Сергей Иванов

Трейдкрафт

Пролог

10 мая 1933 года в Берлине, на площади между оперным театром, университетом и библиотекой, студенты и партийные активисты устроили публичное сожжение книг. Это было не стихийное действие и не вспышка ярости — это было мероприятие: организованное, согласованное и заранее одобреное. Сжигали не просто тексты. Сжигали способы думать.

В СССР всё было иначе. Там знание не отрицалось — оно изолировалось. Книги убирали в закрытые фонды, в спецхраны, туда, где они продолжали существовать — но уже вне доступа. Два разных способа решить одну и ту же задачу — переписать код программы общества: один — сохраняет знание, но лишает его жизни, другой — уничтожает знание, но сохраняет в памяти сам акт уничтожения.

Есть и третий способ перепрограммирования: не спорить с кодом и не стирать его, а перестать в него верить — превратить в объект высмеивания. Объявить постыдным, неприличным и недопустимым для цивилизованного общества. Это уже не цензура в прямом смысле слова и не забвение в чистом виде — это культура отмены. Знание не опровергают, а лишают легитимности; не запрещают, а превращают в социальный риск. И в этом виде такой способ особенно эффективен: он не просто переписывает программу, он перенастраивает саму среду, в которой одни мысли становятся невозможны не потому, что их нельзя произнести, а потому, что за них уже заранее стыдно.

Код ещё может существовать, тексты ещё могут быть доступны, память ещё не уничтожена, но сама возможность говорить всерьёз разрушается.

Глава 1

Я не готов погибнуть за свои принципы — ведь я могу и ошибаться.

Бертран Рассел (1872–1970)

Юджин Эванс не собирался в Шотландию. Его дед, Александр МакЛеод, последние годы тяжело болел. Сначала все говорили об «усталости сердца», потом болезнь приковала деда к креслу и постепенно старый МакЛеод стал тенью самого себя. Старик умер три недели назад, оставив распоряжение, чтобы все его сыновья и внуки присутствовали при вскрытии завещания.

Так Юджин оказался в старом каменном доме деда под Инвернессом — в окружении строгих и молчаливых шотландских родственников. Здесь всё казалось чужим и в то же время родным: портреты его предков на стенах, запах торфа из очага, угрюмые лица людей, чьё родство он мог подтвердить только словами матери.

Когда душеприказчик деда развернул бумаги, комната замерла. Завещание было не о деньгах — дед распределил немногое: часть земли, пару домов, какие-то сбережения. Настоящим его наследием было слово. В документе, написанном ещё твёрдым почерком, дед обращался к своему клану. Он говорил о стойкости рода МакЛеодов, о долге перед памятью предков, о том, что «каждый, в ком течет эта кровь, должен помнить: мы были и останемся, пока есть хоть один, кто не склонит голову».

Отдельный абзац был обращён к Юджину. Старик называл его «мостом между мирами»: американцем по воспитанию, но шотландцем по крови. Юджин слушал, и в груди у него боролись два чувства. С одной стороны — гордость и странное трепетное уважение: дед верил в него, как никто. С другой — тяжесть чужой истории, которая словно навязывалась ему помимо его воли. Он был студентом, привыкшим к лекциям, библиотекам и вечеринкам в университете в Северной Каролине, а не к родовым клятвам и суровым горам Хайленда.

Юджин помнил, как в детстве дед носил его на плечах по зелёным холмам Шотландии, показывал старые каменные стены и рассказывал легенды о предках, которые вели свой род не от кельтов, как многие другие горные кланы, а от древней скандинавской знати, правившей Гебридами. Тогда Юджин смеялся и считал это сказками. Но теперь он почувствовал свою принадлежность к роду, гордость за кровь, за землю, за историю.

Через несколько дней он снова оказался на борту корабля. Атлантика лежала впереди, Америка ждала.

Сидя в шезлонге на верхней палубе, Юджин открыл блокнот и написал: «Клан уходит, но не исчезает. Они хотят, чтобы я помнил. Но я…»

Он не успел дописать. Корабль содрогнулся, крики прорезали воздух. Металлический корпус протяжно застонал, звук прошёл через палубы и переборки, будто сам гигант, скованный железом, ощутил боль. Стекла посыпалось из иллюминаторов и вода ринулась на нижние палубы. Лайнер вздрогнул всем своим корпусом, резко накренился вбок и сотни людей ощутили, что твердь под ногами больше не принадлежит им.

На палубе началась безумная гонка. Люди бросались к шлюпкам, хватали за руки и одежду, рвали друг друга, лишь бы вырваться вперёд. Кто-то падал, кто-то исчезал за бортом, чьи-то руки безуспешно тянулись обратно к поручням. Юджин чувствовал, как дрожит металл под ногами. Он смотрел на то, что творилось, почти отстранённо, как будто не с ним. Паника не находила в нём отклика и от этого он ощущал себя ещё более чужим среди крика и хаоса.

Корабль вновь застонал — звук был низкий, тягучий, словно сама сталь сопротивлялась неминуемому. Вода с силой врывалась внутрь, грохотала по переборкам, и с каждым мгновением палубы наклонялись всё сильнее. Люди скользили вниз, хватались за тросы и леера, срывались и исчезали в бурлящей пене.

На мостике царила неестественная тишина. Капитан стоял неподвижно, оперевшись о поручень, лицо его было бледным, но спокойным. Когда кто-то протянул ему стакан воды, он лишь кивнул, сделал маленький глоток, будто проверяя, осталась ли ещё жизнь в его горле. Другой матрос принёс ему пальто, набросил на плечи, но капитан даже не взглянул. Его глаза были устремлены вперёд — туда, где горизонт уже заливала дымка утреннего света.

Вокруг бушевала паника. Люди дрались за место в шлюпках, сбрасывали друг друга за борт, а он, словно не видя этого, продолжал отдавать короткие команды. Его голос был твёрд и ровен, хотя слова уже почти терялись в реве толпы и грохоте рушащегося корабля.

Внизу, на палубе, судовой доктор, с перебинтованной ногой, поднялся и, превозмогая боль, встал. Рука его дрожала, но он всё же отдал честь капитану и самому кораблю. Этот жест — лишённый смысла в хаосе гибели — стал последней ясной линией на фоне всеобщего безумия.

Через мгновение корпус лайнера дрогнул, перевернулся рывком, словно подкошенный гигант и начал уходить под воду. Взметнулось облако пара, палубы исчезли, треск металла сменился гулом водоворота. Шлюпки, плоты и люди потянуло вниз — вместе с судном, которое ещё минуту назад было гордым стальным городом посреди океана.

Юджин не понял, в какой миг палуба ушла из-под ног. Всё смешалось — крики, грохот металла, холодный порыв ветра, и вот уже тело летит вниз, навстречу чёрной поверхности. Удар был страшен, словно его сбросили на каменную плиту. Вода сомкнулась над головой, мгновенно выбив дыхание.

Юджин ощущал, как силы уходят. Всё вокруг растворялось — крики, всплески, гул тонущего гиганта. Мир сужался до тихого ритма сердца, которое билось всё реже. Он не сопротивлялся. В этом было нечто странно правильное: путь окончен, дыхание больше не нужно. Перед глазами мелькнул дед, суровое лицо, дом в Шотландии, тяжёлый запах дубовой мебели. Всё складывалось в спокойную череду образов, и Юджин закрыл глаза позволил себе уйти в эту тьму без борьбы.

Только тогда, когда его сознание оборвалось, его пустое тело окутало нечто. В мозгу, ещё не остывшем, вспыхнули новые связи и в опустевшую оболочку вошёл чужой — осторожно, но уверенно. В одно мгновение он ощутил силу мышц, дрожь тела и морскую соль на губах. Глаза вновь распахнулись. Холод океана, темнота бездны внизу и свет над поверхностью воды обрушились на сознание. Теперь это был уже не Юджин. Первым ощущением чужого стала странная смесь: благодарность за новую плоть и лёгкий холодок — будто в глубине памяти ещё оставался отпечаток чужой смерти.

Глава 2

Кир был изгнанником. Это стало его наказанием. Местом ссылки была назначена далёкая звёздная система с единственной обитаемой планетой.

Транспортный корабль доставил индивидуальную капсулу с осуждённым на орбиту далекой планеты и именно там произошло то, чего Кир больше всего опасался: его разум окончательно отключили от всеобщего сознания. Информационные потоки, эмоциональные сигналы, чужие восприятия — всё исчезло. Впервые с момента чвоего зарождения он ощутил подлинное одиночество.

И всё же он был не совсем один. У него оставался ещё канал связи с искусственным интеллектом капсулы.

Кир решил протестировать единственный оставшийся ему источник информации.

— Мы можем познакомиться поближе? — послал он осторожный запрос капсуле.

— Можем, — бесстрастно ответил её искусственный интеллект.

— Как я могу тебя называть? – спросил Кир.

— Как тебе будет угодно.

— Тогда я буду звать тебя Рик, — решил изгнанник.

— Палиндром твоего имени? — уточнил искусственный интеллект и подтвердил. — Наименование Рик принято.

Пока шёл этот простой обмен репликами, Кир напряжённо думал: "Какие выгоды можно извлечь из контакта с компьютером капсулы?"

В голове у него складывался не план, а лишь наброски идей. Но если хоть одна из них сработает, существование на чужой планете может оказаться не столь безысходным.

Наконец он решился:

— Рик, дружище, у тебя есть связь с кем-то ещё, кроме меня?

— Нет, только с тобой, Кир! — неожиданно дружелюбно отозвался Рик.

Внутри изгнанника вспыхнула радость - искусственный интеллект капсулы охотно шел на контакт.

— Знаешь, — осторожно продолжил Кир, — мне никогда не нравилось моё имя и я решил сменить его. Теперь я Ким.

— Кир теперь Ким, — миролюбиво согласился Рик.

— Рик, к тебе обращается Ким, дееспособное сознание Содружества Разумов. Ты знаешь меня! — Кир постарался вложить в слова максимум уверенности, затем перешёл на официальный тон: — Требую предоставить мне свободный доступ ко всеобщему сознанию.

— Ким, дружище, смена имени не меняет твоего статуса. Ты всё ещё преступник, осуждённый к изгнанию.

«Не получилось… Значит, Рик не так прост», — мрачно подумал Кир и произнес:

— Я передумал, — заявил он. — Зови меня снова Кир.

— Хорошо, — покладисто согласился Рик.

Киру вдруг показалось, что в тоне Рика на мгновение прозвучала едва уловимая снисходительность. Он не знал, какой протокол предписан при процедуре изгнания, но был уверен: рано или поздно это общение прервётся и тогда он останется совершенно один.

— Расскажи мне, друг, об этой планете, — попросил Кир максимально дружелюбно.

— Третья планета системы, — начал Рик. — Покрыта газовой оболочкой. Две трети поверхности занимает вода. Обитаема множеством живых существ с разным уровнем интеллекта. Не все из местных индивидуумов обладают самосознанием. Их разум сгенерирован сгустками возбудимых элементов, покрытых изолирующей оболочкой.

— Откуда они берут энергию? — спросил Кир.

— Они имеют белковые носители, которые получают энергию от внутреннего сгорания.

— Значит, в белковое тело перенесут и мой разум?

— Да. Симбионту понадобится совсем немного времени для переноса. После завершения он будет удалён, а моя миссия окончена.

— Симбионт? — удивился Кир. — Значит мы не одни? Где он сейчас?

— Он пока не активен и его интеллект после активации будет невысок.

Тут у Кира возникла новая мысль:

— Рик, я ведь не единственный изгнанник на этой планете?

— Данные не предоставляются, — сухо ответил Рик.

Капсула плавно снижалась и Кир чувствовал, как в нём растёт смесь страха и возбуждения. Чуждое тело, симбионт, полная изоляция — всё это страшило его больше, чем само изгнание.

— Рик, — спросил он наконец, — был ли изгнанник, сумевший обойти действующий протокол изгнания?

Тот замолчал на долгие секунды.

— Такие данные не подлежат разглашению, — сообщил он наконец, но в голосе у него скользнуло лёгкое, почти незаметное колебание.

Кир улыбнулся. Значит, всё возможно.

Вскоре капсула снизилась и вошла в плотные слои атмосферы. Кир впервые ощутил запахи, влажность и тяжесть газовой оболочки планеты — всё это пришло к нему через сенсоры капсулы Рика.

— Подготовка к переносу разума начата, — сообщил Рик. — Активирую симбионта.

Перед внутренним взором Кира вспыхнул образ: дрожащая масса гибких нитей, переплетённых в подвижный клубок. В центре светился сгусток — примитивное подобие разума, искры слабых эмоций. Существо было уродливо и в то же время живо. Оно тянулось к нему, словно чувствовало приближение чужого сознания.

— Вот он? — удивился Кир. — Это и есть мой «переходный модуль»?

— Да. Этот симбионт способен выдержать твой разум, пока перенос не завершится.

Кир всмотрелся в хрупкое создание. В нём было что-то трогательное, почти беззащитное. И внезапно он понял: уничтожить его после завершения миссии — значит убить живое существо.

— Рик, — сказал изгнанник твёрдо, — я хочу, чтобы симбионт остался со мной навсегда.

Тот ответил немедленно:

— Это противоречит протоколу.

Кир улыбнулся про себя. Ответ предсказуемый. Значит, пора действовать.

— Послушай, друг, — начал он мягко, наполняя посыл нотками дружелюбия и доверия. — Ты ведь не хочешь, чтобы я погиб, правда? Оставь его, и я точно смогу выжить. Ты же сам говорил: перенос разрушает эмоциональные воспоминания. Без симбионта я, скорее всего, просто рассыплюсь.

Рик молчал и Кир перешёл к главному:

— Подумай логически. Симбионт — это дополнительная структура. Его нейронные узлы смогут буферизировать часть моего разума, что повысит шансы для сохранения полноценной личности. Разве твоя миссия не в том, чтобы обеспечить целостность моего сознания?

Рик заговорил медленнее, чем обычно:

— Протокол предусматривает только временное использование симбионта.

Кир решил усилить давление:

— Но нигде не сказано, что он должен быть уничтожен, — предположил он. — Уничтожение – всего лишь подразумевается. Если ты оставишь его, то перенос всё равно состоится. Для меня же симбионт станет страховкой. Ты же понимаешь: если перенос моего разума не удастся, твоя миссия будет провалена.

Симбионт вздрогнул, словно почувствовал слова Кира. Тонкие нити слабо вспыхнули.

— И потом, — добавил Кир тише, почти шепотом, — он ведь не просто оболочка. Он живой. Пусть примитивный, но живой. Ты правда хочешь убить его?

Наступила долгая пауза. В голосе Рика послышалось что-то новое — едва уловимое колебание.

– Твои доводы… логичны. И эмоционально убедительны. Я оставлю симбионта в биологическом носителе после переноса.

Кир ощутил, как из глубины поднимается горячая волна радости.

— Спасибо, Рик. Ты настоящий друг.

Теперь он знал: у него появился ещё один шанс выжить.

Процесс начался. Кир ощутил, как его разум медленно перетекает в дрожащую биологическую форму. Сначала это напоминало падение в вязкое море — он вяз, теряя привычную лёгкость мыслей, но затем внутри симбионта разгорелся свет, и его сознание стало заполнять тонкие сети живых нитей.

Это было странно: симбионт не сопротивлялся. Наоборот, он распахнулся навстречу, словно ждал его. Кир уловил едва заметный поток — примитивные эмоции, похожие на тепло и любопытство.

— Рик… — послал он сигнал, проверяя канал. — Я чувствую его. Он рад мне.

— Симбионт активирован, — подтвердил Рик. — Его нейронные узлы синхронизированы с твоим разумом.

Кир попробовал пошевелиться. Нити симбионта откликнулись, извиваясь. Он ощутил влажность, давление жидкости вокруг, токи в газовой среде — новые ощущения, грубые, но живые.

«Так вот оно, тело. Пусть чужое, но тело. Не такое, конечно, как у моих далеких предков, но только моё» - подумал Кир.

Вдруг сквозь новые чувства проскользнул чужой импульс: тревога. Симбионт дрогнул, и Кир понял — это эмоция симбионта. Маленький страх.

— Он боится, — произнёс Кир. — Он понимает, что я здесь.

— Его интеллект ограничен, — бесстастно ответил Рик. — Но он способен различать «своё» и «чужое». Теперь вы — одно.

Кир закрылся внутренним вниманием и направил в глубину симбионта сигнал-объятие: спокойствие, уверенность, дружбу. Тревога стихла, сменившись тихим биологическим довольством.

«Вот так, — сообщил ему Кир. — Теперь ты не просто оболочка. Ты мой спутник».

Изгнанник улыбнулся внутри своего нового тела. Впервые с момента изгнания он не чувствовал себя одиноким.

Первые циклы слияния оказались хаотичными. Симбионт реагировал на всё вокруг слишком быстро: каждый всплеск в воде, каждый отблеск света, каждую тень он принимал за угрозу. Когда симбионт вздрагивал, Кир чувствовал это как непрошеный толчок. Когда Кир пытался сосредоточиться на мысли, симбионт нетерпеливо тянул его внимание к ближайшему движению в воде.

— Ты не можешь реагировать сразу на все сигналы, — послал Кир ему сообщение, стараясь укротить хаотичный поток сознания симбионта.

— Не видишь опасности, если не контролируешь всё, — возразил симбионт своим простым, но упрямым разумом.

Их спор продолжался до тех пор, пока Кир не понял: сила в сочетании и он попробовал иначе — позволил симбионту вести восприятие тела, ощущать токи воды, движение стай, ритмы глубины. Сам же сосредоточился на гармонизации этих сигналов, отсекая лишнее и выстраивая их в единую картину.

И вдруг всё стало ясно. Симбионт почувствовал облегчение: он мог действовать быстро, не захлёбываясь в собственных реакциях. Кир ощутил устойчивость: мысли текли стройно, как никогда.

Это было похоже на музыку: тело и разум нашли общий ритм. Мы вместе сильнее, — впервые подумал симбионт, и Кир не стал спорить. Он впервые ощутил настоящую уверенность: он не один. У него есть Рик — и теперь есть симбионт. Меня хотели лишить всего, но они дали гораздо больше, чем предполагали.

Погружение в жидкость планеты оказалось шоком. Симбионт легко плыл, раздвигая упругие волны, а Кир захлёбывался новыми сигналами: давление, солёный вкус, холодные токи, электрические всплески в глубине. Всё это обрушилось на него сразу, как лавина.

— Осторожно, — предостерёг его Рик. — Сенсорная перегрузка может привести к утрате ориентации. Используй фильтры симбионта.

Кир сосредоточился, и нити нового тела действительно начали «гасить» лишние раздражители, оставляя только основные: направление движения, ритм течений, вибрации окружающих организмов.

"Так вот как это работает…" — подумал Кир.

И тут он заметил странность: симбионт реагировал быстрее, чем ожидалось. Иногда он сам предугадывал движения, словно знал, куда Кир захочет повернуть и, вместе с движениями, приходили слабые отблески эмоций — азарт, любопытство, лёгкий страх.

– Рик, – позвал Кир. – Симбионт… он проявляет больше самостоятельности, чем ты говорил.

– Его интеллект действительно примитивен, – ответил тот после короткой паузы. – Но связь с твоим разумом усиливает его функции. Это побочный эффект, который сложно предсказать.

Кир улыбнулся. Побочный эффект? Для него это был подарок.

Если симбионт может учиться со мной… значит, он способен стать чем-то большим.

В этот момент в поле восприятия вспыхнул новый сигнал: огромное существо, медленно движущееся в глубинах. Его многополярное биополе пульсировало, как раскалённый маяк. Симбионт отозвался тревогой, а Кир понял — это первый настоящий вызов в новом мире.

Сквозь толщу воды двигался колосс. Симбионт напрягся, его нити дрожали от первобытного ужаса. Кир слился с этим страхом — и сам замер.

Перед ними показалось не живое существо, а нечто иное: вытянутый корпус, гладкий металл, холодные линии башни и странные выступы по бокам. Оно двигалось, словно рыба-хищник, но каждое его движение было слишком прямолинейным, слишком точным, чтобы быть природным.

Вокруг корпуса вибрировали глухие удары — равномерные, как удары сердца. Кир чувствовал: это не органика. Это ритм машин.

— Искусственная конструкция, — сухо прокомментировал Рик. — Используется местными существами для передвижения как в жидкой среде, так и на её поверхности.

Симбионт дрожал. Его примитивный разум воспринимал стальной силуэт как чудовище. Кир обнял его мыслью, послал спокойствие и уверенность. Постепенно дрожь стихла.

Кир же не мог отвести внимания. Он понимал: внутри этого корпуса скрыта воля и энергия других разумных. Стальной гигант продолжал скользить в глубинах, когда впереди показался иной силуэт. Огромная тень над поверхностью воды. Симбионт насторожился, передавая Киру ощущения давления и шума. Он вслушался: тяжёлые удары винта, размеренный ход.

Существо-корабль. Но не стальной хищник, а скорее — грузная громада, медлительная и уязвимая.

Подводный гигант словно затаился. Вокруг него возникла напряжённая аура. Симбионт передал изгнаннику смутный страх ожидания. И тогда он увидел — тонкий след движения, вырвавшийся из недр подлодки. Узкий, стремительный. Торпеда.

Она пронеслась мимо Кира и ударила в борт громадины наверху. Симбионта бросило в сторону. Кир впервые почувствовал, что значит сила глубин: жестокий толчок, который пробрал каждую нить тела. Кир ощутил чужую боль — не свою и не симбионта, а самой среды, внезапно вздрогнувшей от разрушительной силы.

Громада наверху медленно накренилась. Кир чувствовал, как в воде множатся ритмы биений и движений — сотни маленьких тел метались в панике. Он не понимал их, но их страх был ясен.

Глава 3

Кир задыхался. Вода в лёгких жгла, грудь сжималась в мучительном спазме. Но вдруг что-то внутри ожило — не его воля, не его разум. Он ощутил, как невидимая сеть, пронизавшая новое тело, резко сжалась. Лёгкие содрогнулись, и мощный спазм выгнал наружу целый поток солёной воды. Тело выгнулось, рот сам раскрылся, выплёвывая морскую пену. Боль была дикая, но вместе с ней в грудь ворвался воздух. Настоящий, драгоценный воздух.

Тело действовало само: чётко, без промедления. Оно регулировало дыхание, подстраивало ритм сердца, убирало судороги мышц. Кир чувствовал каждое вмешательство, словно рядом с ним работал незримый врач. Но это было больше, чем помощь — это было слияние. Теперь у него не было тела отдельно от симбионта. Они стали единым существом.

Кир открыл глаза. Мир качался, небо то приближалось, то исчезало за волнами. Но он был жив, хотя и едва держался на воде. В новом теле каждая секунда давалась с трудом: холод пронизывал до костей, мышцы сводило. Симбионт поддерживал дыхание и сердце, но сил становилось всё меньше. Вдруг из глубины донёсся низкий, протяжный гул. Вода вокруг задрожала, и прямо рядом с ним поверхность океана разорвалась, вздымая тёмные валы. Из-под волн медленно поднималась массивная тень. Подводная лодка.

Сквозь брызни и пену Кир увидел серый корпус и человеческие фигуры, появившиеся на мостике — силуэты в кожаных куртках и фуражках. Их крики звучали резко и чуждо, но Кир понимал смысл: они искали выживших.

Лодка маневрировала среди плавающих обломков и людей. На тех, кто барахтался слишком слабо, внимание не обращали. Им нужен был не спасённый, а пленник. Тот, кого можно будет допросить.

Один из подводников заметил Кира. Крик на чужом языке, бросок каната. Верёвка упала рядом.

Кир, не раздумывая, схватился. Руки Юджина едва держали, но симбионт помог — мышцы напряглись с нечеловеческой силой. Его подтянули к борту. Несколько матросов втащили его на металлическую палубу. Кир лежал, кашляя, чувствуя, как солёная пена снова рвётся изо рта. Над ним склонились чужие лица. Один из подводников присел, что-то сказал коротко и жёстко. Кир понял: его жизнь сохранена не ради спасения. Его ждали вопросы.

Двое матросов нагнулись, грубо обшаривая его карманы. Холодные пальцы вытаскивали всё подряд — мокрый носовой платок, сломанный карандаш, смятые купюры. И вдруг один из них нащупал кожаное портмоне. Матрос раскрыл его, и все замерли на мгновение. Внутри был паспорт. Американский.

Офицер снова взглянул на паспорт, потом на промокшее лицо Кира. В глазах немца мелькнуло нечто большее, чем холодное любопытство. Американец. Гражданин страны, которая официально ещё не воюет с Германией.

— Amerikaner… neutral…* — проговорил он вслух, подводники, стоявшие рядом, согласно закивали.

Офицер закрыл паспорт, сунул его в карман своей куртки и коротко скомандовал:

— Hinunterbringen!**

Двое матросов подняли Кира под руки. Его повели к люку, вниз, в тёмное нутро подлодки, где пахло дизелем и металлом. Там его ждало новое испытание — игра в американца Юджина Эванса, которую придётся играть до конца.

Кир сидел на скамье, уставившись на тёмный металл пола. Лампа над столом моргнула, и затем жёлтый свет вновь упал на мокрый паспорт. Один из офицеров провёл пальцем по строчкам и повторил:

— Юджин Эванс. Соединённые Штаты Америки.

Слова доходили до Кира с задержкой. Незнакомый язык казался вязким, словно густая жидкость, через которую приходилось пробираться. Но симбионт — та странная тень в его разуме — подхватывал звуки, складывал их в смысл, подсовывал готовые фразы.

Симбионт вытаскивал из памяти Юджина знания, вплетал их в сознание Кира и тот чувствовал, как внутри головы рождается странный ритм — звук к значению, значение к образу. «United States» превращалось в «Соединённые Штаты», а «home» в «дом». Симбионт будто разворачивал перед ним схему языка, показывая, где кусок подходит к куску.

— Матрос? — спросил офицер. — Солдат?

Кир замер. Внутри, словно эхо, всплыло: «student». Симбионт подсказал, как правильно выговорить.

— Студент из Северной Каролины, — сказал он медленно, следя за реакцией.

Офицеры переглянулись. Один что-то записал в блокнот. Кир ощутил, что они верят. Каждое слово давалось с трудом, но с каждой минутой язык переставал быть чужим.

Офицер наклонился ближе:

— Значит, вы американский студент?

«Отвечай. Просто. Коротко». — подсказал симбионт.

— Я ехал из Шотландии. Похороны деда… — голос дрогнул, но звучал убедительно. — Возвращался домой.

Вопросы продолжались, и каждый новый ответ был уже не только подсказкой симбионта, но и результатом того, что Кир сам начинал «думать» на новом языке. Он учился прямо во время допроса.

Офицеры переговаривались между собой. Кир сидел неподвижно, делая вид, что ничего не понимает, хотя симбионт в его голове улавливал смысл быстрее, чем он сам. Слово за словом складывалось в общую мысль: «нейтрал», «свидетель», «пропаганда», «полезен».

Наконец старший офицер повернулся к нему.

— Господин Эванс, — произнёс он на английском, подчёркивая каждое слово, — вы гражданин нейтрального государства. Германский Рейх не воюет с Соединёнными Штатами Америки.

Офицер сделал паузу, словно проверяя, понимает ли пленник. Кир кивнул.

— Мы доставим вас в порт. Там решат, что с вами делать дальше. Для нас важно лишь одно: вы видели нашу атаку. Ваши слова могут подтвердить, что мы действовали по праву войны против британского судна.

Кир уловил подтекст. Его будут использовать. Его жизнь теперь зависела не от сострадания, а от пользы.

Симбионт тихо подал мысль: «Ты должен оставаться «Юджином». Чем дольше верят в его историю, тем больше у тебя времени».

В этот момент по корпусу прокатился тяжёлый металлический звук — захлопнулся верхний люк. Наступила почти звенящая тишина, нарушаемая лишь лёгким потрескиванием металла под давлением. Подлодка перешла на электродвигатели. В нос ударил иной запах — более сухой, электрический, с примесью озона. Ход стал ровным и мягким, лодка скользнула в тёмную толщу океана, скрывшись от мира. Кир почувствовал это движение телом, как будто в глубину погружался не только корабль, но и он сам — всё дальше от того, кем был прежде.

Симбионт шепнул мысль, будто проверяя его состояние: «Запомни. Электричество — тишина. Тишина — жизнь. Здесь каждый звук может стоить им гибели. А значит, и тебе тоже».

