Три бандита и святой

Пролог

…

Это ответвление основной истории: https://author.today/work/554439

…

Священного Королевства «Хайлих».

Лес, ночь перед налётом

Осенняя ночь нависла над лесом тяжёлым, мокрым пологом. Сосны здесь стояли старые, в два обхвата, их корявые лапы переплетались высоко над головой, почти не пропуская тусклый свет звёзд. Воздух был густой, пропитанный запахом прелой хвои, сырой земли и ещё чем-то кислым: то ли грибницей, то ли залежами старого мха, что ковром устилал подножия деревьев. Где-то вдалеке ухал филин, ему вторил другой чуть поближе. Между стволами метались тени от костров, что жгли в лагере: три кострища, вокруг которых спали, пили или чистили оружие два десятка человек. Остальные либо стояли в дозоре, либо, как сейчас, коротали время в землянках, вырытых прямо в склоне небольшого холма.

Землянка Иглы была невелика, но устроена со знанием дела. Вход прикрывал тяжёлый полог из сыромятной кожи, натянутый на кривой сосновый каркас: он не пропускал свет наружу, но и не давал сырости проникнуть внутрь. Внутри пахло воском, старой бумагой и железом. Вдоль стен стояли грубо сколоченные лавки, на одной из них лежал свёрток с картами, перетянутый сыромятным ремешком. В углу, на деревянном колышке, висел плащ из грубой шерсти, местами залатанный кусками кожи. На столе, сколоченном из толстых, нестроганых досок, горела свеча. Не сальная плошка, каких полно в лагере, а настоящая восковая, тонкая, белая: такие поставляют из столицы для богатых домов. Игла не любил копоть и вонь дешёвого жира, когда работал.

Он сидел на табурете, сколоченном из кривого берёзового ствола, и смотрел на пламя. Свеча оплывала, воск стекал по её боку в медный подсвечник, застывая причудливыми наплывами. В жёлтом, дрожащем свете лицо Иглы казалось вырезанным из старой коры: острые скулы, глубокие впадины под ними, тонкая линия губ, сжатых в привычной гримасе. Волосы цвета сухой глины стянуты на затылке в тугой хвост, выбившиеся пряди падали на лоб и щёки, но он их не замечал. Пальцы левой руки лежали на столе, тихо постукивая по дереву: неровный, нервный ритм. Правой он перебирал стилет: длинный, тонкий, отполированный до зеркального блеска. Лезвие ловило свет свечи и бросало его на стены маленькими острыми зайчиками. Мужчина крутил его в пальцах между большим и указательным, потом перекидывал к мизинцу, ловил обратно. Механическое движение, которое он делал, не глядя, уже много лет.

Перед ним на столе лежали бумаги. Несколько листов плотного, хорошего пергамента, исписанных мелким, убористым почерком. Он уже знал их наизусть, но перечитывал каждый раз, когда приходили новые вести.

Мужчина смотрел в пламя и видел там дорогу: широкую, пыльную, по которой идут повозки. Много повозок: тяжёлых, гружёных, с железными ободками на колёсах, что визжат на камнях. Он слышал этот визг, хотя вокруг была лишь тишина, прерываемая треском свечи и дальними голосами бандитов у костров.

Пламя дрогнуло от того, что снаружи хлопнул полог. Кожаный клапан откинулся с тяжёлым, хлёстким звуком, и внутрь ворвался воздух: холодный, пахнущий дымом и сырой землёй. Вместе с воздухом в землянку влетел человек.

Он был крупный, сбитый, как бочка: широкая грудь, короткая бычья шея, руки в рыжих веснушках до локтей. Лицо красное, на лбу испарина, хотя ночь выдалась прохладной. Звали его Ганцом, кажется, или Шкванцем: Игла не запоминал имена тех, кто не был ему полезен лично.

- Босс! - выдохнул бандит, остановившись у входа, грудь ходуном ходила, будто он бежал сюда от самого края леса. - У нас срочный шифр!

Игла скривился. Морщины на его лице стали глубже, острее. Медитация или что это было разбилась вдребезги. Он перестал крутить стилет, зажал его в кулаке и медленно, очень медленно поднял взгляд на вошедшего. Тот, кажется, только сейчас понял, что ворвался без стука, без спроса, просто влетел, как к себе домой. Его лицо пошло пятнами, он переступил с ноги на ногу, кадык нервно дёрнулся.

Но весть о шифре быстро смирила гнев. Игла знал: новости, приходящие с тайной печатью столицы, не терпят промедления. И это значило, что Ганц или как его там, прав: сейчас было не до этикета.

Он откинулся на табурете, доски жалобно скрипнули, и протянул руку ладонью вверх. Пальцы подзывая шевельнулись.

- Давай его сюда! - голос у Иглы был сухой, скрипучий. - И выметайся отсюда.

Шагнул к столу, протянул маленький, с кулак, свёрток, обёрнутый в промасленную ткань и перевязанный бечёвкой с красной сургучовой печатью, на которой угадывался силуэт: секретный герб святого королевства. Положил на стол, поклонился и выскочил наружу так же быстро, как ворвался. Полог снова хлопнул, и в землянке стало наконец-то вновь стало тихо.

Игла посмотрел на свёрток. Он не спешил. Сначала отложил стилет в сторону, положил его на стол лезвием к себе. Потом вытер руки о штаны: жест, давно ставший привычкой, хотя руки были сухими и чистыми. Только после этого взял свёрток, повертел его в пальцах, осмотрел печать. Цела: никто не вскрывал. Он надломил сургуч, тот хрустнул, распался на две части, и размотал бечёвку.

Внутри оказался небольшой, в ладонь, лист тонкого пергамента, свёрнутый в несколько раз. Бумага была дорогая, лёгкая, почти прозрачная на просвет. Игла развернул его, положил на стол, придавив углы пальцами, и принялся читать.

Послание было зашифровано двойным кодом. Сначала он прошёлся по строкам взглядом, отмечая повторяющиеся символы: базовый шифр, который он знал наизусть. Потом достал из внутреннего кармана куртки небольшой, засаленный кожаный кошель, вытряхнул из него на стол полдюжины костяных пластинок с вырезанными на них ключами к шифру.Разложил их в определённом порядке и начал расшифровывать текст, сверяя буквы, зачёркивая лишнее, переставляя слоги. Свеча оплывала, воск капал на доски, но Игла ничего не замечал. Он был полностью погружён в работу. Глаза его бегали по строкам, губы беззвучно шевелились, пальцы постукивали по столу, отбивая ритм.

Спустя какое-то время, сколько именно, он не знал, может, четверть часа, может, час он откинулся на спинку табурета, выдохнул и потёр лицо ладонями. Пальцы оставили на лбу грязные разводы: сам не заметил, как испачкался о воск и сажу. Послание было важным. Это он понял сразу, как только сложилась первая фраза. Теперь он поднялся, расправил плечи, спина затекла, пока сидел, сгорбившись и вышел из землянки.

Ночь встретила его холодом и сыростью. Полог откинулся, и Игла ступил на влажную, притоптанную землю перед входом. Лагерь жил своей жизнью: редкие отблески костров, силуэты людей, сидящих кругами, лошадиное фырканье из самодельного загона, запах похлёбки и дыма. Над головами, сквозь редкие просветы в кронах, виднелось небо: густо-чёрное, усеянное звёздами. Они медленно плыли по небосводу, как и всегда: кто-то говорил, что это души умерших, кто-то, что это осколки древнего мира, разбитого в войне богов. Игле было всё равно. Звёзды светили - и ладно.

