Три БМВ на парковке

Глава 1

ЭПИГРАФ

Дорога бежит и видна колея,

По ней жизнь проходит, твоя и моя.

Но наши с тобой колеи разошлись,

И каждым по-своему прожита жизнь.

Беспечная юность ушла, не вернуть.

Тернист и загадочен жизненный путь.

Мечты и желанья уже за бортом,

Теперь нужно думать, что будет потом.

Но здесь и сейчас на мгновенье забудь,

Тихонько осядет житейская муть.

И в чистой воде сможешь ты разглядеть

Того, на кого так любила смотреть.

Пускай дождь неистово льёт за окном,

Нам это не важно, пока мы вдвоём.

В такт каплям два сердца стучат в унисон.

Мы здесь, мы так близко – и это не сон.

Пускай всё случится, а может и нет.

На это не знаем пока мы ответ.

Но знаки должны мы увидеть с тобой,

Ведь три БМВ – назовём мы судьбой.

(Елена Елена)

Парковщик сразу понял – эта женщина шла по его душу. Молодая, видная, в элегантном наряде, будто сошедшая со страниц модного каталога. В одной руке – чемодан, в другой – две объемистые сумки. Она ловко лавировала между рядами припаркованных машин, и её движения были полны той лёгкой уверенности, которая выдаёт человека, свободно себя чувствовавшего в этом лабиринте из металла и асфальта.

Её туфли на тонком каблуке постукивали по асфальту, словно метроном, отсчитывающий время до неизбежного конфликта. Ветер играл краем её лёгкой накидки, обнажая запястье с тонкой цепочкой – не золотой, не серебряной, – тёплой, словно медь. Парковщик машинально отметил: «Местная». На ней был тот самый чуридар камиз – воздушный, с изящной вышивкой. Жена только на днях заказывала такой же в интернет-магазине и, сидя перед экраном, с восхищением перечисляла: «Посмотри, какая красота! Так сейчас носят! Скоро приедет – не могу дождаться!» Он тогда лишь кивнул – да, красиво, но сейчас, глядя на незнакомку, вдруг осознал: «Действительно, красиво».

Вышивка на ткани переливалась при каждом её движении, будто сотни крошечных звёздочек, сплетённых в причудливые узоры. «Наверное, ручная работа», – подумал он, вспоминая, как жена ворчала, что машинная строчка никогда не сравнится с живыми стежками. Вдруг девушка остановилась, поправила сумку на плече, и парковщик заметил, как её пальцы на мгновение сжали ткань – будто искали опору. Обычно так делают, когда нервничают или… когда готовятся к чему-то важному, а ещё он осознал другое – она направляется прямиком в сектор С.

Сектор С. Три буквы, которые уже неделю сводили его с ума. Узкий проулок между бетонными колоннами, где вечно скапливалась вода после дождя, а летом пахло перегретым маслом и резиной. Туда редко заглядывали клиенты – разве что те, кому нравилось парковаться в тени, подальше от чужих глаз. Теперь эта женщина шагала туда с таким видом, будто знала каждый камешек на пути. Уже больше недели он и напарник перебрасывались, как мячиком, этой проблемой. «Ты разберёшься?» – «Нет, ты!» – «Да ладно, там же всего четыре машины!» – «Зато каких!»

В итоге жребий пал на него. И, конечно же, именно сейчас – когда в кабинке стоял умопомрачительный аромат малай-кофты.

Прия готовила это блюдо так, что пальчики оближешь в прямом смысле. Он бы и тарелку вылизал, будь он дома. Но вместо этого пришлось оторваться от обеда, выйти навстречу гостье и объяснять, почему её машину… ну, скажем так, немного прижали.

С тяжелым вздохом он отодвинул судочек, вышел из кабинки и нехотя зашагал в сторону женщины.

Три здоровенных джипа, будто стальные великаны, сомкнулись вокруг крошечной жёлтой машинки, зажав её так, что не подступиться, не протиснуться. Девушка поставила чемодан, бросила сумки на асфальт и в растерянности оглядывалась, нервно теребя край дуппаты. Пальцы скользнули к сумке, нащупали телефон, но, не найдя спасения в нём, она с досадой швырнула его обратно.

И тут её взгляд упал на него.

– И что мне теперь делать, скажите, пожалуйста?! – бросилась она к нему, в голосе – смесь возмущения и безнадёги.

Он медленно подошёл, почесал затылок, затем с деловитым видом протиснулся между машинами, осмотрел ситуацию с разных сторон, изобразив на лице искреннее изумление. Хотя прекрасно знал, что это за «любовный треугольник»: хозяева джипов – постоянные клиенты, и вернутся они не скоро.

– Ну, что я могу предложить… – задумчиво протянул он. – Первый вариант – эвакуатор. Второй – такси, а за машиной вернётесь позже. Сразу скажу – такси дешевле.

Девушка вздохнула.

– А эвакуатор долго ждать?

– Не скажу точно, у нас своего нет, вызывать придётся со стороны.

– Ладно. Тогда такси. С машиной ничего не случится?

– Конечно, нет, она под нашей ответственностью. Только вот… аккумулятор у вас отключён?

– Да, я клеммы сняла, – ответила она, закидывая сумку на плечо.

Он чуть усмехнулся про себя: «Соображает». Подхватил чемодан, и колёсики загремели по асфальту, пока он вёл её к офису.

– Я уточню, когда освободятся эти… гм… «соседи» вашей машинки. Как только место будет – сразу позвоним, – бормотал он, волоча неподъёмный чемодан.

– Надеюсь, – буркнула она. – И вообще, куда вы смотрели, когда они парковались? У вас же камеры должны быть!

Он замялся.

– Бывает… человеческий фактор…

– Человеческий фактор! – фыркнула девушка. – Напишу жалобу – узнаете, что за фактор!

