Три дембеля на Плющихе

Глава 1. ДОБРЫНЯ. Повод для гордости. ​

ВМЕСТО ПРОЛОГА

Зловещая тварь наступала, жгучее пламя вырывалось из всех трех ее усеянных страшными загнутыми зубами пастей. Отступать было некуда. Дембеля прижались спинами к стене, отворачиваясь и прикрывая локтями лица от нестерпимого жара.

— Эй, кто-нибудь знает, как молиться? — раздался зычный голос Муромца сквозь рев пламени.

— Спроси че полегче, — ответил сквозь кашель Добрыня.

— Тебе какую, за здравие или за упокой? — несмотря на отчаянное положение, нашел силы сострить Попович.

— Какую угодно, лишь бы помогла, — объяснил Муромец, отбрасывая в сторону бесполезную уже булаву и делая шаг вперед. После чего глубоко вздохнул и выкрикнул могучим басом: — Ну что, чудище поганое, бошки бестолковые! Кто из вас хочет съесть былинного богатыря Илью Муромца?

— Я! Я! Я! — выкрикнули головы почти в унисон.

— Вы сначала межу собой разберитесь, — прищурился Илья.

— Ага! Пусть самая главная голова съест, — тут же встрял Попович, хлопая по дымящейся на груди куртке.

— Или очередь установите, — добавил Добрыня, стряхивая пепел с обожженных ресниц...

— Не, не прокатит! Пробовали уже внести раскол всякие. Да тьфу на вас! — хором сказали головы и плюнули.

Огнём.

Прямо в богатырей.

Часть первая

ДЕМБЕЛЬ В МАЮ

Из радиоточки над окном раздавалось девичье задорное: «А я люблю военных, красивых, здоровенных…». Почему-то я ей не верил, певичке этой. Могу дать гарантию, что среди знакомых этой поющей дивы ни одного военного нет. Все эти продюсеры, фигуссеры, композиторы, аранжировщики и прочая песенная шобла армии в упор не видела. Сплошь косари — белобилетники. А может я и ошибаюсь. Может, певица это искренне поет. Потому что шобла эта непонятной ориентации ей давно надоела, а хочется настоящего мужика — военного! А не косаря какого…

Косить от армии нынче модно. А мне порой мне даже жалко тех ребят, что решили закосить. Нет, конечно, оно куда приятнее купить справку о липовой грыже и два года пить пиво, мотаться по тусовкам, тискать за нежные места юных див на гражданке, нежели грохотать сапожищами по плацу, отрабатывая строевой шаг, раздеваться-одеваться за 45 секунд, драить армейские сортиры и рыть окопы в чистом поле. Но…

Тут есть больше НО! У закосившего гражданина, конечно, много преимуществ и соблазнов, НО ему НИКОГДА, НИ ЗА ЧТО, НИ ЗА КАКИЕ ДЕНЬГИ НЕ СТАТЬ ДЕМБЕЛЕМ! Ибо дембелем может стать только тот, честно отдал Родине определенный Конституцией почетный долг.

А что такое дембель? Это ведь не профессия, не должность, и не звание. Да и в словарях великого и могучего русского языка вы вряд ли найдете это слово. Тем не менее, каждый скажет, что есть дембель.

Это человек, пользующийся всеобщим уважением и бесконечно исполненный чувства собственного достоинства. Давно забыты все лишения и унижения первого года службы. Их просто не было, дембель их просто не помнит! Зато были дальние края с чудной природой, были верные друзья, полковое братство, мудрые отцы командиры и бесконечные подвиги. А впереди у дембеля…

Дембель, едущий домой, словно начинает свою жизнь с чистого листа. И не вырванного из школьной тетрадки в клеточку, а с ослепительно белого листа финской мелованной бумаги, иногда даже — с водяными знаками. Будущее дембеля прекрасно, в воображении его то и дело возникает порог родного дома: мама, пьющая валерьянку от счастья, отец, не скрывающий гордости за законного наследника. И, конечно, любимая девушка (порой — не одна), верно ждавшая две зимы и две весны. Теперь она розовеет и млеет, не в силах сдержать счастливую улыбку, теперь она готова отдаться прекрасному дембелю душой и телом. Ему — можно! Потому что дембель солиден и надежен! Не то что те прыщавые юнцы, что после дискотеки поили дешевым крепленым вином и на парковой скамейке норовили забраться под юбку липкими пальцами.

Дембель — совсем другое дело! Скамейка в парке — не для него. Ему рады везде, его ждут все! На заводах и фабриках, на рынках, в портах и в охранных предприятиях. А как ждут дембеля в милиции! Спят и в сладких снах его видят. Крепкого, сознательного отличника боевой и политической подготовки, привыкшего к порядку и дисциплине.

А как дембель одет! Ну, скажите, встретите вы на гражданке мужчину, который будет готовить свой выходной костюм аж полгода? Чтобы выйти в нем в свет всего однажды, и больше никогда в жизни не надевать? Нет, и еще раз нет! А дембель готовит! Причем внимание уделяется каждой детали дембельского наряда, каждому шовчику, каждой складочке, выточке, если таковые имеются.

А «дембельский сундук» — то есть, чемодан с непременным спортивным костюмом и трогательным подарком маме! А дембельский альбом! Это чудо графики, каллиграфии, фототехники, а иногда даже живописи. Где, в каком еще фолианте вы найдете одновременно такое собрание мужественных лиц, армейской мудрости и душевной лирики? Нигде и никогда! «За службу солдат съедает столько овса, что ему стыдно смотреть в глаза лошади» — один этот перл многого стоит!

Да, частенько следующий к месту постоянного проживания дембель бывает нетрезв и излишне болтлив. Он может замучить насмерть случайного попутчика рассказками о своей героической службе — половина из которых где-то услышана или выдумана только что. Но разве кто его за это осудит? Даже злые менты относится снисходительно к подвыпившему дембелю, когда не особо дебоширит.

Короче, дембель — это состояние души! Дембель — это хозяин жизни, венец природы!

И в данный момент сим венцом природы был я. То есть, дембелем, возвращающимся со службы домой. Венцу было плохо, венец подташнивало. Вчерашнее бурное возлияние крепких алкогольных напитков с непривычки даром не прошло, и даже мелодичный перестук колесных пар вагона, везущего меня домой, уже не радовал.

В том же купе подобные похмельные муки принимали еще два венца — мои неразлучные друганы и сослуживцы Илья Малышев и Сашка Рябинов. Они же — Муромец и Попович соответственно. Тоже дембеля, преисполненные чувства собственного достоинства. Ехал с нами еще один дембель, лысенький старичок, вон лежит на нижней полке, похрапывает. Но уже давно, еще при Хрущеве дембельнулся. Дембель со стажем, получается. Вот он-то нам вчера все и подливал, подначивал…

Илья слабо стонал на соседней верхней полке. Сашка на нижней мужественно двигал членами и, поблескивая очками, пробовал подняться на ноги. Ибо был мудр не по годам и соображал, что без похмела нам в данной ситуации не выжить.

Глава 2. ПОПОВИЧ о наличии мозгов.

Так уж получилось, что из нашей закадычной троицы мозги в необходимом объеме есть только у меня. Но нельзя недооценивать фактор безмозглости моих приятелей. Ну, куда ж им без ума, да в армию? Хотя, с другой стороны, ежели у тебя мозги есть, какого хрена ты в армии делаешь? Но бывают исключения. Я, к примеру, в армию пошел по собственному желанию и из чувства товарищества.

Ах, да! Совсем забыл представиться. Зовут меня Александром, фамилия — Рябинов. Я сержант, демобилизованный со срочной службы. Не пыльно оттрубил два годика при складе снабжения. И не один, а с Илюхой да Никитосом. Ну, Никитой, в смысле.

Так вот, прежде чем начать рассказ, я просто обязан объяснить, кто мы такие. Да соседи мы и одноклассники. То есть друзья с самого детства и по сей день... Представьте себе, с четырех лет знаю Илью Малышева и Никиту Злобина, или же Муромца и Добрыню. Росли вместе, как перцы на одной грядке. Думаю, если бы не я, то они бы в бандиты-хулиганы пошли. А так — одиннадцать классов окончили, экзамены в военные училища провалили и загремели в армию. Я сам в радик поступил, без особых напрягов. И что же, думаю себе, ребята служить будут, а я... Ну и пошел в армию. Лишь бы с друзьями вместе.

