Его не было на стене.*

Марика не успела додумать внезапно пришедшую мысль. Её отвлек чей-то голос:

— Миледи.

Она обернулась. Старшина караула стоял в нескольких шагах, переминаясь с ноги на ногу. Лицо его было напряжённым, руки теребили край камзола.

— Господин Говард, — удивилась Марика. — Вы что-то вспомнили?

Он огляделся, убеждаясь, что никто не слышит. Потом шагнул ближе и заговорил тихо, почти шёпотом:

— Миледи, я не хотел говорить при всех… Но этот табак. Роберт — заядлый курильщик. Он пристрастился к этому зелью ещё когда служил на восточной границе. Он не крал этот табак и не получал его в подарок. Он купил его у караванщиков несколько дней назад. Я сам это видел. И ещё… — Говард замялся, словно не зная, как продолжить. — Миледи, это письмо в его комнате. Роберт его не писал. Он неграмотный.

Марика замерла.

— Вы уверены?

— Да. Каждый раз, когда ему нужно написать или прочитать письмо, он просит об этом меня.

Он отвесил неуклюжий поклон и поспешно ретировался, оставляя её одну на дороге.

Марика стояла, растерянно глядя ему вслед, и чувствовала, как земля медленно уходит из-под ног.

---

Идти дальше она не могла. Присев на траву, Марика целиком ушла в размышления. Ветер шевелил оборки платья, где-то вдали перекликались солдаты, но звуки доносились будто из другой реальности. Она не двигалась, а просто сидела и соединяла нити, анализируя события, которые до этого не замечала.

*Бориска.*

Всё указывало на него. И явные нестыковки в его рассказе, и настойчивое желание обвинить караульного солдата, на поверку не выдержавшие первой же проверки.

Но одна деталь разбивала все доводы: Бориска никогда не выходил за пределы замка. По крайней мере, без сопровождения. В вечер перед нападением он вообще просидел в конюшне до самой темноты. И хотя он соврал, чтобы обвинить Роберта, прибыть в лагерь до подхода сил Артура уже явно не успевал.

Если не Бориска лично, то кто же тогда носил донесения противнику? Кто пытался предупредить наёмников об операции Артура?

И вдруг Марика застыла. Неприкрытый ужас сковал всё тело. Холодный пот выступил на лбу и неприятно пополз по щеке. До неё дошёл один крайне важный факт: если бы не упреждающая вылазка Эрика, уничтожившая всех наёмников ещё накануне, поход Артура закончился бы плачевно. Стараниями предателя, предупредившего врагов, отряд Артура был бы обречён попасть в западню и погибнуть. А затем та же участь ждала бы и замок. Лишь профессионализм опытного военного спас их от неминуемой гибели.

Марика судорожно зажала рот обеими руками. Её сотрясали рыдания, с которыми она смогла справиться лишь несколько минут спустя.

*Эрик их спас.* Когда предатель добрался до лагеря наёмников, там уже не было живых. Только трупы. Предатель быстро сообразил, кто виноват в его провале, и решил отомстить фон Берру за неудачу. Отсюда и слухи, и признание Эрика оборотнем.

Марика справилась с собой и поднялась, отряхивая порядком помятое платье. Нужно было срочно возвращаться в замок. Найти Лису, Эрика, Артура. Рассказать им обо всём. И решить, наконец, эту задачу.

Она выпрямилась и посмотрела на замок. В ясном синем небе чётко вырисовывались резкие очертания башен и зубчатых стен. И, словно контрастируя с ними, пышными шапками проступала разросшаяся зелень садов и полей, окружавших постройки. Над всем этим великолепием кружили птицы.

*Голуби!*

Она вспомнила, как Бориска всегда был рядом с ними. Кормил, разговаривал, не давал съесть даже в самое голодное время. Все считали это чудачеством. И голубятня в разрушенной башне — его любимое место, куда он уходил, когда хотел побыть один.

И вечер перед операцией Артура. Она стояла у стены, глядя на закат. Небо было багровым, а над разрушенной башней, красиво расправив крылья, летали голуби. Она тогда любовалась ими. Думала, как это красиво.

Теперь она знала.

Это была почта.

---

Марика побрела к замку. Она должна была рассказать. Должна была поделиться этим знанием.

Во дворе она наткнулась на Артура. Посреди ровной площадки, приспособленной под плац, он тренировал солдат. Голос его был ровным, отточенным, команды — чёткими. Марика остановилась в нескольких шагах, не решаясь подойти. Он был занят. Он всегда был занят. И ей показалось, что сейчас не время отвлекать его. Не здесь, не при всех.

Она развернулась и пошла к крылу, где жил Эрик.

Пройдя по крытой террасе, она вышла в коридор. Он был пуст; шаги эхом отдавались от стен и возвращались обратно странными, потусторонними шорохами. Она остановилась у его двери. Подняла руку, чтобы постучать.

И замерла.

Дверь была приоткрыта. Через щель виднелась пустая комната.

Марика толкнула дверь и вошла.

В комнате не было ничего. Ни вещей, ни оружия, ни следов жизни. Лишь на столе лежал чистый лист бумаги. Рядом — сломанное перо. И всё. Только холод, въевшийся в стены.

Марика стояла посреди комнаты, растерянно глядя на чистый лист, и чувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Он ушёл. Не попрощавшись. Не оставив записки. Просто исчез.

Она перевела взгляд на окно. За ним летали голуби. Красиво расправив крылья, они кружили над замком, и их полёт больше не казался ей прекрасным.

Глава 32 Кровь на перьях, кровь на руках

Утром Катерина влетела на кухню, где Лиса показывала повару, как готовить заварной крем для торта, с такими причитаниями, что до Лисы не сразу дошёл смысл её слов. Но когда она поняла, что Марика заболела, лежит в постели и не может встать, Лиса, бросив всё, побежала к сестре.

После вчерашних потрясений Марика, не найдя в себе сил общаться ни с кем, даже с сестрой, ушла к себе и заперлась до утра. Как она пережила эту ночь, осталось между ней и стенами комнаты. Но утром служанки нашли её с температурой, бледную, едва живую — и, побросав тазы и полотенца, бросились за Лисой.

Марика открыла глаза. Она была очень слаба, но в полном сознании. Увидев сестру, улыбнулась бледным подобием улыбки и попыталась сесть, опираясь спиной на подушки. От помощи Лисы она отказалась и, кое-как зафиксировав своё тело между двух одеял, жестом выпроводила из комнаты всю прислугу. Оставшись наедине с Лисой, она рассказала о причине своего недомогания. Не всю правду сразу — только то, что смогла произнести вслух. А потом попросила позвать Артура.

Когда граф вошёл, Марика, собрав последние силы, рассказала им всё. Про Бориску. Про Эрика. Про голубей.

Лиса замерла, поражённая до глубины души. Артур стоял молча. За всё время, пока Марика говорила, он не произнёс ни слова. Только до боли сведённые скулы и побелевшие пальцы, впившиеся в эфес меча, говорили о сильнейшем внутреннем напряжении.

Марика замолчала, давая понять, что рассказ окончен. После нескольких вздохов тишины заговорили все разом.

Они быстро сошлись во мнении: управляющий Герхард не знает о делах сына. Использовать Бориску втёмную бессмысленно и опасно. Поэтому решили позвать обоих и провести допрос в присутствии отца.

Бориска, прибежавший на зов, увидел Марику, лежащую в постели, графа Артура и его невесту, напряжённо следящих за ним глазами, отца, неловко стоящего поодаль от господ, — и всё понял.

Он не стал отпираться, а спокойно принял известие о том, что его раскрыли, и начал рассказывать свою историю ровным, лишённым эмоций голосом человека, которому больше нечего терять.

Во время последнего набега варвары взяли его и ещё несколько человек в плен. Старых и раненых убили сразу. Молодых планировали продать на невольничьем рынке. Лорд из столицы, приехавший в лагерь, которого хозяева называли сэр Родерик и который, как потом узнал Бориска, был наследником герцога Ордмундского, заинтересовался пленниками. Узнав, что Бориска — сын управляющего замка Нортонов, да ещё и умеет читать и писать, он предложил выкупить его. Но с условием: Бориска вернётся в замок, скажет, что сбежал по дороге, и станет работать на него.

А чтобы мальчик не вздумал отказаться, Родерик заставил его при всех убить собственного друга. Навсегда повязал, так сказать, кровью.

С собой ему дали клетку с почтовыми голубями, объяснили, как их разводить и использовать. Он благополучно вернулся в замок, позже забрал из тайника клетку с птицами. Никто ничего не заподозрил. Просто все заметили: вернувшись из плена, Бориска сильно полюбил птиц. Начал о них заботиться. Не давал съесть даже в самое голодное время.

Жизнь потекла своим чередом. Первое время хозяева ничего от него не требовали. Лишь каждое полнолуние он отправлял птицу с отчётом. Но после того, как Бориска сообщил о возвращении Нортона в замок, в ответ начали приходить чёткие инструкции. Описать всех прибывших. Количество людей, солдат. Работы, производимые в замке. Когда появился фон Берр — следить за ним. Проверять бумаги, рыться в вещах.

И всё же Бориска не доглядел. Операция Эрика осталась для него неприятным сюрпризом, поставившим на грань провала. Он отправил голубя к наёмникам с предупреждением об операции Артура, но птица через некоторое время вернулась обратно с нераспакованным письмом на лапе и перьями, перепачканными кровью. А потом вернулся отряд и поведал о произошедшем в лагере.

Из окна голубятни Бориска видел человека в чёрном, ранним утром выходившего из покоев фон Берра, и понял, чьих это рук дело. И решил отомстить. Как мог. Распустил слухи про оборотней, ненавязчиво намекая на графа.

На вопрос, зачем ему всё это и не жалеет ли он, ответил просто:

— Я умер тогда, когда вонзил нож в горло своего друга. Я хотел жить, но сам убил в себе жизнь. Ненавижу себя. Ненавижу всё вокруг. Ненавижу тех, кто развязал эту войну и не дал мне жить своей жизнью. Мне всё равно. Я запутался. Ни о чём не жалею. Делайте, что хотите.

Голос его оставался спокойным, дыхание ровным, а глаза — зеркало души — не выражали ничего. Только пустоту.

После этих слов Герхард, простоявший всё время, пока его сын говорил, не шелохнувшись, попытался схватиться за меч, висевший на поясе. Но пальцы, враз онемевшие и потерявшие прежнюю силу, лишь беспомощно скребли рукоять, царапая старинную гравировку. Он схватился за сердце и, как подкошенный, рухнул на пол.

В комнате началась суматоха. Лиса позвала слуг. Слуги бросились к управляющему, Артур опустился на колени, проверяя пульс. И лишь когда Герхарда удалось привести в чувство и унести в его покои, все вернулись к прерванному разговору.

— Под арест, — приказал Артур. Голос его был спокоен, но никому не пришло бы в голову спорить с ним в этот момент.

Марика молча кивнула. Лиса промолчала, соглашаясь.

Бориска медленно оглядел всех присутствующих и, подойдя к окну, распахнул ставни, давая свежему ветерку прорваться внутрь. Поднял голову, глядя на башню, где была его голубятня. На крыше мелькали серые пятна птиц.

— Вы хотите оставить меня один на один с моими призраками, заперев под замок? — спросил он тихо, не оборачиваясь. Голос его был ровным, почти ласковым. — Чтобы я сошёл с ума, слушая их нескончаемые причитания? Ну уж нет. Увольте.

Дальнейшие события развивались настолько стремительно, что отреагировать не успел никто.. Бориска выпрыгнул наружу. Спокойно, одним движением, как человек, который точно знает, что делает. Приземлился мягко, по-кошачьи, и сразу побежал к башне.

Марика вскрикнула. Лиса бросилась к окну, но было уже поздно.

Бориска не пытался бежать за ворота. Он знал, что все выходы перекрыты. Он поднялся по крутой лестнице голубятни, туда, где ждали его птицы. В последний раз насыпал им зерна, провёл ладонью по тёплым перьям. И сделал шаг вниз.

Тишина, наступившая после, была тяжелее любого крика.

Над башней вспорхнули голуби. Кружили в ясном небе, красиво расправив крылья. Больше не почта. Больше не инструмент. Больше не прикрытие. Просто птицы.

Марика, поддерживаемая Лисой, стояла у окна, глядя на них, и чувствовала, как внутри неё что-то обрывается навсегда. Она раскрыла правду. Но правда не принесла спасения. Только тишину. И птиц, чей полёт больше никогда не будет прекрасным.

Глава 33 Рубикон

— Ваше Величество, Ваше Величество!

Ларс ныл на одной ноте, словно ржавая петля, не давая сосредоточиться. Георг откинул одеяло и, отложив папку с документами в сторону, закрыл уши руками. Не помогло. Настырный голос верного слуги проникал через эту ненадёжную защиту, выводя вспыльчивого короля из себя.

— Войди! — крикнул он в дверь, когда эта изощрённая пытка достигла апогея.

Ларс замолчал на полуслове, словно его выключили. Затем из-за полуоткрытой двери показались его настороженные глаза. Увидев, что государь не проявляет желания запустить в него ни ночной туфлей, ни подсвечником, Ларс осмелел и предстал перед хозяином во весь рост.

— Ваше Величество! Ваш утренний туалет. Сегодня заседание Совета, которое вы всенепременно должны возглавить.

Ларс жестом приказал войти слугам, толпящимся за дверью, но Георг его остановил:

— Нет. Я болен. Очень болен! — с нажимом проговорил король. — Позови ко мне лекаря и передай, что Совет переносится на неопределённое время. И никаких «но». — Он пресёк все возражения разом. — И пошлите за Николаем. Пусть прибудет сегодня же.

Георг махнул рукой, выпроваживая лакея, и помолчал, собирая мысли. Затем снова взял отложенную папку и продолжил изучать бумаги.

---

Отто фон Крафт, герцог Ордмундский, был в превосходном настроении. Только что доверенный сообщил, что молодой король опять заперся в покоях, сказавшись больным.

— Он велел позвать к себе лекаря и своего дружка графа Бельского, — доверенный закрыл папку с докладом и почтительно склонился, ожидая указаний.

— Ну, лекарь — это его любимый ход. Все к этому привыкли и всерьёз не воспримут. А вот Бельский… — Герцог задумался, почёсывая подбородок.

Нет. Он отогнал непрошенные мысли. Николай — парень умный, но мозги свои использует явно не по назначению. Скорее всего, опять кутить отправятся. Или охоту затеют.

Герцог подошёл к зеркалу, занимавшему целую стену в его гардеробной, и с удовлетворением осмотрел себя с головы до ног. Ему всё понравилось: и роскошная каштановая шевелюра без единого признака седины, и мускулистая, подтянутая фигура. Не подарок природы, а результат жёсткой дисциплины и многолетних тренировок. И элегантный, с иголочки, костюм — последний шедевр лучшего мастера столицы. Единственным недостатком его внешности, по мнению самого герцога, было отсутствие короны на его шикарных кудрях.

— И это тоже временно, — сказал себе герцог Ордмундский и приказал закладывать экипаж.

Пора было пообщаться с членами Совета. Легкомысленный Георг сам сдал ему козыри на руки. Этим необходимо было воспользоваться.

---

— Георг, зачем ты опять мучаешь этого несчастного эскулапа? — Бельский ворвался в покои короля как весенний шторм, снося по пути зазевавшихся служанок и не закрыв за собой ни единой двери. — Он не сможет придумать тебе ни единой болезни. Ты безобразно здоров.

Он отдал лакею свою трость, сбросил на руки подбежавшей служанки мокрый от дождя плащ и попутно шепнул ей на ушко что-то, от чего она мило покраснела и захихикала. Затем жестом выпроводил всю прислугу из комнаты. И только убедившись, что под дверью никто не подслушивает, отбросил маску жизнерадостного ловеласа.

— Ты очень рискуешь, Георг.

Острый взгляд красивых, но ледяных глаз пронизывал до костей.

— Ты заигрался. Совет и так настроен против тебя. Нельзя давать Ордмундскому перетащить их на свою сторону. Он спит и видит, как бы поскорей отправить тебя к твоему покойному батюшке и занять трон.

Король молча выслушал его эскападу. Сев на край кровати, он поскреб ногами по полу в поисках тапочек. Нашёл только один и, наклонившись, начал шарить под кроватью.

— Георг, твоя мать выбивается из сил, пытаясь сохранить тебе корону. Вместе с головой, между прочим. Но ты не только не ценишь её старания. Ты прилагаешь максимум усилий, чтобы сделать их максимально бесполезными.

— А, вспомнил! — воскликнул Георг, пропустив мимо ушей прочувствованную речь друга детства. Он действительно вспомнил, как этим самым тапком швырнул вчера в многострадального Ларса, и поскакал на одной ноге к двери за вторым.