Охранник заметно сник, и в его глазах читалось отчаянное желание её умилостивить. Она вдруг смягчилась.

– Хорошо, не буду ничего писать. Только обещайте – позвоните сразу, как что-то прояснится.

– Обещаю! Лично проконтролирую, даже если не на смене буду! – закивал он. – Войдёте в офис или подождёте здесь?

– Постою тут. Только быстрее, ладно? – она взглянула на хмурое небо. – Кажется, дождь собирается…

Он исчез в каморке, зашуршал бумагами, позвонил куда-то. Через пару минут вернулся.

– Всё выяснил. Одна машина уедет через три дня, остальные – позже.

– Прекрасно! Три дня пешком топать, – усмехнулась она. – Ладно, мой номер у вас есть? Я в анкете указывала…

Охранник продиктовал цифры.

– Да, мой. Буду ждать звонка.

Он сложил ладони, как перед молитвой, и в десятый раз принялся извиняться.

– А вот и такси! Прошу вас…

Машина подкатила, из неё вышел водитель, оценивающе окинул взглядом багаж.

– Это всё?

– Да-да, это всё! – засуетился охранник.

Таксист открыл багажник, водрузил чемодан и нахмурился:

– Больше ничего не влезет – детское кресло мешает. Остальное – в салон. Но тогда вам придётся сесть спереди. Не против?

– Не против, – пожала плечами девушка.

Водитель закинул сумки на заднее сиденье, обошёл машину и устроился за рулём. Она села рядом.

– Пристёгиваться нужно? – спросила она.

– Если не хотите вылететь в лобовое стекло – то да, – буркнул он, заводя мотор. – Что случилось-то?

Девушка поправила подол туники, щёлкнула ремнём и ответила с лёгкой усмешкой:

– Мою машину заблокировали. Даже дверь открыть не смогла.

– Понятно, – кивнул водитель. – Ну, поехали. Куда?

Она назвала адрес. Навигатор ожил, проложил маршрут, и такси тронулось, растворяясь в потоке машин.

Город кипел вокруг – шумный, безразличный, живущий своей жизнью, но в этой толчее она чувствовала себя спокойнее, чем в тишине родительского дома.

Многое изменилось. Она сама стала другой. Призраки прошлого почти не тревожили её – лишь иногда чьё-то неосторожное слово, жест или знакомый запах накрывали липкой волной воспоминаний. На мгновение становилось душно, сердце сжималось, но потом – глубокий вдох, и всё снова на своих местах.

И сейчас было именно так.

Он украдкой поглядывал на пассажирку. Хорошо, что не из болтливых. Не то чтобы он не любил поговорить, но для выслушивания пустой болтовни нужно иметь стальные нервы. За пять лет работы таксистом он наслушался всякого и научился ценить тишину.

Но молчание тянулось слишком долго. Он включил радио. В салон ворвался очередной одноразовый хит, но он его не слышал. Глаза следили за дорогой, а где-то в самых потаённых уголках памяти звучал тихий женский голос. Та самая песня – не из радиоэфиров, не из кино, не из праздничных застолий. Из его прошлого.

– Странные сейчас песни... – вдруг сказала девушка.

Он чуть заметно вздрогнул.

– Да. Не то, что раньше.

Она рассмеялась:

– Вы прямо как моя мама говорите.

– Ваша мама, значит, умная женщина, – со смехом произнёс он.

– Она разная, – ответила пассажирка неожиданно грустно и отвернулась к окну.

Мама... Когда-то она любила её до безумия. И так же сильно боялась. Теперь – нет. Она выросла. Да и мама изменилась. То, что пережила их семья, оставило след на всех.

– Вы откуда приехали? – спросил он, чтобы разрядить тишину.

– С севера, – ответила она уклончиво.

– Я тоже когда-то жил на севере. В Раджастане.

Девушка повернула голову, но вместо продолжения темы сказала:

– Кажется, дождь начинается.

«Хм, сменила тему. Ладно».

– Да и не просто дождь, а ливень, – пробормотал он, глядя на тяжёлые тучи.

– Я люблю дождь... – прошептала она задумчиво.

Они ехали молча, каждый погружённый в свои мысли. Он вдруг заметил, что не спешит. Обычная скорость, хотя мог бы и прибавить. Усмехнулся про себя. Ему было... хорошо. Непонятно почему – то ли из-за предгрозового воздуха, то ли из-за этой странной тишины между ними.

Первые капли шлёпнулись по лобовому стеклу. Июль, сезон дождей. Лило почти каждый день.

– Ну что, поплывём? – пошутил он, но, заметив её тревожный взгляд, тут же добавил: – Всё в порядке, ничего страшного.

Дождь обрушился стеной. Дворники едва справлялись, пришлось сбросить скорость и вглядываться в красные огни машин впереди.

– Наверное, стоит остановиться. Переждать. Видите, многие так делают.

– Согласна, – кивнула она.

Он свернул на обочину и заглушил мотор.

– Как думаете, надолго мы застрянем? – спросила девушка, всматриваясь в водяную пелену за стеклом.

– Надеюсь, что нет. Вы куда-то спешите?

– Нет, не спешу.

«Спросить, как её зовут? Но что мне даст её имя?»

– А что вы любите делать, когда идёт дождь? – спросил он вместо этого.

– Петь, – неожиданно ответила она и тут же смутилась. – Ой, только не просите меня этого делать.

– Почему?

– Я не очень хорошо пою.

– Я тоже. Давайте так: вы мне – потом я вам.

Тихо рассмеялась.

– Ладно. Я попробую. Это моя любимая песня. Её пел... один очень близкий мне человек.

Она отвернулась к залитому дождём окну, сделала лёгкий вдох и запела. Голос её был тихим, чуть неуверенным, но в нём была такая тёплая, глубокая нота, что он замер. За окном бушевал ливень, а в машине звучала мелодия, которой не было ни в одном эфире.