Тут-то нас и разбросало. Я после учебки попал на склад при дивизии. Аж за Урал угодил! Никитоса сделали десантником, а Илью, согласно его мечте, определили в морфлот. Я, честно говоря, уже думал, что только дома и встретимся.

Некоторые считают, что судьбы нету. А она есть! Примерно через восемь месяцев встретил я Илью. Прямо на нашей базе! Гляжу, и глазам своим не верю: чешет наш Муромец в бушлате, штаны у него такие форменные морские, в общем, клешами асфальт подметает. Я даже позавидовать ему успел: в мореходку кореш не поступил, а все равно попал в океан. Но что наш морячок тут, посреди тайги, забыл?

Выяснилось, что наш Илюха не морской волк, а трубокопательный. В трубопроводных войсках оказался. Обнаружилась у Муромца редкая морская болезнь: как увидит море — начинает его тошнить. Да так, что даже рыбы пугаются. Уникальный случай. Какой уж тут флот?

Списали начисто подальше от водной глади, определили в трубопроводчики. Из-за такой насмешки фортуны Илья сильно грустил, даже знаки отличия с предательским вентилем норовил прикрыть, будто голая девка срам. Я даже вслух язвить не решился, так жалко кореша стало.

Выяснилось, что зря жалею. Я-то со склада своего почти не вылезал, все повышал, укреплял и налаживал учет-контроль, а Муромец стал настоящей звездой! Он у нас сызмальства герой спорта был: тягал гири, боролся и перетягивал канат. Вот теперь все его разряды, рекорды и кандидатство в мастера спорта по вольной борьбе отлично на него сработали. Начал он за команду округа выступать. И по этой самой причине его к нам и занесло, у нас тут чемпионат проходил.

С той памятной встречи у меня родилась идейка перетащить друга к себе на склад. Илья загорелся, и благодаря моей сметке, а также немереной силушке нашего Ильи Муромца, афёра с переводом удалась.

Жить стало веселее. Правда, из Илюхи собеседник, как из меня папа римский. Слов десять в день скажет — уже почти болтун. Зато в хозяйстве польза от него была несомненная: и грузил тоннами, и в рыло дать, кому надо, был готов. Точнее, до рукоприкладства почти никогда не доходило. Придет Илья, угрюмо в глаза нахалу посмотрит, — тут и конфликту конец, а кто до драки не довел, молодец. Для соперников Малышева махач заканчивался с первым ударом.

В один прекрасный день выяснилось, что в дивизии числится и некто Никита Злобин, только в роте охраны. Я поразнюхал тут и там. Точно, наш кореш!

Пацан он видный, типа секс-символа и одновременно идеального солдата. Командирам его выправка и модельный облик сразу понравились. Стал Никита вечным часовым. В штабе округа знамя охранял. Особенно ценился, когда комиссия какая-нибудь приезжала, и ее в штаб вели. Генералы-проверяющие Никитоса неизменно орлом называли. И действительно — хоть на плакат зарисовывай: высок, статен, русоволос, голубоглаз. И верно — орёл.

Но Никитос не был бы собой, если бы не вляпался в скандал. Он по девкам ходок, и те ведутся, будто по мановению волшебной палочки. Именно по мановению. Палочки.

В этот раз Никитос превзошел самого себя: соблазнил дочку командующего округом. Девчонка его как увидала со знаменем да на плацу, так и запала. Зачастила мимо Никиты прогуливаться, а он и рад. Разговорчики, свиданочки, тайные поездочки на генеральскую дачку, где... Короче, было весело и угарно. Так и засыпался Злобин — генерал не вовремя нагрянул.

Командиры, естественно, стали его гнобить. Надо было спасать земляка. Он не слабачок, а на складе крепкие ребята всегда нужны. Удалось перетащить и Никиту.

Втроем нам стало совсем весело, только намучался я с ними, конечно... Кто в Warcraft играл, поймет: есть там такие здоровенные орки с каменными кувалдами, пошлешь их на разборку, они до первого препятствия доковыляют и стоят, тупят. А Добрыня с Муромцем еще и норовят самовольно куда-нибудь ввязаться. Ладно, тут я слегка привираю. Илюха спокойный, а Никита то и дело влипает в ситуевины, да...

Но это все скупая лирика суровых солдатских будней. Если придется к слову, я припомню парочку интересных случаев, пока ограничусь краткой констатацией того факта, что служили мы, служили, и наступила чудесная пора дембеля.

Распрощавшись со службой, мы сели в скорый поезд до Москвы. Ехать не одни сутки. Кругом всякие люди, не без женского полу. Загрузили мы свои чемоданы, расквартировались в купе, как сливки общества. Хватит казарм, даёшь хоромы! Проводник, чаёк, бельё. За стенкой студенточки верещат, преподавателка их утихомиривает. Суета вокруг, только наш закуток, словно тусовка самураев. Спокойно, без нервов. Дембель — это вам не кобелёк с цепи сорвавшийся. Надо марку держать.

С нами дедок такой бравый ехал.

— Ить, молодцы, солдатики! Я ить тоже в армии три года...

И ну рассказывать, как, где и что делал. Будто сам вчера дембельнулся. Вот не первый раз удивляюсь: многие старички горазды именно про армию байки травить. Будто ни до, ни после службы ничего и не было.

Хотя — понимаю. Армия как раз и ассоциируется с молодостью, удалью и силой. А о чём ещё пожилому мужику вспоминать? Как на турнике крутился, как водку пьянствовал, как в самоволочку бегал, и всякое такое прочее.

Вот, значит, наш почтенный ветеран начинает рассказы, как раз подтверждающие, что и в армии Советского Союза, и сегодняшней — один чёрт. Мы с Добрыней о своём шепчемся, а Илья — прямо хоть вручай приз «Идеальный слушатель всех времён и народов». Вопросы задаёт, поддакивает. В общем, идиллия.

Никитос вскоре захотел поспать, полез наверх. А я по обыкновению решил сразу провести разведку боем: посетить вагон-ресторан. Водку мои неоригинальные друзья, конечно, взяли. Едой пришлось затариваться мне. Я прикинул, всё равно не хватит двоих бугаёв прокормить. Значит, ищем ресторан.

С проводником побалакал, проследовал в указанном направлении. Пищеблок как пищеблок. Цивильно всё, стойка, столики. Скатерти почти белые. Как напоминание об армии — пара прапорщиков за дальним столиком сидела. Сравнительно трезвых. Я потом сколько в вагон-ресторан ни заглядывал, всё время они там квасили. Будто и не отлучались никуда.

Провёл рекогносцировку, хлопнул кофейку, с официанточкой поворковали. Симпатичная, только явно к тридцатнику. Мне, честно признаюсь, помоложе бы...

Вернулся к своим, а там уже пир горой: водка и плавленые сырки да дедова картошечка. Нет, ну я понимаю, перед поездом пузырь раздавили, на вокзале. Теперь в вагоне «за отъезд», «за знакомство со старой гвардией», это святое. Но потом понеслось: пока зелье не кончилось, чуть ли не каждый встречный столб обмывали. Я старался держать голову светлой.

Где-то за полночь еле-еле уложил их спать. Никитос всё порывался идти со студенточками знакомиться, а Илья — устроить соцопрос, состоящий из двух вопросов: «Ты моряков уважаешь?» и «А в глаз?».

Утихомирил, сам забрался на полку.

Утром, конечно, было погано. Даже Добрыня с Муромцем прижухли. Только дедку хоть бы хны. Он-то сразу Лермонтова цитировать: «Да, были люди в наше время, не то, что нынешнее племя. Богатыри — не вы!..» Тоже мне, витязь: выпил три рюмочки и спать. А мои бравые друзья пока врага — змия зелёного — не одолели, с поля боя уходить отказывались. Ну, и мне пришлось впрячься. Сам погибай...

Вот и погибали втроём поутру-то.