Бандиты уже собрались. Слухи распространялись по лагерю быстрее лесного пожара, особенно когда в отряде не больше шести десятков человек, а каждый второй - сплетник. Они стояли полукругом возле землянки, переминались с ноги на ногу, кутались в плащи, грели руки над кострами. Кто-то сжимал в пальцах кружку с горячим пойлом, кто-то опирался на древко копья. Все взгляды были устремлены на Иглу, когда он вышел.

Он набрал в грудь воздух, осенний, влажный, с горьковатым привкусом дыма и заговорил. Голос его, сухой и резкий, разнёсся по лагерю, перекрывая треск костров:

- Пришёл донос о срочном деле. - Он сделал паузу, обвёл взглядом лица. - В нескольких лиг отсюда. Очередной заказ на мокрое дело прямиком из столицы.

В толпе зашевелились. Кто-то хмыкнул, кто-то переглянулся. Один из бандитов, худой, длинноволосый, с кривой усмешкой на лице подал голос:

- Часто они их нам подкидывают, боятся свои голубые ручонки испачкать.

В голосе его слышалась насмешка. Игла медленно повернул голову, глянул на говорившего. Тот, встретившись взглядом с узкими, щурящимися глазами атамана, сглотнул и умолк на полуслове. Насмешка сползла с его лица, как грязь с мокрой стены.

Игла выждал секунду, другую: пусть прочувствует. Потом продолжил, чеканя слова:

- Но перед этим у нас осталось одно очень важное дело. - Он сделал шаг вперёд, ближе к костру, и свет огня выхватил из темноты его лицо: острое, хищное, с глазами, в которых плясали рыжие блики. - Караван с хабаром.

Он произнёс эти слова с особым вкусом, будто пробовал его на язык.

- По моим прикидкам, мы успеем перехватить его, пока он везёт оружие. Много оружия. - Он поднял руку, сжал пальцы в кулак. - Задача не из лёгких. У них полтора-два десятка солдат, трое-пятеро на конях. Дорога - открытая, патрулируется. Но, - он разжал кулак, - этот налёт позволит нам пировать каждый день до следующего года!

Бандиты загудели. Кто-то громко и раскатисто засмеялся. Кто-то одобрительно засвистел. Худой, тот самый, что перебил Иглу, теперь уже без тени усмешки кивнул, поддакивая:

- Это явно того стоит.

Игла дождался, пока гомон стихнет, и продолжил:

- Выступаем сегодня до восхода солнца. Караван проедет в полдень по главной дороге от восточного портала. - Он обвёл взглядом собравшихся, задерживаясь на каждом лице. - Действуем согласно оговорённому плану. И чтобы ни одна душа ничего не напортачила, иначе… - Он медленно провёл большим пальцем по горлу. - Иначе он дорого за это заплатит.

Безмолвие. Только костры трещат и где-то вдалеке, за лесом. Бандиты молчали, переваривая сказанное. Игла развернулся и ушёл в землянку - собирать карты и готовиться к выступлению.

…

До восхода солнца оставалось не больше трёх часов. Лагерь ожил, закипел работой. Игла вышел из землянки уже в полном облачении: лёгкая кожаная броня поверх стёганого поддоспешника, перевязь с двумя стилетами на груди, ещё два - в сапогах, один - под воротником куртки, короткий меч на поясе. Плащ из тёмно-серой, почти чёрной шерсти, с капюшоном, закрывающим половину лица. На поясе - небольшая сумка с картами и шифрами.

Он молча прошёл к коню - низкорослому, жилистому мерину масти «гнедая в яблоках», с узкой мордой и злым глазом. Вскочил в седло, поправил поводья и оглянулся на лагерь. Бандиты, большинство пешком, ослы для грузов, уже выстроились в колонну. Примерно шестьдесят человек: шумных, грубых, плохо пахнущих, но сбитых в единый кулак.

- Выступаем, - коротко бросил Игла и тронул коня.

Колонна двинулась. Лес расступался перед ними, пропуская отряд через узкие, звериные тропы, что петляли между соснами, огибали валуны и перепрыгивали через ручьи. Игла вёл их той дорогой, что знал уже наизусть: не раз и не два ходил здесь, изучал каждый овраг, каждую низину. Впереди, у главной дороги, его ждала позиция для засады. Он уже представлял её: высокая трава по обеим сторонам тракта, густой кустарник, за которым могут укрыться два десятка человек, и небольшой пригорок, с которого открывается отличный обзор. Идеальное место.

…

Они ждали в поле не меньше пяти часов. Утро разлилось по небу серой, мутной пеленой и почти не грело. Осень брала своё. Трава, высокая и пожухлая, скрывала лежащих бандитов, накрытых соломенными щитами, плащами, кусками мешковины: всем, что могло помочь слиться с местностью. Отряд рассредоточился вдоль дороги, человек по десять с каждой стороны. Арбалетчики залегли на пригорке, прячась за редкими кустами шиповника. Игла, накрывшись плащом, украшенным пучками сухой травы и мха, лежал чуть в стороне от основной группы, у старого, поваленного дерева, и наблюдал.

Перед ним расстилалась дорога. Широкая, утоптанная множеством ног и колёс, она уходила к горизонту, теряясь в утренней дымке. По краям - канавы, поросшие репейником и чертополохом. За ними - поля, уже сжатые, утыканные редкими копнами соломы. Тишина: только ветер шелестит сухой травой да где-то вдалеке перекликаются птицы.

Игла щурился, вглядываясь в даль, и ждал.

И вот отряд появился на горизонте. Сначала - точка. Потом - несколько точек. Потом - вереница, медленно ползущая по тракту. Игла приподнялся на локтях, вгляделся: не меньше двадцати человек. Пятеро на конях в лёгких кольчугах, с копьями и круглыми щитами. Остальные - пехота, в стёганых куртках и кожаных шапках, с мечами на поясах и арбалетами и щитами за спиной. Восемь повозок, гружёных, судя по ходу, до самого верха. На каждой - по вознице и по одному сопровождающему. Все вооружены.

Игла оглянулся на своих. Разбойники замерли, вжавшись в землю, не дыша. Кто-то нервно перебирал пальцами древко копья, кто-то тёр рукоять меча. Шестьдесят против двадцати: вдвое больше и внезапность на их стороне.

…

Ночь и утро в осеннем лесу Хайлиха - это не та ночь, к которой привыкаешь. Даже после года скитаний по разным мирам-осколкам я не могу сказать, что чувствую себя здесь как дома. Тьма здесь другая: густая, почти осязаемая, чего-то неуловимого, что висит в воздухе тяжёлым одеялом. Комары вьются над ухом, норовя забраться под воротник, и я то и дело хлопаю себя по шее, проклиная всё на свете.

Мы лежим уже четвёртый час.

Вокруг - высокая трава, почти по пояс, если встать в полный рост. Но вставать нельзя. Совсем. Игла, наш «работодатель», на этот счёт был более чем откровенен: если хоть один патрульный заметит движение до сигнала - он лично проследит, чтобы виновный «отправился кормить корни». Без шуток. Парень он суровый, хоть и невысокий. Я видел его мельком, когда нас вербовали: невзрачный, жилистый мужик лет сорока весь в шрамах, будто его в детстве пропустили через мясорубку и забыли собрать как положено. Но держится так, что даже здоровенные головорезы в его банде стараются лишний раз под ноги не попадаться.