– Heli mhari sunn le Ram,

Heli sunn le Ram jee,

Jyot jala de ... moh mita de...

Kar-kaya nihal jee,

Heli sun le Ram jee.

Rangrasiya tu, Manbasiya tu!

Simroo thahro naam jee,

Heli mhari sunn le Ram

Heli sun le Ram jee!...

Глава 2

Первые же звуки мелодии заставили его сердце остановиться. Он инстинктивно задержал дыхание, будто боялся, что малейший звук разрушит этот хрупкий момент. Руки сжали руль, лоб прижался к прохладной кожаной обшивке. В ушах звенело, а перед глазами вставали стены той больничной палаты, белые занавески, колеблющиеся от сквозняка, и её голос...

– Вы не узнали меня, Аман-джи? – тихо спросила пассажирка.

Голос её дрожал, как лист на ветру, но в нём слышались те же обертона, что он помнил. Те, что когда-то звенели во дворе дома Ранаватов, когда она, смеясь, бегала за Паро. Теперь же в нём читалось новое – глубокая усталость, прожитые годы, боль, которую не скроешь.

Она улыбнулась застенчиво, словно девочка, пойманная на шалости, но в уголках её глаз уже легли лучики морщинок, которых не было тогда, в их последнюю встречу.

– Я – Сунери.

Имя прозвучало как взрыв. В его памяти всплыли картины: она в ярком сари на свадьбе Рудры, смущённо отворачивающаяся, когда он случайно задел её взглядом. Она, рыдающая в углу комнаты после той страшной ночи. Она, бледная как мел, когда её увозили в Дели – навсегда, как тогда казалось.

Сердце снова пропустило удар.

Оно колотилось теперь так, будто пыталось наверстать упущенные годы одним бешеным ритмом. Кровь гудела в висках, смывая все разумные мысли.

– Сунери? – голос его дрогнул. – Сестра Рудры?

Она кивнула. И в этом простом движении было столько печали, что Аману вдруг захотелось обнять её, как когда-то обнимал свою младшую сестру после ночных кошмаров. Вместо этого он лишь сжал руль сильнее, чувствуя, как резиновые накладки впиваются в ладони.

– А я вас узнала сразу, как только вы вышли из машины.

Аман резко развернулся к ней, и тут, наконец, увидел – не просто черты лица, а что-то неуловимое, давно забытое. Тень её матери в изгибе бровей, отблеск Рудры в форме губ и нечто совершенно новое – собственную, выстраданную мудрость, которой не было у той восторженной девочки. Взгляд, полный тихой грусти, в котором читалось понимание, принятие и прощение. Будто все эти годы она знала, что они встретятся именно так: двое сломленных, но не сдавшихся людей в машине под дождём, где прошлое и настоящее вдруг сплелись в один тугой узел.

***

– Сунери! Сунери! – голос матери донёсся со двора, резкий и нетерпеливый.

«Надо поспешить!»

Я сорвалась с места и выбежала наружу:

– Да, мама!

– Коллеги твоего брата здесь, им нужно подать чай... – проговорила она сладким голосом, каким всегда говорила с гостями.

Я замерла на пороге. Во дворе стояли мужчины в военной форме – столько сразу! – и от неожиданности половину её слов пролетели мимо моих ушей.

А потом я увидела Его. Мир перестал существовать. Звуки исчезли. Запахи растворились. Всё, что осталось – это он. Сердце сначала подпрыгнуло, а потом будто вовсе остановилось. Я пожирала Его глазами – от аккуратно зачёсанных волос до начищенных до блеска ботинок – и не могла оторваться.

А потом он посмотрел на меня. На меня. И всё. Я умерла. Умерла от этого взгляда. Пусть всего на секунду, но мне хватило, чтобы понять: вот он. Мужчина моей мечты.

Где-то вдали прозвучал до боли знакомый голос:

– Чего ты застыла? Беги в дом, ставь чайник!

Я с трудом отвела глаза от молодого офицера, пытаясь сообразить, чего от меня хочет мать.

– Да-а-а... – протянула я и, бросив на него ещё один восторженный взгляд, смущённо улыбнулась и рванула выполнять приказ.

Тут я заметила Паро.

– Невестка! – зашептала я, подбегая к ней и хватая за руку. – Видишь того офицера? Помнишь, брахман говорил, что я выйду замуж за военного? Это он! Не сторож, не кондуктор – офицер СБГ! Я это чувствую!

Паро смотрела на меня с тихой улыбкой, но в глазах у неё стояла грусть. Помню, как в дом вошли Рудра и он – моё сердце снова запрыгало, как бешеное.

– Это Аман... – тихо сказала Паро, глядя, с кем зашёл её муж во внутренний дворик.

Я аж подпрыгнула.

– Аман?! Его зовут Аман?! – зашептала я, заворожённая. – Сунери и Аман. Аман и Сунери.

Я повторяла это имя, как мантру, пока резкий голос матери не врезался в мои грёзы:

– Ты до сих пор тут стоишь?!

А потом Паро обожгла себе руки...

Позже, спустя годы, я научилась понимать намёки, различать нюансы в разговорах, замечать скрытые взгляды, но тогда я была глупой семнадцатилетней девочкой, для которой жизнь казалась лёгкой и прекрасной.

***

Воспоминания нахлынули внезапно, как этот ливень за стеклом. За несколько секунд перед глазами промелькнули картины прошлого – яркие, жгучие, – и сердце снова сжалось от знакомой боли. Тоска вонзила свои острые шипы глубже, чем она ожидала.

– Вам плохо, Сунери? – где-то рядом прозвучал голос, и чьи-то пальцы осторожно коснулись её руки.