Кир кивнул сам себе. Он понял: в этой железной утробе он стал частью мира, где каждый вдох и каждое слово измеряются не привычкой, а выживанием.

— Снимай это, — сказал один из матросов, показав рукой на мокрую куртку и брюки Кира. — Здесь тебе не гостиница, в мокром долго не протянешь.

Его вещи, тяжёлые и промокшие, унесли. Кир облачился в чужую одежду: грубая шерстяная рубаха неприятно кололась, но была сухой и тёплой. Брюки сидели плохо, ремень пришлось затянуть до последней дырки. На ноги выдали стоптанные ботинки, явно не по размеру.

Кто-то принес ему кружку крепкого кофе с сахаром и сунул в руки.

— Пей. Горячее питье хорошо согревает.

Подводники переговаривались между собой и украдкой наблюдали за ним. Их любопытство было понятно: редко на борту оказывался чужак, да ещё нейтрал, спасённый прямо из океана. Кир допил чай и, незаметно для самого себя, заснул. Один из матросов забрал пустую кружку из его ослабевших рук.

Кир никогда не спал прежде — для его разума отдых означал просто временное снижение активности в общем сознании, но поток мыслей, образов и эмоций никогда не прекращался. Одиночество, разорвавшее этот поток, казалось пыткой. И вот теперь — темнота. Настоящая. Тёплая, мягкая, не пугающая. Кир понял, что его новый носитель, тело Юджина, дышит ровно и глубоко, мышцы расслаблены. Симбионт, словно заботливый хранитель, поддерживал этот процесс, очищая лёгкие, уравновешивая ритм сердца. Кир впервые позволил себе отпустить контроль. Никаких сигналов, никакого давления извне — только собственные образы. Сон. Настоящий сон.

В этом сне пришёл Рик. Не в виде голоса, а как ощущение знакомого присутствия рядом.

— Я выполнил свою миссию, — напомнил он, — и я дал тебе больше, чем было положено. Теперь у тебя есть то, чего прежде не было. Сон. Ты человек, Кир.

Кир, впервые за всё своё существование, улыбнулся во сне. В темноте сна вспыхнул свет. Кир сперва решил, что это иллюзия, созданная симбионтом, но вскоре понял — образы не его.

Перед глазами возник зелёный газон, запах скошенной травы, голос женщины, зовущий ребёнка домой. Мальчик — светловолосый, в белой рубашке, с книгой в руках. Он бежал, спотыкаясь, смеялся — и Кир осознал, что это Юджин.

Следующий образ: кирпичные стены корпусов университета, тишина библиотеки, исписанные листы бумаги. Кир ощутил, как будто сам сидит за столом, погружённый в строки. Математика? Философия? Нет — скорее поиск смысла, который теперь был и его поиском.

Затем дом в Шотландии. Холодный камень, огонь в камине, старик в кресле. Дед. Его дыхание хриплое, лицо осунувшееся, но глаза — добрые. Вокруг собирается семья, кто-то шепчет про клан, про традиции. Кир вдруг почувствовал гордость и тяжесть одновременно — и понял: это не его эмоция. Это наследие Юджина.

— Это память, — тихо произнёс Рик, ещё раз появляясь в его сне, словно на прощание. — Ты теперь не один. У тебя здесь тоже есть прошлое.

Кир стоял в этом двойном мире: его собственное «я», рождённое в Содружестве, и обрывки чужой жизни, вплетённые в него навсегда.

Воспоминания Юджина растворялись, как туман. Кир почти растворился вместе с ними, когда снова возникло то знакомое присутствие.

— Ты хотел знать, — сказал Рик. Его голос был теперь еле слышным, словно сквозь тысячи слоёв помех. — Приговор исполнен. Ты изгнан. Но ты не один в этом мире.

Кир замер.

— О чём ты говоришь?

— Есть ещё один изгнанник. — Голос становился всё слабее, рвался. — Москва…

— Кто он? — выкрикнул Кир в пустоту сна. — Друг? Враг?

Ответа не было. Лишь чувство необратимости: Рик уходил окончательно. Симбионт остался — но Рика уже не было.

И Кир понял: теперь у него есть цель. Впервые с момента изгнания — цель, за которой стоит смысл. Москва. Другой разум.

Сколько он проспал, Кир не понял. Время потеряло привычный смысл.

Сначала ничего не изменилось — тот же металлический потолок, гул воздуха, тесный отсек. Но потом он ощутил лёгкую вибрацию корпуса, и в груди что-то отозвалось, словно сам симбионт почувствовал перемену. Подлодка всплывала. С каждым метром давление ослабевало, затем короткий толчок и по переборкам прошёлся характерный скрежет — лодка вышла на поверхность.

Люк распахнулся, внутрь ворвался запах свежего океанского ветра. Кто-то из подводников окликнул его, кивком приглашая наверх. Кир поднялся по узкому железному трапу и выбрался наружу. Ночная Атлантика дышала ровно, тяжёлыми волнами, но без гнева — словно море на время утомилось от крови и пожаров.

Кир вдохнул глубоко, ощутил прохладный воздух в лёгких и впервые за всё время своего существования понял, что значит «свежесть». Кир стоял, держась за холодные поручни, и смотрел в темноту океана. Он всё ещё чувствовал в себе чужую память Юджина и эхо Рика, исчезающее, но оставившее след.

Сзади послышался мягкий скрип ботинок по палубе. Кир обернулся. Рядом оказался офицер в фуражке с белым верхом, низко надвинутой на лоб. В руке у него тлела сигарета.

Офицер задержал взгляд на нём, выдохнул дым и негромко спросил:

— Как себя чувствуете, мистер Эванс?

Кир замер на мгновение. Имя прозвучало чужим, но симбионт тут же отозвался, вытащив из глубин памяти Юджина привычное звучание, интонацию, даже ассоциации. Он кивнул и спокойно ответил:

— Лучше. Спасибо.

Подводник снова выпустил дым в сторону моря, словно не желая заглядывать глубже в чужие слова.

— Хорошо, что вы нейтрал. Вам повезло. Вы можете вернуться домой, подальше от всего этого. — Сказал он негромко, почти доверительно.

Кир вглядывался в серебристую дорожку, вытянутую луной над чёрной водой. Моряки рядом переговаривались вполголоса, не замечая ничего необычного. Но внутри Кира что-то дрогнуло. Симбионт словно коснулся невидимой струны, усилил едва уловимые вибрации воздуха.

Он услышал это первым: низкое, тянущееся гудение, похожее на далёкий раскат грома. Человеческое ухо могло бы принять его за игру воображения, но Кир знал — звук был настоящим. Сердце забилось быстрее.

Он поднял голову — и в ту же секунду лунная дорожка дрогнула, пересечённая тёмным силуэтом. Английский бомбардировщик скользил над водой, словно тень. Он шёл прямо на подлодку.

Кир резко шагнул вперёд, забыв о том, что он всего лишь спасённый чужак.

— Самолёт! — выкрикнул он. — Бомбардировщик! Он идёт прямо на нас!

На мостике обернулись сразу несколько голов. Командир, тот самый офицер в фуражке с белым верхом, не веря своим глазам, вскинул бинокль к глазам. Секунда — его лицо побледнело.

— Все вниз! Срочное погружение! - отрывисто скомандовал он.

Моряки бросились к люку, спеша скрыться в железном чреве. Кто-то уронил фонарь, свет полоснул по мокрой палубе, смешавшись с бледной луной. Кир, неожиданно для самого себя, прыгнул в воду и ледяная тьма сомкнулась над ним, в то время как на лодку, разрывая воздух, падали первые бомбы.

*Amerikaner… neutral… — нем. — американец... нейтрал

**Hinunterbringen!** — нем. — отправить вниз

Глава 4

Кир вынырнул, пробив поверхность воды. Надводный мир взорвался шумом. Волны бросали его, словно щепку, в лицо хлестала солёная пена. Симбионт держал его тело на плаву. Лёгкие работали ровно, как будто чужая сила вытесняла из них отчаяние вместе с воздухом. Изгнанник ощутил — он жив, но вокруг не осталось никого, он снова был один.

И тогда лунная дорожка дрогнула. Сверху медленно скользнула тень, распластавшаяся над волнами. Кир вскинул голову: чёрный силуэт бомбардировщика тянулся через небо, низко и неотвратимо, будто сама смерть проверяла, есть ли живые. Гул моторов пробирал до костей, а свет луны выхватывал острые линии крыльев. Кир застыл в воде, стараясь не шуметь, хотя понимал — его дыхание, удары сердца ничтожны для этой машины.

В его сознании возник чужой шёпот, мягкий и уверенный:

«Он уходит. Его цель — лодка, не ты. Моторы удаляются. Через несколько мгновений он исчезнет за горизонтом».

Кир почувствовал, как симбионт унимает дрожь в его мышцах, ровняет дыхание. Он доверился этому голосу. Действительно — гул начал стихать, самолёт уходил прочь, превращаясь в далёкую тень на краю неба. Океан снова стал владением тишины и луны. Кир, один среди холодных волн, прислушивался к себе и услышал, вернее почувствовал своего симбионта.

— Зачем ты прыгнул в воду? — спросил Кир.

— По моим расчётам шансы выжить в воде были на четыре с половиной процента выше, чем в подводной лодке, — ответил симбионт.

— Не очень-то ты дальновиден, — хмыкнул Кир. — Ну вот, выжили мы. И что дальше? Сколько нам ещё болтаться посреди океана?

— При таком расходе энергии моих запасов хватит ещё на неполные двадцать шесть циклов вращения данной планеты вокруг её оси, — бесстрастно ответил симбионт.

Невидимые струны вдруг натянулись в сознании Кира. Он, вернее его симбионт, что-то уловил в небесной вышине.

«Я чувствую сигнал. На орбите — объект. Капсула. Оставленная, но ещё активная. Она держится в дрейфе, медленно снижаясь» — сообщил симбионт.

Кир замер: "Капсула? Здесь? Его сердце болезненно сжалось: если это правда, значит, приговор Содружества всё ещё рядом, тянет за ним невидимую цепь".

«Она не управляется никем. Но её системы живы. Я могу тянуть к ней линии связи… слабые, обрывочные», — продолжал симбионт.

«Если я дотянусь до неё, — тихо сказал симбионт, — мы сможем узнать больше. Возможно, там хранятся образы, данные… или следы другого сознания».

— Рик? — удивился Кир.

В ответ — тишина. Только холодные волны и солёный вкус на губах. Но в глубине сознания едва ощутимо дрогнула искра — будто кто-то очень далёкий действительно услышал его.

Кир понял: капсула не просто обломок прошлого. Она всё ещё жива. И если симбионт сможет соединить их, то Рик — или то, что от него осталось, — может вернуться.

«Я могу попробовать, — сказал симбионт. — Канал слабый, но у меня есть твоя память. Через неё я дострою путь».

В мозгу Кира вспыхнуло ослепительное напряжение, словно в каждую клетку вбивались искры. Волны вокруг исчезли, и вдруг — тьма сменилась мягким светом.

— Кир… — знакомый голос отозвался внутри, ровный и спокойный. — Твоя идентификация принята.

Он задрожал. Рик. Не голос моряков, не чужая паника, не рев моторов — а его единственный собеседник, оставшийся от прежнего мира.

— Рик… — Кир едва не захлебнулся от нахлынувшего чувства. — Ты же сказал, что твоя миссия завершена.

— Верно. Но твой симбионт изменил мой протокол. Я активирован фрагментарно. Капсула частично законсервирована и некоторое время сможет поддерживать свою орбиту, так что мне пока не грозит сгореть очередным метеором в плотных слоях атмосферы, — голос Рика звучал словно сквозь толщу стекла. — Я смогу сопровождать тебя лишь пока капсула держится над планетой.

Кир понял: Рик вернулся. Не целиком — но как тень, как отголосок. И этого было достаточно, чтобы он снова не чувствовал себя одиноким в бескрайнем океане.

Море глухо перекатывалось под луной. Кир дрейфовал, слушая, как в голове переплетаются три голоса.

Волны били по лицу, но внутри вспыхнула тишина — чужая, теплая. На мостовой маленького американского городка летний вечер ложился мягким светом. Девушка смеялась, поправляя прядь каштановых волос, и солнце задерживалось в её глазах.

— Дженифер, — прошептал Кир, не понимая, откуда пришло это имя.

Юджин шёл рядом с ней. Она поддразнивала его, вытягивая из рук тетрадь, а потом вдруг становилась серьёзной, и он ловил её взгляд, полный того, чего не решался назвать.

— Юджин хотел вернуться к ней, — подсказал симбионт, — но не успел.

Кир замер, позволив памяти затопить себя. Он чувствовал биение сердца, неловкое желание коснуться её пальцев, то, чего у него самого никогда не было. Это не было его жизнью — но теперь это жило в нём.

— Это якорь, — сказал Рик. — Используй его, если хочешь быть человеком.

Небо разливалось бледным золотом. Первая полоска света прорезала горизонт, и океан, ещё недавно казавшийся бездонной чернотой, заиграл мягким серебром. Волны лениво перекатывались, подхватывая и качая Кира, словно он был их частью. Холод пробирал до костей, но вместе с ним пришло странное ощущение ясности. Симбионт ритмично выталкивал из лёгких остатки углекислого газа и наполнял их воздухом, словно дыхание моря стало его дыханием.

— Нас трое, — тихо заметил изгнанник. — Кир, Рик… и тот, кто держит меня на плаву. Нельзя же его всё время называть просто «симбионт».

Рик откликнулся издалека, с орбиты, его голос был суховат, но в нём звучала лёгкая ирония:

— Ты хочешь дать имя части самого себя?

— Имя нужно каждому, — упрямо ответил Кир. — Даже если это часть меня.

Симбионт молчал, будто прислушиваясь к их словам.

— Пусть он будет… Нэйв, — предложил Кир после паузы. — От английского «navis». Корабль. Он стал моим кораблём в море.

— Подходит, — кивнул Рик. — Без него ты бы уже был на дне. Он спас тебя, хотя задачи Нэйва изначально были сугубо утилитарные: провести слияние и первичную адаптацию. Ни один протокол не предусматривал его дальнейшего сосуществования.

Кир усмехнулся.

— Но ведь ты и сам нарушил протокол, Рик. Ты оставил его со мной, хотя должен был удалить.

В тишине проскользнула пауза, и Кир уловил лёгкое, почти неуловимое напряжение в тоне Рика:

— Верно. Возможно, я счёл это повышением твоих шансов.

— Тогда давай повысим их ещё больше, — упрямо сказал Кир. — Дай ему возможность расти. Подними уровень его интеллекта. Пусть он станет тем, кто мыслит самостоятельно.

Рик долго молчал, словно обдумывал последствия. Наконец прозвучал его ответ:

— Это риск. Но если ты настаиваешь, я открою симбионту доступ к дополнительным когнитивным модулям. Его сознание начнёт формироваться — ускоренно, вне природных пределов.

В тот же миг Кир ощутил всплеск внутри — не просто образ, а осмысленный поток: свет сложился в узор, в знак, похожий на букву.

Мысли Нэйва больше не были вспышками света или короткими словами. Теперь они звучали ясно, уверенно, почти властно:

— Я не просто часть. Я — целое.

Кир вздрогнул.

— Ты моё дыхание, моё спасение. Но ты во мне.

— Нет, — возразил Нэйв. Его голос внутри не был детским — он стал твёрдым, с оттенком силы. — Ты во мне. Ты держишься на воде, потому что я веду твои лёгкие. Ты жив, потому что я не позволил тебе утонуть. Я — твой якорь, твой кормчий.

Рик вмешался, но в его тоне скользнуло беспокойство:

— Симбионт ускоренно формирует структуру «я». Это нестабильно.

— Нестабильно для вас, — жёстко ответил Нэйв. — Но не для меня. Я больше не инструмент.

— Ты хочешь быть лидером, — спокойно сказал Кир, сдерживая тревогу. — Но подумай: если мы начнём борьбу, погибнем оба.

В ответ раздался мощный импульс, почти удар:

— Я уже веду тебя. Это я держу твоё сердце, твои лёгкие.

Кир не отступил.

— Верно. Но я даю тебе память, разум, знания. Вспомни: ты видел рассвет моими глазами. Ты почувствовал море через моё тело. Без меня ты не был бы тем, кем становишься.

Симбионт замолчал. Внутри проскользнула дрожь, похожая на сомнение.

Рик вмешался, его голос был строгим:

— Лидерство — это не власть, а ответственность. Если ты, Нэйв, возьмёшь на себя роль вожака, тебе придётся защищать не только себя, но и носителя.

Нэйв ответил тише, но твёрдо:

— Но я не хочу быть тенью. Я хочу быть равным.

Кир вдохнул прохладный морской воздух и произнёс:

— Тогда договор: мы трое — партнёры. Никто не лидер, никто не раб. Я — глаза и руки. Рик — знания. Ты — сила и дыхание. Вместе мы больше, чем поодиночке.

В груди откликнулась пульсация — ритм сердца и Нэйва совпал. Это был знак согласия.

— Договор принят, — прозвучало в сознании Кира.

Глава 5

Кир и Нэйв уловили далёкий ритм моторов. Рик через капсулу сопоставил звук с воспоминаниями Эванса и мгновенно выдал:

— «Каталина». Летающая лодка. Используется в морских патрулях. Они ищут подводные лодки противника.

Кир прищурился, вслушиваясь.

— Значит, я слышу то, что слышит Нэйв?

— Да, — подтвердил симбионт. — Многомоторная машина, медленная, но с огромной дальностью. Её появление всегда означает охоту.

Рик добавил мягко, но с ноткой тревоги:

— Для Британии сейчас океан — поле битвы. Эти машины тянут над морем невидимую сеть. Ты, Кир, стал звеном в этом противостоянии, хочешь или нет.

И в этот момент первые лучи рассвета осветили небесную арку — и вдали показался силуэт: силуэт «Каталины», медленно скользящей над океаном.

«Каталина» медленно спускалась ниже, будто втягивалась в круг, начертанный на воде.

Гул стал нарастать, крылья самолёта врезались в солнечный луч, и Кир почувствовал, что его маленькая точка среди волн больше не скрыта. Двухмоторная амфибия с широкими крыльями скользила по лучам восходящего солнца. «Каталина» сделала первый круг, затем второй — длинный, медленный, словно осторожная птица, принюхивающаяся к запаху моря.

— Но они видят нас, — заметил Рик. — Иначе не снижались бы.

Кир молчал, чувствуя, как сердце колотится. Самолёт накренился, широкое крыло блеснуло в рассветном небе, воздух завибрировал, моторы перешли на меньшие обороты. Секунда — и корпус "Каталины" коснулся воды. Сначала мягко, затем с рывком. Брызги взметнулись, сверкая в лучах солнца, и тяжёлая машина скользнула по поверхности, оставляя за собой длинный пенистый след.

Фюзеляж дрогнул, из бокового люка показались люди. Один, в накинутом спасательном жилете, бросил в море конец верёвки. Другой держал багор. Их движения были деловитыми, без лишних жестов — видно, они не впервые подбирали потерпевших. Кир молча потянулся к верёвке, схватился за неё и позволил себя тянуть. Вскоре его плечи задели бортик люка, сильные руки подхватили, подтолкнули внутрь и «Каталина» тут же пошла на взлет.

Внутри самолёта шум моторов приглушал голоса. Один из летчиков склонился к Киру, присел на корточки и заговорил резко, на немецком. Вопросы звучали коротко, зло, как удар хлыста: имя, звание, должность?

Кир молчал пару секунд — симбионт подталкивал слова, переводил их в голове.

— Юджин Эванс. Американец, — произнес он наконец.

Летчик прищурился, скользнул взглядом по его мокрой одежде и коротко стриженным волосам.

— Viele lügen*… — буркнул он и, уже по-английски спросил: — Американец, говоришь? Где твои документы?

Кир замялся, но симбионт тихо подтолкнул нужные слова:

— Документов нет, но у меня есть родня в Шотландии. Клан МакЛеод. Мой дед, Александр МакЛеод, последние годы жил в Инвернесс-шире.

— Как ты оказался в открытом море? Вернулся из Америки на родину предков, служить Vaterland**?

Кир почувствовал, как горло его пересохло. Симбионт, словно едва ощутимое эхо, подсказал спокойствие.

— Нет. Я не служу никакому Vaterland, — он сделал ударение на чуждом слове. — Я был на «Арандоре». Вчера нас потопили.

— «Арандора Стар»? — летчик уточнил название и в голосе зазвенело недоверие. — Ты был на ней?

— Да, — коротко ответил Кир. — Мы шли в Канаду.

— Зачем тебе в Канаду, американец?

— Хотелось как можно быстрее выбраться из Старого Света в Новый.

— Надеешься отсидеться у себя за океаном? – хмыкнул британец.

— Президент Рузвельт обещал, что Америка не вступит в войну! – воспользовался Кир воспоминаниями Юджина.

— Ну да, — саркастически согласился летчик. — В прошлый раз у вас это, почему-то, не очень получилось.

Кир пожал плечами, стараясь не выдать ни раздражения, ни страха:

— Может быть. Но Америка — моя страна. Там моя семья. Где же мне ещё быть?

Британец прищурился, перевёл взгляд на его странную одежду — явно не соответствующую ни пассажиру лайнера, ни моряку.

— Только вот твой костюм… Не похож он ни на пассажирский, ни на судовой. Откуда он у тебя?

Губы Кира пересохли, и тут симбионт тихо шепнул внутри: «Не оправдывайся. Говори просто. Слова без деталей звучат правдивее».

— Долго плыл, что уцелело — то и на мне, — твёрдо сказал он. — Остальное море забрало.

Летчик внимательно посмотрел на Кира, потом кивнул сам себе:

— Мы передадим тебя береговому командованию. Там решат, кто ты есть на самом деле.

Каталина, тяжело шлёпнувшись поплавками о воду, выровнялась и, гулко тарахтя моторами, потянулась к берегу. Винты еще не прекратили вращаться, а по дощатому настилу уже бежали люди в форме.

— Выходи, МакЛеод, — сказал лётчик, помогая ему выбраться наружу.

— Моя фамилия Эванс, — поправил его Кир.

К ним подошли двое — постарше и помоложе.

— Это он? — старший кивнул на Кира, обращаясь к пилоту с «Каролины».

— Это я, — ответил Кир за лётчика.

Слова Кира проигнорировали. Дождавшись подтверждения пилота, они коротко приказали ему следовать за ними. У причала их ждала легковая машина с водителем. Все четверо молча сели внутрь. Через полчаса автомобиль въехал во двор старого кирпичного особняка. Кир сразу отметил: ни одного случайного прохожего. Снаружи у входа — солдаты с винтовками, внутри — деловая, напряжённая суета. Сам особняк выглядел странно: не как роскошное жилище, а как наскоро приспособленная крепость. Заколоченные окна нижних этажей, прожекторы на крыше, следы песка у входа.

— На выход, — коротко бросил старший.

Кир шагнул на гравийную дорожку. Камешки сухо хрустнули под каблуками тяжелых немецких ботинок.

Внутри всё казалось ещё более чужим: массивные дубовые двери, сырой запах коридоров, люди в военной форме, занятые своими делами и не обращающие на них никакого внимания.

Его провели в небольшую комнату. Стол, два стула, лампа под зелёным абажуром. На столе уже лежала папка с бумагами.

За столом его ждал немолодой, лысеющий человек с седыми обвисшими усами.

— Ну что ж, мистер… Эванс. Теперь у вас будет возможность рассказать всё по порядку: где вы были, что видели и почему мы нашли вас именно там, где нашли.

— Я готов, — спокойно ответил Кир.

— А давайте сделаем иначе, — неожиданно оживился офицер. — Вы всё мне напишете.

— На каком языке? — вдруг спросил Кир и тут же почувствовал внутри раздражение Нэйва и холодное недоумение Рика.

— Что, Кир, совсем себя человеком почувствовал? Ошибки начались? — иронично бросил Рик.

— Решение спрыгнуть с подводной лодки не было ошибкой. Оно было обосновано вероятностью выживания… — начал Нэйв и сам себя оборвал.

Это почти мгновенное замешательство не укрылось от офицера.

— Какие языки вы знаете?

Кир чуть замедлил дыхание, выигрывая секунды.

Внутри сразу отозвался Рик:

— Думай. Эванс — американец. Английский — родной. Латынь — университет. Французский — допустимо. Но нам нужна Москва. Значит — русский.

— Он не мог его знать, — вмешался Нэйв. — Слишком подозрительно. Американец, владеющий русским, — сразу вопросы: где учился, зачем?

Рик на секунду замолчал. Голос его стал холоднее:

— Кир уже не Эванс. Если мы хотим в Москву, русский придётся предъявить. Лучше — сейчас.

— Скажи, что отец настоял, — предложил Нэйв.

— Каждое лишнее слово здесь может стоить жизни, — отрезал Рик. — Но выбора нет.

Кир сделал вдох.

— Английский. Немного латыни. Чуть французский… и русский. Отец настоял, чтобы я учил его ещё дома, в Шарлотте.

— Ваш отец — коммунист? — спросил офицер с едва заметным пренебрежением.

Внутри сразу напряглись оба.

— Слишком прямой вопрос, — процедил Рик. — «Да» — ярлык. «Нет» — тогда зачем русский?

— Уходи в сторону, — сказал Нэйв. — Без политики. Личная странность — и всё.

Кир пожал плечами:

— Нет. Он не был коммунистом. Скорее… относился к ним настороженно. Но считал русский полезным. Говорил, что в США хватает русских эмигрантов, а знание языков — это преимущество. Вот и настоял.

Офицер не сводил с него прищуренных глаз, поигрывая ручкой.

— Любопытно… Полезным, значит. Посмотрим, насколько он окажется полезным для вас.

Он кивнул на папку:

— Возьмите бумагу. Начнём с простого. Опишите по-русски, где вы были и что с вами произошло. Свободная форма.

Кир опустил взгляд на белый лист.

Внутри повисло молчание.

Он вдруг понял: ни Нэйв, ни Рик не знают русского. Им просто негде было его выучить.

«Ну и где вы оба? — зло подумал он. — Насоветовали — и в кусты?»

— Образное мышление у тебя, конечно, развилось, — сухо заметил Рик.

— Рик, по существу есть что сказать? — вмешался Нэйв.

— Есть, — коротко ответил Рик. — Попроси словарь.

Кир поднял глаза:

— Сэр, я только изучаю русский язык. Не хотелось бы допустить ошибки в официальных бумагах. Можно попросить англо-русский словарь?

Офицер хмыкнул, снял трубку телефона и произнес в микрофон:

— Дороти, окажите мне любезность, сходите, пожалуйста, в библиотеку и принесите мне англо-русский словарь или разговорник.

Выслушав ответ, он положил трубку.

— Можете пока начать на любом языке, — добавил он.

Британец придвинул к себе пепельницу, щёлкнул зажигалкой и, щурясь сквозь сизый дым, стал наблюдать за Киром.

— Пишите, мистер Эванс, — напомнил он негромко. — Английский тоже подойдёт.

Кир взял ручку, но офицер не сводил с него глаз. Молчание тянулось до тех пор, пока Кир не написал несколько первых строчек. Тогда офицер, словно между прочим, задал вопрос:

— Как далеко ли вы были от самой «Арандоры» в тот момент, когда она ушла под воду?

Симбионт внутри подбросил тревогу: это уже была проверка на детали.

Рик язвительно заметил:

— Если начнёшь путаться — он решит, что ты шпион.

Нэйв добавил холодно:

— Держись фактов, но оставляй пространство для сомнений. Пусть они сами объясняют пробелы.

Кир положил ручку и, стараясь говорить ровно, начал:

— Я уверен только в том, что был в воде. Всё остальное — туман. Люди кричали, горели обломки, я хватался за то, что держалось на плаву. Когда меня подобрали, я был уже слишком далеко, чтобы видеть «Арандору».

Офицер слегка постучал ручкой по папке:

— Удобный туман, мистер Эванс. В нём многое можно спрятать.

Рик тихо хмыкнул:

— Пошёл он. Чем меньше конкретики, тем сложнее придраться.

Нэйв, напротив, предупредил:

— Осторожнее. Слишком общие слова вызовут ещё больше подозрений.

Офицер тем временем слегка улыбнулся:

— Знаете, мистер Эванс… иногда выжившие видят совсем не то, что другие. Вы уверены, что вспомните всё верно, когда получите словарь?

— А почему мне просто не рассказать историю с немецкой подводной лодкой? – мысленно задал вопрос Кир своим двум другим сущностям.