— Георг, ты меня совсем не слышишь.

Николай подошёл к кровати и взял в руки папку, лежащую на краю.

— Что это?

— Всего лишь доказательства того, что мой дядя герцог и его сторонники замышляют против меня заговор.

Король надел наконец тапки и, удовлетворённо потопав, подошёл к сбитому с толку другу. Забрав папку из его рук, он продолжил:

— Здесь пока не всё. Но общая картина уже предельно ясна. Моя матушка, сама того не подозревая, очень помогла. Она закрутила знатную аферу с подписанием мирного договора. Но у меня будет к тебе просьба: ты должен быть там и лично всё проконтролировать. Я дам тебе список полномочий и предложений, которые помогут в переговорах. Но, умоляю, всё строго конфиденциально. И ещё. Исчезнуть из столицы ты должен так, чтобы никто не смог тебя отследить.

Продолжая говорить, Георг бесшумно подошёл к двери и резким толчком распахнул её. Молоденькая служанка, которая так мило краснела, слушая сомнительные комплименты Бельского, отлетела от удара и с грохотом впечаталась в противоположную стену.

— Убери её, — приказал Георг прибежавшему на шум слуге. — И сегодня же продай в какой-нибудь бордель подальше от столицы.

Не слушая жалобных воплей служанки, уводимой стражниками, он плотно закрыл дверь и продолжил с того места, на котором остановился:

— Завтра мы организуем охоту в лесу к востоку от города. Ты исчезнешь оттуда. Заранее собери всё необходимое и небольшой отряд для сопровождения. И оденься попроще. Кого представляет граф Бельский, знают все. Побудешь обычным чиновником. Полномочным представителем Короны в Северных землях.

---

Герцог вошёл в зал Совета с уверенной улыбкой человека, который знает, что контролирует ситуацию. Он уже мысленно перебирал аргументы, которыми зажмёт Совет в тиски, когда заметил, что все взгляды устремлены не на него.

Они смотрели на кресло во главе стола.

Там сидела Вдовствующая Королева.

Она была спокойна. Идеально прямая спина, руки сложены на столе, на губах — едва заметная улыбка. Она смотрела на герцога так, будто ждала его.

— Рада видеть вас, герцог. — Голос её был ровным, лишённым эмоций. — Я решила, что раз мой сын нездоров, я должна заменить его на сегодняшнем заседании. Надеюсь, вы не против?

Герцог замер на мгновение. Его улыбка не дрогнула, но в глазах мелькнула ледяная искра.

— Конечно, Ваше Величество. Я всегда рад видеть вас во главе Совета.

Он занял своё место. Пальцы сжали подлокотник кресла так, что бархатная обшивка затрещала, нарушая повисшую в зале тишину.

Королева открыла папку, лежащую перед ней.

— Сегодня мы обсудим финансовые отчёты Северных земель. Я подготовила несколько документов, которые, надеюсь, вас заинтересуют.

Она подняла глаза и посмотрела прямо на герцога. В её взгляде не было угрозы. Только ясность человека, который знает больше, чем показывает.

— В последнее время я заметила некоторые… несоответствия в отчётности. Например, поставки зерна в северные гарнизоны, которые по документам были осуществлены, но на деле так и не дошли до адресатов. Или, скажем, закупка военного снаряжения, списанного как «утраченное при транспортировке». Я решила провести небольшое расследование.

Она замолчала. В зале повисла тишина. Члены Совета переглядывались, не зная, как реагировать. Герцог сидел неподвижно. Лицо его оставалось маской спокойствия, но внутри всё кипело.

— Вам есть что сказать, деверь? — Королева улыбнулась и посмотрела на герцога ясными, широко открытыми глазами.

Он медленно поднял на неё взгляд. В нём больше не было уверенности — только холодная, сдерживаемая ярость.

— Я уверен, Ваше Величество, что это просто ошибка писцов, — ответил он ровно. — Я лично прослежу, чтобы все несоответствия были устранены.

— Я не сомневаюсь, — улыбнулась королева и закрыла папку. — Тогда продолжим заседание.

Она перевела взгляд на остальных членов Совета. Герцог больше не существовал для неё.

Он проиграл раунд. Но она знала: он не сдастся.

---

В другом конце столицы Георг стоял у окна и смотрел на проезжающие экипажи. Он не знал, что его мать уже сделала свой ход.

Он знал только одно: у него есть план. И он доведёт его до конца.

За окном кипела жизнь. Экипажи спешили, люди занимались своими важными делами, которые завтра могли стать бесполезной суетой.

Но Рубикон был перейдён, и отступать Георг не собирался.

Глава 34 Судьба и улыбка

— Госпожа Элиза, госпожа Элиза!

Видеть Томаса таким возбуждённым ей ещё не приходилось. Элиза отложила перо, которым только что записывала новую, улучшенную рецептуру старого проверенного лекарства, и молча повернулась к своему помощнику, давая ему возможность объяснить своё, мягко говоря, экстраординарное поведение.

— Наследник пришёл в себя! — выпалил Томас и, словно устыдившись своей горячности, потупился и сложил руки домиком.

— Хорошо, Томас. Я сейчас подойду.

Элиза сделала вид, что не заметила его оплошности. Отложила бумаги и встала из-за стола.

Сцена, которую она увидела, войдя в спальню наследника, была достойна самых трогательных и душещипательных мелодрам: Ратибор, бледный и болезненный, сидел на постели, откинувшись на подложенные под спину подушки. Рядом с ним на краешке кровати притулилась рыдающая Марта. Слёзы ручьями текли по её щекам, но она их словно не замечала, во все глаза глядя на очнувшегося сына. Обеими руками она держала его худую, всю в синих прожилках вен, руку.

Услышав звук открывающейся двери, Марта повернула голову и, увидев Элизу, бросилась перед ней на колени.

— Госпожа доктор… Спасительница… Он жив, жив! Мой сын очнулся!

Бормотания Марты становились всё бессвязнее, и Элиза уже начала опасаться за её душевное здоровье. Ситуацию спас Томас. Он легко поднял всхлипывающую женщину на ноги и, бормоча что-то успокаивающее, повёл её вон из комнаты. Элиза слышала его отдельные фразы: «провести осмотр», «нуждается в отдыхе», — перемежаемые всхлипами и причитаниями Марты.

Когда дверь за ними закрылась, Элиза подошла к постели и села на освободившееся место. Ратибор внимательно следил за её действиями настороженным, цепким взглядом. Теперь, когда он пришёл в себя, она поняла, что он гораздо старше, чем ей показалось вначале. Когда-то он был красив той дикой животной красотой, какой испокон веков славились воины варварских племён. Но болезнь наложила на весь его облик свою тяжёлую лапу. Оставалось только надеяться, что правильное лечение, хороший уход и молодой ещё организм помогут ему вернуть былые кондиции.

— Я жив, — сказал он тихо. Голос был слабым, хриплым, но в нём слышалась жизнь. — Я уже умирал. Но ты не дала мне совершить Переход.

— Я сделала всё, что могла, — ответила Элиза. — Ты сильный. Ты справился.

Он усмехнулся — слабо, едва заметно.

— Я не справился. Ты справилась за меня. Теперь моя жизнь принадлежит тебе.

Он приподнялся и посмотрел ей прямо в глаза. Схватив её за руку, попытался сжать пальцы, но сил не хватило, и он, задыхаясь, откинулся на подушки.

Элиза ничего не сказала. Она просто взяла его руку, проверяя пульс. Он был ровным, но слабым.

— Ты должен отдыхать, — сказала она. — Твоё тело ещё не восстановилось. Но ты будешь жить.

Ратибор хотел было возразить, но сил совсем не осталось, и он покорно закрыл глаза.

— Отдыхай. Сейчас Марта тебя покормит.

Элиза аккуратно положила его руку поверх одеяла и встала, чтобы выйти из комнаты.

— Когда я был в беспамятстве, я видел твою судьбу, — хриплый голос Ратибора догнал её возле двери.

Элиза замерла, взявшись за ручку, но не торопилась её открывать. Однако Ратибор молчал, провалившись в беспамятство. В первый раз в жизни Элиза пожалела, что её пациент отдыхает.

Выйдя из дома, она была поражена произошедшими в поселении переменами. Лагерь гудел, как растревоженный улей. Вокруг сновали люди, тащили кур, уток, несли седла, корзины с провизией. Сначала Элиза предположила, что пробуждение наследника вызвало этот переполох. Но, понаблюдав с минуту за происходящим, сделала вывод: здесь происходит что-то, о чём она пока не имеет ни малейшего представления.

— Верховный Дарк возвращается в становище.

Голос, раздавшийся за спиной, был ей хорошо знаком. И не из-за того, что имел ярко выраженный восточный акцент. Нет. Этот холодный, замораживающий кровь голос глубоко врезался ей в память.

Асад, собственной персоной, стоял у ворот и радушно улыбался во все свои тридцать два белоснежных зуба.

Элиза передёрнулась от пробежавшего по позвоночнику холодка, но, не подав вида, ответила вежливой, дежурной улыбкой.

Глава 35 Цена порядка

Элиза смотрела на Асада и улыбалась вымученной улыбкой дежурного терапевта. Она видела всё: и хищный прищур холодных глаз, и фальшивую, словно приклеенную улыбку, и постоянное напряжённое внимание, маскируемое под общительность и дружелюбие. У неё давно сложилось о нём своё мнение, но как на него реагировать, Элиза пока не представляла. По сути, она была заложницей и действовать по своему усмотрению не могла.

Асад говорил без умолку, но его слова, словно поток, уносились прочь, совершенно не затрагивая сознания Элизы. Она перестала следить за речью и целиком погрузилась в свои мысли: о сёстрах и заботах в замке Нортонов, о Ратиборе и его лечении, о Томасе и последней партии горного женьшеня, добытой на южном склоне.

Немного отвлекал лишь шум голосов, доносившихся от ворот поселения, да топот ног бегущих по улице людей.

Из задумчивости её вывел резкий рывок и ощущение падения, впрочем, скоро закончившееся. Она оказалась в крепких объятиях торговца. Элиза дёрнулась, пытаясь отстраниться, но Асад ещё крепче прижал её к себе левой рукой и развернулся так резко, что Элизу подбросило в воздух. Описав над тропинкой, на которой она только что стояла, акробатический пируэт, она приземлилась уже за спиной Асада. В правой его руке воронёной сталью поблескивал обнажённый клинок.

Асад оттолкнул её к забору и, выхватив из складок плаща клинок поменьше, перехватил его левой рукой обратным хватом и на секунду замер, оценивая обстановку.

Ситуация вокруг них кардинально поменялась.

Всадники. Первое, что бросилось в глаза начавшей приходить в себя девушке. Всадники на низкорослых степных лошадях. Даже в состоянии крайней растерянности Элиза сообразила: варвары, в поселении которых она жила всё это время, имели много лошадей, но их кони отличались благородной осанкой. Длинноногие и длинногривые, они могли стать украшением любой столичной конюшни и не имели ничего общего с коротконогими крепкими лошадками, всадники на которых перекрывали сейчас все переулки и выходы из поселения. Да и сами нападавшие были ей незнакомы.

Асад взмахнул мечом, и лошадь, теряя всадника, завалилась на бок, перегородив остальным дорогу. Мгновенный, словно размазанный в воздухе удар — и воин, попытавшийся зайти сбоку, падает с расчерченной грудной клеткой.

«Не жилец», — диагностировала Элиза и начала оглядываться, стараясь определить путь к отступлению.

Словно услышав её мысли, Асад, не переставая следить за противником, бросил на неё короткий взгляд и, отправив к праотцам очередного нападающего, резко крикнул:

— На счёт три беги что есть сил к воротам и запирай на засов! И в дом, бегом!

Элиза заворожённо смотрела, как торговец (она могла дать голову на отсечение, что кем бы он ни был, но точно не торговцем) начал плести свой танец смерти.

— Раз!

Едва уловимый шаг влево — и труп, запутавшись в стременах, волочится вслед убегающей лошади.

— Два!

Два степняка, пытаясь прекратить его плетение, прыгают прямо с коней, но натыкаются на вездесущие клинки и умирают, ещё не коснувшись земли.

— Три!

Асад делает шаг вперёд на очищенную от нападающих площадку, освобождая для Элизы проход к воротам.

— Бегом! — орёт он дурным матом, и впавшая в оцепенение Элиза срывается с места и в считанные секунды преодолевает расстояние до ворот.

Стук упавшего засова оповестил Асада о том, что объект находится в относительной безопасности и можно целиком сконцентрироваться на стоящей перед ним задаче. А задача пока состояла из полутора десятков угроз, которые предстояло устранить.

— Погнали, — выдохнул торговец и перерезал горло очередному нападающему.

---

Элиза опустила тяжёлый засов и сползла на землю, привалившись спиной к воротам. Голова кружилась, ноги предательски тряслись. Адреналин отступил, и тело начало заливать слабость.

«Не сейчас», — прикрикнула на себя Элиза и, собрав остатки сил, встала, тяжело опираясь на полотно ворот, и заторопилась в дом.

Войдя и заперев за собой дверь, она пошла по дому, закрывая ставни и по пути пытаясь сообразить, где бы взять хоть какое-нибудь оружие. Не придумав ничего подходящего, она вооружилась большим мясницким ножом, прихваченным из кухни, и поднялась в комнату Ратибора.

Юноша лежал на полу, запутавшись в одеяле. Он был в сознании, но настолько слаб, что, пытаясь встать, упал. Подняться же сил уже не хватило. Элиза видела, какая мука и безысходность терзали его истощённое тело. Слабость, беспомощность перед лицом врага. Он слышал звуки битвы и прекрасно понял их значение.

Элиза не стала его успокаивать. Подошла, размотала запутавшиеся в одеяле ноги и помогла ему подняться и дойти до кровати.

— Ты жив. И этого уже достаточно. Всё остальное придёт со временем.

Элиза мягко улыбнулась, не переставая прислушиваться. Звуки боя, доносящиеся с улицы, начали понемногу стихать, отдаляться, и в какой-то момент — Элиза не уследила, когда именно — затихли окончательно.

Она подошла к окну и, приоткрыв ставень на ширину пальца, попыталась рассмотреть происходящее. Не разглядев ничего, решила не рисковать и плотно закрыла ставень.

Тишина за окном продержалась недолго, но сменил её не шум битвы, а тяжёлый, размеренный топот многих ног и глухие голоса, отдающие приказы. Звуки приближались к дому. Элиза сидела у кровати Ратибора, сжимая рукоять тесака, и прислушивалась.

Удары посыпались на запертые ворота, глухие и тяжёлые.

Элиза подошла к закрытому окну и застыла, пытаясь по звукам определить, что происходит у ворот.

— Госпожа доктор, госпожа доктор! — закричал человек, и Элиза узнала в нём старосту Кряжа. — Госпожа доктор, откройте! Нам нужна ваша помощь!

Элиза помедлила, не зная, как поступить.

— Открой, — донеслось с кровати. — Кряж не станет врать.

Элиза молча кивнула и вышла во двор.

На пороге возник Эрик. За ним двое воинов внесли носилки и поставили посреди комнаты, сразу заняв ими всё свободное пространство.

На носилках лежал воин в окровавленной одежде со слипшимися от крови седыми волосами. Элиза сразу узнала вождя варваров, оставшегося заложником в замке. Добавив к этому внезапное появление Эрика, она сделала вывод, что случилось что-то непредвиденное. Но рассуждать об этом было, мягко говоря, несвоевременно: вождь истекал кровью.

Воины отошли от носилок и встали у стены, ожидая дальнейших указаний. Вождь лежал молча, глаза закрыты, лицо серое от потери крови. Рана на боку была стянута пропитанной кровью тканью, но кровотечение не останавливалось.

Элиза склонилась над раненым, проверила пульс, температуру кожи, прошлась пальцами по краю раны, оценивая её глубину и возможные повреждения внутренних органов. Всё остальное перестало существовать. Был только пациент и работа.

— Уберите всё со стола и передвиньте его к окну, — скомандовала Элиза стоящим воинам, когда с осмотром было закончено.

Мужчины резво смахнули со стола все бумаги вместе со скатертью и, скрипя половицами, передвинули тяжёлый стол.

— Кладите раненого на стол. Несите воду. Разжигайте огонь. Бинты. Достаньте из шкафа чистые простыни.

Её распоряжения, больше похожие на приказы, отдавались с холодной точностью. И так же точно выполнялись.

«В отряде фон Берра дисциплина явно на высоте», — последняя мысль, не относящаяся к работе, покинула голову Элизы, уступив место точным движениям опытного хирурга.

Глава 36 Меньшее зло

— Ну, угораздило же меня надеть эту куртку, — пробормотал Томас.

Он сидел у стены большого сарая на куче старой соломы и непослушными, занемевшими от тугих верёвок пальцами пытался эти самые верёвки развязать.