Она вздрогнула и встретилась взглядом с Аманом.

– Простите, – прошептала едва слышно. – Всё в порядке. Просто... немного душно. Со мной иногда такое бывает.

– Может, воды? – он протянул бутылку минералки, и в его глазах читалось беспокойство.

– Нет, спасибо, – она слабо улыбнулась. – Сейчас пройдёт. Вы очень добры.

Аман открутил крышку и сделал несколько глотков, украдкой наблюдая за ней. Он испугался, когда она внезапно «уплыла» – застыла, уставившись в одну точку, не реагируя на его слова. Очнулась только от прикосновения.

В машине повисла тишина, нарушаемая лишь шумом ливня, хлеставшего по крыше. Они молчали, избегая встретиться взглядами, каждый погружённый в свои мысли.

– Расскажите о себе, Аман, – неожиданно нарушила молчание Сунери.

Он улыбнулся, удобнее устраиваясь на сиденье:

– С одним условием...

– Каким?

– Сначала я, потом вы, – твёрдо сказал он, глядя ей прямо в глаза.

Она замешкалась, но затем кивнула:

– Хорошо. Расскажу.

Аман откинулся на спинку сиденья, скрестив руки на груди:

– Как и Рудра, я ушёл со службы, только чуть позже. После Чандигарха жил в Мумбаи. В Дели – уже шесть лет.

– Вы совсем оставили армию?

– Совсем, – кивнул он. – Решил завязать окончательно. Работал, где придётся – военная подготовка выручала. Был и охранником, и телохранителем, даже частным детективом.

Сунери едва заметно улыбнулась:

– Не могу представить вас сыщиком, честно.

Аман рассмеялся:

– Получалось неплохо, но... выслеживать неверных жён и мужей – не моё. Потом устроился в службу безопасности банка. Женился. Через год банк лопнул, и я перебрался в Дели. Перепробовал кучу работ, но душа ни к чему не лежала. Пока один знакомый не предложил водить такси. Вот уже пять лет за рулём.

– Вам нравится? Это же опасно...

– Бывало всякое. Пару раз пытались ограбить – армейские рефлексы ещё живы. Но мне нравится: не сидится на месте.

– А жене? Вас, наверное, редко видят дома... – её голос был спокоен, но в глазах читался неподдельный интерес.

Аман помолчал, затем медленно проговорил:

– Жена ушла, когда я остался без работы. Прошла любовь... – он замолчал, потом добавил тише: – Но я её не виню. Выходила за офицера, а получила банкрота.

Он встретился с Сунери взглядом:

– Теперь ваша очередь. Мы договаривались.

Она растерялась, попыталась увильнуть, но он лишь молча поднял бровь, давая понять – теперь её черёд.

Сунери задумалась. С чего начать? Как рассказать, что за внешним благополучием скрывается разрушенная жизнь? Что по ночам она задыхается от кошмаров, в которых видит человека, впущенного когда-то в её дом и в душу? Как признаться, что не может смотреть в глаза ребёнку, зная, что косвенно виновна в смерти его матери?

Но больше всего её мучил другой вопрос: можно ли довериться человеку, который её даже не узнал? Нужна ли ему её боль?

И всё же что-то в его взгляде говорило – он выслушает. Поймёт. Потому что они оба звенья одной цепи, которая навсегда изменила их судьбы.

Аман наблюдал за ней, готовый в любой момент дать ей время, если она снова «уплывёт».

Сунери глубоко вдохнула:

– Вы хотите знать, как я жила все эти годы? Ответ прост: никак.

Она с трудом выговорила имя:

– После... Шантану... – Аман заметил, как дрогнули её губы, – родители отослали меня в Дели, к тётушке Шакти. Подальше от позора.

Её голос стал тише:

– Они приняли меня хорошо. Не знаю, говорила ли мама им правду, но ни разу не упрекнули. В отличие от неё... – Сунери горько усмехнулась. – Мама любила повторять, что у канарейки мозгов больше, чем у меня.

Она замолчала, потом продолжила:

– У тётушки мне было хорошо. Я понемногу приходила в себя. Уже начала скучать по дому, по Паро, Метхали, по отцу. Даже по маме.

Пальцы её бессознательно теребили край дупатты.

– Потом дядя Каран предложил поступить в медицинский колледж. А там – работа, учёба, возможность стать врачом...

Она откинула со лба прядь волос:

– Я ухватилась за этот шанс. Чтобы забыть. Чтобы доказать маме, что я не... не та, кем она меня считала.

Аман слушал, понимая, как тяжело даётся ей каждое слово, как она до сих пор носит в себе эту боль.

«Может, это судьба – встретиться сейчас, после всех этих лет? Бедная девочка... нет, уже женщина. Как же ей было тяжело...»

Перед его внутренним взором всплыл тот день – ясный, знойный, навсегда врезавшийся в память. День, когда их отряд вызвали в дом Ранаватов для ареста Шантану Кумара. Он видел заплаканную Сунери – совсем ещё девочку, дрожащую от страха. И тот роковой момент, когда Кумар выхватил пистолет у одного из его людей и направил ствол на Парвати.

Он пропустил этот коварный манёвр. Пропустил и навсегда запомнил ледяной ужас, сжавший сердце, когда палец Кумара сжал курок. Чудом пуля прошла мимо, но чувство вины осталось – глухое, не отпускающее.

А потом были его необдуманно брошенные слова Кумару: «Рудра скоро станет отцом». Неосторожная фраза, запустившая цепь трагических событий. Он не мог простить себе этого.

Сунери тихо продолжала:

– Я осталась в Дели. Поступила в колледж, подрабатывала в больнице. Мне нравилось учиться, помогать людям. Казалось, так я могу хоть как-то искупить... – голос её дрогнул. Она замолчала, сжав руки в кулаки, прежде чем выговоритьстрашное: – А потом умерла Паро.