Илья пребывал в мрачном загрузняке. Он возлежал на верхней полке, большой, недвижимый и хмурый, словно прикованный к скале титан Прометей. В суровый час похмелья Муромец хранил скорбное молчание, в то время как невидимый орёл алкогольных ядов терзал его молодецкую печень.

Добрыне было тяжелее. Он попробовал перевернуться со спины на бок, и застонал. Я смотрел на его помятый зеленоватый лик, страдальчески сморщенный от головной боли. Переборов на мгновение кисельную муть в мозгах, я подумал, что было бы здорово запечатлеть нашего красавца именно сейчас и забабахать плакатец на тему «Воин-защитник, не пей!»

Я захихикал и тоже зажмурился от боли в собственной бестолковке.

— Ну что, сынки, подъём! — бодро взвизгнул старичок-сосед и хлопнул в ладоши.

Звонкий хлопок заставил скрипнуть зубами даже Илью.

— Пойду-ка на похмельную разведку, — просипел я.

Кое-как поднялся с тощенького казенного матраса, сходил умыться и, почувствовав небольшое облегчение, поковылял в пищеблок.

Иду, а сам вяло так раскаиваюсь. Меня как образцово-показательного бойца командир ещё на недельку раньше отпустить планировал. Но я упёрся, мол, хочу с друзьями покинуть родную часть, и никак иначе. Нечасто майор такие глупости от рядовых слышал. Даже решил было, что я чего-то не доворовал, потому и прошусь обратно.

Лучше бы я тогда отвалил, так нет же — хотелось с Никитой да Илюхой до дому прокатиться. Заодно и присмотреть за ними. Привык я их на службе пасти. Они хоть здоровые, но как дети малые: Илье всё по барабану, а Никита — бабник. Хрен их знает, доедут или нет без меня?

Вот так всегда — одним более-менее трезвым мозгом на троих и соображаем.

То есть, просто соображаем, а не на троих. Тьфу, запутался.

В общем, погрустил слегка о том, что связался с друганами, пожалел себя, а тут и вагон-ресторан.

Захожу в залу, а там!..

Ну, парочку бухих в стельку прапоров за дальним столиком я почти не заметил, они, кажется, со вчерашнего и не уходили – став частью интерьера вагона-ресторана. А вот девчонки… Девочки были — просто мечта самца!

Три сокровища на длинных стройных. Уж длинные да стройные ножки голодный мужской взгляд распознает и под столиком. Фигурки — точёные. Красивые девушки умеют приодеться так, чтобы товар лицом. Личики, кстати, одно другого милее. А си... Простите, груди. Да чего зря болтать. Мировые, в общем.

Я как на блондиночку посмотрел, так обо всём забыл: и о собственном похмелье, и о страдающих друзьях. Она глазищи голубые на меня подняла, ресничками затрепетала, улыбнулась, и всё — пропал я, мужики.

Этакий поклон кивком изобразил а ля князь Болконский, девицы прыснули.

А блондиночка-то моя машет:

— Привет, герой! Иди к нам!

Спутницы её — одна огненно-рыжая, глаза хитрющие, носик вздёрнут, такие сильно Никитосу нравятся, и вторая брюнетистая, чуть строгая, взгляд вызывающий и затягивающий, — опять рассмеялись.

Ну, я почти строевым шагом прямиком к их столику. Иду и продолжаю визуальную оценку.

Платьишки простенькие, ситцевые. На ножках — шлёпанцы марки «Китайские мыльницы». Всё это глубоко провинциально, а здоровый цвет кожи и волосы длиннющие богатые буквально вопиют: «Выращено в деревне на естественном вскармливании!» Где ж такой заповедник? Не поднятая целина девочки.

— Здравия желаю, милые дамы, — говорю. — Разрешите причалить к вашей прекрасной компании.

Разрешили. Я продолжил гнать всякую пургу про цветник, уже упомянутый заповедник и свет, которым озаряют чаровницы убогие стены этого шалмана на колёсах.

— Ты бы представился, сладкоречивый, — тихо так проронила чёрненькая.

— О, простите, — смутился я, а сам на белую гляжу. — Александр Рябинов, для вас — исключительно Саша. Демобилизован буквально вчера, так что нам с вами сказочно повезло!

— Да, действительно сказочно, — проронила моя блондиночка. — Я Светлана.

Рыжая оказалась Елизаветой, а брюнетка Верой. Поболтали о погоде и тяготах железнодорожного путешествия.

— А вас одного из армии отпустили или вы с товарищами? — невинно поинтересовалась рыжая.

Тут я про Добрыню с Муромцем вспомнил, а ещё понял, что девчатам сильно скучно вот так ехать — с лимонадом и двумя прапорами-боровами за спиной. «Будем спасать обстановочку», — решил я.

— О, прекрасные красавицы! У меня есть совершенно сногсшибательная весть. Я такой не один. Со мной — ровно два друга. Видите, как у нас всё великолепно вырисовывается в перспективе?

— Да, великолепно, — с чувственным энтузиазмом произнесла Светочка, касаясь чуть пухлыми пальчиками моей руки.

Меня от этого прикосновения сразу в жар бросило. Надеюсь, дым из ушей не повалил.

— Конечно, превосходно... — говорю, а сам понимаю, что от волнения по обыкновению начал картавить и пришепётывать.

Увы, есть такой изъян. Вообще, я давно с ним смирился, но в нынешней ситуации... Стушевался я напрочь.

А белая моя бестия пальчики не убрала. Ласково мурлычет:

— Как очаровательно ты заговорил, прямо французский прононс.

Я думал, у неё стёб такой. В глаза глянул. Нет, не врёт!

— Я фильмы французские страсть как люблю, — продолжает моя белокурочка, — а ты так похож на одного актёра! И голос, и вид чернявый, он всегда таких франтов играет...

Света молотит про французское кино, я смотрю в её голубые глазищи, на лицо, на губки пухленькие, а в уме совсем другой кинематограф — немецкий.

Она, похоже, пару сцен в моих зенках прочитала, скомкала речь, ручку спрятала. Ну, я тоже себя встряхнул, сконцентрировался. Хлопнул по столу:

— Прелестницы! Наше знакомство требует пусть скромного, но незамедлительного пира. Ждите меня, и я вернусь.

Подскочил к стойке, соображая, сколько бабок у меня есть, и сколько я готов потратить. С учётом того, что на складе я не мог слегка не навариться, выходило неплохо. Даже при местных грабительских ценах. Заказал девушкам клубнику, пару бутылок шампусика и нарезочку.

Как без нарезочки нарежешься?

Сам продолжил гусарствовать:

— Сударыни, разрешите краткосрочно откланяться. Я безотлагательно выдвигаюсь за своими друзьями и соратниками. Вы будете приятно поражены, обещаю, — и, подкрутив несуществующий ус, я ретировался. Едва вышел в тамбур, переключился на пятую и до купе нашего добрался почти бегом.

Илья и Никитос, завидев меня, зашевелились, но тут же загрустили, не обнаружив в моих руках опохмелочных спецсредств.

— Друзья мои! — покровительственно провозгласил я. — Лучший антидот — это не кефир, не рассол и не пиво. Очаровательные девахи — вот наша панацея!

— Илья, ударь его, как ты умеешь, — простонал Добрыня.

— Давай, бей! — Я притворился пионером-героем, взятым фашистами в плен. — И тогда я погибну и не выведу вас к трём гуриям, достойным самого настоящего рая.

— Вот это по-нашему, — одобрил старичок-сосед.

— Прости, дедушка, там только три девчонки, — извинился я.

— Да куда уж мне... — со смехом отмахнулся наш ветеран.

Потом я долго расписывал Илье с Никитосом, что за цветник нас ждёт в ресторане, заставил их принять относительно человеческий вид, и, наконец, нам удалось выдвинуться навстречу красоте и страсти.

Глава 3. ДОБРЫНЯ о дедке и милых дамах.

Дедок, что попался нам в попутчики, был хорош. Словоохотливый такой дедок с богатым жизненным опытом. Видел я одного такого же. Это еще в учебке было. В общем, после прыжков оставили нас с Колькой Глуховым на полигоне танкетку грузить. Сбросили танкетку с парашютом, а он возьми, да не откройся. И танкетка, даром что железная, сильно пострадала, так шмякнулась о сыру землю, что колеса в сторону, дуло набок. Вот мы и остались в капремонт ее отправлять. А домой, в полк, вечером на кукурузнике должны были прилететь.