Вчера после обеда, когда лагерь затих, а пациент, ради которого они и приехали в такую даль, благополучно отдыхал, у Томаса оказалось несколько часов свободного времени. Он решил посвятить их походу в горы. Давно приглядел там ложбинку, надёжно укрытую от свирепых местных ветров и густо заросшую разнотравьем.

Но вечером в горах солнце садится быстро и становится холодно. Поэтому он позаимствовал старую куртку у нового знакомого — местного охотника, чья добыча неплохо разнообразила их ежедневный рацион. Из-за этой-то куртки он и попал в переделку.

На поселение напали. Кто — Томас не знал. Было очевидно только одно: это тоже были варвары, только не местные, пришедшие из других земель. Отбив нападение, жители повязали всех уцелевших врагов и свалили всех вместе в пустой сарай в центре посёлка. Раньше здесь хранили сено, но сейчас он пустовал.

Томас, возвращавшийся из похода, был схвачен, связан и брошен в этот проклятый сарай вместе с пришлыми степняками. Его не узнали — и всё из-за этой куртки.

Только на рассвете, когда стражи начали сортировать пленных, кто-то вскрикнул: «Да это же тот, который лекарке помогает!» Верёвки срезали, извинения пробормотали скороговоркой, но стыд и холод остались в костях надолго.

---

Освободившись, Томас помчался к лазарету со всей скоростью, на какую был способен, окончательно сбив дыхание, и замер на пороге, выравнивая пульс.

Операция прошла успешно. Вождь спал ровным, тяжёлым сном. Ратибор тоже уснул — впервые за долгое время его лицо было спокойно. Элиза с удовлетворением смотрела на результат своей работы, но нервное напряжение начало спадать, и веки отяжелели, закрываясь прямо на ходу. Она положила руки на стол и опустила на них голову, не заметив, как уснула. Ей показалось, что она лишь на мгновение закрыла глаза, но появление Томаса вернуло её в реальность. Она кивнула ему, позволяя войти. Приложив палец к губам, сделала знак молчать. И он, поняв этот универсальный во всех мирах жест, тихо, на цыпочках, прошёл на кухню и загремел там вёдрами, нагревая себе воду для ванны.

Дарк пришёл в себя ближе к полудню. Он тяжело заворочался и попытался сесть, но Элиза не позволила ему этого. Положив руку на плечо, она мягким, но уверенным движением уложила его обратно на подушку и отрицательно покачала головой. Вождь всё понял и смирился.

— Могу я поговорить с сыном? — его голос, хриплый, словно надтреснутый колокольчик, вырвался из пересохшего горла и перешёл в неудержимый кашель.

Элиза напоила его целебным настоем.

— Не говорите слишком много. Вам нельзя напрягаться, — сказала она прежде, чем покинуть комнату.

И в сопровождении едва пришедшего в себя после ночного приключения Томаса отправилась с медицинским обходом в соседнюю комнату, где были собраны все жертвы вчерашнего инцидента. Обход много времени не занял: раны были несерьёзные, и Элиза вместе со своим ассистентом вышли во двор погреться на солнышке.

Во дворе молча стояли воины. Элиза узнала нескольких местных вождей и наиболее уважаемых старейшин. Стояли молча, изредка посматривая на окно, за которым располагалась операционная. Элизу, конечно же, заметили, но никто не проронил ни слова.

— Они ждут приказов Верховного, — раздался за спиной голос.

Элиза обернулась. Граф фон Берр стоял рядом — она не заметила, когда он подошёл. Он не скрывался. Просто стоял, глядя на неё с лёгкой улыбкой, и ждал, пока она его заметит. Увидев, что она обратила на него внимание, он демонстративно поклонился.

— Вы, как всегда, сама галантность, граф.

Элиза лучезарно улыбнулась, но глаза остались такими же тусклыми, уставшими. В очередной раз отметив, что этикет — не самая сильная её сторона, она бросила изображать великосветскую львицу и продолжила уже без жеманства:

— И долго они собираются занимать наш двор?

— Пока не получат то, за чем пришли, — Эрик улыбнулся, сделав вид, что не заметил её перемены. Голос его зазвучал двусмысленно, с лёгкой насмешкой.

— И что они хотят получить? — Элиза не приняла игру, и её речь скатилась к сухим вопросам.

— Приказы, — ответил Эрик так же сухо. — Они ждут приказов своего вождя.

— Но он только пришёл в себя после тяжелейшего ранения. Ему нельзя ни с кем общаться.

— Он вождь. У него есть долг. Долг перед своим народом. С этим нужно считаться, моя госпожа. Мой вам совет, — граф посмотрел на Элизу. В его взгляде явно читалось сочувствие. — Перенесите его в отдельную комнату и позвольте подданным приходить к нему. Это гораздо упростит ситуацию.

Элиза задумалась. Она понимала, что он прав, но весь её профессиональный опыт противился такому вопиющему нарушению медицинского протокола. Всё в ней кричало о том, что пациенту нужен покой, а не поток посетителей. Но ситуация требовала решения.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я разрешу им входить. Но по одному. И не больше чем на несколько минут. И без шума.

Эрик чуть склонил голову — жест уважения, который она уже научилась узнавать.

— Разумно, — оценил граф. — Я передам им.

Он развернулся и направился к воинам.

«Ненавижу все эти „но“», — чувствуя накатывающую волнами усталость, Элиза недовольно подумала, что день ещё в самом разгаре, а сил у неё уже нет. Ещё раз вздохнула и пошла в дом, готовить комнату для приёма делегаций.

---

Верховный принял первых посетителей уже через час. Элиза стояла в коридоре, слушая, как он, превозмогая слабость, говорил с воинами. Его голос был тихим, но в нём чувствовалась сила, которую не могли сломать ни рана, ни возраст.

— Томас, — позвала Элиза своего помощника. И, дождавшись его появления, продолжила: — Остаёшься за главного. Обязательно проконтролируй приём лекарств. И...

Она хотела что-то добавить, но передумала, оборвав себя на полуслове.

Томас стоял, прижимая к груди журнал назначения лекарств, и порывался что-то сказать. Элиза подняла бровь:

— Ну, говори.

— Я с вами, госпожа Элиза!

— Куда? — удивилась девушка, на мгновение задержавшись на пороге.

— Всё равно куда. Я с вами, — выпалил Томас и, сам устыдившись своего порыва, ещё крепче вцепился в несчастную тетрадку.

Элиза оглядела с ног до головы его взъерошенную, но полную решимости фигуру. В её глазах мелькнула тёплая искра:

— Я иду спать. Последние события были слишком изматывающими. Мне необходим отдых. Будь добр, проследи, чтобы меня не беспокоили.

Она вошла в свою комнату и, не раздеваясь, рухнула на кровать.

— Не беспокойтесь. Я обо всём позабочусь, — выдохнул Томас в закрытую дверь.

Но Элиза его уже не слышала. Она спала.

Глава 37 Эхо с Севера

Королева не спала.

Придя с Совета, она, всё ещё в придворном платье, села в своё любимое кресло и приказала фрейлине принести чашечку чёрного кофе.

Королева следила за здоровьем. Из года в год выполняла предписания личного врача и строго соблюдала диету, отказавшись от всего, что он считал вредным. И первым под запрет попал этот заморский напиток.

Но сегодня кофе был необходим. Фрейлина, приготовившаяся было протестовать, увидела выражение её лица и вместо возражений сделала лёгкий домашний книксен. Резво подхватив юбки, она упорхнула к распахнутым дверям. Через минуту появилась снова, неся на небольшом серебряном подносе маленькую дымящуюся чашечку, наполнившую пространство незабываемым горьковатым ароматом.

— Кристина, выйди, — приказала Королева и, отпив глоток, откинулась на спинку кресла, сосредоточенно глядя перед собой.

Она сидела у окна в своём кабинете, не замечая, как погасли краски дня и ночь заполнила всё вокруг своим присутствием. Не заметила, как вошедшая фрейлина поставила на стол подсвечник с зажжёнными свечами и так же бесшумно удалилась. Очнулась лишь когда первые лучи солнца начали золотить шпили столицы.

На столе перед ней лежали два донесения. Она перечитала их снова, прежде чем отложить и подняться на порядком затекшие ноги.

Первое пришло от разведки с Севера:

*Мятеж подавлен. Подкупленные кланы разгромлены. При обыске у одного из взятых в плен вождей обнаружено письмо герцога с призывом к восстанию и мешочек с монетами Короны. Улики конфискованы. Верховный вождь ранен, но жив. Эрик фон Берр и чужеземный лекарь находятся при нём.*

Она взяла в руки письмо. Фон Берр успел вовремя. Они не только предотвратили губительный для Короны переворот, но и добыли улики. Неопровержимые доказательства измены герцога.

Пробежав глазами по строке о монетах, Королева позволила себе улыбнуться. Чеканка. То, чего она ждала и что поможет ей в переговорах с Советом.

Она не обольщалась: герцог потерял ставку на Севере. Он проиграл этот раунд. Но знала — он не остановится. Проигранная партия не останавливает игрока, который привык переписывать правила.

Второе донесение было короче:

*Король покинул столицу под предлогом охоты. Установлено: движется по северному тракту инкогнито. В сопровождении только доверенная охрана.*

Королева перечитала его дважды. Она ожидала реакции Георга, но не думала, что он начнёт действовать сам. И так решительно.

— Глупый мальчишка, — в сердцах выругалась она.

Встала и подошла к карте. Палец скользнул по линиям дорог, остановился на точке, где северный тракт врезался в земли варваров. Она не знала, что он задумал. Знала только одно: сын, который никогда не интересовался политикой, теперь действует за её спиной.

Растерянная,она смотрела на карту и впервые за многие годы не знала, что делать.

Не придя ни к какому решению, Королева села за стол и взяла перо. Написала короткое письмо Эрику фон Берру: *«Действуйте по обстоятельствам»*.

Затем взяла ещё один лист: *«Этот человек представляет Корону и действует по моему приказу»*. Без имени, без адресата. Подписала своей полной подписью и запечатала личной печатью.

Вызвав курьера, всегда дежурившего в её покоях, передала ему оба письма и предупредила:

— Запомни: письма ни в коем случае не должны попасть в чужие руки.

Курьер молча поклонился и исчез. Королева знала: даже умирая, он не оставит врагу ни единого шанса узнать содержимое этих посланий.

---

Герцог тоже не спал.

Но если Королева провела ночь у окна, разглядывая тени на шпилях столицы, то Отто фон Крафт находился в своём кабинете, изучая разложенную на столе карту. На ней уже не было стрелок — только точки. Места, где его люди ещё могли быть полезны. Места, где он мог ударить снова.

О провале мятежа он узнал за час до полуночи. Донесение пришло короткое, без подробностей. Только факты: кланы разгромлены, письмо и монеты конфискованы, вождь жив. Достаточно, чтобы понять масштаб потерь.

Герцог не кричал. Не бил посуду. Он сидел за столом и смотрел на карту, перебирая в голове варианты и отбрасывая те, что уже не работали. Прямой ход провалился. Это он принял как данность. Варвары получили улики, и эта линия отрезана навсегда.

«Проигранная партия, — подумал он, повторяя мысль Королевы, даже не подозревая, что она думала о том же. — Но это ещё не мат».

Он достал чистый лист бумаги. Написал письмо. Без подписи. Без указания отправителя. Адресат — лорд, который до сих пор сохранял нейтралитет в Совете. Тот, кто никогда не примыкал ни к кому, но всегда оказывался рядом с победителем.

«Время перемен близко. Тот, кто окажется рядом с победителем, получит всё. Я не прошу вас выбирать сторону; я прошу вас не мешать».

Перечитав написанное, он свернул письмо, запечатал воском и прижал к нему перстень без герба — простое кольцо, которое ни к чему не обязывало.

Герцог поднялся из-за стола и подошёл к окну. За стеклом просыпалась столица — серая, шумная, равнодушная. Она не знала, что её судьба решается в этом кабинете.

Позвав доверенного курьера, он передал ему письмо и добавил ровно столько, сколько требовалось:

— Передай лично в руки. Чтобы никто не видел.

Курьер кивнул и бесшумно исчез, как и тот, который ушёл от Королевы часом раньше.

Герцог не смотрел ему вслед. Вернулся к столу и начал разбирать бумаги. В его движениях не было суеты — только холодная, методичная работа. Поражение для него было не концом, а новыми данными для уравнения. И он уже просчитывал переменные.

---

Таверна стояла на перекрёстке двух дорог: одна вела на север, в земли варваров, другая сворачивала к восточным поместьям. Внутри было шумно, пахло жареным мясом и кислым пивом, но за плотно закрытой дверью отдельной комнаты эти звуки доносились приглушённо.

Георг и Николай сидели друг напротив друга. На столе — остатки ужина, кувшин с вином, две остывшие кружки. Король уже успел налить себе третий раз. Николай не пил — только держал кружку в руках, грея ладони.

— Теперь наши дороги расходятся, — сказал Георг, глядя в кружку, а не на собеседника.

Он помолчал, будто проверяя слова на вкус. Потом поднял голову. Глаза его блестели от вина и напряжения.

— Завтра на рассвете я с охраной отправляюсь в своё поместье. — Он усмехнулся. — Устраиваю там шумное гулянье. Фейерверки, танцовщицы. Чтобы всем было видно.

Николай молчал, давая ему пространство. Георг отпил глоток и отставил кружку.

— Как только тайные наблюдатели Королевы и герцога отправятся за нами, сразу выезжаешь. Всё по плану.

— Я знаю, — ответил Николай тихо.

— Знаешь, знаю… — Георг махнул рукой, словно отгоняя муху. — Просто я волнуюсь. И выпил лишнего. Отсюда и болтливость.

Он замолчал. За стеной хлопнула дверь, раздался смех, но в комнате оставалось тихо.

— Ты не должен был этого делать, — сказал Николай.

— Не должен, — процедил Георг с короткой усмешкой. — Я вообще многого не должен был. Но ты же знаешь, я всегда был плохим сыном и хорошим королём.

Он поднял кружку, собираясь выпить, но потом поставил её обратно.

— Я хочу, чтобы всё получилось, — сказал он. — Не для меня. Для неё.

Николай понял, о ком речь.

— Понимаю, — ответил он. — Я сделаю всё, что нужно.

Георг посмотрел на него. На мгновение пьяная улыбка исчезла, и осталась только усталая серьёзность.

— Я знаю, — сказал он. — Потому я тебя и отправил.

Отодвинув кружку, он встал. Сделал шаг к двери, но остановился. Не обернувшись, он стоял спиной к Николаю.

— Будь осторожен там, — сказал он тихо. — Ты мне нужен. Живым.

Николай смотрел ему в спину и ждал. Георг медленно кивнул, словно услышал невысказанный ответ, и вышел. Дверь за ним закрылась.

Николай остался один. Он взял кружку, которую так и не поднёс к губам, посмотрел на остывшее вино. Поставил её на стол и начал собирать вещи.

---

На рассвете отряд Бельского тронулся в путь. Восемь человек, без гербов и опознавательных знаков, верхом на обычных строевых лошадях, как и положено средней руки чиновникам Короны. Дорога была пустынной, совершенно безлюдной. Только ветер гнал пыль по пересохшему без дождей тракту.

Они ехали уже третий день, когда наткнулись на расположившийся недалеко от дороги лагерь беженцев. Около десяти человек — женщины, старики, двое детей — сидели у костра, усталые и молчаливые. Николай остановил отряд и спрыгнул с лошади.

— Вы с Севера? Что там сейчас происходит? — спросил он у старика, подбрасывавшего в костёр тонкие веточки степной колючки.

Старик поднял на него тяжёлый, лишённый надежды взгляд.

— Битва, — сказал он коротко. — В становище. Свои против своих. Вождь ранен. Говорят, чудом выжил.

Николай ждал продолжения. Старик отряхнул руки и, помедлив, добавил:

— Его спасла какая-то женщина. Чужеземка. Лекарь, говорят. Она там осталась.

— С кем она осталась? — уточнил Николай.

— С наследником. И с теми, кто пришёл с севера.

Николай не стал переспрашивать. Он уже знал, что на Севере есть генерал Эрик фон Берр. Но женщина-лекарь была новой переменной. Он отметил это про себя и кивнул старику:

— Дорога на юг свободна. Идите.

Беженцы покивали в ответ и медленно начали собирать свои скудные пожитки. Бельский некоторое время наблюдал за их действиями, затем повернулся к своим людям:

— К завтрашнему вечеру мы должны быть на месте.

Он вскочил в седло и пришпорил коня. Отряд двинулся быстрее.

---

Дым они увидели к исходу следующего дня. Сначала это была лёгкая дымка над горизонтом. Потом дым стал гуще, и запах гари и тлена донёсся даже с расстояния.