Соломенный щит у меня на спине давно натирает лопатки, а колено, на котором я лежу, уже затекло и ноет глухой тупой болью. Рядом сопит верзила - здоровенный детина с лицом, которое украшала лишь редкая щетина да несколько шрамов, полученных, судя по всему, в драках в кабаках. Он то и дело сплёвывает на землю и шепчет что-то нечленораздельное, но мне удаётся разобрать лишь отборный мат.

- Тихо, - шипит из-за куста Город, высокий худой парень. Он наш стрелок. Или, по крайней мере, тот, кого поставили в пару с нами, потому что все остальные отказывались брать «зеленых». - Идут.

Сердце пропускает удар.

Я всматриваюсь вдаль, туда, где дорога петляет между холмами, и вижу их. Сначала просто тени на горизонте, затем - фигуры. Чёткие, уверенные. Пятеро всадников в доспехах. За ними - колонна пеших солдат, шестнадцать человек, если я правильно считаю, а за ними - восемь гружёных повозок, каждая с возницей и ещё одним охранником. Всё, как и говорил Игла: хорошо вооружённый конвой, военная выправка, уверенная поступь. Двадцать солдат - по меркам этих земель, серьёзная сила. Пятеро конных - ветераны, скорее всего, с немалым опытом. Таких голыми руками не возьмёшь.

Но у нас численное преимущество. И внезапность.

Вокруг тишина. Даже птицы притихли. Только ветер шелестит в траве, да где-то далеко скрипит несмазанная телега. Караван приближается медленно, но неумолимо, и с каждой минутой я всё отчётливее слышу звон сбруи, стук копыт, тяжёлое дыхание лошадей.

Игла ждёт.

Я знаю, что он где-то там, впереди, в высокой траве. Знаю, что люди уже на местах: часть перекрыла дорогу сзади, часть - впереди, готовая обрушиться на караван с обеих сторон. Отморозки, собранных со всех ближайших осколков, вооружённых кто во что горазд: от ржавых кинжалов до добротных стальных клинков, снятых с убитых солдат. План простой и дерзкий, как всё, что делает Игла: ударить одновременно с двух сторон, перебить конвой, забрать груз и смыться до того, как пришлют подкрепление.

Караван подходит ближе. Я слышу голоса: солдаты переговариваются, перешучиваются, кто-то смеётся. Они не ждут нападения. Пять часов ходьбы от портала, хорошая дорога, патрули - кто в здравом уме нападёт на королевский обоз средь бела дня? Только сумасшедший. Или отчаявшийся. Или Игла.

Вот они проходят мимо нас. Первый всадник, высокий, с плюмажем на шлеме, оглядывает равнодушным взглядом поле. Второй, третий... Я вижу их лица вблизи. Усталые, сосредоточенные. Они не замечают ничего подозрительного. Почему они должны? Мы лежим в траве уже почти пять часов, мы слились с местностью, мы - часть этого поля.

…

Дорога от восточного портала врезалась в окрестные земли, словно старый, побелевший от времени шрам. Она была вымощена неровным булыжником: кое-где камни выщерблены, между ними проросла трава, а в колеях, протёртых бесчисленными колёсами, стояла рыжая, глинистая вода, смешанная с конским навозом и соломой. Ширина дороги позволяла уверенно проехать только одной сильно гружёной повозке: разъехаться со встречной бывало целой проблемой. По краям, вровень с мостовой, тянулись канавы с тёмной, стоячей водой, заросшие осокой и камышом. За ними - поля, убранные под пар: рыжая, вспаханная земля, редкие островки сорняков, далёкие силуэты ворон. Осень брала своё, воздух пах прелыми листьями и сырой землёй.

Караван двигался мерно, со скоростью пешего шага. Впереди - три всадника в кольчугах, с копьями наперевес и круглыми щитами, пристёгнутыми к седлу. За ними - пешие солдаты, по трое в ряд, с арбалетами и щитами за спиной и мечами на поясе. Это был головной дозор: глаза и уши колонны. Основная часть отряда шла чуть поодаль: ещё с десяток человек, рассредоточенных вдоль повозок. Сами повозки - массивные, с высокими бортами, судя по всему, гружёные под самую завязку. Поверх груза туго натянут брезент, местами залатанный крупными стежками. Каждая тащится парой лошадей: тяжеловозами с мохнатыми ногами, что устало мотают головами, отгоняя оводов.

Последняя повозка замыкала колонну, а за нею, шагах в тридцати, ехали ещё два конных солдата: арьергард, приглядывающий, чтобы никто не напал со спины.

Светило тусклым, осенним светом сквозь редкую облачную пелену и утренний туман. Ветер шелестел сухой травой на обочинах, нёс с полей запах пыли и увядших цветов. Тишь и лишь поскрипывают колёса да изредка перекликающиеся солдаты.

Навстречу каравану, из-за поворота, показалась повозка с сеном. Она ползла медленно: старый, облезлый ишак, понурый и худой, тащил её с явной неохотой. На козлах сидел мужчина в рваном, мешковатом армяке и соломенной шляпе, надвинутой на глаза. Он лениво помахивал хворостиной, изредка подгоняя ослика. Сзади, на сене, сидел по росту вроде бы мальчишка: растрёпанный, грязный, с любопытством выглядывающий из-за спины возчика.

Солдаты каравана немного напряглись. Всадники, передовые дозорные переглянулись, и один из них, коренастый, с черной бородой махнул рукой. Четверо из пешего авангарда вместе с ним отделились от колонны и ускоренным шагом направились к повозке.

- Эй, чернь! - крикнул тот, что со шрамом, осадив коня возле повозки, его жёсткий и повелительный голос разнёсся по дороге. - Убирайся с дороги, освободи нам путь!

Крестьянин, отдёрнул хворостину и уставился на солдата испуганно-заискивающим взглядом. Затараторил быстро, гнусаво, как и полагается деревенскому дурачку:

- Да как я её уберу-то, ваша милость? У меня колесо увязнет и сразу сломается, повозка на ладан дышит! Вона, гляньте: ось-то на честном слове держится...

Он ткнул пальцем куда-то вниз, под днище. Солдаты переглянулись. Тот, что со бородой, хмыкнул и сплюнул под ноги.

- Если не хочешь по-хорошему, тогда мы её сами сдвинем, - он спрыгнул с коня, передав поводья одному из пехотинцев. - Вместе с тобой.

Он шагнул к повозке, за ним ещё двое. Остальные остались стоять на дороге, придерживая лошадь и оглядываясь на караван. Один из солдат взялся за поводья ишака и начал тащить его в сторону, на обочину. Животное упёрлось, замотало головой, но солдат был силён: он дёрнул и крикнул:

- Но! Пошла, скотина! - и сдвинул ослика с места.

Двое других подошли к задней части телеги. Один пригнулся, упёрся плечом в борт и навалился. Второй взялся за колесо, готовясь толкать.