Танкетку-то мы на тягач загрузили, но обеда не получили. Да и ужина заодно. Не поступило, понимаешь, полигонщикам команды кормить бравых десантников. А нет команды — нет харчей. Вот сидим мы чреве кукурузника, ждем пилотов, слушаем, как от голода потроха в брюхе переговариваются. Пилоты заявляются, веселые такие, румяные. Кивнули они нам, в кабину прошли к старту готовиться. И тут, глядим, дверь снова открывается, лезет в самолет дедок. Крепенький такой, жилистый, лысенький, с чемоданчиком старого фасону. Залез, кликнул пилотов. Оказывается, ему в Энск надо, как раз, куда мы летим. На полигоне у него кто-то из начальства в друзьях, вот он за дедка и похлопотал, чтобы его с собой взяли.

А летчикам что? Им не один ли хрен? Что двоих везти, что троих. Только, — говорят, — отец, придется тебе за парашютом в диспетчерскую сходить. Не положено пассажирам лететь без парашюта. Тьфу, тьфу, тьфу, но в полете всякое бывает.

А дедок смеется: «Какой парашют, сынки? Я хоть сам старый десантник, но свое уже пожил. Случись что — значит судьба, плакать не буду».

Не знаю, то ли дед на самом деле фаталистом был, то ли просто не хотелось ему переться три километра до диспетчерской за парашютом… В общем, не пошел он, а на лавку уселся и давай нас о житье-бытье солдатском расспрашивать. Мол, как нам служится? С кем нам дружится? Не забижают ли отцы-командиры? Про себя рассказал, про полковое братство. Называл себя старым прапором.

Тут самолет загудел, вырулил на полосу, на взлет пошел. На взлете-то особо-то не поговоришь, все гудит. А дедок открывает свой чемоданчик, деловито вынимает сала хороший такой кусок, хлебушек, лучок, цыплака целого жареного, водочки четвертиночку, стакан граненый. Ножичек опять же вынимает и аккуратненько так сало на тоненькие полосочки режет. Я тогда, честно говорю, чуть слюной не подавился. Да и Глухов, чувствую, тоже от гастрономических вожделений слюной исходит. Нет, про водку мы, конечно, и не думали, не положено в десанте на срочной службе водки на первом году, но вот сало... Такое оно было розоватое, такой дух от него шикарный, чесночный… А дедок неторопливо так стакан граненый всклянь себе налил, выпил по-молодецки и принялся продукт потреблять. Так почти весь и потребил. Сам! В одну харю! А краюху хлеба, оставшийся кусок сала и даже кости цыплячьи завернул в газетку и обратно в чемоданчик. Подмигнул нам, тут же на лавке растянулся, чемоданчик под голову и захрапел с присвистом…

Что тут скажешь? Нечего говорить. Только лететь, размышлять о полковом братстве и слушать духовой оркестр у себя в районе желудка. В общем, долетели, приземлились на полковом аэродроме. Самолет стоит, винты вращаются, за окнами темень — глаз выколи. Я на парашюты наши глянул, на дедка, спящего сном младенца, и вдруг идея мне в голову пришла. Изложил ее по быстрому Глухову, тот мне большой палец руки показывает — одобряет. Натягиваю я, значица, парашют, к двери подхожу, открываю, жду. Глухов дедка будит и голосом замогильным, мол, вставай, дедушка, беда у нас. Падает самолет, ну и мы вместе с ним. Летчики уже прыгнули, теперь и нам пора.

И тут я, как было уговорено, резко отталкиваюсь руками от косяка и в темень прыгаю. Благо — невысоко. Приземлился удачно, на ноги, к самой двери подбежал и жду, что дальше будет. По идее Глухов должен был дедку соболезнования свои выразить, что поленился тот за парашютом идти, и за мной сигануть.

Но получилось по-другому. Совсем по-другому! Сначала там шум какой-то раздался, а потом гляжу, вылетает из самолета фигура с парашютом за спиной. Правильно так вылетает, как учили, сгруппировавшись — руки-ноги в стороны. И со всего маха плашмя, хренакс на бетонку! Я аж зажмурился, когда он мордой вниз шандарахнулся.

Я, конечно, удивился, с чего это Глухов такие фортели выкидывает? Но оказалось, что не Глухов это. Он-то сидел на полу в самолете, одной рукой держался за челюсть, дугой за живот и ржал. Оказалось, дедок, услышав про надвигающуюся авиакатастрофу, тут же на ноги вскочил, но вместо того, чтобы с жизнью прощаться да «Отче наш» читать…в ырубил Глухова мастерским апперкотом в челюсть, его парашют на себя натянул и в дверь… Старый-старый, а жить-то хочется!

Вот стоим мы над телом недвижимым и не знаем, что делать. Летчикам рассказали все, как было, они до слез ржали. А дедка того пришлось в госпиталь отправлять. Сломал он себе чего-то, да башкой сильно шандарахнулся.

Но этот дед, что с нами в поезде ехал, вроде ничего, не жадный. Даже похмелил за свой счет. Только помогло мало. Перебрали мы накануне, явно перебрали. Тут Попович появляется и говорит, что надо идти в вагон-ресторан. Что там «опохмел и бабы».

Я лично пошел из-за «опохмела». Почему-то мне представилась трехлитровая банка с солеными помидорами, только самих помидоров в ней на дне, а вот рассолу — до половины. Кисленького, холодненького…

Ведомые Поповичем, мы прошли через громыхающие тамбуры в вагон-ресторан, и я в буквальном смысле остолбенел. Прямо на пороге передвижного пищепункта. Девчонки были хороши! Девчонки были замечательны! Одна другой краше! Просто прелесть! Не соврал Попович, описывая их достоинства, даже, пожалуй, поскромничал. Даже не знаю, что в них влекло с первого взгляда? Наверное…свежесть. Не знаю, поймете ли вы меня, но чаще всего в девушках меня привлекает именно это — свежесть. И не путайте, пожалуйста, с невинностью, Это — совсем разное. Вот бывает такое, всем хороша девушка, и формы, и лицо, и прикид, и макияжа в меру, а свежести не чувствуется. А тут и одеты вроде скромно — в обычных ситцевых платьицах, и прически у них явно не из дорогого салона, а какие они милые. Все три. Беленькая, черненькая, рыженькая. Прямо «ВиаГРА» какая-то. Сидят, мороженое с клубникой из вазочек кушают.

Мне сразу понравилась рыженькая. Нет, блондинка, конечно, очень эффектна: богатая грудь, пухлые губы, копна волос цвета спелой ржи. Брюнеточка тоже хороша, прямо куколка точеная. А глаза! Утонуть можно в этих глазах, как в море Черном. Но мне почему-то сразу приглянулась рыженькая. Экая милашка, на лисичку похожа, носик остренький в милых таких конопушках. Я оглянулся на Илюху, чтобы хоть взглядом передать свой восторг, но Муромец на меня не смотрел. Он как зачарованный уставился прямо в глаза брюнетке.

— Милые дамы! — церемониально поклонился Попович, целуя руку блондинке, — Позвольте представить, мои Друзья! Никита и Илья. Друзья, прошу учесть, с большой буквы! Пятнадцать долгих и нелегких лет проверяли нашу дружбу на прочность. И с гордостью сообщаю: «Тест прошел успешно!»

Попович еще раз приложился к ручке блондинки и тут же уселся рядом с ней. Муромец, словно зомби, двинулся к брюнетке и сел рядом с ней, едва не раздавив стул. Вот и чудно, — подумал я, — как замечательно все разложилось по парам. Я взял стул от соседнего столика и, спросив разрешения, поставил его рядом с рыженькой. Она мило улыбнулась и представилась: «Лиза». Брюнетку звали Верой, блондинку Светланой.

— Ну что, девушки, а не отметить ли нам столь знаменательное знакомство бокалом шампанского? — предложил Попович, прочно взявшись за роль тамады.

Девчонки переглянулись.

— А почему бы и нет? — томно сказала за всех Светлана, хлопнув реальной длины ресницами, — с такими прекрасными кавалерами…

— Офицант! Офицант, мать твою! — раздалось вдруг из другого конца вагона.