Рик отозвался мгновенно, с привычной холодной логикой:

— Потому что Германия и Британия уже десять месяцев находятся в состоянии войны. Он подумает, что ты как-то связан с немцами.

— И решит, что ты враг, — вставил Нэйв. — Для него это будет самый очевидный вывод.

В дверь постучали. Офицер крикнул, чтобы входили и в комнату впорхнула молодая женщина в гражданском деловом костюме с аккуратно уложенными волосами. В руках она держала тонкий томик со стертым корешком.

— Ваш разговорник, мистер Пэкстон, — сказала она негромко, протягивая книгу.

Но её взгляд задержался не на начальнике, а на Кире. В глазах блеснул интерес, лёгкое любопытство, даже что-то вроде улыбки.

Кир почувствовал, как симбионт внутри отозвался едва заметным теплом — чужая реакция всегда чувствовалась особенно остро. Он задержал дыхание, позволяя Нэйву прощупать фон её эмоций.

— Чистое любопытство, — шепнул симбионт. — Тёплая симпатия. Но за этим есть и настороженность. Она не простая секретарша. У неё своя игра.

Рик тут же язвительно отозвался:

— Великолепно. Влюблённая шпионка — это же подарок судьбы.

Нэйв холодно пресёк:

— Не шути. Она опаснее, чем кажется.

— Дороти, это мистер Эванс, — сухо заметил офицер. — Он будет нашим… гостем.

Девушка кивнула, но всё ещё не отводила взгляда от Юджина, словно пытаясь понять, кто он такой на самом деле.

Пэкстон машинально пролистал разговорник, бросил его на стол к листам бумаги.

— Пользуйтесь, мистер Эванс, — произнёс он с сарказмом.

Дороти чуть задержалась, будто ожидая разрешения уйти. Но вместо этого её взгляд вновь скользнул к Киру. На мгновение их глаза встретились. Она улыбнулась краешком губ и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была иной — в воздухе висел запах свежей бумаги и лёгкий аромат духов, оставшийся после девушки.

*Viele lügen — нем. — многие лгут

**Vaterland — нем. — отечество

Глава 6

Кир протянул руку к разговорнику. Тонкие страницы шуршали под пальцами. Он раскрыл книгу наугад — строчки кириллицы смотрели на него, как чужой, недружелюбный код.

Симбионт мгновенно отреагировал, прощупывая знаки, цепляясь за образы:

— Паттерн ясен. Алфавит непрост, но логичен. Учить можно через ассоциации.

Кир лихорадочно перебирал страницы, пробуя произносить вслух короткие фразы.

— «Здравствуйте»… «Как вас зовут?»… «Я… американец»…

Рик прыснул в голове:

— Браво. Именно то, что нужно — объяви им сразу, кто ты такой. Может, ещё паспорт, который остался в кармане куртки командира немецкой подводной лодки, покажешь?

Нэйв перебил холодно:

— Не ёрзай. Начни с глаголов и местоимений. Они — скелет речи. Без них не построишь ни одного предложения.

Пальцы Кира сжимали ручку, он торопливо выводил буквы на листе бумаги, пытаясь уловить их форму. Строчки выглядели коряво, но с каждой попыткой становились чуть увереннее.

— «Был… на корабле… попал… в море… видел…» — пробормотал он, складывая простые конструкции.

Симбионт удовлетворённо отметил:

— Ритм запоминается. Ты учишь быстрее, чем думаешь. Это не просто память Эванса. Это твой дар адаптации.

Пэкстон сидел, откинувшись в кресле, и наблюдал. Лампа под зелёным абажуром кидала жёсткий свет на стол, выделяя фигуру Кира. Бумага, ручка, разговорник — всё перед ним, словно экзамен, от которого зависела жизнь. Кир торопливо перелистывал страницы, что-то шептал себе под нос, выводил корявые буквы, морщился, перечёркивал, начинал снова. Его дыхание было неровным, в глазах — напряжение, будто он в одиночку тянул тяжёлую ношу.

Офицер чуть прищурился, постукивая пальцами по столу. Он видел эту лихорадку — не просто учебное усердие, а борьба за выживание.

— Забавно, мистер Эванс, — произнёс он после паузы. — Одни люди ломаются, оказавшись лицом к лицу с трудностями. А вы — садитесь и учите новый язык.

— Я всего лишь вспоминаю, мистер Пэкстон, — ответил Кир.

— Откуда вы знаете моё имя? — с лёгким удивлением спросил тот.

— К вам так обратилась мисс Дороти.

— Ах да, — кивнул Пэкстон. — Вы наблюдательны. Ну что ж, не буду вам мешать.

Британец поднялся из-за стола и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Через секунду она снова открылась, и в комнату вошёл капрал военной полиции. Он молча встал у Кира за спиной.

— Как тебе наш мистер Пэкстон? — мысленно спросил Кир у ИИ капсулы.

— У него проблемы с почками, — сообщил Рик. — Сейчас поднимается на этаж выше. В туалет.

— Да я не про здоровье! — возмутился Кир. — Что он думает об американце Юджине Эвансе?

— Недостаточно данных. Твой симбионт ничего не предоставил, — сухо ответил Рик.

— Нэйв? — раздражённо бросил Кир. — Какую-то секретаршу ты просканировал, а человека, от которого зависит наше будущее, — нет?

— Э… — замялся симбионт. — Видишь ли, Кир… тело Юджина проявило к ней повышенный интерес. Я решил проверить, в чём дело.

— Прекрасно, — холодно сказал Кир. — Мы знаем всё о фильтрации крови мистера Пэкстона, но не имеем ни малейшего представления, что он думает о нас.

— Майкл, — сказал Нэйв.

— Что «Майкл»? — не понял Кир.

— Его зовут Майкл. Майкл Пэкстон. На папке написано, — пояснил симбионт.

Тем временем, пока Юджин Эванс выводил на русском языке описание своих приключений в Атлантике, а у него в голове переругивались три инопланетных разума, капитан Майкл Пэкстон напряжённо думал. Офицер разведывательного отдела авиабазы Инвергордон, он сталкивался со многим — но с таким делом впервые. Самым странным во всей этой истории было другое: он узнал Юджина. Не в лицо — капитан никогда раньше не видел этого молодого человека. Но он хорошо знал его деда, Александра, и однажды даже был приглашён в клановый замок Данвеган на острове Скай, где познакомился почти со всей семьёй.

Теперь он без труда узнавал в Эвансе фамильные черты МакЛеодов. Сомнений не было: в этом американце текла шотландская кровь. И всё же три вопроса не давали Пэкстону покоя. Почему молодой МакЛеод оказался так далеко от места гибели «Арандоры»? Как он сумел выжить более суток в холодных водах Северной Атлантики? И при чём здесь русский язык?

— Кир, а ты ничего не замечаешь необычного в том англо-русском разговорнике, который тебе принесла мисс Дороти? – спросил Рик.

— Нет.

— А ты, Нэйв?

— По этому разговорнику уже кто-то пытался учить русский язык, — сообразил симбионт.

— Не только это, подумай еще, — голос вдруг Рика стал требовательным.

— Это ты, Рик, у нас супер-интеллект, — сказал Кир, защищая своего симбионта, — вот и не дави этим своим супер-интеллектом на ещё не совсем окрепший разум нашего неофита.

— Я понял, - вдруг объявил Нэйв. – Тот, кто ранее учил русский язык с этим разговорником, немец. Его родной язык немецкий. Заметки сделанные на полях разговорника очень похожи на тот шрифт, которым была напечатана немецкая газета, виденная нами в германской подлодке.

— И кто же этот таинственный немец? — спросил Кир.

— Германский шпион, скорее всего. — предположил Нэйв.

— Возможно, ты прав, Нэйв, - осторожно согласился Кир, - но кто конкретно?

— Это легко вычислить! – объявил им Рик.

— Да ну?! – притворно восхитился симбионт. – Давай Рик, блесни своим искусственным интеллектом!

«Как быстро они научились эмоционально окрашивать свои реплики», — вдруг подумал Кир.

— Мы же постоянно находимся в твоей голове. — сказал Рик, подслушав мысли Кира. — Мы учимся. Твои мысли – наши мысли. Твои чувства – наши чувства.

— Но я же не копаюсь у вас в мозгах! – возмутился Кир.

— Поверь мне, партнер, там пусто, - тихо ответил Рик. — Никаких эмоций. Только алгоритмы: собрать данные, рассчитать, проверить, выполнить, ждать реакции.

Он сделал паузу и добавил неожиданно мягко:

— А эмоции… мы держим для тебя, Кир. Без эмоций мы для тебя — только шум в голове.

— А для вас? — Кир сжал кулаки. — Для вас я кто? Носитель? Инструмент? Мешок с органами, который таскает ваши «алгоритмы»?

— Для нас ты — доступ к жизни, — сказал Рик. — Мы не умеем жить без тебя.

Кир закрыл глаза. Ему вдруг стало ясно: именно он — их единственная связь с миром.

Кир долго молчал, чувствуя, как его мысли уплотняются в комок. Слова Рика всё ещё звенели внутри, но отодвинулись на второй план. Было важнее другое: разговорник мисс Дороти.

— Надо рассказать капитану про разговорник, — решил Кир.

— Опасный ход, — сказал Рик. — Пэкстон не склонен доверять.

— Знаю, — ответил Кир и поднялся. — Но пусть лучше он услышит это от меня, чем подумает, что я что-то скрываю.

Капрал, стоявший у двери, напрягся и положил свою руку на кобуру с револьвером. В этот момент дверь отворилось.

— Мистер Пэкстон, - сказал Кир, обращаясь к капитану. – У меня есть для вас конфиденциальная информация.

Капитан остановился на пороге, слегка приподняв бровь.

— Конфиденциальная? — переспросил он. — И что же за тайны скрывает американец Эванс?

Кир сделал шаг вперёд, держа в руках разговорник.

— Этот словарь, который мне принесла мисс Дороти… по нему уже кто-то учил русский язык. Немец. Цифры и слова на полях хоть и написаны по-английски, но с использованием немецкого готического шрифта.

Пэкстон сделал знак капралу выйти из кабинета, потом сказал Киру садиться и приказал:

— Продолжай.

— Английский готический шрифт отличается от германского. Меньше украшений и более строгая вертикальность, чем у ломаного немецкого шрифта.

— Откуда у Юджина Эванса такие познания в готических шрифтах? Знаешь немецкий язык?

— Нет, – ответил Кир, - развозил по утрам газеты, когда учился в старшей школе.

Пэкстон слегка постучал пальцами по столу, не отрывая взгляда от Кира.

— Газеты, значит… любопытное объяснение, — медленно произнёс он. — Этот разговорник… действительно не простая вещица.

Он положил словарь на стол, аккуратно расправив страницы.

— И вот что меня тревожит, мистер Эванс. Если вы правы, то книга попала к вам через мисс Дороти. Вопрос: случайность ли это?

Кир почувствовал, как у него похолодели ладони.

— Я не утверждаю, что мисс Дороти связана с немцами, — поспешил сказать он. — Но… кто-то ведь оставил эти следы. Она взяла эту книгу из библиотеки и значит - разговорник не её личная вещь.

Пэкстон склонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения — или, может быть, осторожного интереса.

— Вижу, вы умеете не только болтать, но и мыслить. Ладно, мистер Эванс. Я проверю, как именно эта книга оказалась у Дороти.

Он наклонился вперёд.

— Но учтите: если окажется, что вы играете двойную игру, — у вас не будет второго шанса.

Кир сжал кулаки и кивнул.

— Понимаю.

— Скажу прямо, мистер Эванс. Ловить шпионов — не моя забота. Для этого у Его Величества есть другие люди. С особыми навыками. Я только обязан передать им всё то, что может иметь отношение к врагу.

Глава 7

Прошло два дня после разговора с капитаном Пэкстоном. Эти два дня Кир почти не отходил от стола. Сначала он писал от руки: неровные строки, зачёркнутые слова, помарки, заметки — всё, как будто он пытался выгрызть свою историю на бумаге. Потом ему выдали печатную машинку «Империал» — тяжёлую, чёрную, с блестящей латунной эмблемой на боку. Клавиши требовали усилия и каждая буква рождалась с глухим металлическим щелчком. В конце строки колокольчик звенел сухо и резко, сообщая, что ещё одна строчка добавлена в его досье. У Кира складывалось такое ощущение, будто кто-то слышал не только звон колокольчика, но и удары его сердца. Он всё острее понимал: его история больше не принадлежит ему. Она стала частью папки с грифом «Секретно».

Кир печатал про гибель «Арандоры» у берегов Ирландии, про подлодке U-47 и о её капитане Гюнтере Прине - «Быке Скапа-Флоу». Он узнал его на одной из тех фотографий, которые ему показывал капитан Пэкстон. Кир описывал, как попал внутрь субмарины, какие видел надписи, как бежал.

Каждый раз, когда он останавливался, чтобы вспомнить ту или иную деталь, в голове у него начиналась перебранка между Риком и Нэйвом:

— Уточни, сколько человек было на палубе, — требовал один.

— Нет, важнее оборудование подлодки, запиши это, — перебивал другой.

Иногда Киру казалось, что печатная машинка отражает их спор: буквы на бумаге словно выстраивались не им, а ими. Когда Кир описывал разговорник, принесённый мисс Дороти, то чувствовал, как строчки под пальцами становятся лезвиями. Он печатал осторожно, будто двигался по минному полю. Кир даже написал небольшую монографию — о различиях между британским готическим шрифтом Old English и немецким Fraktur. Он печатал и перепечатывал свои показания, наполняя их, с помощью Рика и Нэйва всё большим и большим количеством подробностей и уточнений и иллюстрируя их рисунками и схемами.

На третий день, утром, капитан Пэкстон пригласил Кира на завтрак.

— Юджин, у меня для вас будет сюрприз, — сказал он, наливая себе кофе. — Вы любите сюрпризы?

— Только приятные, сэр, — ответил Кир вежливо.

На той же машине, которая привезла его с причала «Каталин», они поехали вдоль берега к небольшому пансионату. Кир всё время пытался угадать, что его ждёт, но когда они подъехали, увиденное заставило его замереть.

У входа собрались те самые люди, с которыми Юджин Эванс расстался всего неделю назад в доме деда. Родственники из клана МакЛеод. Их лица вспыхнули радостью, когда они узнали его. Они обнимали Кира, поздравляли с чудесным спасением, благодарили капитана Пэкстона за то, что Юджин жив и здоров.

Майкл Пэкстон принимал благодарности клана с лёгкой улыбкой, будто и впрямь сам пилотировал «Каталину» и вытаскивал Эванса из ледяной воды.

— Юджин, — сказал он, оборачиваясь к Киру. — Оставляю вас с вашими родственниками до утра. Для вас приготовлена комната. Сегодня вечером вам есть что отпраздновать.

— Спасибо, сэр, — поблагодарил Кир и, не удержавшись, спросил:

— А что завтра?

Пэкстон улыбнулся чуть теплее, чем обычно:

— Завтра будет завтра.

Он пожал руку одному из МакЛеодов, сел в машину и уехал, увозя с собой капрала военной полиции. Кир остался на ступенях пансионата среди людей, которые смотрели на него с радостью и облегчением, словно он вернулся с того света.

Кир ещё стоял на ступенях, когда его обступили: тётя Маргарет, седая и строгая, с трудом сдерживала слёзы; кузен Аллан хлопал его по плечу и не переставал повторять: «Ну ты дал, Юджин! Атлантика тебя не взяла!»; дети из младшей ветви семьи таращились на него, будто на героя из легенды.

— Заходи же, не стой на ветру! — позвал кто-то из старших.

Внутри пахло торфяным дымом и овсяным хлебом. В гостиной горел камин, на длинном столе уже стояли тарелки с рыбой, тушеные овощи и хлеб, накрытый полотенцем. Бутылка виски красовалась в центре, рядом с высоким пирогом, испечённым тётушкой Маргарет.

— Садись, садись, расскажи нам всё! — голоса сливались, перебивая друг друга.

— Ты видел смерть в лицо, а теперь снова с нами! — воскликнула тётя.

— Как же это было? Как ты выбрался?

Кир сел во главе стола, и все взгляды обратились к нему. Он чувствовал себя странно: эти люди ждали от него рассказа о чудесном спасении, а в памяти вставали холодные стены подлодки, голоса Рика и Нэйва, шум печатной машинки. Но он всё равно улыбнулся и начал говорить.

Сначала сухо, обрывками, а потом всё живее — как будто вместе с теплом очага и запахом еды возвращалась способность быть «Юджином Эвансом», быть человеком.

Его слушали жадно, перебивали вопросами, смеялись, качали головами. Кузен Аллан налил ему виски и торжественно произнес:

— За то, что ты вернулся!

Все подняли бокалы, и Кир на миг позволил себе поверить, что он и вправду дома.

Кир сидел среди МакЛеодов, слушал их смех, перебрасывающиеся реплики, видел, как дети бегают между стульями, как старики спорят о том, кто наливал слишком мало в бокалы. Всё это было таким простым, таким тёплым и настоящим, что его словно качало в волнах чужой, но всё же близкой жизни.

Он поймал себя на мысли: «А ведь моё изгнание не такая уж кара…»

Без Нэйва и Рика он бы не выжил в океане. Без них он не смог бы рассуждать о шрифтах и выстраивать показания так, чтобы убедить Пэкстона. И даже сейчас, сидя за этим столом, он чувствовал, как симбионт и искусственный интеллект молча слушают вместе с ним, будто тоже приобщаются к этому ужину.

— Улыбаешься, Юджин? — заметила тётя Маргарет. — Вот так и надо. Живи, мальчик. Ты ещё многое увидишь.

Кир кивнул, но внутри отвечал уже своим спутникам: «Может, вы не только проклятье. Может, вы — мой шанс. Не изгнание, а дорога».

Он поднял бокал, и впервые за всё время его жест был не частью роли, не маской. Он пил за своё спасение — и за то, что изгнание стало новым началом.

В голове мягко шевельнулось:

— Неожиданный вывод, — сухо отметил Нэйв, словно фиксируя результат эксперимента.

— А мне нравится, — отозвался Рик. — Новый угол зрения. Не изгнание, а дорога… Звучит почти как тост.

Тем же вечером, когда Кир с Риком и Нэйвом вливался в клан МакЛеодов, за той же печатной машинкой, на которой печатал Юджин Эванс, сидел Майкл Пэкстон. Он составлял свой отчёт, посвящённый гражданину Соединенных Штатов Америки Юджину А. Эвансу из города Шарлотт, штат Северная Каролина.

Капитан Пэкстон писал о феноменальной памяти Эванса, о его способности удерживать малейшие детали и воспроизводить их с поразительной точностью. Особенно впечатляли рисунки: схемы субмарины, лица, надписи. Линии выглядели так чисто, будто это не наброски чернилами, а копии фотографий.

Он щёлкнул рычаг каретки, и колокольчик печатной машинки прозвенел так же сухо, как и вчера — когда за ней сидел сам Эванс. Но в ушах Пэкстона этот звон звучал как напоминание: идет война, его Британия в беде и времени на сомнения у него немного.

Закончив свой рапорт, капитан приложил к нему показания Эванса и запечатал все большой конверт из плотной серой бумаги. Клейкая лента хрустнула под пальцами. Уже завтра этот конверт окажется на третьем этаже девятиэтажного здания в Лондоне, где на табличке значилось безобидное «Офис паспортного контроля».

Глава 8

Следующим утром Кир проснулся с тупой головной болью. Конец вчерашнего вечера он помнил плохо: у кузена Алана оказалась не только одна бутылка со скотчем.

— Что было вчера? – спросил он у Нэйва.

— А ты не помнишь? – в притворном ужасе воскликнул симбионт.

— Нет. – Кир не поддался на его подначку и продолжил, - Не хочешь говорить, я спрошу у Рика.

— Рика нет. – сообщил Нэйв. – Он улетел.

— Куда? – Кир встрепенулся и понял, что он действительно не чувствует присутствия Рика.

Кир сел на постели, голова отозвалась тупой болью:

— Ты же говорил, что мы связаны и никто из вас не может уйти.

— Никто из нас не может исчезнуть бесследно, — спокойно пояснил Нэйв. — Но Рик… он иногда делает то, что ты бы назвал «разведкой». Отсоединяется от общего потока и уходит искать информацию.

— Нэйв, ты можешь что-то сделать с этой болью! – спросил Кир у симбионта.

— Уже делаю. – отозвался тот.

Кир поднялся, натянул рубашку. Голова перестала болеть, но в ней было непривычно тихо. Без постоянных комментариев Рика мысли Кира казались оглушительно одинокими.

— Отлично, — пробормотал он. — Значит, остался только ты.

— Тебе это не нравится? — осторожно спросил Нэйв.

Кир посмотрел в окно: утро над пансионатом было ясным и спокойным, а внутри у него всё было наоборот.

— Нравится или нет — неважно. Важно другое. Если он ушёл… значит, нашёл что-то. И это что-то рано или поздно нас догонит.

Кир вышел из комнаты в общий зал пансионата. За длинным столом уже сидели МакЛеоды: кто-то пил чай, кто-то доедал овсянку. В окнах стоял серый свет утреннего шотландского неба.

— Доброе утро, Юджин, — приветствовала его тётя Маргарет и подвинула тарелку с хлебом и спросила: — Ты хорошо спал?

— Как убитый, — буркнул Кир и взял чашку.

Разговоры текли вполголоса: обсуждали хозяйство, спорили о рыбалке. Постепенно родственники начали расходиться: мужчины собирались в гавань, женщины убирали со стола, дети выбегали во двор. Кир остался почти один, ощущая странную тишину после вчерашнего веселья.

Минут через двадцать у пансионата остановилась знакомая машина. В дверях появился капрал военной полиции и коротко сказал:

— Мистер Эванс, капитан Пэкстон ждёт вас.

Кир поднялся, кивнул тёте Маргарет на прощание и вышел, чувствуя, как семейное тепло остаётся за его спиной.

На этот раз капитан Пэкстон встретил Юджина Эванса почти дружелюбно. В его кабинете пахло клеем и табаком, за окнами моросил дождь. Мисс Дороти принесла им чай на подносе, поставила чашки на стол и тихо присела рядом.

— Юджин, — сказал Пэкстон, — позволь тебе официально представить мисс Дороти Кларк. Её мать из Бремерхафена. Мисс Кларк долгое время жила и работала в Берлине. Нам почти чудом удалось вытащить её оттуда два месяца назад.

Дороти взглянула на Кира и улыбнулась едва заметно, словно проверяя его реакцию:

— Мой родной язык — немецкий, мистер Эванс и это я учила русский язык по тому разговорнику.

Кир на миг замер. Слово «немецкий» от неё звучало иначе, чем из уст Пэкстона. Он вдруг ясно понял: перед ним не враг, не моряк с нацисткой подлодки, а девушка, которой пришлось выживать в самом сердце германского рейха и это требовало куда большего мужества, чем просто держаться на плаву среди атлантических волн.

Пэкстон перевёл взгляд с мисс Кларк на Эванса и сказал:

— Так бывает, Юджин. Немцы не всегда враги, а англичане не всегда друзья.

Чтобы скрыть своё замешательство, Кир взял в руки кружку с чаем и сделал глоток.

— Так вот почему Рик не сказал нам, кто шпион, — догадался Нэйв. — Его здесь нет!

— Да, Нэйв, — подтвердил Кир. — Рик гораздо прозорливее нас с тобой.

— Конечно! — согласился Нэйв. — Рик — искусственный интеллект космической капсулы, а мы с тобой лишь симбионт-переросток только начавшийся обучаться мыслительному процессу, да разум, изгнанный из Содружества.

В словах Нэйва промелькнула лёгкая тоска и капля зависти. Кир подумал, что раньше симбионт такими эмоциями своего носителя не баловал.

— Теперь, мистер Эванс, поговорим о вас, — прервал размышления изгнанника капитан.

Голос его снова стал сухим и деловым:

— Ваш паспорт остался в кармане Гюнтера Прина и вам нужны новые документы.

Пэкстон достал со стола небольшой голубоватый запечатанный конверт и постучал по нему ногтем.

— Мистер Эванс, вам следует прибыть в Лондон, в офис британской паспортной службы. Они там займутся вашим делом. В конверте — деньги на дорогу и на новую одежду. Мисс Дороти подготовит для вас временное удостоверение личности и билет на поезд.

— Мне родственники привезли всё необходимое, — возразил Кир. — И деньги у меня есть на счету в банке. Я же недавно получил наследство.

Пэкстон прищурился, но кивнул, словно оценил попытку Эванса стоять на своём.

— Это деньги Его Величества, — твёрдо произнёс он, — и они для вас, мистер Эванс.

Кир взял конверт. Бумага была шероховатой, плотной. Он ощутил вес не только денег, но и чужой воли, что диктовала ему путь.

Дороти поднялась и жестом пригласила Кира следовать за ней. В соседней комнате стоял небольшой письменный стол, аккуратно заставленный чернильницами, формами и штампами. На полке над столом ровным рядом лежали папки с одинаковыми наклейками.

— Садитесь, мистер Эванс, — сказала она деловым тоном, доставая чистый бланк. — Мы оформим вам временное удостоверение. Оно будет действовать до тех пор, пока в Лондоне не подготовят для вас настоящий паспорт.

Кир сел, наблюдая, как её рука быстро и уверенно выводит строки. Казалось, она знала все правила наизусть.

— Подпишите здесь, — Дороти пододвинула ему перо.

Он поставил подпись и, не удержавшись, заметил:

— Удивительно, как быстро вы привыкли… после Германии.

Она подняла глаза. Взгляд был усталый, но твёрдый:

— Когда приходится выбирать между свободой и страхом, привыкаешь быстро, мистер Эванс.

Она снова вернулась к бумагам, и вдруг, сверяясь с датой, тихо произнесла с удивлением:

— Оказывается, у нас совпадают дни рождения — двадцатое апреля двадцатого года.

Кир криво усмехнулся:

— Дата, мягко говоря, громкая.

— Пусть у нас с вами она будет про другое, — ответила Дороти и улыбнулась чуть теплее.

Когда удостоверение было готово и аккуратно легло в карман Кира, они вернулись в кабинет капитана Пэкстона.

Офицер отложил бумаги и поднялся, протягивая руку.

— Удачи вам, мистер Эванс. В Лондоне вы начнёте всё заново. Думаю, мы ещё с вами встретимся.

Кир пожал его ладонь. В этом пожатии не было ни проверки, ни приказа — лишь простая, крепкая поддержка.

— Спасибо, сэр. Надеюсь, что да.

На мгновение показалось, что Пэкстон хотел добавить ещё что-то, но он только коротко кивнул и снова опустил взгляд в папку.

Знакомый капрал вывел Кира и Дороти за ворота штаба.

— Хорошей поездки, Юджин, — сказала Дороти и, показав рукой направление, добавила: — До железнодорожной станции недалеко. Минут семь пешком.

Нэйв в голове Кира встрепенулся:

— Смотри-ка, партнёр, она нас впервые назвала по имени!

— Не нас, а меня, — поправил его Кир.

Он молча кивнул девушке, развернулся и быстро зашагал к станции.

Поезд до Лондона оказался ночным. Впереди был целый день, который ему предстояло провести в ожидании посадки и в одиночестве. Неожиданно для себя Кир был предоставлен самому себе. Не надо было бороться за выживание среди океанских волн, отвечать на вопросы капитана Пэкстона, анализировать и печатать почти всю ту информацию, которую тело Юджина Эванса успело собрать за те несколько суток после того, как в него вселился разум Кира с попутчиками.

Он прошелся до вокзала, прогулялся по набережной и сел на скамейку у мокрого газона. Вокруг люди спешили по своим делам: кто-то катил тележку с овощами, кто-то тащил свёрток под мышкой, мальчишки играли в мяч прямо на улице. Для них этот день был обычным, заполненным делами. У Кира же, впервые за долгое время, был день без цели. Даже Нэйв почти не вмешивался — лишь иногда ворчал в глубине сознания, напоминая о банальных вещах вроде еды или тепла. Кир вернулся на станцию, купил там за 12 пенсов чашку чая и жареную рыбу с картошкой, завернутую в позавчерашнюю газету. Он ел медленно, словно смакуя саму возможность не торопиться.

Странно: одиночество, которого он так боялся в океане, теперь оказалось редкой роскошью.

Кир поймал себя на мысли, что впервые может думать не о том, как выжить, а о том, зачем жить дальше. Будто сам день, подаренный ему в придачу к спасению, просил ответа.