В этот миг солдат, стоявший у заднего колеса, вдруг дёрнулся, выгнулся дугой и рухнул на спину. Между глаз у него торчал арбалетный болт: короткий, чёрный, с тусклым металлическим оперением. Кровь хлынула из пробитого черепа, заливая лицо и траву под ним. Он даже не вскрикнул: просто рухнул, как мешок с песком.

Второй, толкавший повозку, ахнул и схватился за запястья. Из-под днища телеги, из тени, выметнулась рука с кинжалом: короткое, змеиное движение, и острый клинок рассёк сухожилия на руке солдата до самой кости. Он заорал и отшатнулся, зажимая ладонями хлещущую кровь, но тут же получил ещё один удар: в бедро, по самую рукоять. Он упал на колени, а его лицо стало белым, как полотно.

«Крестьянин» на козлах выпрямился. Рваный армяк распахнулся, открывая кожаную перевязь с метательными ножами и маленьким, удобным арбалетом. Он уже держал его в руках взведенным: ловким, отточенным движением вложил болт в паз, затвор щёлкнул с сухим металлическим звуком и, почти не целясь, выстрелил. Болт вошёл солдату, тянувшему ишака, прямо в шею, с хрустом пробив кожу, мышцы и гортань. Солдат захрипел, схватился за горло, попытался вытащить болт, но пальцы соскользнули: кровь хлестала между ними, заливая грудь. Он сделал шаг, другой, пошатнулся и рухнул лицом в дорожную пыль.

Да и мальчик оказался никаким не мальчиком, а просто низкорослым головорезом с кинжалом в руках.

Двое уцелевших солдат отпрыгнули от повозки. Лица их были белы, глаза расширены. Они одновременно закричали, перекрывая шум битвы:

- БАНДИТЫ!

Их крик потонул в пронзительном, визгливом свисте. Игла, стоявший на пригорке в сотне шагов от дороги, поднёс к губам медный свисток и дунул изо всех сил. Резкий звук разрезал воздух, как нож. Это был сигнал.

И в тот же миг дорога ожила.

Из придорожных кустов, из канав, из сухой высокой травы - отовсюду вскочили бандиты. Их было целая толпа: заросшие, злые, с топорами, копьями, дубинами и арбалетами в руках. Они вылетели на дорогу с дикими криками, с гиканьем и свистом. Кто-то размахивал над головой цепью, кто-то волочил за собой длинное копьё с зазубренным наконечником. Земля будто задрожала от топота многочисленных ног.

Караван остановился. Солдаты что были у повозок, среагировали мгновенно. Они прижались спинами к бортам, выставив щиты и копья. Те, у кого были арбалеты, заряжали их с лихорадочной скоростью. Всадники выстроились клином: опустили копья, пригнулись к гривам коней и приготовились к атаке, пока ждали. Игла даже почувствовал, что что-то тут не так, пока несся вместе с остальными на солдат, но отступать было поздно.

Бандиты сжимали кольцо. Они двигались медленно, но уверенно, полукругом охватывая караван. Со стороны это выглядело, как волна грязного тряпья, накатывающая на островок стали. Первые арбалетчики среди головорезов дали залп: десять-пятнадцать болтов взвились в воздух и с глухим стуком ударили по щитам. Большинство застряло в дереве, не причинив вреда. Один или два звякнули о шлемы: отрикошетили. Никто из солдат не упал.

Командир солдат, высокий, с короткой седой бородой и начищенной кирасе, резко взмахнул рукой. Солдаты, стоявшие у повозок, рванули затянутые верёвки, стягивающие тенты. Брезент слетел, обнажая содержимое.

Глаза бандитов полезли на лоб.

В каждой повозке стояли лучники: по пять человек. Не обычные, а элитные лучики короля. В лёгких, но добротных кожаных доспехах с металлическими вставками, с длинными, искусно сделанными луками из рога и дерева. На поясах - колчаны с длинными, бронебойными стрелами, оперёнными тёмным соколиным пером. Они ждали. В руках у каждого была уже натянута тетива, стрела приложена к щеке, глаз прищурен.

Секунда. Другая.

- ПЛИ! - рявкнул седой командир.

Сорок стрел взвились в воздух.

Они летели низко, почти горизонтально, с противным, свистящим звуком, пробивая кожу и слабую броню бандитов. Первый ряд головорезов просто скосило: они падали, как подкошенные, сражённые сразу несколькими стрелами. Кто-то успел вскрикнуть, кто-то так и застыл с открытым ртом. За ними - второй ряд. И третий.

Лучники стреляли с механической, безжалостной скоростью: натянуть, прицелиться, выстрелить, и рука тут же тянется к колчану за следующей стрелой. Навык, отточенный годами тренировок. За тридцать секунд они выпустили по три-четыре стрелы каждый. Сорок человек, сто шестьдесят стрел. Поле перед повозками превратилось в кровавую кашу.

Игла, находившийся во второй линии, бежал, сжимая в руке длинный, изогнутый стилет и вдруг остановился как вкопанный. Они не нападали - они сами попали в западню. Попятился, открыл рот, чтобы крикнуть: «Назад!» - но не успел.

Первая стрела ударила его в грудь, чуть ниже левого плеча. Пробила панцирь из сыромятной кожи, вошла в тело на два пальца. Игла дёрнулся, но устоял. Вторая - прямо в центр груди, на ладонь выше пояса. Эта пробила броню насквозь, вышла на ладонь из спины, окровавленная и скользкая.

Игла выронил стилет. Пошатнулся. Опустил голову, посмотрел на торчащие из груди оперения: тёмные перья, набухающие кровью. Сделал шаг назад, ещё один. Хрипло выдохнул и рухнул на колени, а потом - лицом в пыль. Глаза его ещё смотрели: удивлённые, пустые, распахнутые в никуда.

Вокруг него, в лужах крови и придорожной грязи, умирала его банда. Кто-то пытался ползти, оставляя за собой кровавый след. Кто-то лежал неподвижно, уткнувшись лицом в траву. Крики раненых, стоны, звон оружия - всё это смешалось в один сплошной, тошнотворный гул.

Большинство бандитов полегли в первые же мгновения. Некоторые успели отступить, укрыться за трупами товарищей, но их было мало. Паника: крики агонии раненых, топот бегущих ног, звон упавшего оружия.

Всадники, наконец, дали шпоры коням и догнали бегущих. Копья входили в спины с мокрым, чавкающим звуком. Правосудие Святого Королевства было неумолимо.

За считанные минуты всё было кончено. Шестьдесят бандитов: кто-то убит, кто-то умирал, кто-то корчился на земле, сжимая раны. Солдаты, хладнокровно, проходили вдоль дороги, добивая раненых. Кто-то молился, кто-то проклинал их, кто-то просто плакал, как ребенок, кто-то просил пощады…

Повозка с сеном стояла, не тронутая, посреди дороги. Ослик щипал траву на обочине, равнодушный к происходящему.

…

Глава 1. Лагерь Иглы

…

Осенний вечер опускался на лагерь медленно, будто нехотя, словно само время здесь текло иначе: тягуче, как смола, стекающая с коры старой сосны. Лагерь был разбит в лощине, меж двух пологих холмов. С трёх сторон его прикрывал лес: старый, сумрачный, с могучими соснами и вязами, чьи кроны сплетались так плотно, что даже в полуденный зной здесь царил зелёный полумрак. С четвёртой стороны, откуда ветер нёс холод, лощина открывалась к небольшому журчащему ручью, но уже осклизлому от первых опавших листьев, что устилали его берега ржаво-бурым ковром.