Бельский остановил отряд и посмотрел вперёд на открывшееся перед ним зрелище: там, где ещё недавно, судя по карте, располагалась временная стоянка одного из дружественных герцогу Ордмундскому племён, теперь виднелись обугленные остовы построек, вытоптанная копытами лошадей земля и заваленные камнями полуобвалившиеся колодцы. И, как акт устрашения, вкопанные посреди пепелища столбы с повешенными на них трупами. Кем были эти люди при жизни, определить уже вряд ли у кого бы получилось: солнце, ветер и крылатые падальщики сделали своё дело. Но из донесения разведки Бельский знал, что это вожди двух мятежных племён, казнённых по распоряжению Верховного вождя. Урок в назидание потомкам.

— Они уже были здесь, — нарушил молчание один из его людей.

— Мы знали, что они здесь, — тихо ответил Николай. — Мы просто не знали, что дойдём так быстро.

Он хотел сказать что-то ещё, но понял, что слова не нужны. Снова пришпорив коня, он двинулся вперёд, туда, где находился лагерь, который должен был стать местом переговоров.

За спиной опускалась ночь. Впереди был Север.

Он не знал, что в тот же час в столице Королева смотрела на карту, а герцог запечатывал новое письмо. Он знал только одно: он прибыл.

Глава 38 Письмо с юга

Элиза проснулась с ощущением давно забытого чувства бодрости и покоя. Солнце уже давно вскарабкалось на самый верх горизонта и в окна не попадало. Зато ветер настойчиво трепал белоснежные занавески на распахнутых настежь окнах, заполняя комнату свежестью мокрой травы и ароматом цветущего шиповника.

Она проспала весь остаток прошлого дня, ночь и половину утра. Её никто так и не побеспокоил.

«Томас постарался», — сообразила Элиза, с благодарностью вспоминая своего не в меру ответственного помощника.

Она спустилась вниз и, впервые за много дней, почувствовала, что мир не рушится. Пациенты выздоравливали. Поселение отстраивалось. Пленные вернулись в свои земли с условием после выздоровления вождя собраться на Совет племён.

Во дворе она встретила Эрика фон Берра и пригласила его позавтракать вместе. Вечно занятый и не в меру серьёзный генерал, увидев её, остановился и улыбнулся. И что было вовсе невероятно — пошутил, вернее, постарался это сделать: мол, скорее, это уже обед, ведь, в отличие от неё, он встал на рассвете.

На удивление легко договорившись, они расположились на летней веранде за широким столом, накрытым белой скатертью. Дочки старейшины Кряжа, неизменно помогавшие по хозяйству, проворно накрыли на стол, снуя от кухни до веранды и обратно, успевая при этом хихикать и перешёптываться друг с другом, то и дело бросая на смутившегося генерала довольно откровенные и заинтересованные взгляды. До слуха обедающих долетал их совсем не тихий шёпот: «красавчик», «повезло докторше», «такого жениха отхватила».

Элиза нахмурилась и, прикрикнув на вконец разошедшихся девиц, прогнала их вон, чтобы не мешали.

— Господин фон Берр, — обратилась Элиза к своему собеседнику, когда обед закончился и они сидели в беседке, попивая из массивных глиняных кружек ароматный травяной взвар. — Расскажите, как там в замке. Ведь с момента вашего приезда у нас не нашлось времени, чтобы обменяться даже парой фраз.

— Да, вы правы, госпожа Элиза, — граф поставил на стол свою кружку и, помолчав с минуту, начал рассказывать.

Он рассказал Элизе о том, как после его похода поползли слухи про оборотней. Как он сам, сам того не желая, стал изгоем. Как принял решение уйти, чтобы Марика не была связана с человеком без имени и звания. Он говорил ровно, без пафоса — так, будто пересказывал чужую историю, которую уже пережил и принял.

Элиза сидела молча и смотрела на увлёкшегося собственным повествованием фон Берра. Она его уже не слушала. Ей всё стало понятно. Высокий, харизматичный и сильный, когда дело касалось мужских разборок, граф Эрик фон Берр был совершенным профаном в делах сердечных. Сила воли и несгибаемый характер, так необходимые на поле боя, в условиях обычных жизненных неурядиц играли с ним злую шутку, возводя между ним и простой человеческой жизнью глухую стену непонимания и отчуждения. Белое было белым, чёрное — чёрным. И если он не мог въехать в побеждённую крепость как победитель во главе своей армии, значит, должен тихо удалиться в закат и не мешать триумфу более достойных.

Она смотрела на него и видела человека, который застрял в своей боли так глубоко, что перестал замечать: её уже нет. Он говорил о «благородном решении», а она слышала в этом только страх: страх быть отвергнутым, страх не соответствовать, страх, что его не примут таким, какой он есть.

Она не сказала ему этого. Потому что знала: он не услышит. Её слова не имели силы в его мире. Она просто молчала и ждала, когда он выговорится.

В комнату заглянула одна из только что выгнанных Элизой девушек.

«Вот настырная», — подумала она и уже хотела отчитать её за неподобающее поведение, но девица подошла к самому столу и, неловко поклонившись, передала запечатанное письмо:

— Курьер из замка, госпожа.

Элиза сразу узнала печать. Взяв конверт, она жестом отпустила помощницу и, дождавшись, когда за той закроется дверь, сломала печать и развернула письмо.

На большом листе бумаги Лисиным почерком было написано всего несколько слов:

*«Дорогая Элиза, срочно бросай все свои дела и возвращайся: Марике плохо».*

Элиза перечитала послание. Потом ещё раз.

В наступившей тишине она подняла глаза на Эрика, внимательно наблюдавшего за ней, и протянула ему письмо.

Он схватил его и начал судорожно перечитывать. Глаза пробегали по строчкам: раз, другой, третий. Лицо его менялось на глазах. Только что он говорил о том, что принял правильное решение. Что отказ от Марики был единственным разумным выходом. Что он поступил как мужчина, как офицер, как человек чести.

А теперь он просто сидел, глядя в бумагу, и молчал. На его побледневшем, как мел, лице не осталось ни капли былой уверенности. Чистая паника. И лишь голубая жилка на правом виске отбивала такт в унисон с участившимся пульсом.

Глава 39 Тайный клевер

Элиза мягко забрала письмо из рук Эрика, который так и застыл, глядя в одну точку. Она снова пробежала глазами по строчкам, и вдруг её взгляд зацепился за деталь, которую в сильном волнении она пропустила: в углу листа, под подписью, был нарисован крошечный четырёхлистный клевер.

Она смотрела на него, не отрываясь, чувствуя, как нахлынувшая паника медленно отступает, уступая место холодной ясности. Это был их знак. Тот самый, о котором они с Лисой договорились перед отъездом: если на письме есть клевер, значит, внутри скрыто настоящее послание, а видимый текст — лишь прикрытие для чужих глаз.

Элиза встала, стараясь сохранить на лице выражение глубокой озабоченности.

— Мне нужно побыть одной, — тихо сказала она. — Всё хорошенько обдумать.

Не дожидаясь ответа, она быстро вышла из беседки, по пути приказав встречной служанке принести в её комнату зажжённую свечу.

В своей комнате она плотно закрыла дверь. Руки дрожали, когда она держала лист над пламенем, рискуя сжечь бумагу. Но нетерпение было сильнее страха. Она задержала дыхание, чтобы не задуть огонь, и ждала, пока тепло начнёт проявлять скрытые строки. Бумага нагревалась, пальцы чувствовали жар, но она не убирала руку — только перехватила лист за другой край, когда стало невыносимо горячо. И вот на чистом, казалось бы, листе начали проступать коричневые буквы.

Элиза жадно впилась в них глазами.

Лиса писала о последних событиях в замке. Об отъезде Эрика, уверенного в своём позоре. О предательстве Бориски и его смерти. О том, как они осознали: именно «неудача» Эрика фактически спасла их всех от неминуемой смерти от рук наёмников герцога. Письмо было пропитана горечью этого запоздалого понимания.

А дальше — о Марике. Нервный срыв стал следствием всего пережитого: предательства двух близких людей, рухнувших иллюзий и её собственного участия во всём этом. Марика таяла на глазах. Но как лечить болезнь, вызванную душевными переживаниями, Лиса не знала. Она писала о своей полной беспомощности, о невозможности утешить сестру, которая со всем соглашалась, но с постели уже не вставала и есть категорически отказывалась, ссылаясь на полное отсутствие аппетита. И просила: «Приезжай. Поговори с ней. Ты одна сможешь достучаться».

Элиза дочитала и только тогда позволила себе облегчённо выдохнуть.

Всё было не так страшно, как рисовало воображение в первые секунды после получения письма. В замке шла своя жизнь, тяжёлая, но живая. А Марика… Марика была жива, и её боль была понятна. Значит, её можно было лечить. Не уговорами, не слезами, а действием. Способ вытащить сестру из этой затяжной депрессии уже складывался в голове Элизы, чёткий и прагматичный.

«Потерпи, девочка, — Элиза поймала себя на том, что улыбается и разговаривает сама с собой. — Надеюсь, моё лекарство придётся тебе по вкусу».

Она спустилась вниз. Искать графа не пришлось: он сидел там же, где она его оставила. Даже позу, как ей показалось, он не изменил. Только его широкие плечи как-то опустились и сгорбились, добавив несколько лет к его возрасту.

Элиза подошла к нему и заговорила, сохраняя на лице крайне серьёзное, предельно сосредоточенное выражение. Её слова были тщательно взвешены:

— Господин фон Берр, я не могу покинуть поселение. Я отвечаю за здоровье Верховного вождя и наследника. От результатов моей работы сейчас зависит спокойствие всего Севера. Уехав, я поставлю под угрозу не только их жизни, но и благополучие всех людей, живущих в этих землях.

Она сделала паузу, давая словам осесть, и продолжила, вкладывая в голос всю возможную убедительность:

— Но моя сестра нуждается в помощи. И вы — единственный, кому я могу доверить это. Прошу вас: отвезите в Нортон лекарство для Марики и подробные инструкции по его применению для Лисы. Это вопрос жизни и смерти. Но уже моей сестры. Самого дорогого для меня человека. Вы понимаете: долг перед Отечеством не позволяет мне покинуть этот лагерь. Но вы можете это сделать.

Эрик поднял на неё взгляд. В его глазах мелькнуло желание возразить: ведь Марика — её сестра, как она может оставаться здесь? Но слова о долге, о Севере, о жизнях, зависящих от неё, легли на благодатную почву его мировоззрения.

«Нет, милый, ты не сможешь отказаться», — Элиза наблюдала за моральной борьбой графа с самим собой и просто ждала.

Для человека его склада это была не манипуляция, а высшая форма ответственности. Он сдался. Не потому, что был слаб, а потому, что она говорила на единственном языке, который он безоговорочно принимал.

— Я сделаю это, — сказал он тихо. Голос его звучал твёрдо.

Собираться он начал немедленно, как только Элиза передала ему коробку с лекарствами и письма. Выйдя во двор, он вскочил в седло и уже взялся за поводья, когда на мгновение обернулся — туда, где стояла она. Но Элиза уже повернулась и пошла обратно в дом. Она не видела этого взгляда. А он, постояв мгновение, тронул коня и выехал за ворота.

Почти весь свой отряд он оставил в лагере для её охраны, взяв с собой только несколько личных телохранителей.

Пыль от копыт его коня ещё не успела осесть, когда Элиза уже вернулась к работе. Лицо её было спокойно. Руки больше не дрожали.

«Надеюсь, тебе поможет моё лекарство», — в который раз повторила она про себя.

Сейчас, когда дело уже было сделано, лёгкая доля сомнения прокралась в сознание Элизы и засела там зудящим беспокойством: а имела ли она право так поступать?

Но, как говорится, что сделано, то сделано. Граф уже мчится в замок, и что-то изменить, увы, не получится.

Элиза отбросила сомнения и занялась тем, что умела лучше всего.

— Томас, — начала она с порога. — Предупреди пациентов. У нас обход.

Глава 40 Лекарство и долг

Эрик гнал лошадей, не жалея ни их, ни себя. Грязный, уставший, еле живой, он добрался до замка Нортонов в рекордные сроки. Его люди отстали по дороге, не выдержав безумного темпа, но ему было всё равно. В седельной сумке лежала коробка, а в груди — тяжесть невыполненного долга.

В замок он вошёл, минуя слуг, и сразу направился к Лисе. Нашёл её в гостиной и молча протянул письма и коробку с лекарством.

Лиса торопливо вскрыла конверт, адресованный ей. Прочитала. Потом подняла на Эрика растерянный взгляд и перечитала снова. Граф увидел эту растерянность и истолковал её по-своему: план лечения непонятен, жизнь Марики под угрозой, он снова всё испортил.

Но Лиса взяла себя в руки. Её лицо прояснилось.

— Не беспокойтесь, граф, — сказала она твёрдо. — Я всё поняла предельно ясно. Но указания врача я должна выполнять буквально.

Она ткнула пальцем в письмо:

— Здесь написано, что вы должны сами передать коробку с лекарством и письмо с инструкциями пациентке. Я не имею права ослушаться. Поэтому идите и выполняйте то, что обещали.

Эрику не оставалось ничего, кроме как подчиниться. И Лиса, вопреки его ожиданию, не осталась в стороне, а молча сопроводила его к комнате сестры.

Он вошёл внутрь и остановился на пороге. Марика выглядела ещё хуже, чем он ожидал. Бледная, полупрозрачная, она лежала в постели и смотрела в одну точку. Услышав шум открывающейся двери, она перевела взгляд на Лису:

— Лиса, дорогая, прошу, пожалуйста, оставь меня в покое…

И тут её взгляд остановился на фигуре Эрика, застывшей у порога.

— Господин Эрик, это вы?

Её глаза зажглись искренней радостью. Сердце Лисы сжалось от жалости к сестре. Эрик видел этот порыв: смесь радости, боли, желания защитить. Всё читалось на его лице. И сверху, как вишенка на торте, — сознание того, что и он виновен в её теперешнем состоянии.

— Госпожа Марика, — произнёс он хрипло. — Я привёз вам лекарство от госпожи Элизы и письмо с инструкциями по применению. Вы будете принимать его и обязательно поправитесь.

Но Марика его не слушала.

— Господин Эрик… Вы так внезапно уехали, что даже не оставили нам письма. Я очень рада вас видеть.

Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Она сказала именно то, что он боялся услышать: не «вы приехали», а «вы уехали». Она помнила не его возвращение — она помнила его уход. И в этом была вся боль, которую он не знал, как унять.

В конце концов, договориться они не смогли, потому что говорили каждый о своём. Дело кончилось тем, что Марика взяла руку Эрика своими тонкими пальцами и, счастливая, уснула. Эрику не оставалось ничего, кроме как всю ночь сидеть у её постели, держа её ладонь в своей.

---

Утром состояние Марики заметно улучшилось. Она выспалась впервые за много недель, и теперь Эрик уговаривал её поесть. Она позавтракала — немного, но без прежнего отвращения. Потом он отлучился: нужно было привести себя в порядок.

Марика осталась с Лисой. Они сидели в тишине, пока Лиса, поколебавшись, не показала сестре письмо Элизы. Там было всего несколько строк:

«Я посылаю вам то лекарство, которое, по моему мнению, необходимо для душевного здоровья нашей Марики. Это граф фон Берр собственной персоной. Не вмешивайся, пожалуйста. Надеюсь, они сами разберутся в своих отношениях».

Марика распечатала второй конверт — тот, что был адресован ей лично:

«Дорогая моя сестрёнка! Я, конечно, не эксперт в отношениях, но даже я понимаю, какое именно лекарство требуется для лечения твоей болезни, и посылаю тебе его. Этот медведь искренне любит тебя, но он очень неуклюжий и неловкий. Хотя, не сомневаюсь, в твоих руках он станет податливым и очень плюшевым. Просто повяжи ему на шею свой атласный бант и наслаждайся.

С любовью, твоя Элиза.

P.S. Посылаю тебе коробку лучших сладостей, какие я ела в этом мире. Это орехи, сваренные в диком мёде. Надеюсь, тебе понравится».

Марика опустила письмо. На её губах появилась улыбка — настоящая, живая, первая за долгое время. Она посмотрела на дверь, за которой только что скрылся Эрик, и в её глазах больше не было пустоты. Там был свет.

Лиса смотрела на сестру и чувствовала, как внутри разливается облегчение. Она не знала, что сказала Элиза в своём письме, но результат был очевиден.

«Она выздоравливает», — подумала Лиса.

Глава 41 Первое заявление

Элиза привыкла к тому, что пациенты выздоравливают по-разному. Одни — тихо, с благодарностью. Другие — громко, с требованиями. Третьи — молча, с обидой. Но Дарк выздоравливал так, как она не ожидала.