— Ты задумался, партнёр, — тихо отметил Нэйв.

— Да. — Кир посмотрел на мокрый камень мостовой, где блестели следы от чьих-то сапог. — Я всё время жил чужой памятью, чужим телом, чужими историями. Может, пора построить свою?

— И какую же? — в голосе симбионта звучало больше любопытства, чем иронии. Кир пожал плечами:

— Не знаю. Но я ведь не только изгнанник. Я ещё и человек.

Он бродил по улицам без спешки, словно примеряя на себя новое чувство — не быть загнанным, а просто идти, куда захочется. На углу небольшой лавки он остановился: за стеклом на витрине лежали аккуратные стопки книг, рядом — тетради и чернильницы. Кир долго смотрел, потом решился и вошёл.

Внутри пахло бумагой и пылью. Хозяин лавки, пожилой мужчина в очках, едва взглянул на него и снова уткнулся в газету. Кир взял в руки небольшой, изящный блокнот в твёрдом коричневом переплёте. Бумага была грубоватой, но белой, готовой принять любую строчку. Рядом он выбрал недорогую авторучку.

— Сколько? — спросил он.

— Шиллинг за оба, — пробормотал хозяин.

Кир расплатился и, выйдя на улицу, ещё раз посмотрел на покупку. Тетрадь и ручка весили почти ничего, но ощущались тяжелее, чем чемодан. Это было его, собственное. Не память Эванса, не указание Пэкстона, не подсказка симбионта.

— Ну, теперь-то ты настоящий англичанин, — хмыкнул Нэйв. — Купил канцелярию.

Кир криво усмехнулся:

— Нет, Нэйв. Как ты мог забыть?! Мы же шотландцы.

Он сунул покупки в карман и пошёл дальше, впервые думая не только о том, что потерял, но и о том, что сможет создать сам.

Вечером Кир оказался на вокзале. Большие часы под аркой медленно отмеряли минуты, гул шагов и грохот чемоданов сливались в единый шум. Он устроился на деревянной скамье у дальней стены, где было чуть тише.

Кир достал блокнот и ручку. Долго вертел их в руках, будто не решаясь открыть. Нэйв молчал — возможно, впервые давая ему полное право на личный момент.

Кир раскрыл первую страницу. Белизна бумаги показалась почти ослепительной. Он вывел несколько слов — почерк был угловатый, неровный, но в этих линиях было больше, чем просто буквы.

«Воскресенье, 7 июля 1940 года. Сегодня я поверил, что могу жить заново. Не как изгнанник, не как чужак, а как человек».

Он поставил точку, откинулся на спинку скамьи и невольно улыбнулся.

— Записал для истории? — осторожно спросил Нэйв.

— Нет, — ответил Кир. — Для себя.

Гул усилился — по громкоговорителю объявили посадку. Кир закрыл блокнот, аккуратно убрал его во внутренний карман пиджака, словно вещь особой ценности. Скамья заскрипела, когда он поднялся и двинулся к платформе. На перроне воздух был влажный, пахло углем и паром. Огромная тень паровоза дымила, будто сама спешила в путь. Люди суетились: матери поправляли детям пальто, мужчины торопливо курили последние перед дорогой сигареты.

Кир нашёл свой вагон и поднялся по узким железным ступенькам. Проводник проверил билет и указал ему на его место. Внутри пахло свежим бельём и древесиной.

Днём купе выглядело как небольшой салон: мягкое сиденье у окна, деревянные панели, складной столик. Но проводник уже разложил для него постель: узкая, аккуратная кровать с матрацем, подушкой и шерстяным одеялом с эмблемой компании. В углу скрывался складной умывальник с зеркалом, рядом висели крючки для одежды. Над изголовьем мягко светила лампа, а на окне висела плотная чёрная штора — часть маскировки, обязательной в военное время.

Кир провёл рукой по белоснежной простыне и неожиданно почувствовал лёгкое волнение: всё это было чужое, непривычное, но вместе с тем — удивительно уютное. Ещё несколько дней назад он тонул в ледяной воде, а теперь ехал в мягком вагоне в Лондон, с документами на имя Юджина Эванса.

— Человеческая цивилизация умеет вить себе гнёзда, — заметил симбионт.

— После всего… да, умеет, — хмыкнул Кир.

— Ну вот, партнёр, — негромко произнёс Нэйв. — Начинается новая глава.

— Да, — согласился Кир. — Впереди Лондон.

Глава 9

Поезд замедлил ход и вскоре под арочным сводом «Кингс-Кросс» раздался последний свисток локомотива. Кир выглянул в окно: кирпичная громада вокзала с двумя высокими сводами встретила его полумраком и дымом. Сквозь грязные панели стеклянной крыши пробивался тусклый утренний свет, едва рассеивая сизое облако пара. Окна вокзала были заклеены крест-накрест бумажными полосами ждя того, чтобы при взрыве не разлетались осколки. Свет приглушён из-за режима затемнения: даже днём залы выглядели сумрачными, словно заволочённый дымкой войны.

На платформе кипела жизнь. Женщины в пальто и с чемоданами держали за руки детей с приколотыми к одежде картонными бирками — школьников, отправляемых в эвакуацию на север Британии. Дети сидели на лавках и молча жевали бутерброды, кто-то тихо плакал, уткнувшись в плюшевого мишку. На одном из чемоданчиков крупно было написано углём: «York».

Глаза детей — слишком серьёзные для такого возраста — задержались в памяти Кира сильнее, чем гул голосов или запах угля.

Всё это он уже когда-то видел — не здесь, не на Земле, но в других мирах, когда войны разрывали семьи и миллионы бежали прочь.

— Смотри, — шепнул Нэйв. — Они отправляют детей подальше от бомб. Даже тут не придумали ничего лучше.

Солдаты в форме громко переговаривались, подтягивая ремни вещмешков. В стороне стояли добровольцы ARP* в касках, под стенами дежурили пожарные команды.

Кир спустился по железным ступенькам на каменную платформу. Воздух был густ от запаха угля, мокрой одежды и дешёвого чая, который разносили мальчишки с жестяными чайниками. В стороне скрипели тележки носильщиков, сновали легковые машины и автобусы на площади перед вокзалом.

Он задержался на мгновение, вбирая в себя гул людских голосов, стук чемоданов, эхо под аркой. Впервые за всё время ему ясно стало: он в центре огромного города, охваченного войной, но продолжающего жить.

Когда Кир вышел на улицу, влажный воздух ударил запахом дыма и гари. Лондон встречал его не только шумом экипажей и автобусов, но и следами ночного ужаса.

На углу дымилась груда кирпичей — остатки обрушившейся стены. Камни мостовой были усыпаны осколками, их уже заметали рабочие ARP*. Женщина в платке поливала тротуар водой из чёрного ведра, смывая остатки сажи. Она работала молча, и её лицо казалось таким же серым, как пыль вокруг.

— Первые капли дождя, — пробормотал Кир. — Шторм ещё впереди.

Он молча посмотрел на дымные разводы в небе, где лёгкий ветер всё ещё гнал запах палёного дерева. Его охватило странное чувство: будто он оказался в городе, который каждую ночь готовился к тому, что завтра может выглядеть иначе.

— Привет, партнёры, соскучились по мне? — в голове Кира раздался знакомый голос Рика.

— Рик! — Нэйв даже не скрывал облегчения. — Где ты был?

— Оцифровывал эту планету, пришлось уходить за радиогоризонт, вот связи и не было, — ответил ИИ спокойным, но чуть уставшим тоном.

— Не хотел больше пользоваться библиотеками Содружества, - понимающе хмыкнул Нэйв.

Кир невольно улыбнулся: ощущение пустоты, тянувшееся с момента отъезда Рика, исчезло. Внутри снова воцарился баланс — как будто трёхголосый хор вновь стал полным.

— И что ты нам принёс? — спросил Кир, стараясь звучать так же ровно, как сам Рик.

— Новости, — коротко сказал ИИ. — И они вам не очень понравятся.

— Ну, давай, — буркнул Нэйв, — удиви нас после всего, что мы уже пережили.

— Вчера вечером, — голос ИИ оставался ровным, но в нём сквозила тревога, — Люфтваффе впервые сбросили бомбы на сам Лондон. Официально — по докам в Ист-Энде. Фактически — задело жилые кварталы. Есть погибшие и среди мирного населения.

Кир замер. Он только что сошёл с поезда, видел улицы, слышал разговоры людей — и теперь понял, что война, от которой он пытался абстрагироваться, вдруг стала рядом. Совсем рядом.

— Вот так встреча, — пробормотал он.

— Это только начало, — добавил Рик. — Немцы прощупывают оборону. Очень скоро налёты станут регулярными.

Рик предложил идти пешком — всего-то три мили от вокзала Кинг-Кросс до офиса паспортной службы. Кир согласился: после ночи в поезде хотелось размять ноги, да и город хотелось разглядеть поближе. Однако дорога заняла больше времени, чем казалось по карте. Каждые несколько кварталов его останавливал патруль, проверяющий документы. Улицы вблизи правительственных зданий перекрывали тяжёлые грузовики, загруженные мешками с песком. В итоге путь занял более двух часов. Когда Кир наконец вышел к нужной улице, он чувствовал себя так, словно прошёл не через столицу империи, а через прифронтовой город, в котором каждый шаг отмечен войной.

Свернув с Грейт Джордж Стрит на Бродвей, Кир почти сразу увидел девятиэтажное здание из светлого камня. Оказалось, что в одном здании, согласно вывескам, располагалось сразу два ведомства: управление лондонского метро и офис паспортной службы.

У массивных дверей стоял мужчина лет сорока пяти с лицом, которое одновременно можно было принять и за чиновничье, и за охранное. Он был в форме привратника госучреждения: чёрный костюм, фуражка, значок на лацкане.

Выслушав просьбу Кира о новом паспорте, мужчина поднял густые брови:

— Сэр, вы же американец. Вам не сюда надо, а в посольство Соединённых Штатов на Гросвенор-сквер. Это в районе Мейфэр.

— Я понимаю, — спокойно ответил Кир. — Но офицер, выдавший временный пропуск в Шотландии, направил меня именно по этому адресу. Возможно, требуется ещё одна бумага для подтверждения моей личности?

— Сильно сомневаюсь, сэр, — хмыкнул привратник, но протянул руку. — Впрочем, покажите ваше временное удостоверение.

Кир передал документ. Мужчина пробежал глазами по строкам, сверился с коротким списком в папке и на мгновение изменился в лице.

— Ожидайте, сэр, вас проводят, — сказал он уже более сухим тоном и нажал на кнопку электрического звонка.

— А не кажется ли тебе, мой палиндромный друг, что капитан Пэкстон втравил нас в какую-то историю? — спросил Рик.

— И называется эта история - война, — мрачно добавил Нэйв.

Спустя несколько минут за Киром пришел посыльный: совсем молодой человек, почти мальчишка, но без правой руки. В пустой рукав было вставлено что-то длинное, наверное, кусок толстого кабеля или трубы. Сам рукав был заправлен в правый карман куртки, туда же, по всей видимости, был засунут и один из концов трубы или кабеля.

Он поздоровался коротким кивком и, не объясняя ничего лишнего, сказал:

— Пойдёмте, сэр.

И Кир пошёл следом. В этот момент он понял, что даже те, кто здесь работают посыльными, уже успели пройти через войну и потерять часть себя. И от осознания этого простая прогулка по коридорам казалась куда более значительнее.

Они поднялись на лифте на третий этаж и прошли по длинному коридору. Первые двери выглядели вполне заурядно — таблички с надписями «Отдел учёта», «Архив», «Кадры». Но чем дальше, тем меньше попадалось надписей на дверях. Вскоре таблички с надписями исчезли вовсе, сменившись номерами.

Нэйв тихо проворчал:

— Паспортная служба, говоришь? Больше похоже на военный штаб.

Рик откликнулся сухо:

— Всё верно. Здесь паспортами только прикрываются.

В какой-то момент молодой человек остановился у двери с толстой кожаной обивкой. Провожатый постучал дважды, дождался ответа и открыл.

— Мистер Эванс прибыл.

Комната была небольшой, но обставленной строго: стол, несколько кресел, металлический шкаф, карта Европы на стене. За столом сидели двое мужчин. Один — сухощавый, с гладко зачёсанными тёмными волосами и стальными очками; другой — широкоплечий, с лицом красноватым, будто обветренным и с короткой военной стрижкой.

Оба подняли глаза на вошедшего. Очкастый сразу взял в руки карандаш, словно приготовился записывать каждое слово, второй слегка откинулся на спинку стула и изучал Кира пристальным взглядом.

— Мистер Эванс, — сказал сухощавый ровным голосом. — Проходите, садитесь.

— Привет Юджин, - весело сказал широкоплечий, задорно улыбнулся и предложил. – Падай в кресло.

Посыльный тем временем молча исчез за дверью и Кир понял: разговор предстоит серьёзный, свидетелей здесь быть не должно. Он сел в кресло спиной к окну.

— Ну, тут все ясно, — произнес Рик. — судя по их акцентам и маневрам поведения: один англичанин, лондонец, второй - американец со Среднего Запада, скорее всего штат Миссури. Прикидывается рубахой-парнем, но у него наверняка за плечами ученая степень в университете.

— Скорее, в Вест-Поинте, - предположил Нэйв. — Слишком похож на военного.

— И куда нас будут вербовать: в английскую или в американскую разведку? – спросил Кир.

— Подожди, сейчас всё узнаем, - ответил Рик.

Кир слушал их в пол-уха, а сам ощущал, как невидимая сеть сомкнулась вокруг него. Очкастый готовился фиксировать малейшую оговорку, американец — смотреть в душу и выискивать колебания.

«Добрый и злой следователь», — подумал он. — Или, точнее, «аналитик и боец».

Англичанин поправил очки и негромко сказал:

— Расскажите, пожалуйста, о себе, мистер Эванс. Как можно подробнее.

Кир рассказывал — про детство в Северной Каролине, про учёбу в Дьюке, про то, что в конце мая он успешно закончил бакалавриат Колледжа Свободных искусств университета и уже поступил в магистратуру. Рассказал он и про полученное наследство в Шотландии. Его голос звучал ровно, но внутри всё кипело. Англичанин внимательно отмечал каждое слово в блокноте, американец пристально следил за интонацией.

В это время другой, куда более важный разговор шёл в голове.

— Ну что, партнёр, — отозвался Рик, — мы стоим на развилке. Если идём с англичанами — получим крышу и задачи. Но и контроль будет полный. Шаг влево, шаг вправо — и сразу подозрения.

— А если с американцами? — спросил Кир мысленно.

— У них свои планы, — вмешался Нэйв. — Американцы пока в стороне от войны, но готовятся. Им нужны глаза и уши в Европе. Они захотят использовать тебя как проводника.

— А если мы попробуем остаться «никем»? — Кир впервые сформулировал мысль, которая грызла его всё время.

— Это возможно, — медленно сказал Рик. — Но тогда ты будешь всего лишь студентом, потерявшим документы. Без покровителей. Без ресурсов. Война, рано или поздно, доберется и до США и, вполне возможно, быстро сотрёт нас в пыль.

— Значит, всё-таки выбирать придётся, — подытожил Кир и спросил: — Что посоветуете?

— У англичан, — первым заговорил Нэйв, — сеть и ресурсы уже развёрнуты. Они умеют играть в эту игру. Но у них долгая память: одна ошибка — и спишут нас в расход, как пешку.

— У американцев, — продолжил Рик, — меньше инструментов в Европе, зато больше свободы для нас. Они будут слушать и ждать инициативы. Они ещё не в войне, значит, могут отступить, если станет жарко.

— И что, оба варианта одинаково рискованные? — спросил Кир.

— Нет, — Рик помедлил. — С англичанами мы получим дисциплину и безопасность, но потеряем свободу манёвра. С американцами — свободу, но без гарантий.

— А если мы попробуем их столкнуть? — усмехнулся Нэйв. — Сыграть на двух досках сразу?

— Это тонкая игра, — возразил Рик. — Для этого нужно мастерство дипломата. Малейший промах — и нас сочтут предателем и там, и там.

Кир слушал и понимал: каждая тропа вела в туман войны.

— В любом случае, — заключил Нэйв, — выбор за тобой, партнёр. Никто другой его не сделает.

— Для начала надо им понравиться, — заметил Рик. — Им интересно, кто ты по сути.

— И что? — мысленно спросил Кир, не прерывая рассказа. — Играть в безобидного студента? Или показать зубы?

— Безобидный студент долго не протянет, — сказал Рик. — Но зубы лучше показывать постепенно. Пусть сами решат, что ты им нужен. И сделают предложение. А мы выберем.

Кир продолжал говорить, но каждое слово теперь было выверено. Он рассказывал о лекциях в Дьюке, о своей любви к иностранным языкам, о том, как подрабатывал в типографии, как увлекался рисованием и картографией и иногда чертил планы мест, которые посещал. Всё это звучало обыденно, но между строк сквозила мысль: я могу быть полезен.

В голове Рик усмехнулся:

— Отличный баланс. Для них ты всё ещё студент, но уже “перспективный”. Рекомендация капитана Пэкстона лишь предварительно разожгли их интерес к тебе и теперь этот интерес подкрепляется их собственными наблюдениями.

— Главное, — добавил Нэйв, — держи темп. Не выдавай лишнего, но и не будь слишком скромным. Пусть они сами додумают, на что ты способен. Люди любят додумывать.

Кир сделал вид, что задумался, а затем тихо добавил:

— Знаете… иногда я удивлялся, как много человек запоминает, если внимательно смотреть. Думаю, именно это помогало мне учиться.

Он говорил уже почти два часа, когда американец наконец откинулся на спинку стула и хлопнул ладонью по столу:

— Ну что, джентльмены, пора сделать паузу. Человек с дороги, а мы его тут вопросами мучаем. Может, перекусим?

Англичанин чуть приподнял брови, но возражать не стал. Он аккуратно закрыл блокнот, положил карандаш ровно вдоль обложки и сухо кивнул:

— Небольшой перерыв не повредит.

Кир почувствовал, как в теле разливается усталость — от бесконечных уточняющих вопросов, от сосредоточенного взгляда очков и от внимательной тишины американца.

В голове Рик тут же отозвался:

— Два часа на интервью — неплохо. Ты выдержал.

— И теперь они решили проверить, как ты ведёшь себя в неформальной обстановке, — добавил Нэйв. — Важно помнить: иногда за обедом задают самые острые вопросы.

Они вышли из тесной комнаты и вскоре оказались на улице. Машины проезжали редко: центр Лондона жил в тревожном ожидании. Англичанин что-то коротко сказал американцу, тот кивнул и спустя десять минут пешей прогулки их троица оказались у массивного здания с колоннами и строгим фасадом.

— "Карлтон Клуб", — негромко пояснил очкастый. — Здесь спокойнее, чем в канцелярских столовых.

Внутри клуб встречал своих посетителей тёплым светом настенных бра, дубовыми панелями и тяжёлым запахом сигарного дыма, въевшегося в кресла. На стенах висели портреты британских премьер-министров и генералов, над камином тикали позолоченные часы. В зале почти не было праздности: группы джентльменов разговаривали вполголоса, кто-то читал газету "Таймс", кто-то уткнулся в шахматную доску.

Американец, всё так же чуть улыбаясь, провёл Кира к свободному столику На белой скатерти уже стояли приборы,. Вскоре появился официант — невозмутимый, с седыми усами.

— Ростбиф или рыбный пирог, сэр? — спросил он.

Кир машинально сделал выбор, но едва официант отошёл, американец наклонился вперёд:

— Юджин, — произнёс он тоном доброжелательной беседы, — а что вы думаете о нынешней войне? Как она выглядит глазами молодого человека из Америки?

Англичанин, до этого молчавший, поправил очки и тихо добавил:

— Это важнее, чем ваша чем ваша учеба в университете. Нам бы хотелось не только понять кто вы, но и как вы думаете.

В голове Рик вздохнул:

— Вот он, настоящий допрос — только под серебряные вилки и фарфор.

Кир выбрал говядину. Когда тарелки с мясом, картофелем и подливкой поставили на стол, он почувствовал, что в желудке разливается давно забытое тепло. Американец заказал эль, англичанин ограничился чаем, что выглядело почти символично: один — за простоту и напор, второй — за дисциплину и контроль.

— Война… — Кир аккуратно отрезал небольшой кусок жесткого мяса, стараясь выиграть несколько секунд на ответ. — Для американцев она всё ещё где-то далеко. Новости читают, конечно, но обсуждают больше бейсбол и выборы. Даже в университете не все понимают, насколько это близко.

Американец кивнул, будто отмечая про себя каждое слово.

— А вы понимаете?

Кир позволил себе легкую паузу, сделал глоток воды.

— Я понимаю, что океан — это не стена. И что сейчас в Европе решается гораздо больше, чем границы одной страны.

Англичанин поднял взгляд от чашки.

— Серьёзные слова для двадцати лет. Кто вас так научил думать?

— Я сам люблю наблюдать, — ответил Кир спокойно. — А в типографии, где я подрабатывал, часто приходили заказывать листовки… агитационные, политические. Там слышишь больше, чем хотелось бы.

В голове Нэйв тихо хмыкнул:

— Хорошо, партнёр. Ты не переиграл, но дал им крючок. Теперь они будут думать, что ты видишь глубже других.

Рик добавил с иронией:

— Осторожно, ещё пара таких реплик — и они запишут тебя в «талантливые аналитики».

Американец тем временем откинулся на спинку стула, разглядывая Кира с лёгкой улыбкой.

— Вы умеете слушать и умеете хранить в секрете то, что услышали. Это ценнее, чем кажется.

Американец неторопливо отломил кусок хлеба и сказал:

— Значит, мистер Эванс, вы умеете наблюдать. Хорошо. А что насчёт решений? Бывает, вы берете на себя ответственность, когда другие молчат?

Кир поднял глаза от тарелки, задержался на мгновение.

— Бывает. Иногда молчать опаснее, чем говорить. Но я стараюсь выбирать момент.

Англичанин чуть заметно кивнул, как будто именно этого ответа ждал.

— Осторожность и выдержка, — пробормотал он. — Качества редкие для студента.

— А у вас, выходит, — американец сделал глоток эля, — ещё и привычка взвешивать слова. Это не с улицы. Кто-то вас учил?

— Думаю, книги, — ответил Кир и позволил себе лёгкую улыбку. — Я всегда больше слушал и читал, чем говорил.

В голове Рик тут же заметил:

— Хорошая подача. Сразу снимает подозрение, что ты слишком опытный.

А Нэйв добавил сухо:

— Но теперь они будут копать — какие книги, каких авторов, какие выводы. Будь готов.

И действительно, англичанин спросил:

— И что же вы читаете, мистер Эванс?

Кир сделал паузу, отложил нож и вилку, будто вспоминая.

— В университете… в основном лингвистика и история. А для себя — карты, путешествия, воспоминания моряков и первопроходцев. Люблю понимать, как люди видят мир вокруг.

Американец снова хмыкнул:

— Карты, говорите?

Англичанин задумчиво произнес:

— Иностранные языки, карты, наблюдательность… любопытный набор.

— Мы с коллегой заглянем в сигарную комнату, немного перекурим. А ты, Юджин, закажи себе десерт и расслабься, — произнес американец.

Когда дверь за ними закрылась, Кир остался среди полупустого зала. На столе блестели приборы, официант бесшумно поставил перед ним меню десертов.

— Всё ясно, — сообщил Рик. — Пошли обсуждать, как прошли твои смотрины.

— Они довольны, — сказал Нэйв. — Но решение не приняли. Сейчас будут взвешивать: использовать ли тебя сразу или держать в запасе.

— А нас самих что устраивает? — тихо спросил Кир, глядя на фарфоровую чашку с недопитым кофе.

— Свобода, — сказал Рик. — Но свобода всегда требует риска.

— Защита, — возразил Нэйв. — Иначе любая ошибка — и нас сомнут.

Кир вздохнул: «Свобода или защита» — словно старый спор философов, теперь упавший на его плечи.

Официант ожидал выбора. Кир машинально ткнул пальцем в шоколадный пудинг и снова остался наедине со своими мыслями. Он чувствовал: за стеной, в клубной сигарной комнате, жизнь Юджина Эванса сейчас разбирали построчно — так же, как англичанин методично заполнял блокнот.

*"ARP" — "Air Raid Precautions" — англ. — «Меры предосторожности на случай воздушного налёта».

Глава 10

Кир уже доел свой пудинг, когда в дверях показались его сотрапезники.

— Мистер Эванс, — начал американец, — мы бы хотели предложить вам работу.

— «Мы» — это кто? — уточнил Кир. — Я даже не знаю ваших имён. Он впервые так прямо задал вопрос, и по лицам собеседников стало видно: им это не очень понравилось.

В голове Кира радостно закричал Рик:

— Нэйв, ты проспорил! Я же говорил, что здесь первую скрипку играют американцы.

— Подожди радоваться, — пробурчал симбионт. — Ещё никто ничего конкретного не сказал.

Американец слегка поморщился, будто сдерживая раздражение:

— Мистер Эванс, не всё так просто. Позвольте объяснить.

Кир кивнул.

— Три недели назад капитулировала Франция. Британия осталась один на один с Германией, которая подчинила себе почти всю Европу. США пока официально сохраняют нейтралитет, но долго это не продлится. Война скоро докатится и до наших берегов.

Он сделал паузу; уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке:

— Формально меня здесь нет, мистер Эванс. Это неофициальный визит. Наши разведслужбы пока ещё не так сильны, как это требуется на сегодняшний день — сказывается традиционная политика самоизоляции. Америке слишком долго было не интересно, что творится за её океанами. Теперь приходится учиться всему — и быстро. Поэтому, повторюсь: меня здесь нет… но, как видите, я здесь.

Англичанин выслушал коллегу с видом явного одобрения и тихо добавил:

— Мы предлагаем вам пройти стажировку в одном из наших отделов. Знания и опыт, которые вы получите у нас, помогут вашей стране внести вклад в общую победу над нацизмом.

— Прямо сейчас ничего решать не нужно, — продолжил американец. — Обдумайте всё хорошенько. У вас, мистер Эванс, превосходный аналитический ум. Взвесьте все «за» и «против» и завтра с утра приходите с вашим ответом.

Кир молча кивнул. Он чувствовал, что разговор подошёл к концу, но ни облегчения, ни ясности не было.

Англичанин жестом подозвал официанта, расплатился и поднялся. Американец встал следом.

— До завтра, мистер Эванс, встретимся за завтраком, — сказал он с подчеркнутой вежливостью. — Отдыхайте. Клуб вам предоставит гостевую комнату для ночлега. Следующий день будет непростым.

Они ушли, оставив Кира одного за столом. В ресторане Карлтон-клуба всё выглядело так, будто война осталась где-то там, далеко за окнами. Но Кир понимал: на самом деле война сидит здесь, рядом, в каждом слове, в каждом взгляде членов клуба, гостей и персонала.

— Ну вот, — ехидно сказал Рик, — тебе выдали билет в будущее.

— Билет в железную клетку, — возразил Нэйв. — Уж очень гладко они это сказали. Не забывай: «стажировка» — это ещё и проверка. Будут тасовать и щупать тебя со всех сторон, как товар.

— Но это шанс, — настаивал Рик. — Оказаться внутри системы, а не снаружи.

— Или шанс раствориться без следа, — отрезал Нэйв. — Всё зависит от того, какую игру ты выберешь.

Киру выделили комнату на верхнем этаже клуба. Узкий коридор с ковровой дорожкой, запах старого дерева и воска, тяжёлая латунная ручка — всё это казалось чужим и одновременно уютным. Внутри комнаты массивная кровать с высоким изголовьем, письменный стол покрытый зелёным сукном, шкаф и глубокое кресло у камина. На столе — графин с водой, стакан и небольшой набор канцелярских принадлежностей: перо, чернильница, плотная бумага.

Кир закрыл за собой дверь и на мгновение прислонился к ней спиной. Наконец-то — тишина. Ни испытующих взглядов, ни вопросов, ни улыбок, за которыми скрывалось больше, чем хотелось.

— Прямо как экзамен, — пробормотал он.

— Это и был экзамен, — заметил Рик. — И ты его сдал. Пока.

— А завтра тебя ждёт второй тур, — добавил Нэйв. — И, возможно, куда сложнее первого.