Она закрыла глаза, словно перед ней снова стояла мать, холодным голосом запрещавшая приезжать на похороны.

– Это я убила её, Аман-джи. Своей глупостью.

Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые как камень. Аман видел, как её пальцы впились в колени, как сжались плечи под невидимой ношей.

Глава 3

В машине воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь стуком дождевых капель по крыше.

– Вы глубоко заблуждаетесь, Сунери, взваливая на себя этот груз, – мягко, но твердо произнёс Аман. – Ваша единственная вина – юношеская доверчивость. Кумар нашёл бы способ проникнуть в ваш дом в любом случае. Это был тщательно спланированное действие. Вы стали лишь пешкой в его игре. Если бы не проницательность Парвати... – он сделал паузу. – Перестаньте винить себя. Вы не виновны, понимаете?

Сунери сидела неподвижно, закрыв лицо руками. Казалось, она даже не дышала.

– Сунери! – Аман повысил голос.

Ответа не последовало.

– Сунери! Вы меня слышите? Посмотрите на меня! – в отчаянии он обхватил её лицо руками, пытаясь достучаться. – Это я! Я убил Парвати! Не вы! Слышите меня?

Она медленно опустила руки, смотря на него широко раскрытыми, полными слёз глазами. Её губы дрожали, но тёплые мужские ладони на щеках не давали ей говорить. Осознав, что перешёл границу, Аман резко отпустил её и, отвернувшись, прижался лбом к холодному стеклу, тяжело дыша.

– Мне нет прощения. Простите меня, Сунери.

Она чувствовала его боль – такую родную, такую похожую на свою – и бессознательно хотела принять ееёна себя.

– Аман-джи... посмотрите на меня. Пожалуйста.

Он откинулся на спинку сиденья, устремив взгляд в одну точку перед собой, затем медленно повернул голову. Встретившись с её глазами, он почувствовал, как тонет в их глубине.

– Вы не виноваты, – тихо сказала Сунери. – Вы выполняли свой долг. Брат до сих пор ставит вас в пример, рассказывает Друву истории о вашей службе. Хотите увидеть его фото?

Она засуетилась с сумкой, а Аман не мог оторвать от неё взгляда.

«Как причудливо переплелись наши судьбы, – думал он. – Что за звезды сошлись, чтобы через столько лет, на обочине под ливнем, я понял: вот она – та, кого ждал всю жизнь?»

Мысль, что у неё может быть муж, семья болезненно кольнула его.

«Стоп, Аман, ты заходишь слишком далеко», – одёрнул он себя.

Сунери достала телефон, но он оказался разряжен. Аман с улыбкой протянул power bank.

– Вот, смотрите, Друв, – она показала фото улыбающегося мальчишки. – Вылитая Парвати, правда?

Аман всматривался в знакомые черты. Сердце сжалось – перед ним был маленький Рудра с глазами Паро.

– Замечательный мальчик. Очень похож на обоих.

– А это дочка Шетабди...

– Сунери, а у вас есть дети? – неожиданно для себя спросил он, больше беспокоясь о возможном муже.

Она смутилась, но ответила, что детей нет. Аман продолжил рассматривать фото, отмечая, с какой нежностью она говорит о племянниках.

Вдруг Сунери странно посмотрела на него:

– Вы ведь не видели Майру?

– Майру? – переспросил он.

– Рудра женился три года назад, – объяснила она, листая галерею. – Вот... мы все через это прошли.

На экране была... Паро. Та же улыбка, тот же взгляд. Аман не мог поверить глазам.

– Кто это? – голос его дрогнул.

– Майра Мехра. Его жена уже три года. Странно, да? – Сунери вздохнула. – Мама нашла с ней общий язык, что удивительно.

Аман перебил:

– Откуда она?

– Ёе отец – правительственный чиновник. Она из хорошей семьи, жила в Штатах. Добрая, умная, обожает Друва... – Сунери замолчала.

– Но? – почувствовал он недосказанность.

– Но однажды... – её голос стал тише, – была душная ночь. Полнолуние...

***

Мне совершенно не спалось. В полнолуние я всегда чувствую себя особенно – будто кто-то натягивает мои нервы как струны. Может, не стоило когда-то обращать на это внимание, но вот уже несколько лет я замечаю: когда луна становится полной, сон уходит, а на душе – тревожно и тягостно.

Я вышла на террасу подышать ночной прохладой. Тишина стояла такая, что слышалось, как в темноте стрекочут цикады, справляя свои бесконечные свадьбы. Где-то далеко перекликались собаки. Я не сразу заметила Рудру. Он сидел на ступеньке, прислонившись к стене, с закрытыми глазами – тень среди теней.

Хотела тихо уйти, но старые половицы предательски скрипнули под ногой. Он открыл глаза и, увидев меня, улыбнулся той особой улыбкой, которая всегда была только для младшей сестры.

– Иди ко мне, сестрица Сунери. Посиди со мной. Тоже не спится?

Я опустилась рядом, прижав колени к груди. Ночь была такой тёплой, а луна – такой большой и навязчивой.

– Да, братец. Совсем сон пропал.

– И у меня тоже, – просто сказал он.

Мы молчали. В этом молчании не было неловкости – только тихое понимание двух людей, знающих друг друга с самого детства. Потом он разжал кулак. На ладони лежали две маленькие серебряные джумки с красными бусинками – те самые, которые любила носить Паро. Сердце моё сжалось.

Рудра долго смотрел на них, будто что-то взвешивая в душе, потом взял мою руку и положил серёжки в ладонь. Металл был тёплым от его прикосновения.

– Теперь они твои. Береги себя, сестрица.

Я сидела на ступеньках, сжимая в кулаке серёжки Паро, и вдруг поняла: Рудра отдал их не просто так. Это был не подарок. Прощание.