Три дня он восстанавливался после ранения. И все эти три дня не давал Элизе спокойно делать свою работу. Настояв на том, чтобы ему выделили отдельную комнату для приёма посетителей, он вместо того, чтобы залечивать раны и набираться сил, целиком погрузился в дела управления кланом.

Элизе приходилось силой наводить порядок. И лишь угроза полностью отказаться от неугомонного пациента подействовала. И то ненадолго.

Марта прибежала звать её на помощь, когда после очередного приёма подданных Дарк чуть не упал с кровати, потеряв сознание.

— Марта, твой муж должен соблюдать мои предписания! Ты хочешь остаться вдовой?

Элиза в ярости бросила на поднос, который держала в руках съёжившаяся от страха женщина, моток окровавленных бинтов и чистым тампоном промокнула сочившуюся из раны кровь.

— Ты видишь — швы разошлись! Опять нужно зашивать. А как с внутренними повреждениями?

Не прекращая говорить, она подошла к двери и, открыв её, сделала знак Томасу.

— Неси материалы. В операционную не пойдём. Будем работать на месте.

Дарк лежал, откинувшись на подушки, и с улыбкой, притаившейся в уголках глаз, внимательно следил за её работой. Марта, боясь дышать, собирала инструменты и с восхищением смотрела на распалившуюся Элизу.

— …И если они без указаний не могут и шагу ступить, значит, они не старейшины, а глупые детишки!

На этом она замолчала, поняв, что у этой сцены появился зритель. Обернувшись, Элиза встретилась взглядом с Ратибором, прислонившимся спиной к косяку входной двери. Она не знала, как долго он стоял там. Может быть, минуту. Может быть, все пять, пока она распекала Марту и перевязывала Дарка. Но по тому, как спокойно он держался, она поняла: он не случайно пришёл. Он хотел её увидеть. В работе. В гневе. В ярости. И ему это понравилось.

— И этот туда же! Кто тебе разрешил вставать? А ну, отправляйся в койку!

Элиза замахнулась на него полотенцем, которое держала в руках, и под откровенный смех Дарка и присоединившийся к нему негромкий голос Марты загнала попавшего под горячую руку наследника в постель.

Ратибор не сопротивлялся. Он позволил уложить себя на кровать, глядя на неё с таким выражением, будто она только что подарила ему что-то важное. Он даже не пытался скрыть улыбку. Томас, принёсший материалы, застыл в дверях, не зная, войти или уйти. Элиза, заметив его замешательство, коротко кивнула:

— Иди сюда. Поможешь.

Вечером, когда Дарк наконец уснул, а Марта ушла на кухню, Элиза сидела в комнате Ратибора. Он лежал на кровати, глядя в потолок. Она молча проверяла его пульс.

— Ты сегодня была великолепна, — сказал он.

— Я сегодня была зла, — ответила она. — Это разные вещи.

— Нет, — сказал он, поворачивая голову и накрывая её руку своей крепкой ладонью. — Для меня это одно и то же.

Элиза не ответила. Она просто убрала руку от его запястья и вышла из комнаты.

Плотно закрыв за собой дверь, она села за рабочий стол и сосредоточилась на стопке журналов наблюдения.

«Нет. Нет и ещё раз нет».

Фраза прозвучала в голове — и была немедленно убрана в ту же папку, куда она складывала жалобы пациентов на вкус отвара и просьбы старейшин о внеочередном приёме. Не время. Не место. Не её компетенция. Она врач, а не героиня любовного романа, и у неё нет желания стоять у стены, анализируя интонации варварских наследников.

Она открыла журнал Ратибора. Пульс нитевидный, но стабильный. Признаки интоксикации сохраняются, но динамика положительная. Сон сейчас — единственный способ восстановить ресурсы организма. Любое пробуждение, любая лишняя нагрузка — это шаг назад. Записала: «Сон не нарушать. Контроль состояния каждые два часа без будоражения пациента».

Мир снова обрёл структуру. Цифры, симптомы, назначения — вот язык, на котором она говорит без ошибок. Здесь нет двусмысленностей, нет пауз, которые нужно заполнять смыслом, нет взглядов, требующих расшифровки. Есть только тело, которое борется за жизнь, и руки, которые умеют ему в этом помочь.

— Госпожа Элиза?

Томас стоял в коридоре, прижимая к груди стопку чистых простыней. Смотрел на неё с тем самым выражением, которое она уже научилась распознавать: смесь тревоги, преданности и неловкого желания защитить от того, от чего защита не требуется.

— Бельё для смены, — доложил он шёпотом, кивая на комнату Ратибора. — Думал, вы ещё там. А потом услышал, как вы вышли, и… вы в порядке?

В его голосе звучало столько надежды на то, что ей не в порядке, что она могла бы ответить правдой. Но правда была простой: ей было всё равно. Не потому что она не чувствовала, а потому что чувства сейчас были лишней нагрузкой на систему, которая и так работала на пределе.

— Я в порядке, Томас, — сказала она ровно, глядя на него как на нерадивого студента. — Бельё убери. Ратибор восстанавливается после отравления и истощения. Его сон сейчас — лечебная процедура. Будить его ради смены простыней или ворочать ослабленное тело — значит свести на нет три дня терапии. Подготовь бельё на завтра, когда он проснётся сам. А сейчас проверь компрессы у воина с переломом и оцени жар. Если кожа горячая и сухая — смени повязку на влажную. Если липкая — просто укрой легче. И запиши состояние. Тихо.

Томас просиял. Задача получена. Мир стабилен. И, что важнее всего, ему дали официальное поручение, которое нельзя выполнить прямо сейчас в комнате соперника, причём по чисто медицинским причинам, против которых не возразишь.

— Будет сделано, госпожа Элиза! — прошептал он с энтузиазмом заговорщика и поспешил к палате с воинами, бережно прижимая к себе стопку белья, как доказательство своей полезности.

Элиза проводила его взглядом, отметив про себя, что его ревность — единственное предсказуемое явление в этом лагере. И даже в этом была своя польза: пока Томас занят охраной её чести и соблюдением медицинских протоколов, он забывает задавать вопросы, на которые у неё нет ответов.

Она поправила фартук и направилась следом. Сердце билось ровно. Мысли не блуждали, и чувства не спешили предъявлять права на существование. Впереди было ещё шесть пациентов, три перевязки и одна сложная обработка раны.

А всё остальное могло подождать. Или не ждать вовсе. Ей было всё равно.

Глава 42 Песочные часы

Ночью Элизе приснился сон: песочные часы. Они были огромные, размером с дом, в котором она сейчас находилась, и стояли на зелёной поляне, со всех сторон окружённой старыми соснами. Песок из верхней колбы сыпался вниз тонкой струйкой. Но как ни мала была эта струя, четверть песка уже просыпалась вниз.

Песок всё сыпался и сыпался. Тишину нарушало лишь лёгкое шуршание песчинок.

Но, оказывается, это не песок шуршит. Это тикают огромные, во всё небо, часы.

Тик-так, тик-так. Скоро стрелка доберётся до двенадцати, упадёт вниз последняя песчинка. С последним ударом курантов закончится их время. Они должны успеть...

Бом! Бом! Бом!

Элиза резко открыла глаза. В ушах ещё звучали удары колокола. Острая тревога сдавила сердце. Куда успеть? Что случится, когда это время наступит? И что за «это время»?

Она посмотрела в окно на тёмное, затянутое тучами небо. Прислушалась к шуму начинающегося дождя.

— Надеюсь, с двенадцатым ударом я не превращусь в тыкву?

Она встряхнула головой, словно норовистая лошадь, отгоняющая назойливых слепней, и, мысленно посмеявшись над нелепостью пришедшего в голову сравнения, окончательно пришла в себя.

Рассвет ещё сомневался, стоит ли ему наступать, но Элиза решительно встала, решив больше не ложиться.

До лазарета Элиза добралась, когда солнце уже коснулось частокола, но утренняя свежесть ещё держалась в воздухе. Она остановилась у своего рабочего стола и замерла.

Кривая табуретка, которая неделю мешала работать и грозила обернуться травмой спины, была починена. На столе стояла новая каменная ступка — старая треснула ещё позавчера, и Элиза уже собиралась заменить её деревянной плошкой. На окне — плотные льняные занавески, чтобы утреннее солнце не било в глаза при работе с травами.

Она провела ладонью по столешнице. Ровно. Удобно. Практично. Всё, что нуждалось в ремонте, отремонтировано. То, что можно было улучшить, улучшено. Всё, требующее замены, заменено и стоит ровно там, где требуется.

Кто-то внимательно наблюдал за ней. Подмечал, запоминал и делал выводы. А потом взял и превратил её временное пристанище в удобное и комфортное место работы. Элиза прекрасно знала виновника всех этих перемен, но не стала искать в этом скрытых смыслов или эмоциональных посланий. Ступка удобнее — значит, растирать ингредиенты будет быстрее. Свет не мешает — значит, глаза меньше устают к обеду. Табуретка не шатается — значит, спина не будет ныть к вечеру.

Это не знак внимания. Это инструмент. Эффективный, своевременный и абсолютно безличный в своей полезности.

Она подошла к окну, поправила край ткани, чтобы свет падал ровнее, и обернулась на звук шагов. Ратибор стоял в дверях, уже одетый и заметно окрепший за ночь. Он опирался на трость, но держался прямо, и его лицо уже не было серым — появился здоровый румянец. Он смотрел на неё, ожидая реакции. В его взгляде читалось спокойное, уверенное ожидание признания.

Элиза подошла к нему, проверила пульс, оценила цвет лица и ясность взгляда. Кожа тёплая, влажная. Пульс ровный, наполненный. Признаки истощения отступали.

— Интоксикация снижается. Организм восстанавливается быстрее прогноза, — сказала она ровно, убирая пальцы от его запястья. — Можешь начинать лёгкую нагрузку. Прогулки по двору, не более получаса. Еда строго по расписанию. Отвар трижды в день, не пропускать.

Он кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование, но Элиза не стала это анализировать. Она дала ему медицинскую обратную связь. Другой обратной связи у неё не было и не предполагалось.

— Спасибо за заботу, — добавила она, поворачиваясь к столу. — Работать в таких условиях гораздо удобнее. Меньше буду уставать.

И вернулась к записям. Не потому что избегала разговора или смущалась. А потому что клинический эпизод был завершён, пациент проинструктирован, а следующий пункт в журнале наблюдения требовал немедленного внимания.

Для него это был диалог, полный невысказанных смыслов. Для неё — закрытая задача. И эта разница не была проблемой, которую нужно решать. Она была фактом, таким же объективным, как показания пульса.

К полудню лазарет ожил, и вместе с ним ожил Томас. Он вошёл в палату с видом человека, который только что совершил открытие века, и бережно положил на стол Элизы пучок ярко-синих цветов. Лепестки переливались на солнце, будто светились изнутри.

— Для вас, госпожа Элиза! — объявил он торжественно. — Нашёл на опушке. Красивые, правда? Думал, они поднимут вам настроение.

Элиза подняла взгляд от журнала, посмотрела на цветы, потом на Томаса. В его глазах светилась надежда. Она вздохнула — коротко, без раздражения, скорее с профессиональной усталостью.

— Томас, это аконит, — сказала она ровно. — Ядовитый сорняк. Если поставить его в помещении рядом с едой или лекарствами, можно получить серьёзное отравление через испарения. Симптомы: тошнота, головокружение, остановка дыхания. Вынеси немедленно и закопай подальше от лагеря. И руки вымой с мылом.

Томас побледнел. Его лицо вытянулось, плечи опустились, а энтузиазм испарился так же быстро, как появился. Он схватил букет, будто тот мог укусить, и пулей вылетел из палаты.

Элиза вернулась к записям. Инцидент исчерпан. Помощник получил ценный урок безопасности. Рабочий процесс не нарушен.

Ратибор сидел на лавке у окна и жмурился под лучами выбравшегося наконец из лабиринта серых туч солнца. Он проследил глазами за выбежавшим из дверей раздосадованным Томасом и, подождав, когда он вернётся — красный от стыда, с пустыми руками и выражением полного экзистенциального краха на лице, — заговорил первым.

— В следующий раз спрашивай у Марты, какие травы безопасны, — сказал он спокойно. — Она знает все съедобные и лекарственные растения в округе. И не рви ничего яркого. Яркое чаще всего ядовито.

Томас замер. Он оглянулся на наследника, готовясь увидеть насмешку на его лице, но Ратибор был предельно спокоен и встретил его взгляд открытой улыбкой. Томас не ожидал, что соперник даст ему практический совет, который, по здравым размышлениям, может спасти его от новых ошибок. Не унизит. Не посмеётся. Просто сделает ситуацию управляемой.

— Да… да, конечно. Спасибо, — пробормотал он, глядя на Ратибора с таким видом, будто мир перевернулся и он не знает, где верх.

Элиза, наблюдавшая за их разговором из настежь открытого окна, отметила достойное поведение Ратибора. Его ярко-голубые глаза, смотрящие на Томаса без тени превосходства. Его шикарные льняные локоны, не потерявшие своего атласного блеска даже в дни тяжёлой болезни.

«Нужно стрельнуть рецептик шампуня. Моим волосам тоже не помешает», — мелькнула и пропала глупая мыслишка.

Затем внимание переключилось на его светлую, словно фарфоровую, кожу. Ведь во время болезни он совсем не появлялся на свежем воздухе. На его сильные руки, свободно лежащие на коленях.

«Так, стоп».

Элиза поймала себя на том, что совершенно беззастенчиво разглядывает своего пациента. И медицина к её интересу отношения не имеет от слова совсем.

«Вот только этого мне сейчас и не хватает».

Она сердито задёрнула занавеску, отгородив себя от уличной суеты и собственных внезапных фантазий, не заметив при этом, как губы Ратибора, заметившего всё, тронула лёгкая улыбка.

Вечером, когда лазарет затих, а последние пациенты уснули, Элиза пришла на финальный обход. День выдался долгим, и она чувствовала, как усталость медленно, но верно добирается до костей. Она открыла дверь в комнату Ратибора и замерла.

На столе стояла глиняная миска, до краёв заполненная сушёными фруктами и орехами в густом янтарном мёде. Рядом — кувшин с чем-то, что пахло яблоками и корицей. И стопка мягкой шерстяной ткани — тёплая, хорошей выделки, такая, из какой шьют верхнюю одежду.

Ратибор сидел у окна, глядя на неё. В комнате горела одна свеча, и её свет падал на его лицо, делая черты мягче, чем днём.

— Что это? — спросила она, хотя уже догадывалась.

— Сладости, — сказал он. — Мои люди привезли из южных земель. Ткань — тебе. Зимой здесь холодно.

Элиза перевела взгляд с вещей на него. Она привыкла, что забота выглядит иначе. Словами. Вопросами. «Как ты?», «Ты устала?», «Тебе помочь?» А здесь — просто вещи, которые появились на её столе без просьбы. Без объяснений.

— Я не могу это принять, — сказала она.

— Можешь, — ответил он. — Ты — часть моего дома. Пока ты здесь, ты ешь то, что едят женщины моего клана.

Она хотела возразить. Но слова застряли в горле. Потому что он не ждал благодарности. Он просто сделал. И теперь она должна была решить: принять или оставить. Она не знала, что будет, если она оставит.

Элиза села за стол. Медленно взяла один сушёный фрукт, покрытый мёдом. Откусила. Вкус был непривычным — сладким, с лёгкой кислинкой. Она не знала, как называется этот фрукт. Она знала только одно: он был вкусным. И она хотела ещё.

— Спасибо, — сказала она просто.

Ратибор смотрел на неё, и в его взгляде не было торжества. Только спокойная уверенность человека, который знает, что его забота принята.

— Ты — часть моего дома, — повторил он.

Она не ответила. Она просто взяла ещё один фрукт.

Они сидели в тишине, нарушаемой только треском свечи и далёким шумом ночного лагеря. Элиза ела медленно, чувствуя, как сладость тает на языке. Ратибор смотрел на неё, и его молчание не было тяжёлым. Оно было таким же естественным, как его забота.

Когда она доела, он сказал:

— Завтра я опять выйду на прогулку. Как ты разрешила.

— Я проверю, — ответила она.

— Я знаю.

Она поднялась, взяла ткань и кувшин. На мгновение задержалась у двери.

— Спокойной ночи, — сказала она.

— Спокойной ночи, — ответил он.

Элиза вышла в коридор и прикрыла за собой дверь. Она шла к своему столу, прижимая к груди тёплую ткань, и думала о сне. О времени, которое уходит. О том, что она должна успеть. Но что именно — она не знала.

Она села за стол, положила ткань рядом с журналами и открыла страницу наблюдений. Пульс ровный. Температура нормальная. Восстановление идёт по плану.

Она взяла перо и записала: «Пациент стабилен. Динамика положительная». Потом положила перо и посмотрела на ткань. Она была мягкой. Тёплой. И пахла так же, как он — дымом, сосной и чем-то неуловимым, что она не могла назвать.