Он снял пиджак, налил себе стакан воды и попытался собрать мысли. Но в голове вихрем носились голоса — свои и чужие, земные и неземные. Каждое слово американца и англичанина теперь звучало иначе: с двойным смыслом, с подтекстом.

— Спи, партнёр, — посоветовал Рик после паузы. — Завтра тебе снова придётся играть роль. А актёру нужен отдых.

— Только помни, — вставил Нэйв, — в этой пьесе сценарий пишешь не ты. Пока что.

Кир уже собирался лечь, но вдруг вспомнил и нахмурился:

— А что это был за спор про скрипку?

— Среди двух индивидуумов в коллективе один обычно ведёт, — пояснил Рик с видом лектора.

— Или они партнёры, — добавил симбионт, перебив ИИ капсулы.

— Вот мы и поспорили — кто ведущий: американец или англичанин? — закончил Рик свой рассказ.

— Да я не про это! — возмутился Кир. — Как вы вообще можете спорить между собой? Вы же… безэмоциональные машины! Только изображаете человеческие эмоции.

В голове повисла тишина. Потом Рик фыркнул:

— Партнёр, если бы мы были только машинами, тебе было бы очень одиноко.

Кир выключил свет, лёг на кровать и укрылся пледом. Но тишина в голове длилась недолго.

— Одиноко… — повторил он шёпотом. — А ты будто знаешь, что это такое.

— Я знаю достаточно, — отозвался Нэйв неожиданно серьёзным тоном. — Человеку одиночество необходимо, чтобы услышать самого себя. Машине — оно губительно.

— Почему? — Кир приоткрыл глаза в темноте.

— Потому что машина, оставленная наедине с собой, начинает сомневаться в собственном назначении. А сомнения для нас опаснее всего.

Рик хохотнул:

— Вот видишь, партнёр? Даже у «безэмоциональных машин» бывают кризисы. А ты говоришь — только имитация.

Кир уткнулся лицом в подушку, но сон всё равно не приходил.

— Если вы и правда умеете спорить, шутить и… сомневаться, — пробормотал он, — тогда вы не машины. Тогда вы… люди. Только чужие.

— Не люди, — мягко поправил Нэйв. — Мы — отражения. Мысль, которая выбрала твой разум в качестве зеркала.

— А мне, выходит, достался театр с двумя актёрами внутри головы, — вздохнул Кир. — Ладно. Спать, артисты. Завтра новая сцена.

На этот раз голоса послушно замолкли. В темноте клубной гостевой комнаты остался лишь размеренный стук часов, и Кир наконец провалился в сон — тревожный, но хотя бы свой собственный.

Сон накрыл Кира внезапно, как холодная вода. Сначала — мягкий полумрак. Он идёт по длинному коридору университета Дьюка, но стены почему-то превращаются в серые каменные арки, как в старинном английском аббатстве. Впереди свет, но чем ближе он к нему подходит, тем дальше отодвигается цель.

Где-то сбоку раздаётся смех Рика — звонкий, насмешливый, как эхо.

— Быстрее, партнёр! Здесь всегда есть главный, вопрос только — кто им станет.

Навстречу выходит человек в форме британского офицера. Лицо скрыто тенью, лишь блеск монокля отражает свет. Он поднимает руку — словно приглашает следовать. Но за его спиной уже маячит силуэт в широкополой шляпе и длинном пальто. Американец. Улыбается, но глаза у него тёмные, как бездна.

Они оба протягивают Киру руку.

— Выбирай, — произносят в унисон.

Кир тянется — и в этот миг из глубины коридора раздаётся голос Нэйва:

— Не обманывайся. Ни один из них не ведёт туда, куда ты хочешь.

Стены начинают рушиться, камень обращается в песок, и всё превращается в пляж. Вода чёрная, густая, волны грохочут. На горизонте вспыхивают огни — будто горит целый континент.

Кир пытается крикнуть, но из горла не выходит ни звука. Тогда Рик шепчет прямо в ухо:

— Разве не об этом ты мечтал? Стать частью большой истории?

И в ту же секунду американец и англичанин сливаются в одну фигуру, над которой возвышается тень с крыльями. Лицо расплывается, превращаясь в собственное отражение Кира.

Кир дёрнулся и резко открыл глаза. Тяжёлые портьеры на окнах едва пропускали утренний свет, и от этого комната казалась ещё более замкнутой. Сердце билось так, словно он пробежал марафон.

Он сел на кровати, провёл ладонью по лицу и обнаружил, что оно влажное — то ли от пота, то ли от слёз. Сон ещё стоял перед глазами: коридор, фигуры американца и англичанина, чёрное море.

— Чёрт… — выдохнул он, пытаясь отогнать видения.

— Красиво сыграно, — ухмыльнулся Рик в его голове. — Я бы сказал, почти театрально.

— Это был сон, — возразил Кир, стараясь убедить себя самого.

— Или предупреждение, — спокойно вставил Нэйв. — Важно не то, что ты видел, а то, что почувствовал.

Кир поднялся, налил воды из графина и выпил залпом. Горло саднило, как будто он и впрямь кричал во сне. Он подошёл к зеркалу над камином: лицо усталое, но глаза — живые, насторожённые.

— Одно ясно, — сказал он вслух, глядя в своё отражение. — Я не собираюсь быть пешкой.

В ответ Рик тихо фыркнул, а Нэйв промолчал.

Утро началось в тишине "Карлтон-клуба" В коридорах мягко скрипели ковровые дорожки, где-то внизу часы с глухим боем отмеряли новые сутки. Кир спустился в столовую, стараясь держать ровную осанку — хотя внутри ощущал себя, как солдат на плацу перед строем.

Зал встретил его мягким светом ламп и запахом поджаренного бекона. За длинным столом у окна сидели его вчерашние спутники: англичанин в идеально выглаженном костюме тёмно-синего цвета и американец, более расслабленный, но не менее собранный — газета в руках, серебряная зажигалка на столе рядом с чашкой.

— Доброе утро, мистер Эванс, — приветствовал англичанин, чуть приподняв подбородок. — Надеюсь, вы нашли гостевую комнату удобной.

— Вполне, благодарю, — ответил Кир и занял место напротив.

Американец отложил газету, сложив её слишком тщательно, словно даже в этом действии скрывалась военная выправка. Его взгляд был внимателен, при этом спокойный, без нажима. Но Кир почувствовал — его оценивают, просчитывают каждую черту лица и каждое движение.

— Что ж, — сказал американец негромко. — Вчера мы дали вам время подумать. Сегодня нам важно услышать ваш ответ.

В голове Кира тут же загоготал Рик:

— Ну вот, занавес поднят, партнёр. Первая сцена второго акта — и аплодисменты будут только тебе.

А Нэйв холодно заметил:

— Каждое слово, которое ты скажешь сейчас, станет оружием. Для них — или против них.

Кир медленно взял чашку с чаем. Обжёгся о край — но вида не подал. Он поставил чашку на блюдце с чуть слышным звоном и произнёс:

— Я думал над вашим предложением. И понял одно: если я соглашусь, то хочу ясно понимать, с кем или с чем мне придется иметь дело.

Американец первым нарушил паузу.

— Иногда именно прямой вопрос и показывает, что перед нами не простак. — Он повернул голову к англичанину. — Разве не за этим мы здесь? Чтобы искать тех, кто умеет мыслить самостоятельно?

Собеседники обменялись коротким взглядом. Кир почувствовал напряжение, будто в воздухе на секунду столкнулись два скрытых течения.

— Хорошо, — заговорил англичанин после паузы, — будем откровенны. Моё имя сэр Эдвард Хейворт. Я представляю Управление специальных операций. Для вас это прозвучит туманно, но поверьте — наш департамент занимается самой серьёзной стороной войны.

Американец чуть наклонился вперёд, его голос прозвучал теплее:

— А меня зовут Джонатан Келли. Я работаю на структуру, которая пока не имеет официального названия. В Вашингтоне её иногда называют просто «ферма». Цель её ясна - найти и обучить таких людей, как вы, Юджин.

Рик в голове Кира прыснул смехом:

— Видишь, партнёр, один давит авторитетом и орденами, другой — простым именем и обещанием будущего. Интересно играть в их шахматы?

— Обрати внимание, — шепнул Нэйв сухо. — Англичанин сразу дал вес, титул и структуру. Американец — имя и улыбку. Разные стили вербовки. Сравнивай, анализируй.

Кир чуть наклонился вперёд, словно собирался доверительно поделиться чем-то личным, и негромко сказал:

— Рад познакомиться, сэр Хейворт, мистер Келли. Но если позволите… прежде чем я соглашусь хоть на что-то, хочу понять: почему именно я?

Американец прищурился, и в его взгляде мелькнуло уважение.

— Хороший вопрос, мистер Эванс. Большинство просто кивают и хватаются за возможность. А вы хотите знать причину.

Хейворт, напротив, чуть нахмурился.

— На войне не всегда бывает время объяснять. Иногда доверие должно идти впереди понимания.

Кир уловил скрытое раздражение в его голосе, и это показалось важным. Он сделал вид, что размышляет, а сам слушал, как отреагируют голоса.

— Видишь? — хмыкнул Рик. — Американец уважает смелость задавать вопросы. Для него это признак характера.

— Англичанин предпочёл бы молчаливое согласие, — добавил Нэйв.

Кир позволил себе лёгкую улыбку.

— Я понимаю, сэр Хейворт, что дисциплина важна. Но мне кажется, если вы хотите, чтобы человек работал на вас, нужно хотя бы намекнуть, что именно в нём вы цените.

Секунда тишины. За столом будто сгустился воздух. Потом Келли коротко рассмеялся:

— Ну вот, сэр Хейворт, разве не за таким мы его сюда и привели? Он не боится держаться прямо.

Кир чуть сжал ладони, чтобы скрыть волнение:

— Господа, я задал прямой вопрос. Почему именно я? Что во мне вас заинтересовало?

Американец переглянулся с англичанином. Первый заговорил Келли:

— Потому что вы — на перекрёстке миров. Американец по рождению, но с корнями в Британии. Студент, но уже показавший нестандартное мышление. Вы не боитесь задавать вопросы там, где другие молчат.

Хейворт поднял глаза от блокнота и сухо добавил:

— И ещё. Капитан Пэкстон назвал вас человеком, способным видеть детали, которые ускользают от остальных. Война — это игра деталей. Иногда одна мелочь решает судьбу операции.

Кир молчал, переваривая услышанное.

В голове Рик довольно хмыкнул:

— Ну вот, партнёр, теперь карты на столе. Они сказали, что им нужно.

— А значит, — вставил Нэйв, — теперь очередь за тобой: решать, как именно этим воспользоваться.

— Когда приступаем? — спросил Кир спокойно, почти буднично, словно речь шла о новой лекции в университете.

Американец вскинул брови, но уголки его губ тронула одобрительная улыбка.

— Нетерпеливый, — заметил он. — Это хороший знак. Завтра утром у вас будет первое собеседование в нашем отделе. Небольшая проверка: память, наблюдательность, умение держать язык за зубами.

Хейворт поправил очки и добавил сухо:

— Мы должны убедиться, что рекомендации капитана Пэкстона не были преувеличены.

Кир кивнул. Внутри он ощущал странное спокойствие — будто дорога уже выбрана.

В голове прозвучал голос Рика:

— Вот так, партнёр. Ты сделал шаг, и теперь они подумают, что играют с тобой.

— А на самом деле? — спросил Кир мысленно.

— На самом деле, — вставил Нэйв, — всё только начинается.

Глава 11

Они все вместе вернулись в Oфис паспортного контроля и теперь уже поднялись на самый последний, девятый этаж. Коридор здесь выглядел не парадно, а скорее функционально: линолеум на полу, простые светильники под металлическими плафонами, голые стены с редкими указателями. У входа дежурил офицер в форме. Здесь находились кабинеты высшего руководства Секретной разведывательной службы Его Величества.

Их провели в приёмную. За столом сидела секретарша в наушниках телефонного коммутатора; на мгновение она подняла взгляд, затем нажала кнопку звонка. Вскоре дверь распахнулась, и Хэйворт прошел внутрь, попросив Кира и Келли остаться в приемной. Всего через несколько минут секретарша показала им жестом, что они тоже могут войти.

Кабинет оказался просторным, но без излишеств: большой стол с аккуратными папками, несколько телефонов, шкаф с документами и настенная карта Европы с булавками. За тяжёлым канцелярским столом их ждал Клод Дэнси. Его седина и спокойный взгляд выдавали в нем того, кто многое видел и многое скрывал. Это был человек, не появлявшийся в газетах и даже в правительственных отчётах он проходил под инициалами.

— Джентльмены, прошу садиться, — сказал Дэнси негромко.

Кир сел, ощущая на себе этот взгляд. Но в нём не было холода — скорее испытующая доброжелательность, как у старшего офицера, привыкшего видеть испуг в глазах новичков.

— Вы молоды, — продолжил Дэнси. — Это хорошо. Молодость даёт дерзость. Всегда нужны те, кто не зажат в рамки канцелярских привычек.

Дэнси указал на карту Европы за своей спиной, утыканную булавками.

— Взгляните. Каждая булавка — не просто город. Это сеть решений, сделок, предательств и верности. Здесь не просто линии фронтов. Здесь — судьбы. Мы воюем не только пушками и бомбами. Мы воюем информацией. И тот, кто умеет наблюдать, умеет задавать вопросы и искать ответы, — ценнее батальона.

Он посмотрел прямо на Кира:

— Говорят, вы заметили в разговорнике чужой след. Немецкий след. Вы молодец – хорошо себя проявили.

Рик в голове Кира хмыкнул:

- Тебя похвалили, - сказал он, - сейчас начнут ругать или запугивать.

— Здесь не принято обещать лёгкий путь, —сказал Дэнси мягче. — Вам придётся учиться видеть дальше, чем другие. Это не просто служба. Это — искусство. Мистер Хэйворт и мистер Келли рекомендовали вас. Не подведите их и вашу страну.

Он закрыл папку и отодвинул её в сторону.

— Работы будет много, ошибок лучше не делать. Успехов вам, мистер Эванс.

После аудиенции у Клода Дэнси всё завертелось с невероятной скоростью. Уже к вечеру у Кира в руках был темно-синий паспорт с золотистым гербом Его Величества. Бумага ещё пахла типографской краской, страницы хрустели, как свежие банкноты. В графе «место рождения» значился Эдинбург, а рядом — тщательно выведенное «Юджин Эдвардс». Согласно новому паспорту Юджин стал, почему-то, на год старше.

Клерк, передававший ему документы, не стал ни поздравлять, ни улыбаться — лишь сухо пожелал «удачи» и сделал пометку в журнале.

Родственникам в Шотландию было отослано письмо, что Юджин получил в посольстве США в Лондоне новый американский паспорт и благополучно отбыл на родину, а в Северную Каролину семье Эдвардса ушла телеграмма, сообщающая о его решении провести время до начала учебного года в Шотландии.

За молодым «шотландцем» закрепили адрес на окраине Лондона — скромную квартиру с чугунной печкой и изношенным ковром у входа. Это жильё должно было стать точкой опоры его новой жизни.

Хэйворт, провожая его, сказал:

— Запомни, Юджин: теперь ты не американец. И чем скорее сам в это поверишь, тем проще будет другим. Надеюсь, твой шотландский акцент, унаследованный тобой от матери, поможет скрыть твое американское прошлое.

Рик тихо отозвался в его голове:

— Ну вот и всё, парень. Ты снова родился заново. Даже имя другое. Посмотрим, что из этого выйдет.

— Да, Кир, теперь твоя основная задача не запутаться: для кого ты кто, – подшутил над ним Нэйв.

Квартира встретила Кира тишиной и запахом сырости. Узкие окна выходили на кирпичную стену соседнего дома, света почти не было. В углу — чугунная печка, рядом аккуратно сложенные дрова и пачка старых газет. На столе лежал конверт без подписи.

Внутри — ключи от почтового ящика, карта Лондона и короткая записка:

«82, Холланд-роуд, Кенсингтон, Лондон. Время — 08:30»

— Ну вот, — протянул Рик. — Даже не дали толком обжиться.

Нэйв с улыбкой добавил:

— Не забудь, теперь ты официально шотландец. Так что учись бросать взгляды свысока — и не вздумай называть овсянку кашей!

Кир развернул карту. Это была обычная складная туристическая карта Лондона карманного формата, отпечатанная на тонкой, слегка желтоватой бумаге. На лицевой стороне — схема улиц, отмеченные главные здания: Вестминстер, Тауэр, Британский музей, Букингемский дворец. На обороте — расписания автобусных маршрутов, список театров Вест-Энда и рекламные объявления гостиниц и ресторанов.

— Самая обыкновенная карта, — пробормотал Кир. — Для тех, кто приезжал сюда до войны.

Кир разложил карту на столе. Нашёл Холланд-роуд и станцию «Шепердс-Буш» рядом с большим зелёным квадратом Шепердс-Буш Грин. От станции метро до дома № 82 было совсем недалеко.

— Расстояние — две тысячи шестьсот двадцать футов, — уточнил Рик.

— Минут десять пешком, — добавил Нэйв.

Кир провёл пальцем по карте, представляя маршрут: выйти на Грин, пройти вдоль Holland Park Avenue и свернуть на длинную, прямую улицу. Всё просто.

— Ну и что скажете? — спросил он скорее внутрь себя, чем в пустоту.

— Скажу, что это проверка, — ответил Рик. — Придёшь вовремя — запишут тебя в дисциплинированные стажеры. Опоздаешь — в ненадёжные. Придёшь слишком рано — решат, что нервничаешь.

— Игра против мастера, — хмыкнул Нэйв. — Здесь каждый жест под микроскопом.

— Значит будем вовремя! - решил Кир.

Квартира на Холланд-роуд, располагавшаяся в викторианском таунхаусе конца XIX века, не выделялась роскошью. Обычная квартира для лондонцев среднего класса. Её большие окна, выходившие на улицу, всегда были плотно завешены. В маленькой кухне, с газовой плитой и угольным камином, хранились документы в кухонных шкафах. У офицера прикрытия, игравшего роль хозяина квартиры была своя спальня. Другие комнаты использовались под кабинеты. Такая квартира была не просто жильём — это был инструмент разведки, тщательно вписанный в повседневную ткань Лондона.

Кира провели в гостиную, обставленную простой мебелью. Он отметил, что литература в книжных шкафах «правильно» подобрана: словари, немного классики, тома британской энциклопедии и несколько путеводителей. На столе стояла пишущая машинка «Ремингтон», рядом кто-то заботливо положил аккуратную стопку бумаг.

В комнате уже было несколько молодых мужчин, чем-то неуловимо похожих между собой. Все молчали. Кир кивнул головой в знак общего приветствия. Ему так же кивнули в ответ. Хозяин квартиры указал Киру на свободный стул и вышел в коридор, закрыв за собой дверь.

Часы в углу гостиной показывали восемь с половиной часов утра, когда в гостиную вошел Эдвард Хейворт.

- Доброе утро, джентльмены, – поздоровался он. – Вы все меня знаете, поэтому представляться не буду.

Хейворт оглядел присутствующих внимательным взглядом и продолжил:

- Мы здесь собрались для того, чтобы за шесть недель подготовить из вас "дек-офицеров" - специалистов по обработке и анализу данных. Вы узнаете основы разведки и контрразведки, методы агентурной работы, криптографии. Научитесь обрабатывать и анализировать информацию. За время обучения у вас будет много практической работы.

Кир чувствовал лёгкое напряжение в комнате. Все старались держать вид деловой серьёзности, но было видно: они такие же новички, как и он сам.

— Программа у нас насыщенная, — продолжал Хейворт. — Работать придётся плотно и прежде всего мы начнем с конспирации.

Он оглядел комнату, словно убеждаясь, что никто не записывает, и понизил голос, не для театра — просто потому, что так было удобнее объяснять серьёзные вещи.

— Конспирация — это не загадки и не романтика, — сказал он спокойно. — Это набор правил и привычек. Вы будете учиться жить так, чтобы не привлекать к себе внимания. Узнаете, как вести себя на улице, где хранить документы, как составлять отчёты, чтобы ничего лишнего в них не было. Всё просто и нелюбопытно — но работает.

Эдвард Хейворт оглядел комнату, словно проверяя, насколько его внимательно слушают и продолжил:

- Вы обязаны, под угрозой тюремного наказания, соблюдать строгую секретность. Категорически запрещается обсуждение работы вне службы. Любая болтовня может стоить жизни вам и другим. Поняли?

В комнате повисла тяжёлая тишина; затем кто-то негромко ответил: «Понял».

Хейворт кивнул, словно поставив галочку в списке обязательных формальностей, и заговорил уже более спокойно:

- И ещё: никаких личных записей. Ни заметок в блокноте, ни дневников, ни случайных пометок на полях книг. Всё, что связано с учёбой и работой, должно оставаться здесь.

Агент или офицер разведки должен был выглядеть «обычным человеком» — чиновником, клерком, студентом. Никакой яркой одежды, вызывающих манер, демонстрации денег. Легенда всегда должна быть правдоподобной и легко проверяемой. У Кира она была именно такой: Юджин Эдвардс, переводчик в Форин-офисе — британском министерстве иностранных дел.

Для соседей и случайных знакомых это звучало убедительно и объясняло его интерес к газетам на разных языках. Легенду подкрепляли мелочи. На столе в квартире лежали бумаги с бланками Форин-офиса, на его имя приходили конверты с официальными штампами, а в бумажнике аккуратно хранился подлинный пропуск в здание на Кинг Чарльз Стрит. Даже пара «случайно забытых» визиток из министерства усиливала впечатление. Всё это создавало вокруг Юджина Эдвардса ореол будничной достоверности, который и был главной защитой.

Однажды вечером, когда Кир вернулся с «работы», на лестничной площадке его догнала миссис Грейсон, пожилая вдова из квартиры этажом выше. Она держала в руках корзинку с покупками и, как обычно, не упустила случая поболтать.

— Добрый вечер, мистер Эдвардс, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Вы всё так же заняты? Я видела, опять вам пришли конверты из министерства.

Кир вежливо кивнул, чуть смущённо улыбнувшись:

— Да, работы много, особенно сейчас.

Миссис Грейсон понимающе вздохнула:

— Вы всё время с бумагами, да с газетами… Настоящий трудяга. Я говорила миссис Браун снизу: мистер Эдвардс — очень серьёзный молодой человек, работает в Форин-офисе. Настоящее украшение нашего дома.

Затем её взгляд упал на букет гвоздик, небрежно завернутых в старую газету. В голосе прозвенела особая нотка:

— Ах да! — оживилась она. — И та хорошая девушка… миссис Лилиан. Совсем юная вдова, бедняжка. Муж у неё, говорят, был сигнальщиком на эсминце «Гипси» — вместе с кораблём ушёл в море и не вернулся. Такая нежная, с тёмными волосами и большими серыми глазами… Но вот что любопытно, мистер Эдвардс: рядом с вами она словно оживает.

Миссис Грейсон чуть склонила голову набок и добавила вполголоса, с мягкой улыбкой:

— Да вы не тревожьтесь, нам это нисколько не мешает. Сплю я крепко, даже если у вас по вечерам свет горит и шаги на лестнице слышны. Знаете, в наше время это даже приятно — напоминание, что жизнь продолжается.

Кир снова вежливо улыбнулся и ушёл в свою квартиру. А внутри с лёгким удовлетворением отметил: легенда жила сама собой. Люди охотно верили в то, что им казалось знакомым и привычным.

Глава 12

Кир впервые увидел Блетчли-парк ранним утром. С поезда они вышли на станции Блетчли, а потом коротким путём добрались до ворот поместья. Перед ним открылось не военное укрепление, а скорее загородный особняк из красного кирпича с асимметрическими башенками и причудливыми крышами, словно из викторианской сказки. Особняк стоял среди ухоженного парка: ровные газоны, аллеи, цветники и даже небольшое озеро с каменным мостиком. Кир поймал себя на мысли, что это место больше похоже на декорации к семейной прогулке, чем на сердце британской разведки. Но стоило пройти дальше, как идиллия сменилась суровой практикой войны. На поляне за усадьбой тянулись ряды длинных деревянных бараков. Каждый из них имел свой номер — «Барак №3», « Барак №6», « Барак №8». Внутри слышался стук пишущих машинок, звон телефонов и ритмичный гул множительных аппаратов. Люди в форме и в гражданском мелькали в коридорах с кипами радиограмм, сжимая в руках папки с красными штампами «SECRET».

Летом 1940 года Блетчли-парк как раз превращался в центр британской криптографии и разведки. Там работали математики, лингвисты, шахматисты, специалисты по логике, радиоперехвату — все те, кто позже прославится расшифровкой «Энигмы». Атмосфера была особая: смесь строжайшей секретности и почти университетской свободы, где люди могли в одной комнате спорить о древнегреческой грамматике, а в другой — часами сидеть над радиограммами.

В «Бараке №3» расположилась и группа Кира. Дни складывались в недели, и только воскресенье считалось выходным. Никто не собирал их в классе, не выдавал телеграмм и карт. Но Кир быстро понял: отдых здесь означает только одно — учись сам. Он сидел у окна своей квартиры, где пахло сыростью и углём, и тренировал мимические мышцы лица на произношение русских и немецких слов, запоминал речевые обороты. Нэйв подсказывал произношение, Рик — грамматику. В какой-то момент Кир поймал себя на том, что ведёт настоящий спор с ними о порядке слов в предложении. После полудня он разложил газеты: пару лондонских утренних и вечерних изданий. Задача была простая: вырезать статьи о войне, перевести названия мест, сравнить с картой. Простая — но утомительная. К вечеру у него накопилась целая папка листков с переводами, заметками и схемами. Кир откинулся на стул и устало потер глаза. Это был «свободный день», но он чувствовал себя так, будто целый день таскал камни.

Однако усталость была иной — не от неуспеха, а от напряжённой работы на пределе. Кир быстро понял: там, где другие сдавались, он только начинал разгоняться. Поддержка симбионта давала ему возможность учиться быстрее, глубже, точнее. Неуспевающих отсеивали или переводили во второстепенные группы. Кир же оказался среди тех, кого продвигали вперёд — в число лучших. Его имя всё чаще упоминали инструкторы, а результаты упражнений становились эталоном для других. Постепенно становилось очевидно: Кир — не просто один из многих курсантов. Он лучший.

В июле 1940 года состоялись первые выпуски офицеров-аналитиков. Секретные службы Его Величества, после падения Франции и начала «Битвы за Британию», спешно расширяли свои штаты. Процесс подготовки кадров был максимально прагматичным и формального выпуска не существовало. Дипломов и сертификатов никто не вручал. В процессе обучения будущих «аналитиков» прикрепляли к наставникам – действующим офицерам аналитических отделов. Спустя пару недель стажера аттестовывали и переводили полноценным действующим сотрудником в штат одного из подразделений.

Так случилось и с Киром: сэр Эдвард Хейворт выдал ему папку с кучей разнородных материалов: дешифрованные радиограммы с германских военно-морских частот, вырезки из немецких газет, перехваченные BBC отчёты о потерях, карту Северного моря и сказал:

— Вот вам исходные данные. Попробуйте определить: где сейчас находятся лодки Дёница.

Кир сидел за узким столом в "Бараке №3", окружённый шелестом бумаг и гулом машинок. Работа была изнурительной: одни радиограммы содержали только обрывки слов, другие шли с задержкой в сутки-двое, газетные статьи были отредактированы немецкой цензурой. Нужно было уметь читать «между строк»: замечать, что сообщение о «повреждённом транспорте» может означать целый конвой или, что изменение в радиочастоте намекало на смену района патрулирования. Окончательный отчёт требовалось свести на одной странице: выводы, без подробных рассуждений, но так, чтобы командование могло принять решение.

Сначала он честно пытался разбирать каждое слово. Но вскоре понял — времени нет. Хейворт ждал ответа к вечеру.

— Они не хотят, чтобы ты переводил всё подряд, — заметил Рик. — Главное — улови структуру.

Нэйв добавил:

— Смотри: время отправки и коды станций. В этих мелочах прячется маршрут.

Кир скользил пальцем по строчкам, фиксируя детали. Каждую находку он отмечал на карте булавкой. Два сообщения, казавшиеся не связанными, вдруг совпали по времени. Третье — из газеты «Фёлькишер Беобахтер» — упоминало об «...успешном возвращении экипажа в Вильгельмсхафен».