Где-то в доме тихо плакал Друв. Не от боли, а во сне – короткие, прерывистые всхлипы, которые разрывали сердце. Я хотела встать, пойти к нему, но ноги не слушались, но потом услышала шаги.

Майра стояла в дверном проёме, освещённая лунным светом, держа в руках стакан воды.

– Он всегда просыпается в это время, – тихо сказала она. Я хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. Майра подошла ближе, и тут я увидела её лицо – спокойное, умиротворённое и в тот момент поняла: она не заменяет Паро. Она – другая, та, кто пришла после.

– Ты любишь его? – сорвалось у меня. Майра улыбнулась той улыбкой, которая бывает только у женщин, знающих себе цену:

– Я люблю их обоих. Рудру – за то, какой он есть. Друва – за то, кем он станет.

И тогда я впервые за долгие годы почувствовала, что, возможно, всё будет хорошо. Наутро они объявили о помолвке.

***

– Как странно играет с нами жизнь, Сунери, – произнёс Аман, глядя на расходящиеся тучи. – Сводит и разводит, заставляет любить и страдать, убивать и давать жизнь. Наверное, это и называется судьбой. Что было бы, если б мы не встретились сегодня?

Уголки губ Сунери дрогнули в лёгкой улыбке:

– У каждого своя дорога. Но если людям суждено встретиться – Вселенная найдёт способ.

– Я бесконечно рад нашей встрече, – его голос стал тише. – И хочу, чтобы этот проклятый ливень никогда не кончался.

Он замолчал, наблюдая, как последние капли дождя стекают по стеклу, как солнечные лучи пробиваются сквозь разрывы в тучах. В голове лихорадочно искались слова – любые, лишь бы продлить эти мгновения, не дать ей исчезнуть снова.

Сунери смутилась от его слов. Сердце бешено колотилось, предательски выдавая то, что так хотелось скрыть. Как объяснить, что каждый его взгляд заставляет её трепетать? Что она готова просидеть здесь вечность, лишь бы не прерывалась эта хрупкая нить между ними?

– У меня есть идея! – вдруг воскликнула она, снова роясь в сумке. Аман с любопытством наблюдал, как её тонкие пальцы перебирают содержимое. Наконец она извлекла узкую тесьму, положила её на панель приборов и продолжила поиски. Через мгновение в её ладони блеснули две знакомые серебряные джумки с красными бусинами.

– Вот! Нашла! – Её глаза сияли.

Сунери ловко продёрнула тесьму через одну серёжку и протянула Аману. Он уже понял её замысел. Его пальцы слегка дрожали, когда он принимал хрупкое украшение. Осмотревшись, закрепил импровизированный талисман на зеркале заднего вида.

Серёжка качалась, переливаясь в лучах пробивающегося солнца. В этой тишине обоим на миг почудилось, будто между ними сидит незримая Парвати и они почти слышат её смех...

Дождь за окном стих, оставив после себя лишь тихий шелест воды, стекающей по стёклам. В салоне пахло мокрой кожей и чем-то едва уловимым – то ли её духами, то ли воспоминаниями, которые теперь витали между ними, как призраки.

Аман не сводил глаз с серёжки, качающейся на зеркале. Красная бусина ловила солнечные блики, отбрасывая на панель приборов крошечные алые блики – будто капли крови.

«Паро...»

Он сжал зубы, чувствуя, как старая рана в груди снова даёт о себе знать. Сколько лет прошло, а боль не утихала. И теперь, когда её серёжка висела перед ним, он вдруг осознал: это не просто подарок. Прощение.

Сунери, словно читая его мысли, тихо прошептала:

– Она бы одобрила.

– Что именно? – голос Амана звучал хрипло.

– Всё. Этот разговор. Нашу встречу. Даже то, что мы... – она запнулась, не решаясь договорить.

Аман повернулся к ней. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь облака, падал на её лицо, и он вдруг увидел то, чего не замечал раньше: лёгкие морщинки у глаз, следы усталости под ними, едва заметную дрожь в уголках губ. Жизнь не пощадила её, но в глубине тёмных глаз всё ещё теплился тот самый огонёк – упрямый, несломленный.

– Сунери, – он произнёс её имя так, будто пробовал на вкус. – Ты веришь в то, что люди могут получить второй шанс?

Она замерла, чувствуя, как что-то тёплое и тягучее разливается внутри.

– Я верю, что судьба иногда даёт нам... не шанс, а знак. Чтобы мы не забывали: даже после самой тёмной ночи наступает рассвет.

Её пальцы невольно потянулись к серёжке, но остановились в сантиметре, будто боясь нарушить хрупкое равновесие.

Аман наблюдал за этим жестом, и вдруг его осенило:

– Ты носила их?

Сунери опустила глаза:

– Иногда. В особенные дни.

Он понял без слов – в дни памяти. В те дни, когда боль становилась невыносимой, а прошлое накрывало с головой.

Глава 4

– Пора ехать? – тихо спросила Сунери. Аман молча кивнул, повернул ключ зажигания. Машина плавно выехала на трассу, сливаясь с потоком. Серёжка Паро раскачивалась перед глазами, и Сунери невольно улыбнулась – завтра она повесит вторую джумку над койкой той девочки после сложной операции. Парвати обязательно поможет.

Мысли её унеслись в больничные коридоры: «Как там мои пациенты?» Но тревога была напрасной – коллеги бы сообщили о проблемах. Кардиология... Как иронично, что именно сердца других стали её призванием, когда собственное, так и не научилось любить разумно.

Внезапно машину резко бросило в сторону. Визг тормозов, крик Амана «Держись!», рывок руля – и мир перевернулся. Сунери инстинктивно уперлась руками в торпеду, ремень впился в грудь. Машина замерла, уткнувшись капотом в кювет.