Костёр полыхал жарко, жадно облизывая почерневшие брёвна, поставленные колодцем. Языки пламени тянулись к темнеющему небу, где уже зажглись первые звёзды: мелкие и голубоватые они неспешно плыли по небосводу, каждая по своей незримой тропе. Иногда одна из них начинала мигать чаще, словно подмигивая сидящим у огня, и тогда всего на миг на лица ложился призрачный и невесомый свет.

Над костром, на рогатине висел прокопчённый котёл: чугунный, с отбитым краем и заплаткой из жести на боку. В нём булькало, пускало пузыри варево, и пар поднимался густой, жирный, с таким запахом, от которого у любых голодных рот наполнялся слюной. Годфри орудовал у котла с самозабвением истинного художника. Он то снимал крышку и тыкал в бульон почерневшим половником, то подбрасывал в огонь охапку хвороста, то снова помешивал, бормоча что-то себе под нос.

Мужчина огромного телосложения, с густой рыжей бородой и копной рыжих волос - эта яркая внешность часто служит ему оружием в разборках. Рубаха на нём была расстёгнута до пупа: несмотря на прохладу, жар от костра и усердие делали своё дело. Могучие ручищи, перепачканные сажей и мясным соком, уверенно управлялись и с половником, и с ножом, которым он то и дело нарезал в похлёбку то лук, то какие-то коренья, то куски сала, припасённые в тряпице.

- Эй, малец! - рявкнул он вдруг, не оборачиваясь. - Тащи соль! Да не ту, что в мешочке, а ту, что в бересте, понял? Она крупнее…

Один из молодых бандитов, тощий паренёк лет семнадцати с жиденькой русой бородёнкой и испуганными глазами, подскочил как ошпаренный. Он явно не ожидал окрика: до этого он сидел на поваленном стволе, тупо глядя в огонь, и вздрогнул так, что чуть не слетел с бревна.

- Д-да, дядя Годфри... - залепетал он, заметался, споткнувшись о корягу, и только чудом не рухнул лицом в костёр.

- Дядя Годфри, - проворчал здоровяк, но без злобы. - Я тебе не дядя, я старшой по лагерю, пока остальных нет. Шевелись, а то похлёбку без соли есть будешь.

Второй молодой бандит сидел поодаль, у входа в землянку, низкое строение из брёвен и дёрна, врытое в склон холма, то была землянка Иглы. Парень был чуть старше первого, с нагловатым прищуром и ранними мешками под глазами. Он точил длинный кривой нож и делал вид, что его не касаются приказы Годфри. Но краем глаза следил и за здоровяком, и за суетой товарища: следил, как пёс, который знает, что лучше не лезть под руку, когда хозяин сердит.

- А ты чего расселся? - Годфри наконец обернулся, уперев руки в бока. - Ты думаешь, я не вижу? Ножичек свой наточил уже до шипа, теперь можешь хоть ресницы им брить. А ну-ка, сбегай к ручью, набери воды свежей, а то похлёбка выкипает. Да смотри, чтобы ведро не расплескал: я твоей сноровки, малец, уже насмотрелся.

Парень с наглым прищуром скривился, но спорить не посмел. Он отложил нож, подхватил закопчённое ведро, ворча что-то себе под нос, направился к ручью, то и дело оглядываясь на костёр с явной неохотой.

Годфри проследил за ним тяжёлым взглядом, хмыкнул и снова повернулся к котлу. Он зачерпнул похлёбку половником, подул и сделал осторожный глоток, а затем поморщился. Бросил щепотку соли - попробовал снова и на этот раз уже удовлетворённо кивнул.

Из кустов, что темнели за костром, донёсся треск сучьев, а затем тяжёлые и уверенные шаги. Шорох листвы, чей-то тихий выдох: из сумрака выступил Герхард.

Он нёс в руке связку мелкой дичи, трёх зайцев, уже освежёванных, нанизанных на ивовый прут, а на плечах разделанного молодого оленя. Еще с детства он занимался браконьерством, виртуозно владел скорняжным ножом и быстро разделывал туши. Кровь ещё сочилась с тушек и капала на сухую листву тёмными пятнами.

- Подмёрзло? - коротко спросил он, кивая на котёл.

- Кипит, - ответил Годфри, не оборачиваясь. - Ещё чутка и уже бы без мяса стали есть. Ты где этих ушастых взял? Я думал, ты только на крупняк ходишь.

Герхард криво, одними уголками губ усмехнулся. Он выложил свою добычу, подошёл к костру, присел на корточки и протянул руки к огню. Пальцы у него были длинные, с крепкими узловатыми суставами: руки охотника. На левом запястье был старый шрам: белый, рубленый, похожий на след от зубов крупного зверя.

- Попались в силки на обратной дороге, - ответил он негромко. Он покосился на тушки, перебирая их взглядом. - Жирные, осенью зайцы хороши. А из шкуры оленя сделаю себе новый плащ.

Годфри хмыкнул. Он отодвинул край котла с самого жара, - чтобы не пригорело, - и принялся насаживать заячьи тушки на вертел, сколоченный наспех из сырой ольхи. Делал он это ловко, хоть и грубо: протыкал тушку насквозь, расправлял лапки, чтобы мясо пропеклось равномерно. Оленину порезали тонкими ломтями и кинули в общий котел.

Герхард молчал и ждал, глядя на огонь, пока Годфри готовил ужин. В оранжевых отсветах его лицо казалось вырезанным из тёмного камня: резкие скулы, глубокие тени под глазами, тонкая линия губ. Нос выдавался горбинкой, крупный, с широкими ноздрями, тот самый нос, по которому его узнавали издалека.

Годфри покосился на него, хмыкнул снова, но на этот раз как-то иначе, словно хотел что-то сказать, но раздумал. Вместо этого он снял пробу с похлёбки ещё раз, одобрительно цокнул языком, и начал разливать варево по мискам.

Глиняные миски стояли на грубом столе: доске, положенной на два пня. Деревянные, щербатые, но чистые. Рядом лежал краюха хлеба, чёрствого, с твёрдой коркой, но для голодных ртов - лакомство.

- Эй, малявки! - рявкнул Годфри в темноту. - Бросайте свои дела, жрать идите, пока горячее.

Из кустов вынырнул второй парень: тот, что ходил к ручью за водой. Поставил ведро у костра и отряхнул руки. Первый уже сидел у стола, нетерпеливо поглядывая на миски, и только слюну глотал.

Герхард поднялся, отряхнул колени. Он взял миску, зачерпнул ложку похлёбки: густой, наваристой, с крупными ломтями мяса. Дунул, откусил краюху хлеба, отправил в рот: жевал медленно, со вкусом, прикрыв глаза.

- Добро, - сказал он коротко. - Хоть и не умеешь ты ничего, кроме как драться и пить, а варить научился.

Годфри, который уже накладывал себе полную миску с горкой, по самые края довольно осклабился. Рыжая борода расползлась в улыбке, обнажив крепкие, чуть желтоватые зубы.

- Я много чего умею, - пробурчал он и, не дожидаясь ответа, принялся за еду с такой скоростью, будто боялся, что кто-то отнимет.