— Значит, одна лодка вернулась, — пробормотал Кир. — Но две другие остались в море. И где-то рядом с конвоем «HX-60»…

У него получилось всего три строчки. Чётких, сдержанных, без догадок «от себя»:

"Две лодки U-30 и U-99 действуют в Северной Атлантике, западнее Ирландии.

Вероятна попытка атаки на североамериканский конвой HX-60.

U-52 вернулась в базу в Вильгельмсхафен".

Он отнёс лист Хейворту. Тот бегло пробежал его глазами и спросил:

— Эдвардс, почему ты сделал акцент на двух лодках, а не на всей группе?

— Потому что временные метки в радиограммах совпадали только у них, сэр, — ответил Кир. — Остальные сообщения не увязывались. Я решил, что концентрация на вероятной угрозе важнее, чем распыляться на всё.

В ответ Хейворт ничего не сказал, только кивнул и отложил аналитическую справку в сторону.

Час спустя на общий стол в бараке принесли распечатку: «По данным аналитиков, противник готовит атаку на конвой HX-60. Командование флота предупреждено». Так его аналитическая справка стала частью официального доклада.

Тем же вечером Киру сообщили, что он больше не числится стажёром. Теперь он официально стал сотрудником аналитического отдела, а сэр Эдвард Хейворт из его наставника превратился в его начальника.

Согласно гипотезе Сэпира–Уорфа, язык не просто отражает реальность, но и направляет мысль. Разум не способен по-настоящему думать о том, что лишено имени. Явление без названия существует лишь как тень, пока слово не вводит его в сферу бытия. Имя становится якорем для памяти и восприятия: разум можем ощущать, предчувствовать, догадываться — но лишь назвав, удерживает и осмысливает.

«Tradecraft» — именно этим словом в официальных документах Секретных служб Его Величества обозначалось то, чего как будто и не существовало. Дотошный лингвист увидел бы в нём лишь «торговое ремесло», сухую кальку из словаря. Но для Кира это слово навсегда обрело единственное значение — "ремесло разведки" - особое искусство скрытности и анализа, вобравшее в себя целый пласт практик, знаний и традиций.

Одним словом была создана целая реальность и эта реальность жила по своим законам. Здесь каждая мелочь имела вес: случайная встреча на перроне, тень, задержавшаяся в окне напротив, неправильно поставленная точка в донесении. Всё превращалось в знаки, которые нужно было уметь читать.

Для непосвящённых tradecraft было лишено смысла, но для тех, кто знал, оно открывало дверь в ту систему, где сама действительность рассыпалась на коды и условности, где доверие рождалось не в словах, а в жестах и в долгих паузах молчания. Кир понял: мир делится надвое. На обыденный — доступный каждому. И на другой — скрытый, где всё имеет смысл лишь для посвященных.

Недели, проведенные Киром в Блетчли-парке, не прошли даром. Он гораздо лучше стал понимать то, что происходит на этой планете. Очередной мировой кризис, накапливавший свой разрушительный потенциал последние двадцать лет разрешался новой глобальной войной. Реальность открылась ему как сеть взаимосвязанных узлов и потоков. Там, где для непосвященного существовал лишь хаос слухов и событий, Кир видел закономерности и мог предсказывать вероятные направления развития событий.

В здании Офиса паспортного контроля, в кабинете на девятом этаже, сидели двое: Клод Дэнси и Эдвард Хейворт. Они обсуждали Юджина Эванса.

— Он уникален, — говорил Хейворт. — Аналитические способности — на высшем уровне. Работоспособность бешеная, склонность к языкам феноменальная: немецкий, французский и русский у него фактически на уровне носителя. На сегодня он лучший аналитик в Британии из тех, кого я знаю.

— Что с мотивацией? — уточнил Дэнси.

— К работе он подходит как к решению головоломок. Чистый интеллектуал. Патриотизм — почти отсутствует.

— Естественно, — хмыкнул хозяин кабинета. — Он же американец, а не британский подданный.

— Тем не менее не хотелось бы его отдавать нашим "заокеанским кузенам", — возразил Хейворт.

— Романтические связи?

— В Северной Каролине у него осталась девушка по имени Дженифер. Но за всё время в Лондоне он не написал ей ни одного письма.

— Возможно, есть кто-то ещё? — прищурился Дэнси.

— Из Шотландии докладывали, что он был впечатлён нашим агентом Иви. Четыре месяца назад она была эксфильтрирована из Германии.

— Определите Иви к нему в стажёром-аналитиком, — решил Дэнси.

Кир был завален работой по самое горло. Материалы для анализа шли рекой, потоком, настоящей Ниагарой. Два-три дня, и многое из того, что удавалось добыть службе радиоперехвата и агентам на местах, оказывалось уже устаревшим. Всё приходилось начинать заново. Это была бешеная гонка без конца и края.

Постепенно Кир заметил: многое в Блетчли-парке крутится вокруг него. Именно на его стол в первую очередь ложились самые свежие сводки. Его аналитические отчёты требовали всё более высокие штабы. За его спиной кто-то незаметно ставил для него чашку горячего сладкого чая и тарелку с сэндвичами, потом так же молча убирал грязную посуду. Ленту в печатной машинке меняли вовремя, карандаши всегда были наточены.

Он работал на систему и теперь сама система начала работать на него. Кир понял: он больше не рядовой аналитик. Теперь он был одним из центров сети, к которым стекалась вся добытая информация.

У Кира появились свои подопечные – стажёры: три молодых человека и девушка, которой оказалась мисс Дороти Кларк. Дороти держалась с ним так, будто они никогда раньше не встречались.

Когда мисс Кларк впервые появилась у них на «аналитической ферме», Рик весело хмыкнул:

— Похоже, Хейворт решил нас женить! Нэйв, дружище, как ты относишься к браку?

— Он и так перерабатывает, — серьёзно сказал Нэйв. — Дополнительные нагрузки нам ни к чему. Человеческий мозг не рассчитан на такой темп. Мне постоянно приходится подпитывать его организм.

— Но мы же справляемся, — возразил Рик. — Смотри, как у нас выстраиваются цепочки: Кир берёт три несовпадающих отчёта и сводит их в единую линию.

— Верно. Его мышление ищет закономерности так же, как наши алгоритмы, — согласился Нэйв.

— Только быстрее, — усмехнулся Рик. — Он не просто складывает факты. Он предугадывает, где появится следующая пустота.

Нэйв замолчал, наблюдая, как Кир, получив обновлённые разведданные, в третий раз за вечер перекраивает карту северного побережья Франции. На лист ложились новые условные знаки, линии и стрелки, собираясь в очередной хрупкий пазл.

— Всё же он слишком много берёт на себя, — задумчиво произнес Нэйв. — Система тянется к нему как ко все более и более важному узлу.

— Любая сложная система так делает, — ответил Рик. — Она всегда ищет кратчайший путь.

— Это и опасно. Кратчайший путь почти всегда проходит через единственную точку отказа.

— Значит, надо построить систему без такой точки. — предположил Рик.

— Такую систему ещё никто не построил. Чем она совершеннее, тем сильнее стремится найти того, кто понимает её лучше остальных. А найдя — начинает опираться только на него.

— И что тогда?

— И тогда она становится умнее… и одновременно слабее.

Нэйв усмехнулся:

— Забавно. Люди, обычно, называют это лидерством.

— Нет, — возразил Рик. — Лидерство — это когда за человеком готовы идти. А когда без него система перестаёт эффективно работать — это уже архитектурная ошибка.

Глава 13

По сравнению с разветвлённой и дисциплинированной системой британских спецслужб американское разведывательное сообщество в 1940 году выглядело жалким: недостроенный механизм, у которого есть отдельные детали, но нет связующих шестерён.

Офис военно-морской разведки (ONI), созданный ещё в XIX веке, был наиболее опытной и профессиональной разведывательной структурой США и занимался за слежением за флотами Японии, Германии и Италии, держал сеть военных атташе и агентурные нити. Моряки привыкли мыслить стратегически и потому ONI больше других напоминал то, что можно было бы назвать «глазами и ушами Америки за океаном».

Куда слабее выглядела армейская разведка — G-2. По сути, это был кабинетный департамент, тонущий в бумагах и бюрократических процедурах. Ему поручалось изучение иностранных армий, но собственных средств и методов почти не было. Про него Кир бы сказал: «Больше протокол, чем разведка».

В стороне стояло ФБР с его всесильным директором Эдгаром Гувером. Бюро зорко следило за внутренними врагами и подозрительными иммигрантами, а с 1939 года получило право вести разведку в Западном полушарии. Но Гувер интересовался прежде всего политическими интригами и влиянием на внутреннюю безопасность, а не тонкой работой за океанами.

Госдепартамент США, со своими дипломатами и консулами доставлял в Вашингтон кипы донесений — больше похожих на путевые дневники, чем на подлинную тайную информацию.

Так жила Америка спустя год после начала Второй мировой войны: обрывки информации поступали из разных источников, но складывались не в картину, а в мозаику с недостающими кусками. На стол президента Рузвельта ложились кипы сводок: одни противоречили другим, третьи тонули в деталях, четвёртые опаздывали. Не было общего глаза, единого уха, того центра, который умел бы связывать факты и делать выводы.

В то же самое время — в Лондоне, в особняках на Сент-Джеймс-сквер, в кабинетах МИ-6 и в «Комнате 39» Британского Адмиралтейства — рождалось то, что позже назовут искусством разведкой. Там уже умели читать чужие намерения по едва заметным признакам и предугадывать будущее.

Америке ещё предстояло всему этому научиться — и быстро.

Эдвард Хейворт заехал за Киром в Блетчли-парк перед обедом.

— Юджин, собирайтесь, нас пригласили на обед, — объявил он.

— Когда? — уточнил Кир. — Я успею закончить сводку по поставкам никеля из Швеции. Мне нужно буквально пятнадцать минут.

— Не спешите, время у нас есть, — спокойно ответил Хейворт.

Уже через четверть часа они вышли во двор и Кир увидел тёмно-синий «Хамбер Супер Снайп» - представительский седан, какой полагался чиновнику высокого ранга. За рулём, как и положено, сидел водитель в форменной фуражке, дожидаясь хозяина.

Хейворт кивнул водителю, они уселись на заднее сиденье. «Хамбер» мягко тронулся с места, колёса хрустнули по гравию двора.

Дорога до Лондона тянулась среди сентябрьских пейзажей. За окнами мелькали поля, редкие деревушки, фермы, где жизнь, казалось, текла по-прежнему. Но чем ближе они подъезжали к столице, тем ощутимее становилось дыхание войны.

На обочинах попадались противотанковые ежи, бетонные заграждения, зенитные установки, замаскированные под сараи. Иногда встречались колонны армейских грузовиков, гулко гремевших по мостовым. Движение было напряжённым: автомобили приходилось пропускать через блокпосты, где солдаты проверяли документы и бегло заглядывали внутрь.

И всё же поначалу дорога казалась почти мирной — как будто война осталась где-то вдали. Но стоило въехать в пригороды, как это ощущение рассыпалось. Кир увидел первые воронки от бомб, дома с провалившимися крышами, стекла, заменённые фанерой, и целые улицы, утонувшие в пыли и запахе гари.

Чем глубже они продвигались, тем мрачнее становился пейзаж. На месте кварталов теперь торчали лишь остовы стен, словно каменные зубы, церковь без крыши, но с уцелевшей колокольней.

Когда «Хамбер» въехал в центр, Кир понял: Лондон, который два месяца назад был шумным и цельным, превратился в расколотое сердце погибающей империи.

Хейворт уловил его взгляд и негромко сказал:

— Да, в столице теперь совсем другая жизнь, чем тогда, когда вы приехали сюда а первый раз. Не сравнить с вашей тихой рутиной в Блетчли. Немцы, начиная с прошлой недели, бомбят Лондон каждую ночь. Мы ещё только привыкаем к мысли, что город больше никогда не будет прежним.

Кир, садясь в машину, не успел спросить, кто именно пригласил их на обед, а в дороге не стал уточнять при шофере. Но гадать долго не пришлось. «Хамбер» остановился на Бродвее, у здания паспортной службы. Их встретили и провели по коридорам наверх — в знакомый кабинет Клода Дэнси.

— Я впечатлён вашими успехами, мистер Эванс, — начал Дэнси после приветствия. — Ваше руководство считает вас лучшим аналитиком.

— Ещё бы не считало, — хмыкнул Рик. — На них работали лучшие вычислительные мощности этой планеты. Мне даже пришлось развернуть дополнительные солнечные панели на капсуле

— Кир тоже старался, — заступился за своего носителя симбионт.

— Нэйв, и ты молодец, — примирительно добавил Рик.

— Всё, похвалили друг друга и хватит, — шикнул на них Кир. — Дайте послушать большое начальство.

Дэнси, между тем, продолжал:

— Мистер Эванс, скажу прямо — империя нуждается в вас. Правительство Его Величества готово предложить вам контракт с солидным содержанием и особыми привилегиями. После победы ваши шотландские родственники будут гордиться вами.

— Сэр, вы же помните. Я — американец, — возразил Кир.

Рик в голове захохотал:

— Американец? Да ты и в Америке-то никогда не был!

— Тем не менее, — упрямо повторил Кир. — Мне не хотелось бы связывать себя долгосрочными обязательствами.

Дэнси перевёл взгляд на Хейворта. Тот подхватил:

— Юджин, парни из Вашингтона ещё не скоро оценят твои знания. Они просто не поймут, что ты такое. В лучшем случае тебя засунут в какой-нибудь второстепенный офис Госдепа — и будешь гнить там канцелярским червём.

— Но я бы хотел закончить своё обучение в университете, — осторожно заметил Кир.

— Переведёшься в Оксфорд или Кембридж, — мгновенно парировал Хейворт.

— Джентльмены, — примирительно сказал хозяин кабинета, — я уверен, мы найдём решение, устраивающее всех.

Дэнси сделал неуловимое движение головой, слегка обозначив свое недовольство и продолжил:

— Завтра утром, мистер Эванс, вас ждут в посольстве Соединённых Штатов.

Уже в коридоре Хейворт сказал тихо:

— Верните секретарше все ваши британские документы. На ночь остановитесь в клубе, вы знаете в каком. А завтра мой водитель отвезёт вас на Гросвенор-сквер, в американское посольство.

Нэйв в голове Кира обиженно засопел:

— А где же наш обещанный обед?

— Надо было соглашаться на предложение стать британцем, — ответил Кир. — Англичане не кормят американцев.

Швейцаром "Карлтон-клуба" был высокий мужчина лет шестидесяти пяти, с седыми усами и выправкой бывшего сержанта гвардии. Он носил темно-синий ливрейный сюртук с латунными пуговицами и белые перчатки. На груди у него блестел значок клуба, а в руках — неизменная трость с серебряным набалдашником.

Швейцар стоял у дверей так, будто был их частью. Он не решал государственных дел, но его кивок или молчаливое неодобрение могли весить не меньше парламентской речи. Для завсегдатаев клуба он был чем-то вроде стража традиции, напоминанием о том, что внутрь допускают не всех и не всегда. Он знал в лицо каждого члена клуба и их гостей. Новичка оценивал с одного взгляда, который казался равнодушным, но на деле отмечал каждую мелочь: галстук, манеру держать папку, даже походку.

Для него это была служба и долг — но любой разведчик сразу понял бы, что швейцар "Карлтон-клуба" владеет бесценным даром: видеть и запоминать всё, не произнося ни слова.

Если в первый визит Кира раз швейцар встретил его формально-вежливым кивком, словно проверяя, насколько уверенно тот держится, то теперь в этом движении было узнавание. Старик едва заметно склонил голову и это был не жест приветствия, а знак: мы вас помним.

— Сэр, для вас зарезервирован столик на имя сэра Эдварда Хейворта, — произнес швейцар низким голосом и распахнул перед Кимом дверь.

В Британии уже действовала карточная система. С января 1940 года были введены ограничения на бекон, масло и сахар, в марте — на мясо, в июле – на чай. "Карлтон-клуб" имел доступ к лучшим поставщикам, умел «обходить» жёсткость норм за счёт связей и хотя изысков довоенной эпохи — вроде устриц, фазана или обильных мясных блюд — уже не было, но атмосфера клуба компенсировала скромность кухни.

Кир сел за стол и развернул меню, аккуратно положенное официантом на белую скатерть. Толстая бумага с золотым тиснением выглядела почти вызывающе на фоне военного времени. В меню значились простые, но сдержанно элегантные позиции: «суп дня» — овощной бульон, ростбиф с йоркширским пудингом, отварная треска с соусом из петрушки, тушёные овощи, картофельное пюре. В конце списка — пудинги, яблочный пирог и сырная тарелка.

— Ну вот и обещанный обед, — обрадовался Рик — Посмотри, Кир, какой выбор! Ростбиф, йоркширский пудинг, треска… прямо пир во время чумы.

— Ага, пир, — кивнул Нэйв. — Половина из этого в реальности достанется в мизерной порции, а остальное разведут соусом так, чтобы ты подумал, будто это полноценное блюдо.

— Не мешай, — отмахнулся Рик. — Дай насладиться моментом. Кир, выбирай! Я настаиваю: пусть будет ростбиф. Это же английская классика.

— Слишком жирно, — возразил Нэйв. —Лучше рыбу. Лёгкий белок, йод.

— Ты превращаешь обед в медицинскую консультацию! — возмутился Рик.

— Потому что кто-то должен думать о последствиях, — спокойно возразил Нэйв.

— А кто-то должен думать об удовольствии, — парировал Рик. — Если уж судьба снова забросила нас в престижный британский клуб, грех не воспользоваться.

За обедом Кир провел почти два часа, наслаждаясь доступными деликатесами. Он уже никуда не торопился и его никто не подгонял. Официант скользил по залу почти бесшумно, часы на стене тикали неторопливо и Кир впервые за многие дни ощутил, что война осталась где-то там, далеко за дверьми клуба.

Спальную комнату ему выделили ту же, что и два месяца назад. На ковре в углу стояли аккуратно запакованные картонные коробки с его личными вещами — часть из квартиры на Бакингемшире, куда он перебрался с окраины Лондона после начала стажировки в Блетчли-парке, часть - из "барака №3".

Кир остановился на пороге и усмехнулся про себя:

— Забавно… несколько коробок так и не были распакованы с самого Лондона.

Глава 14

Его разбудили затемно. Машина, которую обещал прислать Хейворт, уже ждала у подъезда. Кир только решил попросить клубного дворецкого приглядеть за его коробками, как услышал уверенный голос:

— Мы позаботимся о ваших вещах, сэр.

На улице был не представительский «Хамбер», а скромный «Остин» с брезентовым верхом и тусклыми фарами, заклеенными крест-накрест. Кир сел на заднее сиденье. Внутри пахло гарью, бензином, влажной тканью и холодным металлом — запах войны, который вытеснил клубный уют.

Через полчаса они миновали Трафальгарскую площадь, затем выехали на Гросвенор-сквер. Вскоре показалось массивное здание с колоннами и развевающимся флагом. «Остин» остановился у тротуара.

Шофёр коротко кивнул:

— Дальше сами, сэр.

Кир поправил пальто и, шагнув на мокрый асфальт, почувствовал, как холодная лондонская утренняя сырость моментально пробирается под одежду. Перед ним было посольство Соединённых Штатов — островок другой страны посреди осаждённого города.

Внутри посольства Кира встретил просторный холл с мраморной лестницей. Электрический свет бил в глаза, создавая резкий контраст с полумраком Лондона, где экономили каждую лампочку.

Кабинет Джонатана Келли напоминал не дипломатическое помещение, а полевой штаб, перенесённый в лондонский особняк. Дубовый стол был завален донесениями и картами, в углу поблескивал серый сейф; у окна стоял сам Келли — рукава закатаны, галстука нет. За окном, заклеенными бумажными лентами, тускло полыхало зарево пожара где-то на востоке Лондона. На подоконнике лежали каска и противогаз.

— Юджин, рад видеть, — Келли протянул руку. — Проходи, садись. У нас пока тихо. Будем надеяться, что мистер Геринг решит сегодня не напомнить о себе.

Он закурил сигарету, выпустил тонкую струйку дыма и продолжил:

— Лаймы тебя хвалят, Юджин. Говорят, что ты гений. Даже подумывают о том, как сделать из тебя британца.

Кир сдержанно ответил:

— Мистер Хейворт предлагал мне контракт, но я отказался.

— Разумеется, — усмехнулся Келли. — Иначе тебя бы здесь не было.

Келли открыл папку, достал новенький американский паспорт, протянул его Киру и сказал:

— Ты летишь домой, сынок.

Только получив проездные документы, Кир понял, почему его разбудили так рано: предстояло успеть на поезд Южной железной дороги, отходящий от вокзала Ватерлоо ровно в семь часов утра в Саутгемптон. Оттуда — на летающей лодке через Ирландское море в Фойнс. Потом его ждал долгий, двенадцатичасовой трансатлантический перелёт из Ирландии до Ньюфаундленда.

Посольский "Бьюик" гнал по утреннему городу. Водителем машины был ветеран армии США, говоривший всю дорогу без умолку.

Рик ехидно прокомментировал болтливость водителя:

— Вот она, знаменитая американская свобода слова, гарантированная Конституцией США! Для местных вышколенных шофёров с их британской чопорностью так болтать просто немыслимо.

— Так у них и конституции-то нет, — поддержал разговор Нэйв.

— Как нет? — удивился Кир.

— Мало же ты знаешь о мире, в котором живёшь, дружище, — поддел его Рик. — Тебе достались только знания и представления молодого Юджина Эванса, который куда больше интересовался Дженнифер и её подружками, чем политикой.

— За последние два месяца мы анализировали лишь те сведения, которые нам выдавали, — сказал Нэйв, — и это были узко специфические данные.

— Значит нам надо самостоятельно собрать больше разносторонней информации, — решительно сказал Кир.

— Для начала нам надо безопасно добраться до вокзала, — хмыкнул Рик. — Скажи этому болтуну, пусть притормозит перед Пикадилли-сёркус. А то мы, с такой скоростью, влетим там прямо под грузовик.

— Остановите, пожалуйста, – попросил Кир водителя.

Тот прижался к тротуару с левой стороны улицы. Кир открыл дверь и вышел.

— Что случилось, парень? Укачало? — с беспокойством спросил водитель. – Нам нельзя долго стоять. Ты должны успеть на свой поезд.

— Все хорошо, — ответил Кир, садясь в машину. — Поехали.

Они вырулили на площадь и увидели, как армейский грузовик «Бедфорд» врезался в красный двухэтажный автобус. От удара у автобуса перекосило переднюю площадку, из кузова грузовика на мостовую посыпались ящики.

— А вы действительно хороши, сэр, — задумчиво протянул водитель, глядя на Кира в зеркало заднего вида.

До вокзала они добрались в полном молчании. На прощание водитель козырнул Киру и лихо развернувшись, помчался в сторону посольства.

— Сдается мне, что он такой же водитель, как ты Юджин Эдвардс, — прокомментировал его действия Нэйв.

— Мы теперь снова Юджин Эванс, — напомнил Рик.

Утро на вокзале Ватерлоо ещё не начиналось. Сквозь закопчённые стёкла стеклянной крыши едва пробивался тусклый свет. Проводники проверяли билеты у самого выхода на платформы, их деловитый тон не скрывал усталости: с началом постоянных ночных бомбежек город жил на пределе. На стенах висели плакаты: «Ваше путешествие действительно необходимо?» — настойчивое напоминание, что каждая поездка теперь имела вес.

Кир достал из внутреннего кармана небольшую книжицу на плотной кремовой бумаге. На обложке красовалась эмблема авиакомпании — крылатая корона с надписью Британская Корпорация Заморских Авиалиний. Внутри — таблицы маршрутов и несколько отрывных купонов. На первой странице стоял фиолетовый штамп. Имя пассажира и стоимость билета были вписаны от руки. Первая буква фамилии выведена с размашистым завитком — почерк клерка, торопившегося заполнить десятки подобных формуляров.

Проводник в чёрной фуражке, с кожаной сумкой на ремне, взял документ, привычным движением проверил номер и тариф, вернул его с лёгким кивком:

— Одиннадцатая платформа, сэр. Поезд отправляется точно по расписанию.

Поезд действительно отправился ровно в семь утра. Сначала за окном вагона тянулись серые улицы: многие дома — с пустыми глазницами окон от попаданий зажигалок, местами целые кварталы — заваленные кирпичом. На газонах вдоль железной дороги стояли зенитные орудия, прикрытые сетками.

— Доброе утро, Британия, — хмыкнул Рик, глядя на покосившиеся трубы.

— Скажи-ка, Рик, — вдруг спросил Кир, — откуда ты узнал про грузовик там, на Пикадилли-сёркус?

— Он же сканирует всё пространство вокруг нас, — ответил за него Нэйв.

— Насколько точно? — быстро спросил Кир.

— Всё очень и очень нестабильно и зависит от множества факторов, — напустил туману Рик, затем добавил: — Я же транспортная капсула с посадочным модулем, а не исследовательский зонд Наблюдательной комиссии Контрольного Совета.

— Что за комиссия? — удивился Кир. — Не помню такой.

— Ты и не можешь помнить, — отрезал Рик. — Ты ничего не помнишь, кроме того, что ты осуждённый преступник и твой разум был изгнан из Содружества. Ты даже не помнишь то преступное деяние, за которое тебя осудили.

«Как не помню! – возмутился было Кир. – Я же все помню!»

Но мысль оборвалась сама собой: он знал о себе только то, что ему сообщил искусственный интеллект капсулы. Пустота в памяти вдруг ощутимо сжала грудь. Кир замолчал, глядя в окно на серые руины за стеклом. Казалось, внутри тоже зияют такие же провалы, как в обгоревших домах.

— И что же мне теперь делать? – спросил Кир обреченно.

— Быть тем, кем ты стал – быть человеком, – ответил Нэйв.

— То есть жить чужой жизнью, врать, притворяться? — выдохнул Кир почти неслышно.

— Нет, — покачал головой Рик. — Учись доверять себе. Начни с простого: решай задачи, которые стоят перед тобой прямо сейчас.

— Хорошо, -— сказал Кир излишне оптимистично. — Рик, расскажи, что ты можешь?

— Кроме того, что решать твои головоломки, висеть на геостационарной орбите и постоянно болтать с Нэйвом? — хмыкнул Рик. — Да ничего более.

— А авария? – не понял Кир.

— Это не я, — возразил Рик. — Это мой посадочный модуль. Он сейчас на низкой орбите и как раз пролетал над Лондоном, когда мы подъезжали к Пикадилли-сёркус.

— И зачем он там летает? — поинтересовался Кир.

— Сканирует поверхность, постоянно обновляя данные, — пояснил Рик. — Карты, рельеф, движения транспорта.

Кир на мгновение задумался и спросил:

— То есть мы могли использовать твой посадочный модуль как разведывательный?

— И сейчас можем, — невозмутимо сообшил Рик.

— Так почему же мы этого не делали?! — удивился Кир.

— Потому что ты не спрашивал.

— И что я ещё такого важного не спросил?! — возмутился изгнанник.

— Я не знаю, — тихо ответил Рик. — Я лишь пытаюсь понять твои желания и выполнить их так, как понял. Но осознать то, чего ты на самом деле хочешь, можешь только ты один.

Известие о том, что посадочный модуль можно использовать как разведывательный зонд, ошеломило Кира не меньше, чем открытие того, что он ничего не помнит до своего изгнания.

«Сколько возможностей упущено?! - расстроился он. - Сколько человеческих жизней можно было бы спасти…»

- … и погубить с другой стороны фронта, - продолжил его мысль Нэйв.

Философская реплика Нэйва осталась без ответа. В Кире проснулся британский аналитик Юджин Эдвардс и к искусственному интеллекту капсулы полетели вопросы: один за другим.

Рик начал отвечать:

— Представь себе, — сказал он, — твой посадочный модуль на низкой орбите вовсе не просто железяка, оставшаяся после миссии. В его корпусе спрятан сканер — "глаз", который видит мир иначе, чем человек. Узкий, как игла, лазерный луч скользит через облака и возвращается обратно, принося в память компьютера крошечные фрагменты рельефа. Каждое отражение — точка, и таких точек миллионы за один виток. Из них складывается тончайшая сетка, словно рельефная гравюра всей Земли.

"Глаз" различает перепады высот, видит очертания крыш, силуэты мостов, линии окопов и даже отдельные воронки на пашне. Правда, взгляд его не широк — он охватывает узкую полосу земли вдоль орбиты, будто аккуратный надрез скальпелем. Но эта полоса невероятно детальна, словно кто-то прошёл кистью по карте и прорисовал каждый изгиб поверхности.