– Ты в порядке? Не ударилась? – голос Амана звучал резко, пока он освобождался от ремней. – Надо выбираться!

Он выскочил наружу, с силой распахнул её дверь. Сунери почувствовала запах гари, увидела дым из-под капота. Аман уже хватал огнетушитель, пеной глуша возможное возгорание.

Она огляделась – хаос на трассе. «Паровоз» из смятых машин, крики, бегущие люди. Холодок пробежал по спине: они могли быть там...

– Со мной всё в порядке, – сказала она, когда Аман осматривал её. – Даже испугаться не успела.

– А я успел, – его голос дрогнул, и вдруг она оказалась в крепких объятиях. Сердце бешено колотилось, а его пальцы впивались в её спину. «Это просто стресс», – думал он, но отпускать не хотел.

– Аман, там нужна помощь! – её голос вырвал его из объятий. Кто-то кричал: «Есть тут врач?!»

Сунери рванула на зов. В искорёженной машине – женщина без сознания. Толпа пыталась вытащить её, рискуя повредить позвоночник.

– Отойдите! Я врач! – её командный тон заставил людей замереть. – Аман, помоги!

Он мгновенно оказался рядом, оттеснив зевак. Аккуратно положили женщину на землю, она не дышала, пульс не прощупывался, зрачки не реагировали. Плохие признаки.

– Остановка сердца, – чётко констатировала Сунери. – Валик под шею! Аман, следи за пульсом.

Два вдоха. Пятнадцать нажатий. Снова и снова. Мир сузился до грудины под её ладонями. Где-то завыла скорая

– Как её имя? Узнайте её имя! – кричала Сунери. Через несколько секунд мальчишеский голос крикнул рядом:

– София! Её зовут София!

– София! Дыши! – кричала она, не останавливая массаж. Пот стекал по вискам. – Аман, следи за пульсом!

– Есть пульс! – Аман поймал слабый толчок на сонной артерии.

Сунери откинулась, наблюдая, как к женщине возвращается цвет лица. Зрачки сузились – реакция на свет. Люди бросились искать одеяла, аптечки.

Когда приехали медики, Аман отвёл её в сторону. И вдруг – аплодисменты. Сунери не сдержала слёз, чувствуя, как его пальцы осторожно гладят её волосы, а губы шепчут что-то тёплое у самого уха.

Сирены «скорых» сливались с шумом подъезжающих полицейских машин. Сунери стояла, дрожа от адреналина, чувствуя, как колени подкашиваются. Внезапно её обдало теплом – Аман накинул на плечи свой пиджак, всё ещё пахнущий дымом и пеной от огнетушителя.

– Ты... ты просто невероятная, – прошептал он, и в его глазах читалось большее, чем просто восхищение.

Она хотела ответить, но вдруг заметила кровь на его руке – видимо, порезался о стекло.

– Даже не думай отмахиваться! – её голос вдруг приобрёл тот самый «больничный» командный тон, когда она схватила его за запястье. Аман покорно позволил ей обработать рану, наблюдая, как её пальцы, такие минуту назад нежные, теперь уверенно работают бинтом. Контраст завораживал.

Когда они наконец сели в вытащенную из оврага машину Сунери неожиданно рассмеялась:

– Представляешь, как мы выглядим? – она показала на его порванную рубашку, свои запачканные кровью брюки. – Как после боевых действий.

Аман вдруг серьёзно посмотрел на неё:

– В каком-то смысле так оно и есть. Жизнь – она ведь то же поле боя. Просто раны другие.

Серёжка Паро покачивалась перед ними, будто одобрительно кивая. Сунери молча взяла его руку – большую, шершавую, с только что перевязанной раной - и прижала к своей щеке. Никаких слов не нужно было. Впереди их ждала дорога – такая же непредсказуемая, как этот день, но теперь они шли по ней вместе.

Глава 5

Неделя без неё тянулась бесконечно. Этот проклятый вирус, эти пустые улицы, это ощущение заточения – всё сводило с ума. Сколько он ни пытался отговорить её лезть в самое пекло – уговаривал, умолял, даже слегка угрожал – ничего не помогало.

«Это мой долг», – твердила она с той решимостью в глазах, перед которой он всегда отступал.

Квартира казалась пустой и слишком большой. Телевизор надоел, интернет опостылел. Иногда он выходил на балкон – перекидывался парой слов с соседями, но потом снова возвращался внутрь, бесцельно бродя из комнаты в комнату.

Собаку надо завести. Был бы повод выйти на улицу. Или кота. С ним можно было бы поговорить, почесать за ухом, уложить рядом в постель, которая теперь казалась слишком широкой. А ещё пора бы подумать о наследнике.

Он разучился спать один. Ворочался, включал среди ночи телевизор, смотрел, не видя. В голове крутились мысли – чаще всего о ней.

Раньше он прекрасно жил один. Ни в ком не нуждался. А теперь...

Телефон не спасал. Мало было слышать её голос. Скайп не помогал. Мало было видеть её лицо на экране.

Он хотел её рядом.

Он обожал наблюдать, как она расчёсывает волосы. Прядь за прядью, осторожные движения, тихое напевание... Иногда терпения не хватало – выхватывал щётку из её рук, наслаждаясь её изумлённым взглядом.

А ещё он делал вид, что не замечает, как она тайком ест варенье. Сам подсовывал ей сладости, потом смеялся, глядя, как она мучается на беговой дорожке.

Ему нравились её округлости. Она же приходила в ужас от каждого лишнего грамма. На холодильнике висело её фото в юности – он периодически подрисовывал конфетки и бантики.

Аман перекладывал телефон из руки в руку, снова и снова проверяя, не пропустил ли он её звонок. Вчера она не позвонила – просто отправила сообщение: «Смена затянулась. Всё хорошо. Спокойной ночи». Он знал, что это значит. Значит, кто-то умирал. Значит, она не могла уйти, пока не сделает всё возможное.