Лес вокруг лагеря темнел. Где-то в глубине глухо и протяжно ухнул филин. Ему откликнулся другой. Ветер стих, и тишина стала плотной, вязкой, только треск костра и чавканье у стола нарушали её.

Свет от костра казался таким тёплым, таким уютным, что на миг можно было забыть кто они, где они и что ждёт их за пределами этого круга света.

Герхард доел первым. Отставил миску, вытер рот тыльной стороной ладони. Посмотрел на звёзды, медленно плывущие в вышине, и вдруг сказал негромко, почти про себя:

- Что-то неспокойно мне нынче, словно ветер переменится к утру.

Годфри, оторвавшись от миски, покосился на него.

- Ты у нас провидец? Или это нюх браконьерский заговорил?

- Нюх, - спокойно ответил Герхард, не оборачиваясь. - А он меня ещё ни разу не подводил.

Лагерь затих, лишь трещали дрова. Кто-то из молодых поперхнулся, закашлялся, но быстро притих под тяжёлым взглядом Годфри. Вечер обещал быть долгим, и только звёзды знали, что принесёт с собой утро.

…

Но их уединённую трапезу прервали истошные вопли и шорох в глубине леса. Хотя услышал их только Герхард, его охотничье чутье и острый слух не подвели. - Заткнитесь живо! - прорычал он и затаился, вглядываясь в лесную чащу. - Кто-то идёт, - прошептал охотник, доставая ножи из-за пазухи и готовясь к худшему. Годфри схватил свой топор: огромный, почти с человеческий рост. Несмотря на внушительные размеры, махал он им играючи. Неопытные бандиты засуетились, неуклюже ища что-то острое для защиты. Герхард крадучись подошёл к своей лежанке, достал арбалет и зарядил его. Звуки приближались: уже не вопли, а лишь шорох кустов.

Герхард стоял на колене у края лощины, в месте, где кусты ежевики образовывали естественную стену с редкими просветами. Его арбалет старой работы, с дубовой ложей, потемневшей от пота и времени, был направлен в ту сторону, откуда доносились звуки. Палец застыл на спусковом крючке с той настороженной неподвижностью, что приходит только с годами охоты, когда ты знаешь: лисьи и человечьи шаги различимы по едва уловимому ритму. Арбалет глухо щелкнул.

И он не промахнулся, болт нашел свою цель, судя по звуку, если и не смертельно, то как минимум, этого было достаточно, чтобы остановить любого, кто крадется с недобрыми намерениями.

- А‑а‑ах! Черти бы тебя драли, паскуда! - взревел голос.

Герхард узнал в нем голос Отто - вора и медвежатника из банды Иглы, который ушёл вместе с отрядом.

- Что ты тут забыл, Отто? Выходи, покажи себя, иначе ещё один болт всажу в тебя! - грозно произнёс Герхард.

Отто с трудом пролез через последний кустарник. Из его правого плеча, пробив кожаные доспехи, торчал болт от арбалета Герхарда. Теперь, глядя на Отто, корчившегося на земле и пытавшегося вытащить болт, он не чувствовал ни сожаления, ни удовлетворения. Только сухую, расчетливую настороженность. Ошибка могла стоить жизни, а он не любил ошибок.

Годфри стоял рядом, перекатывая топор с руки на руку, жест, который успокаивал его самого, но пугал всех остальных. Лезвие было широким, с двумя фасками, заточенными до зеркального блеска даже в этом скудном свете. Годфри держал его так, как другой держал бы любимую женщину, бережно, но с готовностью сжать до хруста.

Молодые бандиты, двое парней, которых Игла набрал в последние недели из деревенских неудачников и беглых должников, суетились вокруг, не зная, то ли хвататься за оружие, то ли помогать раненому. Один из них, тощий парень лет семнадцати, держал в руках короткий меч, но рукоять была перехвачена неверно, и Герхард мысленно отметил, что в бою этот мальчишка протянет не дольше минуты.

- Где все? Почему вы так рано вернулись? - с подозрением спросил Годфри.

Отто, из последних сил, вымолвил:

- Ну вы и куски конского навоза, в своих стрелять! Да я вам пасти перережу! - и упал на землю, чтобы перевести дух и справиться с болью в плече.

Герхард хладнокровно натянул арбалет и вложил в него ещё один болт.

- Ты нам тут в уши не лей, отвечай на вопросы, а то ещё один в тебя всажу. Почему ты один? Где Игла? Где остальные? И почему ты крадёшься к лагерю? - жёстко потребовал он.

Отто понял, что лучше выложить всё как есть.

- Нету «всех». Нету Иглы. Они все мертвы, в земле лежат хладным телом. Нас подставили, это была засада. Всех перебили, как свиней при забое, - выдохнул он.

Герхард внимательно слушал и наблюдал. Годфри же рассвирепел:

- Кто подставил? Кто предал?

- Да мне‑то откуда знать, увалень? Стража особо не располагала к разговору с бандитами. Да и спросить уже не у кого, кретин! - огрызнулся Отто.

Переведя дух, он собрался с силами и вытащил болт из плеча, что вошёл неглубоко, но боль была адской: выдернул его одним резким движением, и из раны толчками пошла темная кровь, пропитывая разрез на кожаной куртке.

- Бинты и рому, - прохрипел Отто, выплевывая слюну и пыль.

- Не переживай, - сказал ему Герхард. - Рана неглубокая, быстро затянется.

- Так и нечего в меня стрелять было! - оскалился Отто.

- Откуда мне было знать, что не враг в лесу крадётся? Ты себя никак не обозначил. Если бы я знал, то и стрелять бы не стал, - ответил Герхард и после паузы добавил: - Возможно…

- Я сказал: бинты, чтоб вам всем пусто было! – накричал Отто на всё еще стаявших неподвижно новичков.

Одни из них дернулся, уронил меч в траву и нырнул в одну из палаток, откуда через мгновение донесся звук роющейся ткани и глухое бормотание.

Герхард медленно поднялся, не опуская уже перезаряженного арбалета. Нет, он не снимал палец со спускового крючка. Отто был хитер, как старая лиса, и Герхард знал это лучше, чем кто-либо другой. Они не были друзьями. Скорее попутчиками по одной дороге, которая вела в одно место, но каждый надеялся выйти из нее живым только за свой счет.

Отто молча проклинал его про себя.

- Ну а теперь давай выкладывай, как всё было, - произнёс Герхард.

К нему подошёл Годфри, и они приготовились слушать рассказ Отто.

Отто рассказал, как сидел в засаде арьергарда и ждал команды Иглы на налёт. Когда повозки проходили мимо, он заметил, что из одной выбросили объедки еды, и услышал обрывки разговоров. Он сразу понял, что‑то неладно. Но оставил свои мысли при себе: не стал делиться подозрениями, с людьми, которые сидели рядом и ничего не заметили.

Когда прозвучала команда Иглы, все разбойники подорвались с мест, кроме него. Отто остался в засаде и наблюдал. Когда с повозок слетели тенты, он убедился, что его интуиция его не подвела. Незаметно попятившись, он отступил, пока на поле возле повозок шла бойня, затем шмыгнул в лес и пустился в бега.

- Так получается, нашей банды уже нет! Игла мёртв, парни мертвы. А стража знала про наш налёт. И, как всегда, Игла забрал с собой все свои документы. Значит, к рассвету сюда уже могут нагрянуть люди Короля: проверить, кто у нас тут остался, избавиться от нас и поживиться тем, что найдут, - подытожил Герхард.