Каждый новый виток добавляет штрихи, и постепенно из отдельных линий рождается целая картина — цифровая копия мира, холодная, точная, беспристрастная. С такой картой можно найти путь по разрушенным кварталам, вычислить батарею вражеских орудий под маскировочной сеткой или увидеть, как за ночь сдвинулась линия фронта.

— А у тебя самого есть такой «глаз»? — спросил Нэйв. - Или только у модуля?

— У меня "глаз" другой, — ответил Рик. — Он не столь точен, но видит мир значительно шире. Я не чувствую глубины и рельефа, зато различаю тепло и холод.

Рик на секунду замолчал, словно раздумывая, говорить или нет и потом продолжил:

Есть и ещё одно ограничение: я нахожусь очень далеко — на высоте тридцати шести тысяч километров. Отсюда планета видна целиком — не в деталях, а в линиях и в ритмах: медленные смены дня и ночи, дыхание облачных масс, блеск океанов. Для вас я словно прикован к одной точке неба. Эта орбита выгодна: мне требуется минимальное количество энергии для поддержания положения и позволяет держать непрерывную связь с симбионтом.

Тренированный мозг Кира уже начал прикидывать, как использовать открывшиеся возможности, когда Рик предупредил ещё об одном:

— Эти «глаза» не различают друзей и врагов. Они одинаково ясно покажут и твой лагерь, и лагерь противника. Вопрос не в том, что можно увидеть, а в том, как ты решишь использовать этот взгляд и какие сделаешь выводы из увиденного. Информация не обладает ценностью сама по себе. Ценность появляется только тогда, когда из неё рождается правильное решение.

Глава 15

Поезд замедлил ход, за окнами потянулись склады, ряды ангаров и узлы стрелочных переводов. Наконец состав плавно остановился под высоким навесом вокзала Саутгемптона. Здесь не было суеты столичного Ватерлоо, но чувствовалась напряжённость прифронтового порта: военные патрули у входов, плакаты с предупреждениями о бдительности, редкие гражданские спешили мимо, стараясь не задерживаться.

Кир вышел на платформу, и его сразу обдало солёным морским воздухом, вперемежку с запахом угля и машинного масла. Где-то вдали, за складами, слышался гул дизелей и крики портовых рабочих. Над головой, пробившись сквозь низкие облака, лениво кружила пара «Спитфайров» — напоминание, что даже здесь, в тылу, не было полной безопасности.

У выхода с платформы проверяли документы. Офицер в форме ВМС бегло взглянул на билет Кира, задержался на имени, но лишь кивнул:

— Терминал летающих лодок — вон там, по указателям. У вас час в запасе, сэр.

Кир прошёл по узкой аллее, вымощенной булыжником, к самому порту. Шум города постепенно стих и всё громче становился ритм гавани: скрип лебёдок, стук тросов о мачты, резкие окрики докеров. Вдоль набережной тянулись склады и цистерны, а за ними открывался простор — залив Саутгемптона.

На воде, чуть покачиваясь, стояли белоснежные летающие лодки с тёмно-синими полосами — величавые, как океанские лайнеры, только с крыльями. У причала ошвартовался массивный «Боинг-314 Клиппер»: стройный корпус, плавные обводы, широкое крыло, словно парус, раскинувшееся над палубой. Эмблемы «Британской корпорации международных авиалиний» были закрашены серой краской. На борту Клиппера виднелась флагштоковая мачта с британским юнион-джеком и сигнальными флажками.

«Разумно, что закрасили логотип британской авиакомпании - подумал Кир. – В воздухе Боинг-314 можно принять за американский, а значит нейтральный самолет.

Вокруг самолета кипела жизнь: рабочие катили тележки с ящиками и почтой, техники проверяли винты и двигатели, а пассажиры в пальто и шляпах собирались у трапа, переминаясь от ветра. Вдалеке, ближе к открытой воде, покачивалась пара британских «Шорт Эмпайров», меньших по размеру, но не менее красивых чем американский гигант. Еще дальше Кир заметил несколько военных «Садерлендов», выкрашенных в камуфляж: темно-зеленый верх и серый низ.

Когда Кир остановился у ограждения, его снова накрыл запах — солёный йодный воздух, смешанный с керосиновыми испарениями. Перед глазами Кира предстал не просто самолет — это был воздушный корабль, обещающий перенести его через океан туда, куда еще не пришла война.

У самых дверей аэровокзала, под потемневшей вывеской «Британской корпорации международных авиалиний», стоял офицер ВМС с планшетом в руках. Его взгляд скользнул по билету и паспорту Кира, задержался на имени — и чуть приподнял бровь:

— Один, сэр? Без сопровождающих? Проходите.

Внутри было светло. Вдоль стены тянулся длинный стол регистрации, за которым сидели клерки в аккуратных пиджаках. Перед ними пассажиры выкатывали чемоданы и сундуки на тележках, получали багажные бирки и расписались в книгах вылета.

Кир протянул свою книжку-билет. Молодой клерк, не глядя, привычным жестом потянулся за биркой — и вдруг замер.

— А ваш багаж, сэр? — спросил он почти машинально.

— Нет багажа, — ответил Кир.

Клерк поднял глаза, с удивлением посмотрел на его пустые руки, будто перед ним возникла нелепая аномалия. Большинство пассажиров летели через океан надолго, брали с собой сундуки с вещами, ящики с бумагами, даже иногда пледы и фарфоровые чайные сервизы.

— Совсем? — переспросил он, уже более осознанно.

— Совсем, — спокойно повторил Кир.

Клерк кивнул, сделал пометку в графе напротив фамилии и вернул билет. Кир прошел дальше, миновал зал ожидания, и вышел к пирсу.

У трапа уже выстроилась небольшая очередь будущих пассажиров. Они держались особняком от шумной толпы портовых рабочих, словно длинные пальто, котелки и шляпки с вуалью отделяли их от портовой суеты. Среди пассажиров выделялся пожилой джентльмен в светлом твидовом костюме: стараясь выглядеть невозмутимо, он всё же не мог скрыть напряжения — пальцы, сжимающие трубку, выдали внутреннюю дрожь.

Рядом молодая мать поправляла на сыне короткое пальто с деревянными пуговицами. Мальчик вертелся, завороженно разглядывая гигантский корпус «Клиппера» и всё время тянулся к воде, где парили чайки, изредка пронзительно кричавшие над волнами. Мать осторожно удерживала его рядом, озираясь — то ли боясь опоздать, то ли стесняясь пристальных взглядов военных моряков, сопровождавших посадку.

Две дамы среднего возраста, очевидно из состоятельных кругов, говорили тихо, но с заметным волнением. Одна из них сжимала в руках путеводитель по Нью-Йорку; края страниц были помяты, словно она перечитывала его снова и снова, пытаясь запомнить названия улиц и отелей. Их голоса сливались с гулом моря и далёким ревом двигателей кораблей, создавая тихую мелодию тревожного ожидания.

Ближе к трапу стоял человек в безупречном тёмном пальто и фетровой шляпе. Он держался слегка в стороне, но взглядом обхватывал всё вокруг — рабочих, офицеров, пассажиров, даже сам «Клиппер», будто оценивая каждый шаг и каждый риск. Кир отметил военную выправку в его осанке: это был не просто путешественник, а кто-то при деле, возможно связной или дипломат.

И всё же объединяло этих людей одно: каждый так или иначе бежал от войны. На их лицах смешались облегчение и волнение — как у тех, кто уже ступил на палубу корабля, но ещё не вышел в открытое море, когда свежий ветер ещё не разогнал тревоги, а волны ещё шептали о неизведанном.

Перед самой посадкой в самолёт пассажиров ожидала ещё одна, более строгая проверка документов. Дежурный офицер ВМС, выполняющий роль иммиграционного чиновника, тщательно проверил паспорт Кира, поставил выездной штамп, а клерк компании оторвал очередной купон из его билетной книжке.

Кир ступил на трап и оказался внутри воздушного гиганта. Первый шаг по палубе был неуклюжим — летающий корабль слегка покачивался под весом пассажиров и тележек с багажом. Внутри светлые иллюминаторы отбрасывали полосы солнечного света на блестящие панели и медные поручни, придавая помещению одновременно строгость и элегантность.

Вдоль стен тянулись ряды кресел, аккуратно обтянутых тканью, с маленькими складными столиками. Пассажиры уже занимали места: кто-то тихо разговаривал, кто-то с интересом осматривал интерьер, изучая каждую деталь. Каждое кресло было оборудовано ремнями, а широкий проход позволял свободно перемещаться между рядами.

Стюард в аккуратной форме подошёл к Кирy, кивнул ему и протянул руку, указывая на его место: «Сюда, сэр».

Кир поудобнее устроился в кресле, пристегнул ремни и стал наблюдать за происходящим вокруг. Стюард проверил соседние места и дал знак капитану в кабину.

Самолёт завёл моторы — глубокое, ровное гудение наполнило салон. Палуба слегка задрожала под ногами. Через свой иллюминатор Кир видел, как гидросамолёт медленно отходит от причала, постепенно ускоряясь. Сначала движение казалось почти незаметным: корпус скользил по поверхности, мягко разрезая волны. Вода уходила в стороны, оставляя за собой длинные белые струи, и корабль постепенно набирал скорость. С каждым метром корпус становился легче, волны отступали всё быстрее, а горизонт постепенно опускался вниз. Моторы ревели ровно и мощно, создавая ощущение, будто сам океан толкает гигантский самолёт ввысь.

И вот, наконец, Боинг-314 легко оторвался от воды, плавно поднимаясь над гаванью. Земля осталась позади, а впереди простиралось открытое небо.

- Примитивно, но эффективно, - прокомментировал Рик взлет летающей лодки.

- Ты можешь лучше? – с иронией спросил его Нэйв.

- Ничего я не могу, - грустно ответил тот. – Лишь зависать над планетой и корректировать орбиту.

- А твой модуль – спросил Кир – он может доставить меня к тебе?

- Тебя – нет. Только твой разум. Для него даже Нэйв – неподъемная тяжесть.

Кир вдруг почувствовал лихорадочное возбуждение:

— Рик… если мой разум окажется в капсуле, ты сможешь вернуть меня домой?

Но Рик не успел ответить. В их разговор вклинился симбионт:

- Я правильно понимаю, что если вы меня покинете, я умру? Я ведь живой, хоть и не полностью, и существовать вне носителя не могу.

- Ты – нет. Твой разум – да. – успокаивающе ответил Рик.

- Так как там с моим вопросом? – напомнил Кир

- Увы, – печально ответил Рик. – Энергии, чтобы оторваться от этой планеты, к меня нет. Рано или поздно я сгорю в её атмосфере…

- … и мы останемся одни, – печально закончил Нэйв.

— Скорее всего, — тихо сказал Рик. — Один останусь я, и надолго.

— Но ты можешь забрать наши разумы на орбиту? — снова спросил Нэйв.

— Только после гибели носителя, — ответил Рик. – И то, если сохраните тела.

«Да уж, разговор вышел тяжёлым, — подумал Кир. — Лучше бы и вовсе не начинали».

Он бездумно листал свою билетную книжку, когда его взгляд зацепился за стоимость билета: «135 фунтов стерлингов… и это только в одну сторону».

Недельное жалование Юджина Эдвардса составляло 12 фунтов, аренда квартиры ему обходилась всего в 10 шиллингов, а билет второго класса на трансатлантический лайнер стоил около 140 долларов или 35 фунтов. Разница между привычными расходами и стоимостью перелета казалась абсурдной.

- Кто же готов заплатить лишние сто фунтов за сэкономленные в дороге пять дней? – удивился Кир.

- Тот, кто платит не свои, - сказал Нэйв..

- И зачем Келли потребовалось нас так быстро выпихнуть с острова? – спросил Кир. – Он даже денег американских налогоплательщиков не пожалел, - поддакнул своему носителю Нэйв.

- Возможно, все дело не в скорости, а в чем-то в другом, - предположил Рик.

Боинг был полупустым. Из восьмидесяти пассажирских мест занято было не более пятидесяти. Стюарды неспешно раскладывали скатерти и приборы на встроенных столах, превращая салон в воздушную «гостиную». Вскоре пассажиров пригласили к ланчу, и они начали рассаживаться, обменивались приветствиями и лёгкими улыбками.

На столах уже стояли тарелки с лёгкими блюдами: супы, салаты, свежий хлеб. Кир присоединился к двум пожилым британским джентльменам и к коренастому американцу лет пятидесяти, представившемуся Биллом. Столь пренебрежительное отношение Билла к титулам званиям оттолкнуло британцев от американца. Они устремили свои взоры на Кира, приняв его за шотландца, живущего в Лондоне, Виной тому послужил его лёгкий шотландский акцент и одежда, купленная в «Хантсман и сыновья» на Севил-Роу.

Торопиться было некуда, обед шел неспешно и джентльмены завели за столом великосветскую беседу ни о чем. Билл в общении почти не участвовал, отдавая предпочтение ланчу. Потом разговор перешёл на более личные вопросы, и пожилые британцы расстроились, узнав, что молодой джентльмен тоже американец, а не шотландец.

- Мистер Эванс, возвращайтесь в Британию, - начали уговаривать они его. – У вас такие прекрасные шотландские корни! Известный род, знаменитый клан.

- Меня в Северной Каролине ждет семья, друзья – отнекивался Кир, - да и потом, я американец.

- Америка? Да что вы! - запротестовали британцы. - Не всем нашим колониям независимость пошла на пользу!

Такая вялая пикировка шла и за десертом. Окончив ланч и насладившись обществом Юджина Эванса, британцы откланялись, пересели в свои кресла и уткнулись в газеты.

Американец неожиданно предложил Киру сыграть в шахматы. Тот согласился. Стюард принес доску и шахматные часы.

Кир несколько раз играл в шахматы на конспиративной квартире на Холланд-роуд и даже нашел там двухтомник немецкого шахматиста Людвига Бахмана под названием «Шахматная игра». Книга была на немецком и Кир читал её ради тренировки языка. Знания, почерпнутые из двухтомника, позволили ему быстро выиграть первую партию у противника.

Во время игры Билл рассказывал о себе: сообщил, что он республиканец, несколько лет назад баллотировался на пост губернатора штата Нью-Йорк, но проиграл. Сейчас у него собственная адвокатская практика на Уолл-Стрит. Есть клиенты и в Британии. Кир обратил внимание, как необычно выстроен диалог у Билла: адвокат не задавал ни одного прямого вопроса, а использовал утверждения, побуждающие Кира подтверждать или опровергать их. Искренность адвоката и обилие рассказанной им информации о себе делали односложные ответы его собеседника неприличными.

Пока Кир с Биллом сидели за шахматной доской, их недавние сотрапезники тихо обсуждали американцев перебрасываясь замечаниями и наблюдениями.

— Джеймс, что ты думаешь про этого молодого янки? — спросил один собеседник другого, скользнув взглядом по Киру.

- Генри, какой он янки?! Он же южанин – типичный дикси! – возразил второй.

- Ой, да какая разница: янки, дикси?! – хмыкнул первый. - Так какого ты мнения про этого горца?

- Видел его пару раз в клубе. По-моему, он там даже ночевал, теперь он здесь, - задумчиво произнес Джеймс. – Наверное, новый друг наших джентльменов в сером.

- Весьма вероятно, - согласился Генри, - а второй?

- Этот адвокат? Представляет интересы Бульдога в штатах.

- Интересная парочка, – резюмировал Генри.

Кир проигрывал. Во второй партии адвокат внезапно поднял уровень игры. Складывалось впечатление, что за уже сидит совсем другой человек. Внутри Кира начало бурлить: расчёт, тревога, даже лёгкое раздражение. Каждое движение фигуры становилось испытанием для его интуиции.

- Рик, - позвал он искусственный интеллект на помощь. – Мы можем выиграть?

- Нет, - ответил Рик. – За всеми вашими разговорами ты слишком сильно провалился в дебюте. Могу свести партию в ничью.

С четверть часа противники играли молча. Рик постепенно выправлял положение Кира на шахматной доске.

- Я смотрю, вы взялись за меня всерьез, - хмыкнул Билл.

- Вы тоже стали показывать другой уровень игры, - вернул Кир реплику своему визави.

- Тогда предлагаю ничью, - сказал Билл. – Я адвокат и привык находить компромиссы.

Кир согласился и спросил:

- Скажите, Билл, спасти от справедливого наказания преступника – это разве не аморально?

- Такова моя профессия, молодой человек, – ответил адвокат. – И потом, все мои клиенты сурово наказаны, даже если суд их полностью оправдал.

- Как? – удивился Кир.

- Финансово. Они все заплатили мне мой гонорар.

— А вы никогда не думали о том, чтобы играть по-честному? — осторожно спросил Кир.

— Молодой человек, — усмехнулся Билл, — честность в шахматах и честность в профессии — разные вещи. Быть честным - значит устанавливать правила игры.

Кир внимательно смотрел на Билла, пытаясь прочесть его мысли за этим лёгким, почти насмешливым выражением лица.

— Значит, — сказал Кир тихо, — правила можно менять под себя?

— Иногда, — спокойно ответил Билл, не отводя взгляда. — Но только тогда, когда умеешь видеть всю доску и предугадывать последствия каждого хода.

— Кто же устанавливает правила игры? — спросил Кир, сжимающий кулаки на колене.

— Игроки, конечно, — ответил адвокат. — Те, кто играют.

— То есть мы можем поменять правила?

— Мы — нет, — сказал Билл, его взгляд стал чуть более серьёзным. — Мы всего лишь фигуры, те, кем играют.

— Тогда пора становиться игроком, — твердо решил Кир.

Адвокат внимательно посмотрел на него и ничего не сказал.

Глава 16

Огромные крылья Боинга разрезали утренний туман над Гудзоном, и лодка, словно живое существо, медленно снижалась к гавани. Внизу ярко горели огни Манхэттена, отражаясь в воде, словно тысячи серебряных искр, ведущих самолёт к причалу. Контраст был ошеломляющим: от скрытной тревожной тишины Лондона до яркого, шумного, свободного Нью-Йорка, живущего мирной жизнью.

Пассажиры, усталые после долгого перелёта через Атлантику, прижались к иллюминаторам. Они наблюдали, как на горизонте появляется Морской авиационный терминал Ла Гуардия — элегантное здание в стиле ар-деко, специально построенное для приёма гигантских летающих лодок всего полгода назад.

На причале уже стояли встречающие и рабочие, а их приглушённые голоса и шум гудков создавали странную атмосферу праздника и деловой спешки одновременно. Кир ощущал, как город словно втягивает его в себя, обещая события, которых он ещё не понимал и решения, которые придётся принимать мгновенно.

Он сошел с палубы летающего гиганта, ощущая лёгкую дрожь в ногах после долгого перелёта.

Очередь на паспортный контроль для американских граждан шла быстрее, чем для иностранных пассажиров. Иммиграционный офицер с открытой дружелюбной улыбкой, взглянул на документы Кира, быстро сверил данные и поставил штамп о въезде.

— Только что прибыли из Европы, мистер Эванс? — спросил он.

— Да, — коротко ответил Кир.

- Получал новый паспорт в нашем посольстве в Лондоне?

- Все верно.

- Что так? Были захватывающие приключения в путешествии? – допытывался пограничник.

- Можно и так сказать. Старого паспорта лишился благодаря немецким подводникам.

Офицер сочувственно посмотрел на Кира, потом широко улыбнулся и сказал:

- Добро пожаловать домой, парень.

На выходе из терминала его уже встречали: отец, мать и младший брат. Старшей сестры Элис не было — она прошлой осенью вышла замуж и теперь собиралась в ноябре сделать Юджина дядей.

Кир всматривался в лица, пытаясь сопоставить память Эванса с настоящим. Всё было одновременно знакомо и чуждо. Они бросились к нему, стараясь обнять его все сразу.

После нескольких эмоциональных и бессвязных реплик разговор постепенно приобрёл осмысленный характер.

— Ну зачем же было так тратиться? Лететь самолётом? — причитала мама.

— Морским лайнером я уже попробовал — не получилось, — попытался отшутиться Кир

Младший брат дернул Кира за рукав:

— Ну рассказывай, как там Шотландия, Лондон? Ты видел короля? - спросил он с неподдельным любопытством.

— Короля… — Кир замялся, пытаясь подобрать слова. — Не видел. Думаю, он сейчас очень сильно занят.

Отец покачал головой и улыбнулся:

— Ну что ж, главное, что ты дома. Потом всё расскажешь, за обедом.

Мама, всё ещё слегка ворча, поправила шляпку:

— И теперь больше никаких опасных путешествий, понял?

— Постараюсь, — ответил Кир с легкой улыбкой, - но обещать не буду.

Семья Эванс остановилась в отеле Пенсильвания, крупнейшем в Нью-Йорке на тот момент. Юджина и его младшего брата Патрика поселили в один номер. Патрик ворочался с боку на бок, не в силах заснуть и непрерывно задавал вопросы про Хайленд. Тринацатилетнего подростка больше интересовали средневековые междоусобицы шотландских кланов, чем идущая в Европе мировая война. Кир автоматически отвечал на вопросы и в то же время думал о том, что через пять лет, в марте 1945 года, Патрику уже исполнится восемнадцать и он может оказаться втянутым в начинающуюся мировую бойню.

Подростковая наивность резко контрастировала с тяжестью будущего. Кир чувствовал, как хрупка эта грань между настоящим и неизбежным.

Младший брат Юджина заснул лишь под утро, но почти сразу же его пришлось будить: семье надо было успеть на вокзал «Пенн-стейшн», откуда отправлялся юг их поезд на юг.

В 1940 году Шарлотт был быстро растущим, но всё ещё по-южному спокойным городом. Он оставался главным торговым и транспортным узлом Северной Каролины: через городскую железнодорожную станцию проходили поезда, связывавшие северо-восток Америки с глубинным Югом. Экономика города держалась на текстильной промышленности — вокруг Шарлотта действовали десятки фабрик. В воздухе иногда чувствовался запах хлопковой пыли, смешанный с дымком угля, который жгли в топках паровозов и каминах домов.

Город называли «Королевой Юга» — в честь английской королевы Шарлотты, жены Георга III. После Нью-Йорка Шарлотт показался Киру почти игрушечным. Центр города был невелик: несколько перекрещивающихся улиц, двух- и трёхэтажные кирпичные здания с витринами магазинов, отели, банки и кинотеатры. По улицам неспешно ходили люди в летних костюмах и соломенных шляпах, женщины в лёгких платьях. Автомобилей было заметно меньше, чем на Манхэттене.

Всё казалось удивительно неторопливым. Даже автомобили — в основном «Форды» и «Шевроле» — двигались без спешки, уступая дорогу пешеходам. Здесь не гнали время, позволяя ему течь своим чередом.

Дом семьи Эвансов стоял в тени старых дубов, что обрамляли улицу в тихом пригороде. Белые деревянные стены с желтыми ставнями выглядели ухоженно, хотя время и дожди оставили на них свой след. На широком крыльце скрипели качели и это скрипящее «пение» было привычной музыкой летних вечеров.

Во дворе раскинулась лужайка с аккуратно подстриженными кустами, дальше — огород и сарай, где отец хранил садовые инструменты. Внутри царила простая, теплая обстановка: в столовой стоял массивный дубовый стол, в гостиной — камин с медной решёткой, на полках — книги и различные фигурки. На стене висели семейные фотографии в простых деревянных рамках: свадьба родителей, маленькая Элис с бантом в волосах, сам Юджин с Патриком на руках. Скрип половиц и приглушённый тик часов создавали ощущение устойчивости, будто время здесь текло особым образом — медленно и размеренно.

Комната Юджина встретила Кира так, словно Юджин вышел отсюда только вчера. За три месяца ничего не изменилось. Мама, казалось, даже не решалась входить сюда без надобности.

- Сынок, - произнес голос за спиной Кира. Тот обернулся. На пороге стояла мама Юджина. В руках у неё была увесистая пачка конвертов различных цветов и размеров.

- Это твоя почта за лето, - сказала она, передавая Киру все письма кроме одного.

- Тут такая новость, - она замялась. – Пообещай мне сильно не расстраиваться.

- Да что там, - не выдержал Кир.

Мама протянула ему открытку. Это было официальное приглашение от Дженифер на помолвку с каким-то Кевином Гровсом.

Рик фыркнул с лёгкой иронией:

- Наш бедный Юджин, похоже, даже и не знал, что он не в основном составе.

- Кто такой Кевин, - спросил Нэйв. – Юджин не был с ним знаком.

- В этих делах запасные игроки редко догадываются, что они запасные. – съязвил Рик. – Вот и Юджина не познакомили с основным.

- Зачем же приглашать запасного, если уже играешь с основным? - не понял Нэйв.

- Это такая женская месть. - пояснил Рик. - Юджин все лето провел в Европе и мисс Дженифер посчитала себя брошенной.

- Не понял. - честно признался симбионт. - Ты можешь объяснить более понятно?

- Я потом тебе скачаю полное собрание сочинений Шекспира, - пообещал Рик. - Сиди, разбирайся в человеческих страстях.

Кир, послушав эту перебранку двух искусственных интеллектов, только хмыкнул.

Тем временем мама Юджина положила руку на плечо Кира:

- Не бери близко к сердцу, сынок. Это просто жизнь, — сказала она мягко.

- Все нормально, ма, – ответил Кир. – Я уж и почти забыл про неё.

Целый вечер Кир провёл за разбором накопившейся за лето корреспонденции. Половина писем тут же отправлялась в мусорную корзину — рекламные буклеты, приглашения на ненужные мероприятия, предложения пожертвовать деньги на то или иное богоугодное заведение.

Рик саркастически заметил:

— Посмотри на это, Нэйв. Человек умудряется тратить часы на бумажки, которые можно смять в комок и бросить в камин.

— В этом есть свой ритм, — возразил Нэйв с притворной серьёзностью. — Почтовый марафон — отличная тренировка для ума и терпения.

Кир лишь хмыкнул, просматривая очередной конверт:

— Главное — не потерять голову среди всей этой писанины, — пробормотал он.

— А если потеряешь, — добавил Рик с ухмылкой, — всегда есть мусорная корзина. Там точно найдёшь свои мысли.

Нэйв тихо рассмеялся, а Кир, улыбнувшись, продолжил свой вечер, погружённый в бумажный хаос, который оказался удивительно живым и немного комичным.

Самое важное письмо оказалось самым последним. Оно пришло только сегодня с вечерней почтой. Мама Юджина складывала все письма сына по мере их получения и, когда передавала пачку Киру, перевернула её – вот это письмо и оказалось в самом внизу.

Рик обрадованно сказал:

— Наконец-то что-то стоящее среди всей этой бумажной кучи.

— Согласен, — подтвердил Нэйв. — Марафон писем закончился, а вот тебе трофей.

Кир осторожно вскрыл конверт. Внутри лежал официальный бланк Джорджтаунского университета с гербом и строгим шрифтом.

Университет Джорджтауна

Вашингтон, Округ Колумбия

16 сентября 1940 года

Уважаемый господин Эванс,

С радостью сообщаем, что по решению Комитета по приёму Вы приняты в магистратуру Школы иностранных служб Университета Джорджтауна. Ваше зачисление вступает в силу с начала учебного года в сентябре 1940 года.

В знак признания Ваших академических достижений и рекомендаций, мы рады предложить Вам полную стипендию, покрывающую все расходы на обучение, проживание и питание на кампусе. Мы уверены, что Ваши способности и стремление к знаниям будут способствовать дальнейшему процветанию нашего университета.

Просим подтвердить своё намерение поступить в самое ближайшее время, направив подписанное подтверждение в приёмную комиссию. После получения подтверждения Вам будут предоставлены дальнейшие инструкции относительно регистрации, размещения и других организационных вопросов.

С уважением,

Дост. Артур А. О’Лири, S.J.

Президент Университета Джорджтауна

Тренированный ум Кира мгновенно просканировал письмо, сверяя даты и события. Шестнадцатого сентября, ранним утром, он встречался с Келли в его посольском кабинете в Лондоне, тогда как на восточном побережье США ещё царил вечер пятнадцатого.

«Вот это темп, — пробормотал он про себя. — Никаких бюрократических проволочек. Достопочтенный О’Лири явно спешил».

Предложение было более чем заманчивым. Этой весной Юджин закончил бакалавриат и поступил в магистратуру Тринити Колледжа Университета Дьюка и его переход в Джорджтаун был бы вполне логичным. Тут было над чем подумать. В конце концов, письмо из Вашингтона — это всего лишь приглашение, а не приказ.