На кухне закипел чайник. Аман машинально налил воду в чашку, но забыл про заварку. Пар поднимался вверх, растворяясь в воздухе, такой же пустой, как и его дни без неё.

Он подошёл к окну. Внизу, на пустынной улице, одинокий продавец фруктов медленно катил свою тележку. Даже его крики «Манго! Свежие манго!» звучали теперь как-то неохотно, будто и он чувствовал, что мир замер в ожидании.

Сегодня надо не пропустить сабдживалу – иначе самому тащиться на рынок. А в такую жару, да ещё и в карантин...

Вообще, система удобная: ведро на верёвке спускаешь с балкона, продавец накидывает продуктов, поднимаешь – и никакого контакта. Милое дело! Может переквалифицироваться? Хотя не его это занятие. Да и Рудра недавно предложил заманчивый совместный бизнес. Нет, сабдживалой ему не быть.

Обычно они с Сунери закупались в «Пасифик Молл» – недалеко от дома, уютно, спокойно. Сейчас, конечно, всё закрыто. Скоро ли это закончится?

Одиночество научило его готовить. Карри, сабджи, дал – всё выходило неплохо. Пока он не пробовал её еду.

Это было волшебство. Полутона вкуса, которые он не мог повторить, даже если записывал рецепт. Она смеялась и каждый раз добавляла что-то новое, отчего блюдо становилось ещё вкуснее.

Он обожал, как она готовит.

Он обожал всё, что она делала.

Семья Ранаватов скрашивала одиночество.

Сначала звонил Друв – хвастался, как здорово учиться удалённо «Учитель далеко, можно списать!»

Потом Майра жаловалась на мучения он-лайн обучения. Он сочувствовал и подбадривал: «Этот кошмар скоро закончится».

Рудра рассказывал, как хорошо быть домоседом.

«Тебе повезло, – говорил ему. – У тебя есть с кем поговорить». «Хочешь, поделюсь? – смеялся Рудра. – Тёща – отличный собеседник». «Нет уж, – отчаянно возражал он. – Даже вирус не заставит меня жить с тёщей дольше пары часов!»

Аман потянулся к книге, которую они начали читать вместе перед её отъездом. Застрял на той же странице – без её смеха над смешными моментами, без её возмущённых возгласов: «Ну как он мог так поступить?!» чтение теряло смысл.

Завтра утром она должна вернуться.

Он ляжет пораньше. Чтобы быстрее наступил новый день.

***

Она осталась в больнице. Ездить домой не имело смысла – слишком опасно, да и некогда. Врачей катастрофически не хватало, её кардиологическое отделение теперь принимало тех, кто боролся с вирусом. Коридоры были заставлены койками, аппараты ИВЛ работали на пределе, а люди умирали, так и не дождавшись помощи.

Больше недели она не видела дома. Не то чтобы не скучала – просто не оставалось сил даже на это. Каждая смена выматывала до предела. Два слоя защитного костюма, под которым тело задыхалось от духоты. Две пары перчаток, к концу смены превращавших руки в онемевшие тряпки. Две маски, оставлявшие на лице сыпь и раздражение. Очки, врезавшиеся в кожу так, что после них оставались синяки. Но это были мелочи по сравнению с тем, что происходило за стеклом «красной зоны».

Сегодня было особенно тяжело. В «красной зоне» не хватало кислородных масок, и Сунери пришлось отдать свою пациентке – пожилой женщине, которая смотрела на неё глазами, полными мольбы. «Моя внучка только родилась», – прошептала та, цепляясь за её руку. Сунери сжала её пальцы сквозь перчатки:

– Держитесь. Скоро станет легче.

Но легче не становилось. Через час женщина начала задыхаться. Сунери бросилась к аппарату ИВЛ, но её опередил коллега – молодой интерн, у которого самого тряслись руки от усталости.

– Доктор, я...

– Не сейчас! – резко сказала она, перехватывая трубку. – На счёт три: раз, два...

Они боролись за каждое дыхание. За каждый вздох. Но монитор всё равно пищал ровной линией. Сунери закрыла глаза: «Ещё одна».

Люди задыхались. Аппараты ИВЛ сдавались под натиском болезни, и приходилось следить за ними каждую секунду. Каждый пациент, переведённый в обычную реанимацию, становился маленькой победой. Каждый вздох без аппарата – наградой.

После смены она медленно шла в душ, потом – в комнату отдыха. Падала на кровать и проваливалась в тёмное, бездонное забытье.

Они договорились звонить только в начале смены. Она не хотела, чтобы он видел её измотанной, едва живую. Утром она ещё хоть как-то походила на человека.

– Ты опять не спал, – её голос звучал устало, но тёпло.

Аман улыбнулся, хотя знал, что она этого не видит:

– Как догадалась?

– По голосу. У тебя он становится глубже, когда ты устаёшь.

Он представил её стоящую где-то в коридоре больницы, в помятом халате, с тёмными кругами под глазами. И всё равно самую красивую.

– Скоро вернусь, – прошептала она, будто читая его мысли.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Они помолчали. В трубке слышалось её дыхание ровное, живое.

– Люблю, – вдруг сказал он.

Она знала, как он переживает. Успокаивала как могла:

– Люблю. Обещаю быть осторожной. Накажешь, как вернусь.

По вайберу он присылал подробные описания этих «наказаний» – читать их при людях было невозможно. Или просто «люблю».

И этого хватало, чтобы снова натянуть костюм, перчатки, маску. Снова сделать шаг в «красную зону».

Перед тем как зайти к пациентам, она всегда касалась груди, нащупывая маленькую серебряную джумку, слегка сжимала её в пальцах и смело переступала порог.