- Халера! - выругался Годфри.

- А ещё нас бандитами называют, - дополнил Отто.

- Паскуды, - выдохнул бугай с топором. - Паскудные королевские суки. Я говорил Игле, что с этим караваном что-то не так... Говорил, что этот - слишком ровный, слишком чистый. Но он меня не слушал. Никогда.

- Потому что ты, Годфри, думаешь топором, а не головой, - Отто, наконец приняв из рук вернувшегося белобрысого сверток чистой ткани, начал неуклюже перевязывать плечо, шипя сквозь зубы. - Игла думал, что чует удачу. А чуял он только…

- А ну заткнись! - Годфри шагнул вперед, и земля под его ногой глухо вздохнула. - Ты, вшивый столичный выродок, будешь тут мне рассказывать, что и кто думал? Ты сбежал, как последняя шавка!

Отто не отвел взгляда. Он сидел на земле, бледный, с кровоточащим плечом, но его глаза цепко, оценивающие глаза шулера и альфонса не дрогнули.

- Я живой, - тихо сказал он. - И я не умер вместе с ними. А знаешь почему? Потому что я не герой, герои лежат в земле.

Герхард поднял руку, останавливая назревающую ссору. Жест был коротким, почти незаметным, но Годфри, и Отто замерли. В этом лагере власть перешла к нему. Или, по крайней мере, он был единственным, кто мог принять решение.

- Хватит, - сказал он. - У нас несколько часов. - На секунду задумался арбалетчик.

- Отто, - сказал он глухо. - Ты уверен, что никто за тобой не увязался?

- Я же не идиот, - огрызнулся тот, с трудом поднимаясь на ноги. Лицо его побледнело, на лбу выступила испарина. - Петлял как заяц. Часа два круги давал, прежде чем к лагерю выйти. Если бы за мной хвост был, я бы не сунулся.

- Годфри, собирай поклажу: ценные безделушки, еду и оставшиеся документы со стола Иглы. Мы с тобой выдвигаемся через час, - выкрикнул Герхард. - Надо как можно быстрее и как можно дальше отсюда свалить.

- Я сейчас не смогу уйти, - окликнул его Отто. - Я вымотан и ранен. Мне нужен отдых и еда.

И тут Герхард, словно вынося приговор, криво посмотрел на него.

- А мы тебя и не берём. Зачем нам обуза в погоне за нашими головами?

Отто обомлел. Он не предполагал, что его бросят в глухом лесу на произвол судьбы. Его лицо, и без того бледное, стало белым, как бумага. У него ещё было много счётов, которые нужно свести в городе!

«Точно», - подумал про себя Отто.

Быстро обмозговав ситуацию, он, превозмогая боль, поднялся на ноги и, шатаясь, сделал шаг к Герхарду. Ухватившись за плечо арбалетчика, он повернулся к нему, заставляя посмотреть в глаза.

- Герхард, дружище! - начал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

- Дружище? - возмутился Герхард. - Я тебя недавно подстрелил, а ты мне грозился расправой.

- Что было, то было. Оставим всё в прошлом, - прошипел Отто, и в его голосе прорезалась сталь. - Я знаю, что у Иглы очень много секретных документов, зашифрованных. А вы с Годфри не то что расшифровать: вы читать еле умеете.

Годфри нахмурился, сжав рукоять топора, но промолчал. Герхард же смерил Отто ледяным взглядом, но не перебил.

- А я, - продолжал Отто, - как-то в один прекрасный день переписал его шифры и явно смогу их разобрать, если дадите мне время. Если припомнишь, он говорил про заказ со столицы, а это хорошие деньги, поверь мне.

Герхард знал скользкий характер Отто и его пронырливость. Мысль о том, что его могут бросить на погибель, заставила Отто выложить свои козыри. Герхард прикинул: информация - очень ценная штука. Запахло очень жирной прибылью. Нахмурившись и почесав свой огромный нос, он выдавил:

- Обманешь - убью!

- Какой обман? - воскликнул Отто, изобразив оскорблённую невинность.

- Надо найти схрон Иглы, - сзади подал голос Годфри, сплюнув пересохшим ртом.

- Всему своё время, амбал, - огрызнулся Отто, покосившись на здоровяка. - Найдём его и другие схроны банды, ещё пару заказов выполним и всё: мы при деньгах, причём неплохих.

Он улыбнулся, стараясь выглядеть уверенно, хотя в глазах его застыла тень страха. Герхард не слишком верил в план Отто: он знал, что лёгкие деньги бывают только в мышеловке, но жажда наживы приглушила голос разума. Арбалетчик кивнул, и хлопнул себя по бедру.

- Тогда собираемся и выдвигаемся на временную стоянку, там переведём дух.

Годфри, который уже навострился топать вперёд, остановился и, почесав затылок, неожиданно выдал:

- А что делать с молодыми?

Вопрос повис в воздухе. Герхард пристально посмотрел на беглеца, и Отто почувствовал, как по спине пробежал холод. Лицо арбалетчика оставалось бесстрастным.

- А с ними что делать, говоришь? От них надо избавиться.

Голос Герхарда звучал ровно, без тени сомнения.

Отто был в шоке от его хладнокровной жестокости. Он понял: если бы тогда ляпнул чего лишнего, второй болт зашёл бы ему точно в сердце или горло. Отто испугался Герхарда и уже начал жалеть, что ввязался с ним в эту авантюру, однако деваться было некуда.

Лес вздохнул. Тяжёлый, влажный выдох старых сосен прокатился между стволами, шевельнул прелую листву под ногами, подняв в воздух запах гниющей коры. Годфри перехватил топор поудобнее: мозолистая ладонь скользнула по грубой резьбе топорища, привычно нашла выемку, оставленную большим пальцем за годы рубки. Он кивнул Герхарду, тот ответил коротким, едва заметным движением головы.

Всё было сказано без слов.

Годфри развернулся и зашагал к двум молодым, которые возились у потухшего костра, торопливо запихивая в мешки скудные пожитки. Парни коим едва минуло восемнадцать, а может, и того меньше подняли головы на приближающуюся тень. Один из них, с нагловатым прищуром и ранними мешками под глазами, что отчаянно пытались придать лицу мужественность, улыбнулся Годфри. Второй просто кивнул, он всегда был молчалив.

- Пойдёмте-с, парни, за хворостом в лес, - сказал Годфри голосом ровным, будничным, каким просят принести воды или подкинуть дров в огонь.

Светловолосый парень, который был помладше нахмурился.

- А разве нам не нужно собираться? - спросил он, кивнув на недособранный мешок, из горловины торчал край грязной рубахи, перепачканной сажей.

- Мы сегодня подожжём лагерь, - ответил Годфри, не моргнув глазом, - поэтому надо много веток, сухих, чтоб разгорелось быстрее.

Второй юнец хмыкнул, поднимаясь на ноги. Он отряхнул колени от налипшей земли и первым шагнул в сторону леса, туда, где деревья стояли особенно густо, роняя на землю густые тени. Помладше помедлил, но всё же последовал за ним, бросив мешок прямо на землю.

Они вошли в чащу.