Она убрала ткань в ящик стола и закрыла его.

На мгновение ей показалось, что за окном снова слышен тихий бой часов. Но это был только ветер. Он шумел в кронах сосен, и в этом шуме не было ни угрозы, ни предзнаменования. Только ночь. Только тишина.

Она вздохнула, потушила свечу и осталась сидеть в темноте. Песок всё ещё сыпался. Где-то там, в её сне, часы продолжали тикать. Но она не знала, что они отсчитывают. И не знала, успеет ли она.

Глава 43 Дорога как аргумент

Лагерь варваров сворачивался с пугающей, отлаженной эффективностью. Не было ни криков, ни хаотичной беготни, ни брошенных в спешке вещей. Шатры складывались, вьюки увязывались, обозы выстраивались в колонны — всё это происходило в гнетущей, сосредоточенной тишине, нарушаемой лишь стуком дерева и глухим топотом ног.

Николай Бельский, сопровождаемый приближённой охраной, наблюдал за действиями варваров из укрытия на противоположном берегу реки. Высокий берег, покрытый густым подлеском, надёжно скрывал их от любопытных глаз. На рассвете разведчики, посланные вперёд, сообщили о приближении к крупному поселению, и Бельский решил сам понаблюдать за противником в его естественной среде.

Наблюдение увенчалось успехом: уже четверть часа он следил за странными сборами.

«Они покидают лагерь? Что происходит?»

Бельский не успел хорошенько обдумать вопросы, а уж тем более начать искать на них ответы. Его конь, оставленный денщиком у пышного куста боярышника, вдруг всхрапнул и пошёл боком, натягивая до предела привязанные к толстой ветке поводья.

— Тихо, тихо, — появившийся рядом с конём варварский воин успокаивающе похлопал его по крупу. Конь покосился на него настороженно, но явного беспокойства больше не проявлял.

Бельский неотрывно смотрел на разворачивающееся перед ним зрелище, пытаясь сообразить, как реагировать на происходящее, и пропустил момент, когда на поляне появились ещё двое воинов.

Они стояли молча, не проявляя признаков нетерпения. Убедившись, что их заметили, старший из них подошёл к Бельскому и, сдержанно поклонившись, произнёс:

— Благородный вождь Раух просит вас посетить его лагерь.

Бельский не стал спрашивать, как его нашли, сколько времени за ним наблюдали и почему варвары не напали. Вопросы были глупыми, а ответы — очевидными. Его заметили сразу. Просто не сочли нужным вмешиваться, пока он сам не покажет, что делать дальше.

— Передай вождю, что я принял его приглашение, — ответил он ровно.

Воин кивнул и бесшумно исчез в кустах так же внезапно, как появился.

Бельский перевёл дыхание и оглянулся на своих людей. Все живы, все на местах. Он приказал вести коней в поводу и пересечь реку вброд, взяв с собой лишь нескольких людей. Жест доверия. Или проверка. Раух не стал бы звать, если бы хотел убить. Ждал слишком долго, чтобы тратить время на засаду.

---

Раух встретил его у самого въезда в лагерь. Без свиты, без оружия в руках, без демонстрации силы. Просто стоял и смотрел, как Бельский приближается, мокрый по пояс от перехода через реку.

— Ты долго наблюдал, — сказал Раух. В его голосе не было упрёка. Только спокойная констатация факта.

— Я хотел понять, что происходит, — ответил Бельский, не опуская глаз.

— И понял?

— Вы уходите. В ваши земли.

Раух чуть приподнял бровь.

— Ты умеешь смотреть. Но не всегда умеешь видеть. Мы не уходим. Мы возвращаемся.

Бельский кивнул. Спорить не имело смысла. Для спора нужны аргументы, факты, знание обстановки. Именно за этим он сюда и прибыл.

— Я искал Дарка, — сказал Бельский, потому что ложь была бы сейчас глупостью.

— Знаю, — ответил Раух. — Дарк сейчас не может говорить с тобой. Но я могу. Ты здесь от имени Короны?

— Да.

— Тогда оставайся. Поедем со мной. Увидишь всё своими глазами. Там и поговорим.

Это не было приглашением. Это было условием. Бельский мог отказаться и вернуться в столицу с пустыми руками. Или мог согласиться и получить шанс. Он выбрал второе.

— Я поеду с вами, — сказал он.

---

Они выступили в путь через час. Бельский ожидал допроса, ультиматумов или хотя бы вежливых расспросов о целях визита. Но Раух молчал. Он ехал во главе колонны, отдавая короткие приказы, проверяя состояние вьюков, останавливаясь, чтобы помочь воину поправить сбившуюся поклажу. Он не играл роль вождя — он был им. Каждое действие было лишено показухи и наполнено смыслом.

Бельский наблюдал. Он видел, как воины смотрят на своего лидера: не со страхом, не с обожанием, а с тихой, безусловной уверенностью. Этот человек не требовал подчинения — он его обеспечивал. И это было важнее любых титулов.

К вечеру остановились на привал у быстрой речки, вытекавшей на равнину бурным потоком и впадавшей в огромное заболоченное озеро, занимавшее весь горизонт. Бельский отметил, как в течение нескольких минут, без спешки и ненужной суеты, походный строй распался и чёткими, экономными движениями превратился в простой, но удобный лагерь. Загоны для лошадей, развёрнутые палатки, разведённые в разных концах костры, которые не только грели и варили пищу, но и освещали периметр, отпугивая хищников, рыскавших в темноте.

Когда ужин был готов и перекочевал из общего котла в миски сидящих вокруг костра воинов, Раух наконец заговорил:

— Я — сын вождя Кира. Мой отец и его младший брат не приняли политику Верховного вождя Дарка и подняли восстание. Их тела ты видел повешенными в том сожжённом лагере.

Он помолчал, глядя в огонь. В его голосе не было ни горечи, ни оправданий. Только констатация факта.

— Он думал, что сила герцога защитит клан. Он ошибся. Я выбрал другую сторону. Не потому что ненавижу отца. А потому что люблю свой народ больше, чем его память. Я предал его прах земле там, на чужбине. И возвращаю людей туда, где они и должны быть. Домой.

Бельский слушал, не перебивая. Он слышал не раскаяние и не бунт. Он слышал стратега, который превратил семейную трагедию в политический фундамент. Этот человек не просил прощения за прошлое. Он предлагал будущее.

— Корона хочет мира, — сказал Бельский, впервые за день переходя к делу.

— Корона хочет стабильности, — поправил Раух. — Мир — это просто слово. Стабильность — это то, что можно потрогать. Стены. Дороги. Торговля. Безопасность. Я могу дать ей это. Вопрос в том, готова ли она принять это от меня, а не от старика, чьё время уходит.

Это не было вызовом. Это было деловым предложением, сформулированным с хирургической точностью. Бельский понял: переговоры начнутся завтра. И они будут жёсткими, честными и конкретными.

---

Силуэт Северного замка вырос на горизонте на исходе третьего дня пути.

После захвата крепость должна была превратиться в груду камней и пепла. Вместо этого Бельский увидел работающую систему.

Стены были не просто залатаны — они были адаптированы. Варвары не пытались восстановить королевскую кладку. Они укрепили бреши деревом и землёй, создав гибридные укрепления, которые сочетали прочность камня с гибкостью местных материалов. Невосстановимые башни стали наблюдательными пунктами с деревянными надстройками. Ворота висели ровно, смазанные и функционирующие.

Гарнизон двигался по стенам с дисциплиной, которой позавидовали бы некоторые королевские части. Не было пьянства, не было беспорядка. Люди знали своё место и своё дело.

Раух остановил коня у ворот и обернулся к Бельскому. Лицо было спокойно, но в глазах стояла уверенность человека, знающего цену каждому камню.

— Ты рассчитывал увидеть руины, — начал он тихо. — Ты видишь то, что я построил из того, что мне досталось. Корона хочет мира. Я могу дать ей мир. Но мир заключается не с призраками прошлого. Он заключается с теми, кто стоит на этой земле прямо сейчас.

Бельский посмотрел на крепость. Потом на вождя. Он приехал договариваться с одним человеком, а нашёл другого. Но стоя перед этими стенами, он понимал: ошибка маршрута стала единственно верным путём.

— Завтра мы обсудим условия, — сказал он.

Раух кивнул.

— Завтра, — подтвердил он.

И они въехали в ворота Северного замка, оставляя позади дорогу и входя в историю, которая ещё не была написана, но уже создавала себя сама — вопреки ожиданиям всех её участников.

Глава 44 Право на тишину

Утро в замке Нортон начиналось не с петухов и не с горнов, а с тихого, отлаженного ритма, который Марика и Эрик выстраивали для себя сами, день за днём, словно возводя невидимую крепость поверх старой боли.

Эрик просыпался первым. Всегда. Даже сейчас, когда стены замка были надёжны, а ворота охранялись верными людьми, его тело помнило иное. Он спал в комнате рядом, оставляя дверь приоткрытой, чтобы слышать любой шорох. Проснувшись, он лежал неподвижно, прислушиваясь к тишине коридора, к ровному дыханию за стеной, к далёкому гулу просыпающегося двора. Только убедившись, что мир вокруг стабилен и безопасен, он позволял себе выдохнуть. Это не было страхом. Это была привычка к бдительности, ставшая формой заботы. Он проверял реальность, чтобы она не рухнула на неё во сне.

Марика чувствовала эти моменты. Не открывая глаз, она знала: он рядом, он слушает, он держит периметр. И это знание было теплее любого одеяла. Она больше не вздрагивала от резких звуков, потому что между ней и миром стоял он. А между ним и прошлым стояла она.

Подъём был молчаливым. Слова были лишними там, где действовал ритуал. Эрик растапливал печь в общей гостиной, пока Марика умывалась, накрывал на стол, пока она одевалась. Их движения не пересекались, но и не расходились — они существовали в едином пространстве, как две шестерни одного механизма, давно притёршиеся друг к другу. В этой бытовой синхронности было больше близости, чем в любых признаниях. Они учились жить заново, и уроком была каждая мелочь: как поставить чашку, чтобы не стукнуть; как открыть дверь, чтобы не скрипнула; как пройти мимо, чтобы не задеть. Безопасность строилась из таких вот незаметных кирпичиков.

Днём Эрик находился рядом. Он был там, где она. Если она гуляла в саду — он стоял у ограды, наблюдая за подходами. Если она читала в библиотеке — он сидел у двери, спиной к стене, контролируя вход. Если она отдыхала — он был в соседней комнате, готовый появиться по первому зову. Он не искал себе занятия, чтобы заполнить пустоту. Пустота была частью его службы. Охрана не требует постоянного действия. Она требует присутствия. Его руки, созданные для оружия, теперь выполняли другую задачу: обеспечивать пространство, в котором она могла дышать. И в этом не было жертвы. Было выполнение единственного долга, который имел для него смысл.

Иногда тень прошлого всё же касалась их. Случайный стук, резкий запах, неожиданное движение. В такие моменты Эрик не замирал драматично, не уходил в себя. Он просто переключал режим: мгновенная оценка угрозы, подтверждение безопасности, возврат к норме. Профессиональная реакция. Но после таких моментов он подходил к ней ближе. Не для утешения. Не для того, чтобы поделиться пережитым. А чтобы убедиться физически: она здесь. Она цела. Марика не бросалась к нему с вопросами. Она просто принимала его присутствие. Это была их общая работа — удерживать настоящее против натиска прошлого. Без слов. Без пафоса.

К полудню, когда солнце поднималось высоко и прогревало камни замка, они выходили на летнюю веранду. Это было их время. Время, когда можно было позволить себе роскошь ничего не делать.

— Господин Эрик, пожалуйста, не заставляйте меня есть эту противную кашу.

Марика сидела в глубоком кресле, обложенная со всех сторон подушками и заботливо укутанная в тёплый мягкий плед.

Эрик, с самого приезда в замок не отходивший от неё ни на шаг, с мягким укором покачал головой и, не вдаваясь в полемику, решительно зачерпнул ещё одну ложку молочной овсянки.

— Господин Эрик! — Марика забавно нахмурилась и, высвободив из-под пледа свои тонкие пальчики, попыталась оттолкнуть его руку с дымящейся ложкой.

Эрик не возразил. Он перехватил её ладонь свободной рукой, поднёс к губам и нежно поцеловал. Затем опустил её на стол, не отпуская.

Ложка с кашей продолжила свой путь.

В этом маленьком бунте и в этом тихом подчинении была вся суть их новой жизни. Марика позволяла себе капризничать, потому что знала: её услышат, но не осудят. Эрик настаивал на своём, потому что знал: её сопротивление — не отказ от заботы, а доказательство того, что она чувствует себя достаточно безопасно, чтобы спорить. Каша была не едой. Она была подтверждением: ты жива, ты важна, я позабочусь о тебе, даже если ты сердишься. И поцелуй руки был не романтикой. Он был якорем, возвращающим обоих в момент, где нет прошлого и нет будущего. Есть только тёплая ложка, солнечный свет и человек рядом, который никуда не денется.

Лиса наблюдала эту сцену, стоя в тени арки, с тёплой радостью и уверенностью в том, что жизнь Марики наконец входит в правильное русло. Это было не умиление. Это было облегчение человека, который долго нёс чужую боль и теперь мог наконец положить её на землю.

Подошедший Артур посмотрел на неё с недоумением.

— Что? Я просто радуюсь. Ведь у них всё так хорошо складывается.

Лиса пожала плечами, пытаясь объяснить жениху своё внимание к этой сцене. Но слова были лишними. Он и так понимал.

— За них я спокоен, — ответил Артур, повторив жест Эрика и поцеловав её пальцы. — А вот за нас…

Лиса прикрыла ему рот рукой, не давая договорить. Не потому что боялась услышать продолжение. А потому что знала: то, что он хочет сказать, не нуждается в озвучивании. Тревога за «нас» была тем клеем, который держал их вместе. И говорить о ней вслух значило бы дать ей слишком много места.

— Пойдём. Прибыл гонец. Нужно разобрать почту.

— Ты, как всегда, сама серьёзность, — вздохнул Артур.

Но в его вздохе не было упрёка. Была нежность.

Сцена на веранде, случайно подсмотренная ими, вызвала во всегда сдержанном Нортоне волну эмоций и желаний, толкающих на безрассудные и трудно объяснимые с точки зрения здравого смысла поступки. Ему вдруг захотелось бросить все эти важные и необходимые вещи и, забрав Лису, уехать далеко от забот и трудностей их повседневной жизни. Туда, где не будет ни ежедневных проблем, пожирающих его силы и время, ни политических игр одуревших от безделья аристократов, ни зависти слабых, ни ненависти равных.

Задумавшись, он остановился, глядя на расстилающийся с высоты крепостных стен пейзаж. Лиса остановилась рядом, не мешая полёту его мысли. Она не торопила. Не спрашивала. Просто была.

Артур посмотрел на неё и, приходя в себя, подумал: *«Нет. Она не составит мне компанию в этом побеге от действительности. Она создана для борьбы. Для защиты тех, кто в ней нуждается. И я люблю её именно такой».*

Это не было отказом от мечты. Это было принятием реальности. Той самой реальности, которая была тяжелее любого побега, но и дороже его. Потому что в ней была она. Настоящая. Не фантазия о спокойствии, а живая женщина, стоящая рядом на холодной стене и готовая делить с ним всё, что эта стена символизирует.

Он подошёл к ней, стоявшей рядом и с интересом наблюдавшей за сменой эмоций на его лице. И впервые обнял её. Крепко. Страстно. По-настоящему.

Лиса не отстранилась. Только подняла лицо, глядя ему в глаза снизу вверх. В её взгляде не было вопроса. Только разрешение.

Артур отбросил сомнения и поцеловал её. Не осторожно, не вежливо. Так, как целуют человека, которого боялись потерять каждую минуту последних лет. Её губы были тёплыми, живыми, настоящими. И в этом поцелуе не было побега от действительности. Было возвращение в неё. В ту самую реальность, ради которой они оба продолжали стоять на этих стенах.

Когда они разомкнули свои объятия, мир не изменился. Почта ждала. Гонец нервничал внизу. Совет приближался неотвратимо. Но стоять в этом мире стало возможно. Потому что теперь они стояли в нём не поодиночке.

— Дела,— тихо сказала Лиса, не отводя взгляда от его лица. — И письма из столицы.

Артур кивнул. Рука его ещё мгновение покоилась на её талии, прежде чем опуститься.

— Да, — сказал он. — Пойдём.

И они пошли вниз, по каменным ступеням, оставляя позади веранду, кашу и поцелуй. Не как воспоминание о чём-то утраченном. А как топливо для того, что предстояло сделать.

Глава 45 Торг на камне

Первый день в Северном замке принёс Бельскому множество фактов о расстановке сил и реальных событиях на северных землях.