Мы сразу обернулись на голос. Оказывается, в вагоне-ресторане были еще клиенты, а я и не заметил, очарованный красотой прекрасных дам. У дальней стены за столом, застеленным скатертью, покрытой радужными пятами, сидели двое. Прапорщик и старший прапорщик. Судя по красному цвету лица одного, сидели уже давно. Физиономии второго видно не было. Она покоилось в блюде с чем-то овощным.

— Офицант! — снова заорал просто прапор. — Заменить скатерть немедленно! Я че сказал?! И еще «Перцовки»!

Наши спутницы сразу перестали улыбаться и напряглись.

— Они к нам приставали, — шепотом сказала Лиза, хватаясь своими тонкими пальчиками за мою ладонь, — звали за свой стол. Чуть ли не силком тянули.

Пальчики у нее были тонкие и холодные. Я ободряюще улыбнулся и сделал успокаивающий жест, мол, все нормально. Но ничего нормального не было.

— Да ладно тебе, Петь, успокойся. Хорошо сидим, — поднял голову от блюда старший прапор и тут же снова бессильно уронил ее в тот же салат. Но прапор Петя успокаиваться, видимо, не желал.

— Офицант! — снова рявкнул прапор подбежавшему юноше в белой рубашке с бабочкой. — Пач… Ик! Пачиму, в заведении находятся… ик, солдаты срочной службы?!! Ну и что, что дембеля?! И-ик! Пох мне дембеля! Ик! Чтоб сейчас же их духу тут не было! А баб сюда за стол, быстро!!! И-и-и-и-ик!

Зря он это сказал, очень зря. И икал напрасно. Дембелей уважаемых опять же совсем не к месту помянул. Потому что Муромец уже вышел из связанного с брюнеткой оцепенения. Он быстро встал, показал жестом, что во всем разберется сам, и, шелестя клешами, громко цокая подковками ботинок, направился к прапорскому столу. Не знаю, увидел ли, почувствовал ли буйный прапор приближающуюся опасность, но крик: «Ой, мама!» был последним, что мы от него слышали. Муромец выдернул его из-за стола, как морковку из грядки и, держа прапорское тело на весу, удалился с ним в сторону тамбура. Второй прапор продолжал мирно дремать в своем блюде.

Возращение Муромца было встречено аплодисментами. Чествовали героя не только мы, но и работники ресторана — официант, официантка, бармен и даже повар вышли к стойке и громко хлопали в ладоши. Видно, этот буйный прапор тут всех уже достал.

— Я его в уборной запер, — пояснил Муромец, отряхивая руки, — и окно там открыл, пусть проветрится.

Едва он сел на свой стул, брюнетка встала, решительно обняла его и крепко поцеловала:

— Мой сильный герой! — сказала она с придыханием.

Не остались в долгу и Светлана с Лизой, тоже удостоили Муромца лобзания. Неожиданно лицо Ильи залилось густой красной краской. Так он не краснел, даже когда устанавливал рекорд по тяганию своих гирь.

— Да ладно вам, — забормотал он, пряча глаза, — я ж ничего такого. Он сам, а я…

Бормотания Ильи прервало появление официантки, она торжественно поставила на скатерть бутылку «Советского шампанского» в ведерке со льдом, фужеры на тонких ножках и блюдо с фруктами.

— Фирма угощает! — сказала она торжественно и тоже чмокнула Муромца в щечку.

Муромец зарделся еще больше, и лицо его из красного стало малиновым.

— Ладно, ладно, не перехвалите нам героя, — сказал Попович, умело открывая бутылку. Пробка хлопнула, пенный напиток полился в бокалы. Мы чокнулись, Попович провозгласил тост «Ну что, за знакомство!» и блондинка Светлана вдруг неожиданно поддержала его предложением: «На брудершафт!» Я выпил и чуть было не задохнулся от сладости губ рыжей чаровницы. Действительно, губы у нее были мягкие и сладкие.

— Повторим! — тут же предложил обалдевший Попович.

— Почему нет? — улыбнулась блондинка.

Попович разлил напиток, с сожалением поставил бутылку под стол и сказал:

— Надо бы еще заказать.

— Так не успеем уже, — сказала Лиза, как мне показалось, с сожалением.

— Что значит «не успеем»? — удивился Попович.

— Ой, и правда, ребята, — Светлана глянула в окно, — вон, мост проехали, значит, подъезжаем.

— Куда «подъезжаем»? — начал терять терпение Попович. — Девчата, это ж не электричка, а скорый поезд, и следующая остановка — Москва. Город герой, столица нашей Родины!

— Ну, для вас, может быть, Москва, — улыбнулась брюнетка, — а для нас Плющиха.

— Какая такая Плющиха? — высказался уже Муромец. По всему, расставаться с брюнеткой ему совершено не хотелось, как и мне с Лизой.

— Полустанок Плющиха, — объяснила брюнетка. — Мы к бабушке на Плющиху едем на каникулы. У нее там хутор на берегу озера. Чудные места, лес, ягоды, рыбалка. Может быть, — тут она вопросительно глянула на блондинку, — хотите с нами?

Блондинка утвердительно кивнула:

— Ой, правда, ребята, пойдем с нами. У нас там так хорошо: озеро, речка, рыбалка, баня. А природа! Бабушка у нас хорошая, тетушка замечательная. Только думайте быстрее, минут через пять на месте будем. А поезд всего минуту стоит.

— Да не может быть такого! — возмутился Попович. — Как это можно, чтобы скорый поезд и на полустанке…

— Милай, — блондинка снова чмокнула Сашку в щечку, — мы живем в сказочной стране, в сказочное время, потому здесь может быть все! Так что, хотите погостить у нашей бабушки?

Кто бы мог подумать, что слова Светки надо было воспринимать так буквально? Но, честно говоря, в тот момент я думал совсем о другом.

— Тогда нам за вещичками надо бы сходить, — подытожил Попович и дал команду вставать.

Глава 4. ПОПОВИЧ о важнейших решениях.

Все важнейшие исторические решения принимались очень быстро. Порой впопыхах, иной раз просто спонтанно, по мгновенному наитию. Цезарь махнул шашкой, или что там у него было, и перешёл Рубикон. Что из этого вышло, все ещё со школы знают. Пётр Первый махнул стопку и заложил город Санкт-Петербург. А крепостным пришлось по болоту гранит таскать. Исаак Ньютон даже махнуть ничем не успел, ему просто яблоко на голову упало. Пришлось ему от обиды закон всемирного тяготения открыть.

Или вот ещё в старом фильме Гурченко пела: «Даже в эти пять минут можно сделать очень много». И дальше: «В пять минут решают люди иногда не жениться ни за что и никогда». Жениться мы, вроде бы, не собирались, а более, хм, прикладным аспектом общения с тремя красавицами интересовались самым живейшим образом.

У Никиты глаза горели, как два фонаря с изображением рыжей Елизаветки. Илья впал в молчаливый нордический ступор, который я лично истолковал как полную и безоговорочную капитуляцию перед очарованием его Веры. У меня от округлостей и прочих прелестей Светочки случилась великая гормональная революция. Мне казалось, это сама судьба, само проведение, сам рок, сама фортуна... Всё, синонимы кончились.

А ещё подумалось, что именно сейчас, на этой самой Плющихе решится одно очень важное дело. Какое, пока не скажу, не очень удобно.

Только вот ехать надо было... И телеграммку с вокзала успел тиснуть родным, мол, скоро буду. Правда, дату-то не указал! А может, на этой, как её, Плющихе есть почтамт? Конечно, должен быть!

Покинули мы девчонок, пришли к купе. Стоим в коридоре, решиться не можем. Словно зайдёшь сейчас, да так и останешься в поезде.

Илья внимательно на нас из-под бровей зыркает, вздыхает. Типа как гигантский карапуз, у которого машинку отобрали. Никитос тоже думки в голове гоняет. То на пряжку ремня посмотрит, то лоб потрёт. На лице — напряжение мыслительного подвига. Мне подумалось, я сейчас не лучше рожи корчу. Вот что бабы с человеком делают!