Годфри шагал позади, на полкорпуса отставая, и его огромная фигура заслоняла собой ночной свет звезд, когда они пробирались под низко нависшими ветвями. Лес сомкнулся за ними: зелёная стена из папоротника, ежевики и молодого подлеска. Корни сосен вспучили землю, приходилось переступать, обходить, иногда хвататься за стволы, чтобы не поскользнуться на мху.

Светловолосый оглянулся.

- Далеко идти? Тут вроде и так хвороста полно.

- Дальше, - коротко бросил Годфри. - Надо сушняка, что под пологом.

Они углубились ещё шагов на двадцать. Здесь кроны смыкались так плотно, что свет почти не пробивался: лишь бледные, дрожащие пятна ложились на землю, и в них кружилась мошкара. Воздух стал прохладнее, пахло сырым камнем и грибами: где-то рядом, должно быть, прятался родник или ручей.

- Здесь, - сказал Годфри, останавливаясь.

Тот что пошел в лес первым, уже наклонился подобрать какую-то ветку. Парни обернулись к нему.

Годфри шагнул вперёд с той неуловимой быстротой, какую редко ожидаешь от человека его габаритов. Топор взлетел и опустился.

Звук был глухим. Мокрым. Топор вошёл в затылок молчаливого парня с хрустом, который не спутать ни с чем другим: ломающаяся кость, расходящаяся плоть, влажный всхлип. Малец даже не вскрикнул: только дёрнулся, выронил ветку, которую так и не успел поднять, и рухнул лицом в мох. Ноги его несколько раз конвульсивно ударили по земле, заскребли пятками по корням, а затем затихли.

Светловолосый замер на мгновение. Его глаза расширились, рот приоткрылся, и в этом коротком промежутке времени отразилось целое море ужаса: осознание, отрицание, попытка закричать. Он шагнул назад, споткнулся о корень, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие.

- Не надо! - выдохнул он. - Пожалуйста, я никому не скажу, я…

Топор описал короткую дугу.

На этот раз звук был иным: более резким, сухим. Остриё вошло в бок, пробив тонкую ткань куртки, рёбра и лёгкое. Парень захрипел, осел на колени, схватился за древко топора обеими руками, будто пытался выдернуть его из своего тела. Пальцы скользили по крови. Годфри дёрнул оружие на себя: раздался влажный чавкающий звук, и светловолосый завалился набок, поджав колени к груди.

Несколько секунд было тихо.

Годфри стоял неподвижно, глядя на тела. Дышал он ровно, без одышки, будто просто слегка прогулялся. Затем, неторопливо, опустился на корточки и сорвал с плеча светловолосого куртку: вернее, то, что от неё осталось. Он вытер лезвие, аккуратно, стараясь не оставить ни пятнышка на металле. Тряпка быстро пропиталась багровым цветом.

Уже через минуту он вышел из чащи. Лицо его было спокойным, почти расслабленным.

Отто, сидевший на поваленном стволе, поднял голову, когда Годфри появился из-за деревьев. Он посмотрел на топор, на тряпку в руках здоровяка, на его безмятежное лицо и всё понял. Внутри что-то оборвалось. Вор перевёл взгляд на Герхарда.

- Зачем ты их убил? - тихо спросил Отто, стараясь скрыть дрожь в голосе, но получилось плохо.

Герхард даже не обернулся. Он сосредоточенно затягивал кожаный ремень на поклаже, проверяя, хорошо ли закреплены перемётные сумки.

- От них толку нет, - ответил он равнодушно. - В бегах они нам не помогут, будут только под ногами мешаться. Впрочем, как и ты. А если оставить их в живых, они наведут стражу на нас, а их потом всё равно повесят.

Отто сглотнул. В горле пересохло. Он представил, каково это: оказаться на месте тех парней. Один шаг, одно неверное слово, и ты лежишь лицом в мокрую землю, а тёплая жизнь уходит в почву вместе с кровью. Он бросил взгляд на Годфри: тот методично проверял завязки на мешке, будто ничего не произошло.

Только на лезвии топора, у самого обуха, осталась тонкая, почти незаметная красная полоска.

- Идём, - скомандовал Герхард, вскидывая на плечо арбалет. - Чем быстрее уберёмся отсюда, тем лучше.

Три разбойника собрали последние вещи: стопку потрёпанных документов, перевязанных бечёвкой, пыльную карту на пергаменте, несколько вяленых мясных ломтей, флягу с водой, запасные болты к арбалету и пару кинжалов. Всё это распределили по мешкам, каждый нёс свою долю. Отто, морщась от боли в плече, подхватил небольшую холщовую сумку с бумагами, ту, что доверил ему Герхард, сунув под нос предупреждение: «Потеряешь - сам станешь бумагой».

Лагерь остался позади. Костер ещё дымил тонкой струйкой серого дыма, уходящей в небо, но вскоре и она растаяла. Лес сомкнулся путаницей ветвей, и мир людей остался где-то за спиной, невидимый, но настойчиво дышащий в затылок.

Тропа виляла между старыми соснами, корни которых то и дело норовили подставить подножку. Трава здесь была высокой, по пояс, влажной от предутренней росы, и вскоре штанины троих беглецов промокли до колен. Воздух пах сыростью, грибами и чем-то кислым: то ли болотом, то ли старой, гниющей древесиной. Где-то вдалеке в последний раз ухнул филин, и его крик разнёсся по лесу, многократно отражаясь от стволов.

Отто, идущий последним, то и дело спотыкался. Рана в плече давала о себе знать: при каждом шаге рваная боль простреливала руку, отдаваясь в ключицу и шею. Он стискивал зубы, стараясь не отставать. Дыхание сбивалось, на лбу выступила испарина, но он упрямо переставлял ноги, не давая себе остановиться.

- Долго ещё? - наконец выдавил он, пытаясь отдышаться.

- Терпи, - бросил через плечо Герхард. - До заката надо успеть.

Годфри хмыкнул: - А если стража выследит нас?

- Не выследит, - отрезал Герхард. - Они пойдут прямиком к лагерю. Мы же сделаем крюк через болота: там наши следы собьются.

- Болота? - переспросил Отто, и голос его дрогнул. - Там же топи.

- Затем и нужны, - спокойно ответил Герхард. - Чтобы за нами никто не полез.

Лес становился гуще, а земля под ногами - мягче. Привычные деревья уступали место ольхе и ивам, в воздухе появился запах торфа и стоячей воды. Тени загустели, стали почти осязаемыми, и фигуры троих беглецов растворялись в них, словно призраки.

Отто покосился на массивную фигуру Годфри, затем на жёсткий профиль Герхарда.

«Эти двое не остановятся ни перед чем», - понял он. - «Чтобы выжить рядом с ними, нужно быть полезным и умным».

В голове крутились мысли о шифрах Иглы, о деньгах со столицы, о том, как выбраться из этой передряги живым.

- Я кое-что придумал, - осторожно произнёс Отто, не повышая голоса. - Если мы используем шифр не только для денег, но и для шантажа…

- Поговорим об этом на стоянке, - оборвал его Герхард. - Сейчас главное: уйти от погони.

Они двинулись дальше. Лес вздыхал и шептал. Где-то слева хрустнула ветка: все трое замерли, прислушиваясь. Тишина. Только стук собственного сердца в ушах. Годфри медленно, без резких движений, переложил топор в правую руку. Прошла минута, другая - ни звука. Должно быть, зверь или птица.

Герхард кивнул - можно идти.

…