По приезде его разместили в гостевых покоях на втором этаже, как сообщил сопровождавший их неразговорчивый стражник. Назвать это помещение покоями было невозможно даже при богатом воображении. Скорее, оно походило на камеру-одиночку для содержания преступников. От тюрьмы это жилище отличало лишь небольшое окно со слюдяными вставками да отсутствие замков на дверях.

Стук в дверь прервал ход его размышлений.

В комнату бесшумно вошёл тот же прислужник с огромной охапкой мелко наколотых дров и умело разжёг камин, наполнив пространство живым теплом и ароматом сгорающего дерева. Поклонившись, он удалился, чтобы мгновение спустя появиться вновь, аккуратно поставив на стол огромный поднос с едой. Комнату наполнили ароматы тушёного мяса, горячего хлеба и чего-то фруктового с лёгким оттенком лесных ягод и мёда.

Бельский не двинулся с места, пока дверь за прислужником не закрылась. Осознав, что действительно очень голоден, он без колебаний сел за стол и начал есть.

Замок жил своей жизнью. Варвары не пытались скрыть, что они здесь хозяева. Не прятались и не делали вид, что крепость всё ещё принадлежит Короне. Всюду двигались воины: одни таскали мешки с зерном, другие чинили оружие, третьи разгружали повозки. Всё было организовано чётко, без суеты, но с той грубой эффективностью, которую Бельский уже успел заметить в лагере Рауха.

Он направился на звуки голосов. В большом внутреннем дворе, вымощенном камнем, шла тренировка. Два десятка воинов — не подростков, а взрослых мужчин — отрабатывали удары. Не боевыми клинками, а деревянными макетами равной длины и веса. Удары были жёсткими, но точными. Никакой показухи, никакой театральности.

Бельский остановился в тени арки и стал наблюдать.

Сила диких туров и отточенная грация профессионалов, умеющих управлять этой силой. Каждый удар вкладывался в тело противника, а не в воздух. Воины работали в парах, сменяя друг друга. Старшие поправляли младших без крика и унижений. Дисциплина не навязывалась силой — она принималась добровольно. И это был лучший комплимент Рауху как лидеру.

Когда Бельский обернулся, Раух стоял рядом. Подошёл бесшумно, как тень, и спокойно ждал, когда его заметят. Без нетерпения. Без превосходства.

— Ты не спишь.

Это не было вопросом. Бельский ответил:

— Я приехал за ответами. Мне нужна информация.

Раух кивнул. Не как хозяин, разрешающий гостю любопытство. Как партнёр, признающий право другой стороны на оценку актива.

— Идёшь со мной, — сказал он и двинулся к лестнице на стену. Не дожидаясь ответа. Зная, что Бельский пойдёт.

Они поднялись на боевой ход. Ветер здесь был сильнее, чем во дворе, но стены надёжно защищали от него. Раух остановился у зубчатого парапета, откуда открывался вид на дорогу, уходящую к южному перевалу.

— Ты видел моих людей, — сказал он, не оборачиваясь. — Теперь посмотри на то, что они охраняют.

Бельский подошёл ближе. Внизу, в сумерках наступающего вечера, дорога была пуста. Но её структура читалась ясно: утоптанная колея, разметка для караванов, места для привалов через каждые несколько миль. Инфраструктура, созданная не для войны, а для движения.

— Эта дорога связывает северные земли с южными регионами, — продолжил Раух. — Раньше она была путём для набегов. Теперь может стать торговой артерией. Мои крепости контролируют каждый ключевой участок. Мои дружины способны обеспечить безопасность транзита, которую не даст ни один наёмный отряд.

Он обернулся к Бельскому. В его взгляде не было хвастовства. Только констатация факта.

— Но дорога без грузов — просто земля. Крепости без снабжения — камни. Мои люди умеют воевать и охранять. Они не умеют сеять, ковать и ткать. Без оседлых производителей эта система — дорогая обуза.

Бельский слушал, не перебивая. Он слышал не просьбу о помощи. Он слышал деловое предложение, сформулированное с хирургической точностью. Раух не скрывал слабостей своей модели. Он предъявлял их как точку входа для партнёра.

— Что ты предлагаешь Короне? — спросил Бельский прямо.

— Безопасность. Стабильный транзит. Администрирование территории. Мои дружины станут профессиональной охраной торговых путей. Мои крепости — логистическими узлами. В обмен мне нужны ресурсы для запуска системы. Ремесленники. Семена. Инструмент. Торговые привилегии для тех, кто придёт работать на этой земле.

Бельский молчал, обдумывая. Предложение было чётким. Прагматичным. Лишённым сантиментов. Раух не просил милости. Он предлагал сделку.

— А твои люди? — уточнил он. — Они согласятся служить охранниками, а не жить своим трудом на земле?

— Мои люди останутся воинами, — ответил Раух твёрдо. — Землю обрабатывают те, кто хочет землю. Мы охраняем тех, кто её обрабатывает. Это разделение функций, а не уступка. Мои дружинники не станут крестьянами. Но они станут частью системы, которая кормит и их, и крестьян.

В этих словах была формула. Разделение труда. Специализация. Взаимозависимость.

Бельский увидел структуру. Оседлость, земледелие, ремёсла — производство. Крепости, дороги, дружины — логистика. Две половины одного организма. По отдельности — неполноценные. Вместе — жизнеспособные.

Он не произнёс этого вслух. Не потому что скрывал. Потому что понимание ещё кристаллизовалось. Но переговоры повёл уже с учётом этой картины.

— Корона не будет давать субсидии, — сказал он. — Субсидии создают зависимость и заканчиваются. Корона предлагает партнёрство. Первые партии ремесленников и семян — как инвестиция. Далее — система работает сама. Прибыль от транзита делится. Часть идёт на содержание гарнизонов, часть — на развитие поселений, часть — в казну Короны как плата за безопасность границ.

Раух слушал внимательно. Не перебивал. Когда Бельский закончил, вождь задал единственный вопрос:

— Кто гарантирует, что Корона не бросит нас, когда первая прибыль окажется меньше ожидаемой?

— Договор, — ответил Бельский. — С конкретными сроками, обязательствами и штрафами за невыполнение. Для обеих сторон. Не слово короля. Юридически обязывающий документ.

Раух кивнул. Медленно. С весом человека, который понимает цену словам и ещё большую цену — написанному.

— Я принимаю эти условия как основу для договора, — сказал он.

Рукопожатие было коротким. Крепким. Без лишних слов.

Они стояли на стене Северного замка, глядя на дорогу, уходящую к горизонту. Ветер всё так же бил в лицо. Но теперь эта дорога перестала быть просто утоптанной землёй. Она стала артерией. Которую предстояло наполнить кровью.

— Предлагаю пройти в кабинет и обсудить все пункты договора в подробностях.

Раух развернулся к Бельскому и посмотрел ему прямо в глаза. Спокойно, без вызова. Испытующе.

Бельский коротко кивнул, не уклоняясь от прямого взгляда, и двинулся к лестнице.

— И ещё, — Раух остановил его на полпути.

В руках вождя появился пожелтевший пакет, которого не было минуту назад.

— Примите это как знак серьёзности наших намерений.

— Что это? — спросил Бельский, уже понимая значение свёртка.

— Документы о связях ваших чиновников с нашими кланами. И письма с подробным планом свержения вашего монарха. Это мой личный дар. И подтверждение того, что мы выбрали именно вас.

Бельский принял пакет молча, с лёгким поклоном, и последовал за Раухом в кабинет.

Ночь обещала быть бессонной, но продуктивной. Он знал: именно такие ночи и меняют ход истории.

Глава 46 Столица. Эхо

— Ваше Величество, — приближённая фрейлина поставила перед сидящей за столом королевой небольшой серебряный поднос, на отполированной поверхности которого лежала пачка запечатанных конвертов, и, отойдя на несколько шагов, застыла в ожидании дальнейших указаний.

— Как там наша соперница? — спросила Вдовствующая королева, отставляя пустую чашку и принимаясь за просмотр утренней корреспонденции.

— Стоит, Ваше Величество. — Фрейлина немного помолчала, но, не дождавшись реакции, продолжила: — Как вчера встала, так и стоит. Наверняка уже стёрла колени, но не поднимается. А ночью ещё дождь начался. Она, поди, насквозь промокла.

Королева молчала, слушая свою приближённую. Изольда не просто удивила её — она опрокинула все ожидания. Королева была уверена, что после всего произошедшего о бывшей фаворитке сына можно будет благополучно забыть. Но это заблуждение продлилось не больше недели.

Вчера ей доложили, что экс-любовница пыталась добиться аудиенции. Ей, как и ожидалось, было отказано. Не успела королева насладиться подробностями унижения, которые не торопясь расписывала верная Кристина, как лакей принёс известие, от которого фрейлина закашлялась на полуслове. Сама королева на несколько мгновений замерла в изумлении, не зная, что ответить. Но опыт и годы придворных интриг закалили её. Она быстро взяла себя в руки, знаком удалила лакея и велела фрейлине, едва справившейся с кашлем, выйти и отказать экс-фаворитке, сославшись на невозможность приёма.

Но Изольда, получив оскорбительный отказ, не ушла. Она встала на колени перед дверями в жилые покои, прямо на дорожке из разноцветной плитки, и простояла там всю ночь. И стояла до сих пор.

Королева отложила письма. Она смотрела в окно, за которым всё ещё моросил мелкий, противный дождь. За стеклом, где-то внизу, стояла на коленях женщина, которая неделю назад была любовницей её сына. Которая пыталась увезти золото на Север. Которая была орудием герцога. И которая теперь стояла под дождём и ждала.

— Зачем она это делает? — спросила королева не столько у фрейлины, сколько у самой себя.

— Говорят, она просит прощения, — тихо ответила Кристина. — Говорят, она поняла, что была пешкой. И теперь хочет, чтобы вы знали: она не враг.

Королева усмехнулась — коротко, без тепла.

— Пешка, которая поняла, что она пешка, — это уже не пешка. Это либо жертва, либо игрок. Надо понять, кто она теперь.

Она помолчала, глядя в окно на фигуру, застывшую под дождём.

— Вели ей войти, — сказала королева. — Пусть переоденется и согреется. Затем пусть придёт ко мне. Я выслушаю её.

Фрейлина вздрогнула, но спорить не посмела.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

Королева осталась одна. Она перевела взгляд от окна к письмам на столе. Среди них было одно — с северной печатью. Она взяла его, но не вскрыла. Просто держала в руках, глядя на капли дождя, стекающие по стеклу.

«Странная игра, — подумала она. — Ты думаешь, что знаешь правила. А потом кто-то встаёт на колени под дождём — и всё меняется».

Она отложила письмо и стала ждать.

---

Изольда вошла в кабинет через сорок минут. Её переодели в сухое платье тёмно-синего цвета, простое, но добротное. Ей не стали подавать платье служанки — даже попытки унизить не было.

Вопреки ожиданиям королевы, она держалась спокойно и достойно. Без притворного жеманства, без подчёркнутого высокомерия, без дрожи в голосе. Королева осознала: несмотря на весь свой опыт, она недооценила эту женщину. Сейчас Изольда не играла. Сдержанная. Откровенная. Настоящая. Растрёпанная причёска и смазанный макияж не могли скрыть ни ума, ни красоты, которая проявлялась ярче именно сейчас, когда не было нужды её демонстрировать.

— Благодарю вас, Ваше Величество, — сказала Изольда, остановившись у порога. — За платье. Не за милость — за отсутствие лишнего унижения. Я бы надела и тряпку служанки. У меня не было выбора. Но вы выбрали иначе.

Королева жестом указала на кресло напротив своего стола.

— Я не добиваю тех, кто уже на коленях, — ответила она.

Изольда села. Спина прямая. Руки сложены на коленях. Взгляд прямой.

— Да, я на коленях, — спокойно подтвердила она. — И хочу выбраться. Вы мудры и видите мою полезность. Значит, поможете.

— Именно потому, что я мудра, я не пригреваю опасных противников, — возразила королева. — Врагов добивают, а не оставляют у себя на груди.

— Я знаю правила, — ответила Изольда. — Поэтому не прошу многого. Мне нужно вернуть мои средства, которые родственники, воспользовавшись моим промахом, поспешили присвоить. И бумаги, разрешающие выезд за пределы Короны. Я собираюсь навсегда покинуть эти земли. Перебраться на Восток.

Королева изучала её лицо. Ни лжи. Ни скрытых мотивов. Только холодный расчёт человека, который точно знает цену своему положению.

— А мне это зачем? — спросила она.

— Информация, — ответила Изольда. — Сейчас. И каналы на будущее.

Пауза. Королева оценила её состояние: бледность, лёгкую дрожь пальцев, которую та старательно скрывала, синеву под глазами. Женщина была на пределе, но не позволяла этому пределу влиять на разговор.

Королева потянула за шнурок звонка. Вошедшему слуге она распорядилась подать горячий чай и лёгкую закуску.

Когда дверь закрылась, атмосфера в кабинете изменилась. Просительница исчезла. Осталась собеседница.

— Герцог, — начала Изольда, принимая чашку из рук королевы, — не действовал в одиночку. Его люди на Севере были связаны не только с варварами. Они вели переписку с чиновниками вашего двора. Я видела эти письма. Знаю имена. Знаю содержание.

Королева не дрогнула. Но внутри что-то щёлкнуло. Письмо с северной печатью на столе словно стало тяжелее.

— Продолжай, — сказала она.

И разговор перешёл на уровень, где слова имели вес. Где каждая фраза была не эмоцией, а ходом. Где две женщины, ещё час назад бывшие врагами, строили мост над пропастью взаимного недоверия — не ради дружбы, а ради выживания в мире, правила которого только что изменились.

За окном продолжал моросить дождь. Но в кабинете было тепло. И тихо. Тишиной двух людей, которые наконец начали говорить по делу.

Глава 47 Тишина перед бурей

Тик-так, тик-так. Элизе снова приснились песочные часы. Она подставила руку, пытаясь собрать песок, но песчинки скользили, просыпались сквозь пальцы и исчезали безвозвратно. «Ваше время истекает. Не опоздайте».

Проснулась посреди ночи. И вновь, как тогда, не могла заснуть. Накинула шаль, вышла на крыльцо двухэтажного дома, который Дарк отвёл под лазарет, и села, глядя на полную луну, такую огромную и яркую в это время года.

Ратибор вышел вслед за ней и тихо сел рядом. Деревянные ступени скрипнули под его весом.

— Ты не спишь, — сказал он. Не вопрос. Просто констатация факта.

— Ты тоже, — ответила она так же коротко.

Он молчал. Спокойно сидел рядом, глядя на луну. Тишина между ними была естественной, и какой-то умиротворяющей. Они сидели так несколько минут, и Элиза почувствовала, как напряжение последних дней начало отступать.

И вдруг, сама того не ожидая, она заговорила. Рассказала про сны. Про песочные часы. Про то, как пыталась поймать песок, но он утекал сквозь пальцы. Про голос: «Ваше время истекает. Не опоздайте».

Ратибор слушал молча, не перебивая. Когда она закончила, он не сразу ответил. Посмотрел на луну, потом на неё.

— Таким, как вы, трудно приходится в нашем мире, — сказал он тихо. — Мир позвал вас к себе. И теперь хочет предупредить. О чём — я не знаю. Знаю только, что ты и твои сёстры должны успеть что-то сделать. Иначе… Я не знаю.

Он поднял лицо, подставляя его под призрачные лучи ночного светила и замолчал.

Элиза смотрела на него, забыв дышать. Она думала, что ослышалась. Но он говорил спокойно. Как о само собой разумеющемся.

— Что ты сказал? — после продолжительного молчания наконец решилась переспросить Элиза.

Ратибор повернулся к ней. В его глазах не было удивления, не было страха. Только спокойная уверенность человека, который знал больше, чем говорил.

— Марта — моя мачеха, — начал он. — Моя родная мать погибла, когда я был ещё младенцем. Она была из рода известных колдунов и предсказателей племени. Видела будущее и разговаривала с духами. Я унаследовал её дар. Хотя и не пытался его развивать.

Он сделал паузу, глядя на неё.

— Я с первого дня знал: ты не отсюда. Впрочем , как и твои сёстры.

Элиза молчала. Она привыкла знать больше других. А теперь сидела и слушала человека, который видел то, что она скрывала.

— И ты не боишься нас? — спросила она первое, что пришло ей в голову.

— Тебя? — Он улыбнулся — коротко, без насмешки. — Нет. Ты не причиняешь зла. Мир призвал тебя, потому что ему нужна твоя помощь. Но он не всесилен. Он пытается тебя защитить. Предупреждает. О чём — ты должна понять сама. Пока есть время.