Стоим, стук колёс слушаем, сопли жуём. Илья помолчал-помолчал, да в купе зашёл. А я смалодушничал. Решил, пусть парни решают. Мне-то очень хотелось задержаться, но ясно же, не от ума желание...

У меня есть кредо, состоящее из одного слова: самоконтроль. Если пить, то не до ухрючки. Если в карты играть, то не до трусов. Если с девушкой гулять, то не до потери головы. Сейчас я чувствовал, что теряю голову. Потому и воздержался от навязывания своего мнения. Да и кому охота отговорить друзей от чего-нибудь, чтобы они потом постоянно попрекали тебя, дескать, какого чёрта ты тогда дурил?

Тут открывается наше купе и оттуда дерматиновым ледоколом выплывает чемодан нашего Муромца! Добрыня с дороги отойти не успел, его аж припечатало по спине и чуть по стеклу не размазало.

— Хватит сопли жевать, пошли! — отрезал Муромец и зашагал к выходу.

«Ни пса себе, — подумал я. — А богатыря нашего Верка зацепила посильнее, чем нас с Никитосом Светка и Лизка!»

Заскочили мы в купе, пожелали ветерану здоровья, схватили дембельские чемоданчики и были таковы.

— Куда ж вы, соколики? — жалобно прокричал старичок, но мы уже неслись за Ильёй.

— Ничего, зато ему бабку теперь можно закадрить, никто мешать до самой Москвы не будет, — отмочил пыхтящий ловелас Никита.

В тамбуре случилась лёгкая давка. Организовали её мы и наши чемоданы, особенно исполин Муромца, в котором запросто поместился бы ваш покорный слуга.

Дембельские чемоданы, наверное, заслуживают отдельного рассказа, а то и диссертации или даже монографии. Чемодан, как и альбом, будущие дембеля начинают выколдовывать примерно за полгода до приказа. Почему так? Да потому что раньше не дают старослужащие, чей дембель вот-вот нагрянет. У нас с Никитосом и Ильёй проблем не было, так что чемоданчик я купил за девять месяцев, Добрыня за семь, а Муромцу подарили его мегасундук салаги-трубопроводчики. Хотя он никак на них не давил, более того, был сильно расстроен тем, что они потратились.

Большим авторитетом пользовался наш спортсмен. Особенно после одного короткого эпизода ещё в первый год службы. Кто-то из «дедушек» проявил преступную глупость, обозвав Илюху по фамилии. Ну, сами понимаете: Малышев, значит, малыш.

— Ну, что, малыш, — говорит, — готовь памперсы.

Муромцу отец привил сильное уважение к собственной фамилии, поэтому Илья чисто автоматически махнул дланью молодецкой снизу вверх, и старослужащий придурок стартовал, словно ракетоноситель «Протон» с Байконура... Я потом бывал в казарме, ребята мне показывали трещину в стене. Высоко, доложу я вам, пошёл.

Соратники глупца сделали правильные выводы и отвалили от моего друга раз и навсегда. «Дед» в больничке, Илья в авторитете.

Так вот, чемодан Муромца тоже вызывал известный пиетет. Сундук с ручкой, а не чемодан. Илюха его украсил пластиковыми накладками, а когда мы вышли за ворота части, достал из кармана наклейку и прилепил её на крышку своего монстра.

Обычно истосковавшиеся по воле солдаты клеят на чемоданы симпатичных милашек, которые наверняка знали, что их снимки будут греть души голодных дембелей, поэтому пришли на фотосессию в купальниках, а то и без.

Муромца подобные сюжеты совсем не привлекали. Его занимало другое. Так как дорога на флот ему была навек заказана, он два года усиленно размышлял о своей будущности. (Да-да, он так и говорил: «будущность»). В результате титанических умственных затрат Илья, наконец, понял, что надо идти стопами отца. Если не в МУР, то в сыщики точно.

Мне кажется, многие наши одноклассники, да и учителя, посмеялись бы, узнав, что Малышев собрался в опера. Куда деваться? Репутация тугодума. Но я подозреваю, что Илюха не тугодум, а «медленнодум», причём изредка на него находят такие приступы интуиции, что остаётся лишь позавидовать.

В общем, тут вопрос открытый.

А на дембельский чемодан Илья наклеил собственноручно сделанный коллаж. Может, знаете, как во времена СССР любили рисовать Маркса, Энгельса и Ленина? Три бородатых лица в профиль, одно из-за другого выглядывает. Типа этапы старости головы профессора Доуэля. Муромец забабахал похожий ряд из Фандорина-Меньшикова, Жеглова-Высоцкого, Холмса-Ливанова с трубкой в зубах. Фотки было найти трудновато, но я подключил всё тех же трубокопателей, и чудо свершилось.

Добрыня нанёс на свой саквояж девиз «Быстрее. Выше. Сильнее». Эти слова символизировали, дескать, Никитос желает попасть домой, причём быстрее, очень хочет домой, как и было сказано выше, и обнять Зойку, причём, как можно сильнее.

Я свой чемодан украшать не стал. Ну его.

В наши с Добрыней чемоданы были напиханы разные сувениры от патронов-брелоков до маленьких самодельных ножичков, по паре ненадёванных тельняшек, запасные парадки, классные ботинки, раздобытые на складе, ну, и всякое по мелочи. У меня, к примеру, болтался дембельский альбом. У Добрыни — спецкомплект десантника.

А Илья прихватил ещё и костюм химзащиты. Прорезиненные штаны он приготовил для бати, большого любителя рыбалки. Тельняшек — не меньше пяти. Прощай, море. Куча книг. Я собственноглазно видел книжки по криминалистике, дешёвую детективщину и уголовный кодекс Российской Федерации. Ещё маскхалат и бинокль. Последний предмет Муромец честно купил. Здесь я слегка растерялся, потому что точно такой же можно приобрести и дома. Матери Илюха присмотрел вазу. Замотал в газету, аккуратно положил между тельняшек. В общем, сглупил, как и с биноклем. Хотя ему виднее. Он, в отличие от нас с Никитосом, о родне думал. Все остальное пространство чемоданища занимали пищевые запасы в виде консервов. Зря я что ли на складе службу тащил?

Вот так мы и пихались теперь в тамбуре — три оболтуса при параде да со шмотками. Вылитые наполеоновские офицеры, бегущие из Москвы. А у меня ещё эполеты такие гламурные. В общем, солдатики любви, синие глаза, по выражению Бориса Гребенщикова.

Глава 5. ДОБРЫНЯ о важности выбора.

Может быть, пять минут — время, действительно, достаточное для принятия важнейшего исторического решения, однако его катастрофически не хватало трем дембелям для решения простого на первый взгляд вопроса: «Сходить с девками с поезда, или не сходить?» Два главных антагониста в моем организме Голова и Головка опять вступили в непримиримый спор. Голова рекомендовала не пороть горячки: «Через два часа с небольшим — Москва, там на электричку и до дому рукой подать. А дома мама, Зойка, знакомые, друзья, подруги. Все они дембеля любят и ждут. Да и нет никакой станции Плющихи. Нет и быть не может...»

Но вот Головка призывала совсем к иному: «Идиот, хватай чемодан и беги в вагон-ресторан. Это же чудо, а не девушка! Дома таких нет — точно тебе говорю! Она же тебя хочет! А домой всегда успеешь. Днем позже — днем раньше. Что он, сбежит куда, твой дом?»

Вот и реши тут, кого слушать. Видно, примерно такую же борьбу внутренних чувств испытывал и Попович. У него она, борьба эта, и так на лице написана была, а он еще и бормотал:

— Я ж своим телеграмму послал, что еду. Правда, если по уму рассуждать, не написал точно, когда именно приеду. Точной даты и часа с минутами не указал. Но они же ждать будут. Но дембельский эшелон, он медленно идет. Ну не на столько же медленно? Хотя один день ничего не изменит. А завтра на электричке. Блин, но они, наверное, ждут уже, стол готовят, продуктов накупили. Хотя девки хороши, ядрён паслён. Ну что будем делать, Никитос?

Я открыл рот, чтобы в свою очередь поведать о своих сомнениях, но тут чуть было не вышиб окно и не вылетел из вагона вместе с Поповичем. Поршнем, придавившим нас к стеклу, послужил чудовищный Илюшин чемодан, за ручку которого держался сам Илюша.