Он замолчал. Тишина снова стала естественной. Где-то в доме тихо скрипнула половица — кто-то из выздоравливающих ворочался во сне. Жизнь продолжалась, но в этот момент казалось, что весь мир замер, ожидая следующего слова.

Потом он сменил тему.

— Поэтому ты отвергаешь меня? — его слова были скорее утверждением, чем вопросом. — Потому что я из этого мира и недостоин? Потому что болен и слаб? Потому что мне не хватает власти?

Элиза хотела ответить, но он остановил её.

— Подожди, — он не ждал её ответа, а сразу продолжил. — Дай мне время. Я стану тем, кто сможет стоять рядом.

Он хотел обнять её за плечи, но сдержался. Вместо этого крепко сжал её руку, словно пытаясь скрепить этим своё обещание. Затем легко поднялся.

— Не засиживайся, — сказал он на прощание .— Утренние туманы очень коварны.

Ушёл в дом. Дверь закрылась тихо, бережно.

Элиза осталась на крыльце. Луна светила так же ярко. Дерево под рукой было таким же тёплым. Но мир вокруг стал другим. Больше не чужим. Больше не враждебным. Живым. Говорящим.

Тик-так отбивали часы в её голове. Песочные часы. Голос. Предупреждение.

Она сидела, глядя на луну, и понимала: мир, в который она попала, гораздо сложнее, чем она думала. Гораздо сложнее.

Глава 48 Чистый спирт

День начался так же, как и десятки дней до него: с очередного конца света.

На этот раз инициатором безобразия стал старейшина Кряж, уличённый бдительным Томасом в попытке протащить контрабанду в лазарет.

Элиза, добравшаяся до кровати только под утро и наконец уснувшая, недовольно прижала подушку к уху и попыталась продолжить прерванный сон. Но громкие голоса и всё усиливающийся шум поставили её перед трудным выбором: или она встаёт и убивает всех, кто помешал ей выспаться, или делает невозможное — медленно считает до десяти и берёт себя в руки.

— Мы пойдём другим путём, — продекламировала она вслух.

И, не обращая внимания на творящееся в лазарете безобразие, пошла к умывальнику.

Шум за стеной поутих. Войдя в кабинет, Элиза не обнаружила ни малейших признаков утреннего переполоха. Лишь один новый предмет, неизвестно откуда появившийся на письменном столе, привлёк её внимание: большая бутыль чистой, как слеза, жидкости, заткнутая тряпицей.

Элиза остановилась, не дойдя до стола, и внимательно разглядела эту инсталляцию.

— Это всё Верховный. Скучно ему, видите ли, — Томас обнаружился у печи так внезапно, будто материализовался из воздуха.

Элиза вздрогнула от неожиданности, а он продолжил жаловаться:

— Надоело ему в лазарете: скучно и еда пресная. Не еда, а корм для поросят. Вот он и подговорил Кряжа принести ему наливочки. Душу порадовать. А какая ж это наливка — чистый огонь. Глотку дерёт похлеще, чем заморский перец.

Томас утёр нос рукавом и, кося на Элизу явно нетрезвым взглядом, продолжил:

— Я сразу смекнул, что почём. Зашёл за ним в комнату и конфисковал бутыль. Нечего режим нарушать и диету игнорировать.

— А ты сам-то к этой бутылке, часом, не прикладывался?

Элиза смотрела на Томаса, который прилагал героические усилия, чтобы стоять прямо и не шататься. Решив не мучить дальше помощника, который уже начал тихонько паниковать, она коротко скомандовала:

— Позови дежурную помощницу и отправляйся спать.

Томас вскинулся, пытаясь возразить, но вовремя сообразил, что находится далеко не в лучшей форме, и поспешно ретировался.

Элиза осталась одна. Она перевела взгляд на бутыль, стоявшую на столе. Подошла, взяла её в руки. Жидкость была прозрачной, без осадка. Пахло хлебом и чем-то терпким.

Вытащила тряпичную пробку. В нос ударил резкий, знакомый запах. Оценив крепость, она удовлетворённо улыбнулась.

— Настоящий спирт, — сказала она вслух, облизнув губы.

Обернувшись, она увидела замершую в дверях Марту, потерявшую дар речи от увиденного.

Элиза представила, как эта сцена выглядит со стороны, и её настроение сменилось с хорошего на прекрасное.

— Скажи, Марта, а где вы берёте спирт?

— Я не понимаю, госпожа, — Марта пожала плечами, всем своим видом показывая, что никакой такой «спирт» ей не знаком.

— Вот это, — Элиза указала пальцем на бутыль.

— Так сами и гоним. Самогон это.

— А ты научишь меня гнать этот самогон? — Элиза смотрела на бутыль, оценивая перспективы применения спирта в лазарете.

Марта удивлённо рассматривала её, но ответила коротко:

— Как прикажете, госпожа.

— Вот и прекрасно, — кивнула Элиза. — А теперь пойдём. Пора объяснить твоему мужу, чьи правила действуют в лазарете.

Она поставила бутыль на стол и направилась к двери. Марта посторонилась, пропуская её. В коридоре их ждал только что наступивший день, а впереди — разговор с Верховным вождём, который решил, что может нарушать режим, и с помощником, который перебрал конфискованного самогона.

Элиза улыбнулась своим мыслям. Она ещё не знала, что скажет Дарку. Но она знала, что сегодняшний день будет интересным.

В комнату, где поправлялся Верховный, она вошла без стука.

Дарк сидел на кровати, прислонившись к подушкам, и, увидев её решительный вид, насторожился. Марта вошла следом и замерла у двери, предчувствуя неладное.

— Собирай вещи, — сказала Элиза, глядя прямо на Марту. — Ты забираешь мужа и уходишь из лазарета домой.

Марта открыла рот, но не издала ни звука.

— Если Верховный вождь лучше знает, как ему лечиться, пусть лечится сам, — продолжила Элиза, не повышая голоса. — Я не собираюсь отвечать перед племенем своей головой за безответственного человека, который сам себя угробит и повесит на меня ответственность за это.

Дарк замер. Его лицо осталось непроницаемым, но в глазах мелькнула тень — то ли гнева, то ли растерянности. Он не привык, чтобы ему перечили. Тем более — в его собственном лагере, в его доме, перед его женой.

— Ты… — начал он, но голос его сорвался. Он замолчал, сжав челюсти.

Марта стояла, не смея дышать, и смотрела на мужа, ожидая, что он сейчас взорвётся. Она знала этот взгляд. Она видела его на Советах, когда кто-то осмеливался перечить Верховному вождю. Она знала, что сейчас должно произойти.

Дарк смотрел на Элизу, и в его взгляде боролись два чувства: гнев на наглую чужеземку и понимание, что она, как ни странно, права. Это был странный момент. Он не привык отступать. Но он не привык и к тому, чтобы кто-то заботился о нём так, как эта женщина.

Он перевёл дыхание. Отпустил. И заговорил ровно, хотя голос его звенел от напряжения:

— Да, я признаю, что поступил опрометчиво. Это была необдуманная просьба. И то, что ты несёшь ответственность, даёт тебе право требовать исполнения твоих предписаний. Я признаю, что был неправ, и даю слово: в лазарете я буду выполнять все твои указания.

Тишина в комнате стала абсолютной.

Марта смотрела на мужа, не веря своим ушам. Она ждала гнева, крика, приказа вышвырнуть эту дерзкую женщину вон. Но вместо этого услышала то, чего не слышала никогда. Признание ошибки. Слово. Обещание.

Дарк, кажется, сам не верил в то, что только что сказал. Он смотрел на Элизу так, будто видел её впервые.

— Я… — начал он, но осекся, не зная, как продолжить.

Элиза вышла в коридор и прислонилась к стене. Она чувствовала себя одновременно уставшей и удовлетворённой. Она сделала то, что должна была. Она поставила его на место, не переходя границ. И теперь ей оставалось только ждать, пока Дарк осмыслит то, что произошло.

Из-за угла донёсся тихий смех. Она обернулась. В конце коридора стоял Ратибор.

— Я всё слышал, — сказал он, не пытаясь скрыть улыбку. — Ты даже отца заставила сдаться. Это впечатляет.

— Я не заставляла его сдаваться, — возразила она. — Я просто сказала ему правду.

— Это и есть твоя сила, — ответил он, и в его голосе не было насмешки. — Ты не боишься говорить правду.

Дарк остался сидеть в комнате, глядя на закрытую дверь. Он всё ещё пытался осмыслить произошедшее. Но одно он знал точно: эту женщину он не забудет никогда.

— Передай старейшинам, — остановил он на пороге только что вошедшего к нему сына. — Пусть созывают Совет. Мне есть что сказать людям.

Глава 49 На всякий случай

Элиза, не переставая улыбаться, открыла дверь и задержалась на пороге: в кабинете, вальяжно расположившись в кресле для посетителей, сидел Асад.

Последний раз она встречалась с ним в день, когда ранили Дарка. Асад защитил её, но выразить ему свою благодарность у Элизы не получилось: он исчез из посёлка. Вместе с ним исчезли и легендарные верблюды. Единственное, что ей удалось выяснить: он не пострадал и просто отправился по своим торговым делам.

Появлению торговца в своём кабинете Элиза не удивилась. Она предвидела этот разговор и была к нему готова. По крайней мере, ей самой так казалось.

— Госпожа Леннорт, вы прекрасны, как всегда.

Асад поднялся и, подойдя к Элизе, галантно поцеловал её руку.

Элиза отметила, что он сменил свой парчовый, отдающий варварской роскошью восточный наряд на дорогой, но сдержанный и очень элегантный светский костюм, принятый при дворе и в лучших домах столицы. С костюмом разительно изменился и весь его внешний вид: аккуратная причёска, до синевы выбритые щёки, лёгкая резная трость. Перед ней стоял завсегдатай светских салонов, но никак не торговец из восточных земель.

Асад молчал, давая ей время собраться с мыслями. Затем сделал жест рукой, обводя её кабинет:

— Мне хотелось бы поговорить с вами по душам. Но обстановка, знаете ли, не соответствует. Может быть, вы согласитесь пообедать со мной на открытой веранде? Мы могли бы насладиться прекрасной погодой и поговорить.

На последнем слове он внимательно посмотрел на неё, и Элиза поняла: это и было единственное, зачем он вернулся в её жизнь.

— С удовольствием, — ответила она, поддержав его игру.

«А почему бы и нет?» — она мысленно пожала плечами и первой вышла из кабинета.

---

Они сидели на открытой веранде и, как и было заявлено, наслаждались хорошей погодой. Ветер играл с лёгкой тканью скатерти. Налетевшие на сладкий запах истекающей соком спелой дыни настырные пчёлы так и норовили упасть в кружку с холодным взваром или завязнуть всеми лапами сразу в вазочке со свежесваренным вишнёвым вареньем.

Обед уже закончился. И за кружечкой прохладительного напитка Асад перешёл к цели своего визита.

— Вы не спросили, где я был, — сказал он, нарушая молчание.

— Вы бы сказали, если бы захотели, — ответила Элиза. — Но вы не захотели. Значит, это неважно.

— Это важно, — возразил он. — Я был в столице. Встречался с людьми, которые могут повлиять на исход переговоров. Поверьте, ситуация на Севере гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд.

Он сделал паузу, отпил глоток и, поставив кружку на стол, продолжил:

— Я хочу, чтобы вы написали письмо графу фон Берру.

— Зачем?

— Официально — чтобы он приехал и забрал вас в Нортон. В конце концов, вожди поправляются, ваша миссия выполнена. Это выглядит логично. Неофициально… на всякий случай.

Элиза отбросила светскую вежливость и смотрела на него прямо и сосредоточенно, пытаясь слышать не только слова, но и то, что прячется за этими шаткими конструкциями:

— Что значит «на всякий случай»?

— Это значит, что я не уверен, что Совет пройдёт так, как мы планируем. И если что-то пойдёт не так, вам понадобится человек, который сможет вывезти вас отсюда.

Асад откинулся на спинку стула и посмотрел ей прямо в глаза.

— Я не хочу, чтобы вы оказались в западне.

Элиза задумалась. Его слова звучали разумно. И тревожно.

— Хорошо, — сказала она. — Я напишу.

---

Она написала письмо в тот же вечер. Короткое, деловое, без лишних эмоций:

*Граф фон Берр,

вожди идут на поправку. Моя миссия здесь подходит к концу. Прошу вас приехать и сопроводить меня обратно в замок Нортонов.

Элиза*

Она запечатала конверт и отдала его одному из воинов охраны, оставленных для её защиты после отбытия фон Берра в Нортон.

— Передайте гонцу, — сказала она. — Пусть отвезёт как можно быстрее.

Охранник взял письмо, взвесил его в руке и коротко кивнул:

— Сделаю, госпожа.

Она смотрела, как он уходит, и чувствовала, как внутри неё что-то сжимается. Она не знала, что это — тревога, предчувствие или просто усталость.

---

За её спиной, в густой тени арки, стоял Ратибор.

Он не упускал Элизу из виду с того самого момента, как Асад вошёл в её кабинет. Видел, как тот галантно целует её руку, и как её пальцы на мгновение замирают в его ладони — оценивающе, спокойно. Видел тень, омрачившую её лицо, когда она выходила с веранды, и эту особую сосредоточенность во взгляде, которая появлялась у неё только перед принятием важных решений. Видел, как она отдаёт письмо охраннику, и как тот взвешивает конверт в руке, словно оценивая вес чужой тайны.

Ратибор пребывал в растерянности. И это чувство, доселе ни разу не посещавшее сына вождя, было ему крайне неприятно.

Он помнил ночь на крыльце. Помнил свои слова о том, что мир призвал её и пытается защитить. Помнил, как крепко сжал её руку, обещая стать тем, кто сможет стоять рядом. Но сейчас, глядя на то, как она самостоятельно принимает решения, в которые он включён лишь как наблюдатель, он чувствовал, как это обещание теряет силу. Она сама была своей защитой. И это было одновременно восхитительно и невыносимо.

Он не ревновал её к торговцу. Он слишком хорошо знал их обоих, чтобы сделать настолько неправильный вывод из их общения.

Его ревность была направлена к той части её жизни, куда ему оставался закрыт доступ. К языку светских намёков, к столичным интригам, к способности вести разговоры, где каждое слово имеет двойное дно. Он мог предложить ей правду, дар предков, место в этом мире. Но безопасность от того мира, из которого она пришла, оставалась вне его власти.

Ратибор остался в тени. Сохранял неподвижность. Просто смотрел, пока фигура Элизы скрылась за поворотом коридора. Затем тихо развернулся и ушёл в противоположную сторону. Его шаги были бесшумными. Но внутри него бушевала буря, которой он позволил остаться лишь внутренним переживанием.

---

Чуть дальше, у колодца, стоял Томас.

Он тоже видел эту сцену. Но воспринимал её иначе. Для него это было простым, болезненным фактом: она улыбалась другому.

Его руки сжимали деревянное ведро так, словно это был его соперник, которого он хотел раздавить, как назойливую муху. Вода плескалась через край, стекая по сапогам, но он этого не замечал. Он испытывал злость на себя. На свою нелепость. На то, что его бдительность, его преданность, его готовность стоять на страже её покоя оказались ничем перед одним визитом человека в светском костюме.

Томас молчал. Держал ведро. Стоял и ждал, пока вода перестанет капать, а сердце — колотиться. Он знал своё место. Понимал, что ревность и вопросы остаются за пределами его прав. Но это знание не делало боль тише, а лишь загоняло её глубже в сердце, делая совсем уж невыносимой.

Когда двор наконец опустел, Томас поставил многострадальное ведро на край колодца. Вытер руки о штаны. Глубоко вдохнул. И понёс тяжёлые вёдра по тропинке к дому. Потому что даже если он оставался лишь тем, кто следит за наполнением водой кухонного чана, он должен это делать. И делать хорошо.

---

Элиза не подозревала, какие угли разворошил их с Асадом совместный обед. Отдав письмо, она вошла в дом, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Она чувствовала, как сердце колотится в груди, и не могла понять, отчего. Она сделала всё, о чём её просили. Она написала письмо. Она отправила его. Она сделала то, что должна была сделать. Но внутри осталось странное чувство, что она сделала что-то не то.

Закрыв глаза, Элиза попыталась успокоиться. Но перед её глазами всё ещё стояло лицо Асада, его слова: «Я не хочу, чтобы вы оказались в западне».

*Он знает гораздо больше, чем говорит. О какой опасности идёт речь?*

Тишина спящего дома не ответила на её вопрос. Элиза, осознавшая, что разговаривает вслух со стоящим перед ней шкафом, решила взять себя в руки и довериться, хотя бы на этот раз, профессионалу. А то, что Асад был им, сомневаться не приходилось. Вот только в какой области?

*В любом случае, до этого момента он был союзником. Надеюсь, им и останется,* — подвела она итог своим сомнениям, отправляясь спать.