— Мужики! Хватит сопли жевать, пошли! — сказал Муромец, враз разрешив все наши сомнения. -- Девушкам помочь надо. А кто, как не мы?

Вот что значит -- решительный человек!

Мы похватали свои чемоданчики и быстрым шагом двинулись за могучим трубопроводчиком.

В вагон-ресторан мы зашли как раз в тот момент, когда поезд неожиданно сбавил скорость, и из шипящих динамиков раздалось: «Полустанок Плющиха. Стоянка одна минута». Мы переглянулись — не соврали девчонки. Две из них все еще сидели за столом, роясь в своих сумочках, а вот брюнетка Вера стояла около дрыхнувшего старшего прапора и, кажется, будила его, тряся за рукав. Девушки нам искренне обрадовались, даже заулыбались.

— Верк, брось ты этого борова, — крикнула Светлана, лукаво нам улыбнувшись. — Тут мальчики пришли, пора на выход.

— Переживает, — пояснила Лиза, указывая на подругу и прапора. — Вдруг, плохо человеку, помощь какая нужна?

— Какая добрая девушка, — умилился Муромец, с тихим восторгом глядя на малышку-брюнетку.

А я тем временем посмотрел в окно.

Это был действительно полустанок. Ни платформы, ни будки, ни хоть какого-нибудь отличительного знака. Обычные верстовые столбы вдоль «железки», да луга вокруг. Впрочем, нет, кое-что примечательное здесь было. Вернее, не что, а кто. На щебенке дорожного полотна прямо у лесенки, спущенной хмурым проводником, стояла наряженная во все черное древняя старуха с двумя корзинами в руках.

— Бабушка! — взвизгнула Светлана.

— Бабуля! — завизжала Лиза.

— Бабуленька! — поддержала ее Вера, спрыгивая на землю.

Пока мы спускались из вагона и отходили в сторону, дабы не мешать горячей встрече, девчонки обнимали и целовали свою престарелую родственницу. Очень жаркие проявления родственных чувств, знать, давно не виделись.

— Корзинки-то примите, — сказала бабка сварливо, — а то ведь без них уедуть!

Девчонки заойкали, подхватили бабкины корзины и быстро передали в вагон повару. Краем глаза я разглядел их содержимое. Пирожки печеные, румяные. И, судя по исходящему от них запаху, просто замечательные.

Муромец громко сглотнул слюну.

— Та корзинка, что поболе — там с мясом, — пояснила бабка, принимая от повара пачку мятых купюр. — Во второй — с малиной, грибами, капустой. С картошкой тоже есть. Не тяни, продавай, пока горяченькие. И на рупь дороже. У нас мука подорожала.

— Будет исполнено, — ответствовал повар, как мне показалось, несколько заискивающе.

— И корзины, корзины старые! — забеспокоилась бабка. — Где ж корзины?

— Не извольте беспокоиться, здесь они, — лебезил повар, передавая девчонкам две большие плетеные корзины.

Впереди раздался гудок, лесенка поднялась, дверь вагона-ресторана захлопнулась, поезд тронулся. Теперь мы уже могли спокойно рассмотреть бабку. Поглядеть было на что — бабка довольно зловещего вида. Была она горбата, космата, когда говорила, во рту поблескивал золотой зуб. Но непрерывно щебечущих внучек, как мне показалось, совершенно не смущал внешний вид бабки, они ее разве что не облизывали. Та на проявления любви реагировала вяло и лишь зловеще зыркала в нашу сторону, выслушивая радостный лепет девчонок.

— Двух пьяных боровов… — расслышал я краем уха. — Совсем пьяные, рожи красные, приставали… Жеребцы! Красавец — матрос… И остальные очень даже… Маленький — смешной, а в берете — красавец…

Красавец, стало быть, это я. Ну, правильно, я ж тут один в берете. Голубом, десантном. Дабы не смущать хозяев в общении, я отошел к ребятам.

— А это что за зверь такой? — неожиданно сказа Попович.

Мы посмотрели в сторону, куда он показал. Надо же, вперед нас увидел, даром, что очкарик. По ту сторону железнодорожной насыпи стоял привязанный к столбу странный зверь. На первый взгляд — осел, как в «Шреке». Только мордой очень грустный, как Иа в «Винни-Пухе». Но главное, что на спине у него был натуральный горб. Точнее, два горба, как у верблюда.

— А это наш Горбунек! — радостно сообщила Лиза, подходя к нам, и беря меня под руку. — Пошли ребята, я вас познакомлю.

Вблизи Горбунек представлял собой еще более грустное зрелище. Шерсть на его боках свалялась, словно он линял, или болел авитаминозом, в глазах была такая тоска, что я даже отвел взгляд. Ословерблюд уныло жевал пучок какого-то растения, кажется, конского щавеля.

Светлана с Верой очень осторожно, под руки перевели бабку через рельсы и, наконец, представили нас друг другу.

— Мальчики, это наша бабушка Лукерья Спиридоновна, — начала Вера.

— Бабуля, это очень хорошие ребята, — отрекомендовала нас Светлана. — Илья, Никита, Саша. Они служили в армии и теперь едут домой. Едут очень долго и поэтому устали. И хотят помыться в бане.

При слове «баня» у меня почему-то быстро забилось сердце. Но бабку слово «баня», наоборот, разозлило:

— И думать не моги! Никакой бани! Знаю я вас, чертовок! Никаких бань, отужинаете, медовушки попьете и спать! И чтобы ни-ни! Без баловства! Пущай гости на сеновале спят! Сама прослежу!

— На сеновале, так на сеновале, — не стала спорить Светлана и подмигнула. Сначала Верке, потом нам. Мол, там видно будет, захочет ли молодежь бани, или ограничится сеновалом.

Мне лично бабка не понравилась. Я, конечно, понимаю: годы лишений, труды праведные, «старость надо уважать» и все такое, но вид у бабки был чересчур зловещий. Морщины, бородавки (даже на носу), седые космы, выбивающиеся из-под платка, зуб золотой, бельма на глазах. И добавьте сюда горб, который я сначала не заметил.

Бабка в свою очередь рассматривала нас своими бельмами. И судя по гримасе, мы ей тоже не очень понравились. Хотя на мощный торс Илюши она посмотрела вроде даже с уважением, но проскрипела что-то вроде: «Такую тушу хрен прокормишь». Тут из-за облачка выглянуло солнышко, и бабка неожиданно уставилась на Сашку. Видно, его блистательный дембельский наряд поразил ее обилием золотого шитья. А фуражка — размерами. Да, Попович тщательно подготовил форму к дембелю и выглядел, словно офицер фантастического космофлота, воюющей на стороне «хороших».

— Енерал что ли? — удивилась бабка.

Девки переглянулись, но ничего не сказали.

— Что-то типа того, — подтвердил я, дабы поддержать престиж своего приятеля.

Бабка глянула на Поповича с почтением и, поддерживаемая Светланой с Веркой, двинулась к Горбуньку. Девчонки помогли ей устроиться ословерблюду на спину, странный зверь покорно подставил свои горбы, к заднему привязали корзины. Старуха крикнула «Но!» и довольно сильно хлестанула животину по облезлому боку здоровенной клюкой. Всю остальную дорогу она его нахлестывала, порой, как мне показалось, без особой необходимости.

— Ну, пошли, — сказала Лиза, беря меня под руку.

— А далеко идти-то? — спросил я, подхватывая чемоданчик.

— Да нет, рядом совсем. Видишь, мельницу? Там и есть хутор Плющиха, — и Лиза показала направление рукой.

Действительно, вдали маячил пригорок с начинающимся лесом и крылья с верхней частью крыши ветряной мельницы. Что ж, на хутор, так на хутор, будем бабочек ловить.

— Как, говоришь, ваш хутор называется? — поинтересовался я.

— Плющиха.

— Наверное, у вас тут травы много?

— Конечно, сам что ли не видишь, — сказала Лиза, кивая на разнотравье вокруг.

— Так я про другую траву. Про веселую. Наверное, в стародавние времена здесь у вас кто-то хорошо покурил, и его знатно заплющило. Вот и название появилось — Плющиха.

Лизка только хихикнула.

Глава 6. ПОПОВИЧ о сладости интернета в его отсутствие.

Вообще деревня навевает на меня изрядную тоску. Я человек городской, воспитанный в условиях сугубого научно-технического прогресса и урбанистической промышленности.

Во загнул!

Кто бы знал, как меня в первый месяц армии колбасило от отсутствия Интернета! Я ведь еще в седьмом классе у папани выклянчил хороший компьютер и возможность выходить в мировую сеть. Кстати, счета за трафик и апгрейд уже через полгода оплачивал сам.

Интернет был хорошей штукой. Там было несколько способов заработать. Вот, скажем, начинал с электронного магазина «eBay». Согласен, для русского уха звучит совершенно матерно, но не в этом суть. Суть в том, что это электронная площадка для всевозможных торгов, а по-нашенски говоря, блошиный рынок с аукционом. Там можно купить что угодно, притом часто почти задаром. Главное, знать, где и что покупать. Я пользовался германским сайтом. Зарегистрировался. Стал высматривать мобильные телефоны и прочую электронную мелочь. Ухватывал по бросовым ценам, получал почтой, оплачивал и бежал в комиссионку. Ну, на каждом углу такие есть: «Телефоны б/у». Хоть и сдавал недорого, получался недурной навар.

Что-то я снова отвлёкся. Ага, вот я о чём. Значит, в армии без интернета и компьютерных игрушек было тоскливо. У меня, похоже, развилась зависимость. Но железная дисциплина и жёсткий распорядок дня сделали своё дело — кибернетический маньяк Саша Рябинов, на многих форумах известный как Rabbi_T_Russian, избавился от пагубной мании. А мобильные, прихваченные в армию для связи с родными, мы с друганами давно продали, еще в учебке, чтобы скрасить солдатский стол более вкусными продуктами, чем те, которыми нас кормили в солдатской столовке.

Короче, иду я, вольный городской охотник и поклонник киберпанка, по сельской раздолбанной дороге. Хлеба налево, хлеба направо. Трава по пояс. Рядом Светка топает — богиня сельскохозяйственного мироустройства. Добрыня и Илья со своими девчонками, далеко впереди — бабка на кривошипно-шатунном жеребчике. Иду и думаю: «Что я тут делаю?»

Деревня полнейшая. Не моё это. Блин, с поезда бы не спрыгнул, уже послезавтра бы в интернете сидел. Ну, и мамку бы, опять же, увидел.

На блондиночку свою глянул, и всё встало на свои места... Да, это я неудачно сказал.

В общем, сразу понял, ради кого я тут очутился. Светка травинку грызёт, улыбается. Грудка при ходьбе колышется, пробуждая всякие ассоциации с инсинуациями.

— Не волнуйся, — говорит девушка, — скоро придём.

— Это было бы категорически положительным фактором, — отвечаю.

— Ну, ты горазд словечками умными сыпать! Институт, небось, кончил? Или, как его, колледж?

Пришлось признать, что пока нет:

— Я поступил. В университет! Но решил сначала отдать долг Родине!

— А, ну да, ну да. «Если не я, то кто же»... — Эти Светкины слова прозвучали как-то неопределённо.

— На самом деле, я из солидарности пошёл. Мы с друзьями везде вместе. Куда они, туда и я.

Девочка моя прищурилась:

— А кто у вас главный?

— В смысле?!

— Ну, лидер кто из вас троих?

— А! А ты как думаешь?

Она закусила пухлую губку и выпалила уверенно:

— Ты!

Приятно было, не скрою. Правда, не угадала. Я был вынужден сымпровизировать:

— Не совсем, конечно точно, хотя в какой-то мере вполне приемлемо.

Газами захлопала, рассмеялась.

— А всё-таки, куда ты поступил?

— Да в радиотехническую академию. На факультет вычислительной техники.

— И какую же технику вычислять будешь?

Я подумал, она прикалывается. Глядь на неё — нет, вид серьёзной заинтересованности, ко мне подалась, чуть-чуть ещё, и из декольте всё выскочит от усердия. Хорошо бы... Только вот ерунду натуральную спросила.

Говорю:

— Ты что, компьютеров не видела? Их вычислительной техникой называют.

— А, сразу бы так и сказал. Я за компьютером не один час провела!

— Что делала?

— Ну, там такие карты есть, пасьянс надо разложить... — Светка принялась объяснять мне правила классической «Косынки».

Я слушал вполуха и думал: «Господи! Вот она, подлинная незамутнённость! Нет, никогда, ни при каких условиях девчонка не должна быть умной. Красивая, смышлёная, весёлая. И хватит. Да. Сегодня же затащу её на сеновал».

— Так как? — Светкин вопрос буквально вернул меня в реальность. Я-то мысленно уже был на сеновале. А она рядом, лежа на спине.

— Что «как»?

— Ну, как угадывать, есть в клеточке мина или нет?

Похоже, моя белокурая бестия переключилась на «Сапёра». Я люблю глубинку!!!

— Тут нужно просчитывать ходы. Давай, я тебе позже объясню. Вечером, — покровительственно изрёк я и мысленно добавил, где именно произойдёт объяснение. — Ты лучше расскажи, о себе. Учишься?

— Так я уже вроде бы говорила в поезде. В совхозе-техникуме учусь. Животноводом буду. У нас в роду обязательно животновод должен быть в каждом поколении.

— Типа династия?

— Ага. А я животных страсть как люблю.

«Ты меня, меня люби!» — мысленно призвал я Светланку а сам посмотрел на то несуразное чудовище, которое нас встретило на полустанке. Я не про бабку. Бабке -- почет и уважуха, Старость я привык уважать. Я про животину, на чьих горбах бабка в данную минуту ехала. Ну совершенно несуразное существо. Чей же это плод любви? Это что, верблюд догнал ослицу? Или похотливый осел совратил наивную верблюдицу на водопое? Только чего он такой замызганный, в клочьях?

-- Если любишь, чего ж у вас этот... ословерблюд такой в колтунах? -- поинтересовался я.

-- Да ну его! -- вдруг совершенно другим голосом ответила красотка и хлестанула животину хворостиной по крупу. -- Так он нытьем своим задолбал...

Нытьем? Никогда не слышал, что ослы могут ныть. Тем более -- верблюды. А животина от удара вроде дернулась, посмотрела на обидчицу и снова опустила морду к дороге. Словно была привыкшая к таким обидам.

-- Э, ты чего? -- сказал я, совершенно не ожидавший от нежной с виду девушки подобного обращения с живым существом.

Светлана словно опомнилась, отбросила хворостину и пошла дальше, закусив нижнюю губу.

— Трудно служить было? — неожиданно спросила она после явно затянувшейся паузы..

Не знаю, что на меня повлияло, но я принялся расписывать армейские тяготы, перемежая их байками, в которых неизменно фигурировали мы с Никитосом и Илюхой.

Светка смеялась красивым грудным смехом, а уж я делал всё, чтобы этот смех вовремя сменяли сочувственные вздохи, и затем, через минуту, она вновь принималась хохотать. Друганы стали оборачиваться. Наверное, подумали, что я про них корки мочу. Есть такая особенность у человека: если за спиной ржут, то невольно думаешь, мол, над тобой. Я делал успокаивающие жесты и страшные глаза: «Всё в порядке, кореша!»

Птички пели о чём-то весеннем и оптимистическом, поля расстилались зелёными коврами. Всё-таки здорово в мае — свежесть непередаваемая. У дороги какие-то цветочки цвели, над ними суетились жуки. Один «бомбовоз» пролетел мимо нас со Светкой, жужжа, словно перегруженный геликоптер. А воздух, ядрён паслён! Медовый воздух.

Подумалось: «Может, пока обратно на компьютеры-мобильники не подсел, рвануть в эту идиллию? Корову завести, жену тоже, хе-хе...»

Так, с белокурочкой под рукой и дембельским саквояжиком я и продвигался навстречу селу. От него воротило душу, городской менталитет-то не пропьёшь, а вот Светкины взгляды и вздохи обещали многое, за что можно перетерпеть даже наше деревенское средневековье, оставшееся после реформ девяностых.