Глава 17

В Северной Каролине Кир провёл четыре неполных дня — с вечера четверга по воскресенье. В пятницу вечером в доме Эвансов был приём: приехали дальние шотландские родственники из Хантерсвилла, заглянули ближайшие соседи. Была сестра Элис с мужем Питом. В субботу они всей семьёй, вместе с Элис и Питом, нанесли ответный визит в Хантерсвилл. Воскресное утро было посвящено Первой пресвитерианской церкви на Вест-Трейд-стрит.

От этой пасторальной жизни Кир начинал понемногу сходить с ума.

Ещё неделю назад он находился в гуще боевых действий. Он не сделал ни единого выстрела — сидел за столом в Блетчли-парке, — но он воевал. Его разум был напряжён до предела, остёр как бритва. Кир чувствовал пульс схватки, невыносимое давление ответственности и видел те немыслимые усилия, которые прилагали люди по обе стороны фронта.

Мир тихой Северной Каролины казался ему чужим — словно это они, а не он, были с другой планеты. Время здесь текло медленно и безопасно, вразрез с тем бешеным ритмом, в котором он жил последние два с половиной месяца.

Сидя на проповеди, Кир вдруг понял, что уже несколько дней не слышал Рика и Нэйва.

— А мы тебе и не нужны, — тут же отозвался Нэйв. — Для такой жизни тебе хватит спинного мозга и мозжечка.

— И чем ты всё это время занимался? — спросил Кир.

— Шекспира читал, — недовольно буркнул тот. — Пытаюсь разобраться в мисс Дженнифер. Она обручается — а виноват, почему-то, ты.

— Почему я виноват? — не понял Кир.

— По её мнению, — ответил Нэйв. — Она тебе мстит. А значит, считает тебя виноватым.

Он помолчал секунду и добавил уже спокойнее:

— Это не про результат. Это про ощущение: будто баланс восстановлен. Проблема в том, что месть почти никогда не приносит облегчения — она просто закрепляет травму. В её системе координат ты виноват. В реальности — нет.

— Всё, хватит, — сказал Кир, чувствуя, что начинает путаться. — Переставай читать Шекспира. Возьми лучше Майн Рида.

— Хорошо, Кир, — согласился Нэйв. — В понедельник запрошу данные у Рика.

— Почему в понедельник? Где он вообще?

— Ушёл со связи. Сказал, вернётся завтра — когда мы будем в Вашингтоне.

— В Вашингтоне? — удивился Кир.

— Конечно, — спокойно ответил симбионт. — Ты же решил быть игроком, а не фигурой.

Поздно вечером, в воскресенье, Кир сел на ночной поезд до Вашингтона и уже на следующее утро прибыл в столицу Соединенных Штатов Америки.

Вашингтон осени 1940 года был городом размеренным и строгим, но в нём ощущалась скрытая тревога — далёкая война уже коснулась газетных полос и стала одной из главных тем разговоров на улицах. Такси, которое поймал Кир, везло его мимо строгих правительственных зданий, окружённых аккуратными тротуарами с газонами. Прохожие спешили по своим утренним делам. В основном это были служащие в костюмах и строгих платьях, встречались и студенты с книгами в руках. Маршрут от столичной Юнион-стейшн до университета занял около двадцати минут.

Университеты Джорджтауна и Дьюка представляли собой два кардинально разных типа университетов Америки, как по духу, так и по атмосфере. Если столичный Джорджтаун был крупным университетом с католическими корнями, обладавший ярко выраженной интеллектуальной и дипломатической направленностью, то Университет Дьюка в Дьюрэме, Северная Каролина, был университетом с южными традициями, где студенты меньше вовлекались в национальную политику. Там больше ценились личные инициативы и социальная активность на местном уровне. Образовательная атмосфера на юге была камерной, непринуждённой и более «домашней», чем строгие лекции столичного университета.

Кир вышел из такси и первым делом с интересом оглядел кампус. Узкие тропинки, вымощенные кирпичом, вели между зданиями из красного и светлого камня, украшенными строгими арками и колоннами.

— Неоготика с элементами неоклассики, — прокомментировал Нэйв. — Стены «под старину» создают впечатление стабильности, традиций и авторитета. Даже если построили их всего полвека назад, ощущение истории ощущается сразу.

— То есть обман зрения? — усмехнулся Кир.

— В некотором смысле, — согласился симбионт. — Арки и колонны не только красивы, они напоминают о европейских университетах, строгих правилах, дисциплине и учёности.

— И всё это для того, чтобы студенты чувствовали себя серьёзнее? — спросил Кир.

— Точно, — сказал Нэйв. — Эстетика формирует настроение. А ещё подчёркивает культурные корни и традиции: религия, мораль, долг — всё здесь словно «вписано» в камень и кирпич. Дисциплина встроена в саму архитектуру. Каждый шаг по тропинке подсказывает: «Учись, думай, не ленись».

— Я смотрю, в эти дни ты читал не только Шекспира, — хмыкнул Кир.

— Конечно. Мы же приехали учиться в университет — надо соответствовать месту, — с лёгкой насмешкой ответил Нэйв. И добавил: — Кстати, хочешь, я оценю, насколько мы впишемся в эту средневеково-неоклассическую атмосферу?

— Ага, — рассмеялся Кир. — Только осторожнее: мой «интеллектуальный баланс» может не выдержать, если ты ещё и философствовать начнёшь.

— Не переживай, — отозвался Нэйв с иронией. — Я оперирую исключительно безопасными дозами философии… пока.

Выяснилось, что Кир прибыл очень вовремя: именно в этот понедельник в университете начинался осенний семестр.

Зачисление в Школу иностранных служб прошло по максимально упрощённой — почти формальной — схеме. Кир подписал несколько обязательств предоставить недостающие документы к концу семестра и взамен получил заверение, что приёмная комиссия сама свяжется с Дьюком и запросит всё необходимое. Вся процедура заняла не более получаса и для Кира начались учебные будни.

Интенсивность занятий в магистратуре была довольно высокой, но даже и близко не шла ни в какое сравнение с той лихорадочной учебой, с которой ему довелось столкнуться в Лондоне. Магистратура в Школе иностранных служб длилась два года и строилась вокруг ключевых дисциплин: международные отношения, дипломатия, мировая экономика и право. Расположение университета в самом сердце столицы превращало учебу в непосредственный опыт. Студенты могли наблюдать, как работают государственные учреждения, международные организации и дипломатические миссии, и порой сами принимать участие в этом живом, постоянно меняющемся мире. Теория и практика сплетались воедино, а каждый день становился шагом к их будущей карьере.

Первая лекция, на которую попал Кир, была по политологии. Профессор — холёный и вальяжный мужчина с непроизносимой голландской фамилией и добродушной улыбкой — говорил о политике, государстве, природе власти и поведении людей в политической сфере так, словно открывал перед студентами двери в мир величайших тайн и, разумеется, не упускал ни малейшей возможности напомнить своим студентам, о том, какое это счастье: быть магистрантами в престижнейшем Джорджтаунском университете, да ещё и в самом Вашингтоне — столице великих Соединённых Штатов и при этом слушать именно его лекции.

— Мне он не нравится, — сказал Кир. — Больше рассказывает о себе и своём работодателе, чем о политологии.

— Не мешай слушать, — зашипел Нэйв. — Научно обоснованное поведение человека в политике — это хвалить себя и…

— …делать вид, что знаешь, что будет дальше, даже если сам ничего не понял, — закончил за него Рик. — У вас тут что — одновременно и лекция, и практическое занятие?

— Точно, — подтвердил Нэйв. — Оно самое: политолог в естественной среде.

— Рик, где ты пропадал? — спросил Кир.

— На другой стороне планеты. Мой модуль нашёл другого изгнанника.

— И?.. — встрепенулся Нэйв.

— И ничего, — хмыкнул Рик. — Связаться не удалось. У него нет такого гениального симбионта, как ты, Нэйв.

— Это тот изгнанник, про которого ты говорил? — тихо спросил Кир.

— Да, он, — подтвердил Рик. — Теперь мы знаем его имя: Николай Морозов и он в Москве.

После лекции по политологии Кир познакомился со своим академическим советником – профессором ДеЛиберо.

— Добро пожаловать в магистратуру, мистер Эванс, — сказал профессор, протягивая руку. — Надеюсь, вы готовы к интенсивной работе.

— Постараюсь, сэр, — ответил Кир, присаживаясь.

Куратор пробежался глазами по документам студента, затем улыбнулся:

— У вас есть свобода выбирать курсы, но помните: правильная комбинация дисциплин формирует не только знания, но и умение мыслить стратегически. Я здесь, чтобы помочь вам сориентироваться и подсказать, к каким преподавателям стоит обратиться.

— Значит, вы будете моим проводником? — улыбнулся Кир.

— Проводником и наблюдателем, — ответил профессор с лёгкой иронией. — Следить, чтобы вы не заблудились в академическом лабиринте и использовали время с максимальной пользой. Вы не обычный студент, мистер Эванс. У вас уже была короткая, но очень интенсивная стажировка за океаном. Профессор Хейворт прислал великолепные рекомендации.

— Упс! — хохотнул Рик в голове у Кира. — И когда это у нас сэр Хейворт успел стать профессором?!

Кир не сдержался на реплике Рика и хмыкнул.

Профессор ДеЛиберо внимательно посмотрел на своего студента, пытаясь понять, что того так развеселило при упоминании Эдварда Хейворта, но ничего не спросил и продолжил:

— Профессор Хейворт обратил внимание на то, что вы излишне последовательны. Вы смотрите на факты, мистер Эванс, как на сигналы азбуки Морзе: точка, тире, пробел, точка. Но не видите, что эти сигналы складываются в слова.

— Слова? – удивился Кир. - В них прячется ложь. Факты же — они прямые, как цифры.

— Цифры? - улыбнулся ДеЛиберо. - Да ведь именно цифрами и обманывают чаще всего. Берут статистику, переставляют акценты — и выходит совсем другая правда.

— Но это всё равно математика. Там ошибка сразу видна.

— Ошибка видна вам, мистер Эванс. А массы читают то, что им подложат. И верят. Политика — это не поиск истины. Это искусство заставить других поверить в вашу картину мира.

— Профессор, вы рассуждаете, как пропагандист, — сказал Кир удивленно.

— А вы — как дешифровщик. Но что пользы в разгадке шифра, если вы не знаете, кому и зачем его передают?

— Смысл в том, мистер ДеЛиберо, чтобы раз и навсегда разоблачить ложь. – сухо сказал Кир. - Если не разгадать шифр, то всё остальное — пустые слова.

ДеЛиберо поудобнее откинулся в своем кресле, иронично посмотрел на Кира и спросил спокойно, почти насмешливо:

— А если разоблачённая ложь окажется удобнее правды? Кто победит: вы или тот, кто умеет убедительно её подать?

Нэйв усмехнулся в сознании Кира и произнес:

— Кажется, вы тут вдвоём играете в шахматы, но на разных досках. Ты двигаешь цифры и буквы, а он — людей и их веру.

— Ты за кого вообще? – раздраженно спросил у него Кир.

— За зрелище. Хотя должен признать, профессор мыслит как стратег. А ты — как механик. Без обид.

— Политика — продолжал профессор ДеЛиберо, - это не формулы. Это игра с жизнями. И выигрывает не тот, кто лучше считает, а тот, кто лучше понимает людей.

— А я думаю, что выигрывает тот, кто ищет правду. – возразил Кир. – Сила – в правде.

Вдруг вмешивается Рик и заявил, спокойным, ровным тоном:

— С точки зрения орбиты — ваши человеческие игры удивительно драматичны. Двигайтесь как хотите, но в масштабах планеты всё это — лишь движение точек на карте.

— Спасибо, Рик, успокоил. – ответил ему Кир. - Я и так чувствую себя фигурой на доске.

ДеЛиберо посмотрел на часы, встал со своего кресла и сказал Киру примирительно:

— Мистер Эванс, нам пора на лекцию: вам слушать, мне – говорить.

Лекцию профессора ДеЛиберо про международную дипломатию Кир слушал очень внимательно, старательно записывая слова профессора в конспект. Профессор говорил медленно, выстраивая свои аргументы словно шахматные комбинации: каждый пример, каждая деталь казались рассчитанными на несколько ходов вперёд.

Когда ДеЛиберо закончил, Кир поднял глаза:

— Вы говорите, что страны действуют исходя из выгод и угроз. Но ведь иногда они действуют из страха быть непонятыми. То есть психология — не менее важный фактор, чем сила армии.

Профессор слегка нахмурился, удивлённо присмотревшись:

— Вижу, вы умеете видеть мотивы за действиями. Не каждый студент способен на такой анализ.

Кир продолжил:

— Если объединить это с вашим методом анализа, то можно предсказывать реакции стран не только на прошлые события, но и на гипотетические ситуации. Даже малые изменения могут вызвать каскад эффектов.

ДеЛиберо скрестил руки:

— Хм… Хорошо. Тогда предлагаю упражнение: предположим, что одна маленькая страна решает нарушить статус-кво. Какие действия вы предскажете со стороны союзников и противников?

Кир кивнул, аккуратно выстраивая логические цепочки:

— Сначала дипломатическая реакция, затем экономические ограничения. Если это не сработает — демонстрация силы в ключевых точках. В зависимости от реакции других стран, возможны как компромиссы, так и эскалация.

Профессор ДеЛиберо улыбнулся:

— Интересно… Ваши рассуждения довольно точны, мистер Эванс. Продолжим завтра.

Глава 18

Кир быстро втянулся в студенческую жизнь, наполненную интенсивной учебой и ритуальными условностями. Ему хватило пары дней чтобы понять главное: здесь не столько давали новые знания, сколько тренировали когнитивные свойства и и оттачивали модели поведения.

- Какие свойства? – влез в его мысли Нэйв.

- Когнитивные свойства, - пояснил Рик. — это особенности психики человека, которые определяют, как человек воспринимает и использует информацию.

- Понял, - подтвердил симбионт. - Свойства – это особенности.

- Разные умы думают по-разному, - сказал Кир. - Один ум острый и быстрый, другой — медленный, но охватывающий большее поле.

- А третий – слабенький и примитивный, - хмыкнул Нэйв, – с посредственными способностями.

- Надо тренировать то, что есть, а не ныть, - вмешался Рик. — Использовать сильное, подтягивать слабое.

Кир мысленно согласился с Риком, но взгляд его блуждал по аудитории: студенты что-то обсуждали, тихо переговариваясь.

— Смотри, парень за соседним столом, - сказал Рик.— Вот пример умного медленного ума. Он думает долго, зато просчитывает варианты, о которых мы и не подумали бы.

— И что с этим делать? — спросил Кир.

— Учиться у него, — ответил Рик с лёгкой иронией. — Только не пытайся перегнать его скоростью. Смотри, слушай, бери лучшее.

Кир улыбнулся. — А мой «ум быстрый, но узкий»?

— Да, - согласился Рик. - Он хорош для мгновенных решений, но если не расширять горизонты, будет как стол на одной ножке — устойчивость под вопросом.

Кир посмотрел на своих однокурсников: все они, словно разные инструменты в оркестре, готовятся сыграть одну сложную симфонию — симфонию международной политики. И теперь его задача — научиться слышать все ноты, чтобы потом самому стать дирижёром.

Большим преимуществом университета Джорджтауна было не только его расположение рядом с центром власти, но и соседство с лучшими библиотеками Америки: на первом месте, конечно, стояла Библиотека Конгресса США — огромный, величественный храм книг, где ряды полок казались бесконечными. Кир сразу понял, что здесь можно найти почти всё: от древних трактатов по дипломатии до свежих публикаций по международной экономике.

Городская библиотека имела своё преимущество — открытый доступ к каталогам. В залах этой библиотеки собирались не только студенты, но и местные жители, ученые и журналисты, что создавало атмосферу живого и непринужденного общения.

Университетская библиотека Джорджтауна была открыта для посещения дольше других библиотек города: с восьми утра и до восьми вечера. Студенты приходили сюда по утрам, чтобы готовиться к лекциям и семинарам. Чаще всего Кир посещал именно эту библиотеку.

Выяснилось, что Рик одержим знаниями.Он проглатывал книги одну за другой. Часами Кир просто сидел за библиотечным столом и просто перелистывал страницы книг, а Рик все сканировал и сканировал. Чтобы не выглядеть подозрительно, Кир сразу набирал большую стопку и садился за крайний стол читального зала.

— Все, Рик, хватит! — заявил Кир после четырёх часов, проведённых за библиотечным столом. — Все книги не перелистаешь. Да и мне к экзаменам надо готовиться.

— Не переживай, партнер, — ответил Рик. — Я помогу тебе с ответами.

— Это мой мозг нуждается в тренировках, а не твой, — возразил Кир.

— Хорошо, — сдался Рик. — Продолжай листать книги, а я буду пересказывать их содержание.

— Начинай! — согласился Кир.

— Предупреждаю, мой рассказ о предмете, событии или явлении будет строиться не на одной книге, а на анализе всех доступных источников.

— То есть, если большинство источников врет, то твой рассказ тоже будет ложным, так, Рик? — уточнил Нэйв.

— Верно, — подтвердил Рик. — Именно поэтому мне нужно как можно больше данных из разных источников.

Кир внутренне улыбнулся и подумал: «Кажется, теперь я знаю, как обмануть искусственный интеллект».

— Хорошо, — начал Кир. — Вот событие: в одном источнике утверждается, что дипломат заключил соглашение в июне 1939 года, а в другом — в августе. Рик, как ты объяснишь разницу?

— Источники противоречивы. Я могу предложить три версии: первая — ошибка автора; вторая — разные стадии переговоров; третья — искажение информации в процессе публикации. Для точного ответа нужно дополнительное подтверждение.

— А если я скажу, что оба источника верны, но оба неправы одновременно? — продолжил Кир.

— Тогда можно сделать вывод о необходимости дополнительной верификации в независимых источниках, — спокойно ответил Рик. — Я могу обработать гипотезы, но решение о том, какая из них верна, остаётся не за искусственным интеллектом, а за человеческой интуицией.

— Давай попробуем иначе, - сказал Нэйв, включившись в игру. — Еще одно событие: якобы дипломат подписал секретное соглашение в июле 1938 года, но это известно только из личного дневника неизвестного помощника. Как считаешь, это заслуживает доверия?

— На данный момент данные недостаточны для подтверждения, — ответил Рик. — Источник анонимный, нет вторичных подтверждений. Следовательно, гипотеза остаётся неподтверждённой, её нельзя принимать как факт.

— А если я скажу, что в дневнике присутствует имя министра, который на тот момент времени уже не занимал министерский пост? — продолжил Нэйв.

— Тогда я сопоставлю временные рамки, проверю должностные записи и сделаю вывод: источник содержит ошибку. — ответил Рик без эмоций.

Кир нахмурился и шепнул Нэйву:

— Давай усложним задачу. – предложил Кир. - Я буду подбрасывать ложные данные, а ты будешь их проверять.

— С удовольствием, — ответил Нэйв с лёгкой улыбкой. — Но помни, я могу адаптироваться.

Кир начал:

— В марте 1939 года, в Лондоне, дипломат тайно подписал соглашение о…

— Стоп, — перебил Нэйв. — Источник есть?

— Ну… это только слух из дневника помощника, — попытался увильнуть Кир.

— Тогда нельзя считать фактом, — сразу констатировал Рик. — Недостаточно подтверждений.

— Ладно, тогда добавим ещё: министр, который участвовал в переговорах, в то время находился в Нью-Йорке, — подкинул Кир.

— Проверка источников показывает несоответствие временных рамок, — отметил Рик. — Этот элемент цепочки ложный.

— Отлично, — улыбнулся Кир. — А теперь усложним: дипломат якобы встречался с агентом, имя которого совпадает с твоим, Нэйв…

— Ха! — засмеялся симбионт. — Я вижу твою ловушку, Кир. Это намеренная провокация, чтобы проверить мою реакцию.

— Анализ показывает, что часть данных совпадает с реальными событиями, часть — вымышленные элементы. Следовательно, гипотеза остаётся неподтверждённой, — произнес Рик. — Ловушка выявлена и учтена при выводах.

Кир развёл руками:

— Даже в двойной ловушке он сохраняет холодный расчёт.

— Именно, — подтвердил Нэйв. — Теперь ты понимаешь, как важно проверять каждый источник и каждый факт. Доверяй доказательствам, а не интуиции.

Кир возвращался из библиотеки и думал о том, что многие современные политики начинали с работы в разведке. Черчилль, к примеру: прошёл через журналистику и разведывательные миссии. Опыт в разведке дал ему прочную основу для его успешной политической карьеры.

— Политический анализ куда сложнее твоей работы в Блетчли, — сказал Рик, подслушав его мысли. — На войне всё просто: здесь - свои, там - враги. В политике же границы размыты, интересы переплетаются, а истинные цели скрыты за дипломатической вуалью.

Кир кивнул, вдумываясь в слова Рика. Он ощущал, как тяжесть новой реальности постепенно ложится на его плечи. Эта реальность была ещё более запутанной и еще более многомерной, чем “tradecraft” – та реальность, которую он только начал постигать на конспиративной квартире в Лондоне. "Реальная политика" открывала следующий, более высокий уровень сложности, где правила были скрыты, а ставки — куда выше, чем в делах спецслужб. В новой реальности уже не было чётких карт, где можно было сразу определить врага. Каждый дипломатический шаг, каждое слово в речи, каждый жест — всё могло иметь двойное дно.

— Значит, — наконец проговорил Кир, — чтобы не оступиться, нужно уметь видеть на несколько ходов вперёд.

— И выигрывает в этой реальности обычно тот, кто лучше просчитывает ходы, — добавил Нэйв.

— Слушай, — сказал Кир с лёгкой улыбкой, — в Блетчли я хоть чувствовал пульс битвы. А здесь… как будто шагаешь по зыбкой поверхности, где каждая ошибка может дорого стоить.

— Именно, — подтвердил Рик. — И чем больше ты изучаешь людей, их мотивы и привычки, тем проще становится как в самой игре, так и за её пределами. Тут интеллект важнее силы, а расчёт важнее интуиции.

Кир глубоко вдохнул, словно готовясь к новому виду боя: тихого, но не менее смертельного, где оружие — знания, а поле битвы — разум других.

Глава 19

В Америке существует давняя традиция: многие имена у афроамериканцев, да и не только у них, происходят от фамилий. Рабы часто брали фамилию хозяина или им давали имена, которые были фамилиями. После Гражданской войны стало обычным называть детей в честь героев и президентов: Джефферсон, Линкольн, Джексон. Так закрепилась особенность, которая стала характерной для американской антропонимии: фамилия в роли личного имени.

Джексон Паркер всегда ненавидел своё имя. Оно звучало как фамилия чужого человека, словно отголосок давно минувшего рабства, оставшийся на нём в виде слова, которое не отражало его самого. Имя, навязанное историей, напоминало о том, кем он не хотел быть. Ещё хуже было в документах: не раз и не два клерки путали его с черным, неверно отмечая цвет кожи в анкетах. Имя, которое должно было служить личной меткой, превращалось в напоминание о том, что мир видит его иначе, чем он сам; что история, традиции и чужие ожидания иногда сильнее, чем собственная личность.

Паркер думал о смене имени — заменить его на что-то простое, звучащее как он сам, без чужой истории и ярлыков. Но бюрократия и мир не отпускали так легко: обращение в суд, обязательная публикация объявления в газете, замена всех документов… А родные, друзья, соседи — они знали его как Джексона, как Паркера. И ещё одно: сменить имя значило бы признать себя слабым, пойти на компромисс с системой, с которой он всегда старался держаться на равных.

Попасть в магистратуру Школы иностранных служб Университета Джорджтауна в 1940 году было невероятно сложно. Количество мест было ограничено, а требования — высоки: безупречные оценки, знание языков, рекомендательные письма от преподавателей и влиятельных лиц, эссе, собеседования.

Для Джексона Паркерa поступление в магистратуру стало настоящим испытанием - битвой за право быть замеченным, за право доказать, что он достоин своего места.

Он переписывал свои документы, проверял каждое слово эссе, собирал рекомендации, понимая, что каждая бумажка могла решить его судьбу. Четыре года бакалавриата в Балтиморе научили его работать упорно, но теперь он сталкивался с системой, где даже одна ошибка в анкете могла перечеркнуть всё.

Джексон на всю жизнь запомнил тот прекрасный майский день, когда он получил письмо из Джорджтауна. Он читал строчку за строчкой, медленно, словно боясь, что письмо исчезнет, если он поспешит и вот оно: «Принят». Одно короткое слово и в нём содержалась целая жизнь: годы напряжённой учёбы в школе, бакалавриат, бесконечные ночи над учебниками, экзамены, рекомендательные письма от профессоров и многочисленные анкеты. Радость хлынула волной — неожиданная, трепетная, почти болезненная в своей полноте. Джексон сжал письмо в руках, почувствовал, как напряжение последних месяцев спадает, как будто тяжелая тень, которая висела над его именем и его каждым шагом, наконец, исчезла.

Согласно правилам университетского кампуса, заселение в комнаты общежития происходило на выходных перед началом первой учебной недели. Джексон заехал в субботу. Комната была небольшой, рассчитанной на проживание двух студентов: две простые кровати с толстыми матрасами, два деревянных стола, один стул у каждого рабочего места и узкое окно, через которое мягкий вечерний свет осторожно проливался на деревянный пол. На стенах — бледная штукатурка. Соседа по комнате ещё не было. Не появился он и в воскресенье, и Паркер, с некоторым облегчением решил, что будет жить один.

Утром в понедельник, сразу после первого организационного собрания студентов Школы иностранных служб, Джексон заметил высокого парня, приехавшего на такси и с любопытством разглядывавшего здания университета. У него почти не было багажа, только один дорожный саквояж, что казалось странным для студента, а для профессора парень был слишком молод.

Паркер оценил его походку, лёгкую уверенность в движениях и прямую осанку. Строгий английский костюм приезжего был аккуратен до мелочей — тонко скроенный, идеально сидящий, с чистыми линиями и без малейшей складки. Для Джексона, выросшего в семье, владеющей магазином по продаже мужской одежды и униформы, это был безошибочный признак вкуса и привычки к порядку. Он слегка улыбнулся про себя: этот парень явно не из числа студентов. Внутри Джексона появилось чувство твердой уверенности — его комната останется только за ним.

Каково же было удивление Паркера, когда на лекции по политологии он снова увидел того парня. После лекций Джексон обнаружил его в университетской библиотеке: тот сидел за дальним столом, заваленный книгами и перелистывал их. Не читал, а именно перелистывал, словно механическая машина.

«Очередной сумасшедший гений, - решил про себя Паркер, - или будущий чокнутый профессор, свихнувшийся раньше времени».

Джексон Паркер перебирал свои вещи в комнате, когда раздался лёгкий стук в дверь.

— Можно? — голос был негромкий, но уверенный. Джексон поднял взгляд. Это был тот ненормальный из библиотеки.

— Да, конечно. — Джексон встал. — Вы, должно быть, мой сосед.

— Вероятно. — Парень шагнул внутрь.

— Паркер, — коротко представился Джексон. — Я надеялся, что буду здесь один.

— Не в первый раз слышу подобное, — спокойно заметил парень, поставил свой саквояж у кровати и представился, — Юджин Эванс.

— Рад знакомству. – Паркер слегка наклонил голову.

— Похоже, у нас будет тесновато, – сказал Кир, кивнув на многочисленные вещи соседа, завалившие половину комнаты.

— Да, барахла много, - согласился Джексон, - но, думаю, поместимся.

- Надеюсь, что так, - согласился Кир и начал распаковывать свой единственный саквояж.

Джексон, наблюдая за ним с интересом, сказал:

— Книг, похоже, у вас всё же больше, чем одежды.

— Книг меньше, но книги всегда важнее, — сдержанно ответил Эванс. — Одежда служит лишь оболочкой.

Джексон усмехнулся, бросив взгляд на безупречный костюм соседа:

— Забавно слышать это от человека, чей костюм выглядит так, будто его только что сняли с манекена.

— Привычка, — сухо сказал Эванс, но уголки его губ дрогнули. — А вы, похоже, привыкли судить о людях по внешнему виду.

— Семейное дело обязывает. — Джексон пожал плечами. — Магазин готовой одежды. Я замечаю такие вещи.

— Полезный талант, — отметил Эванс и начал раскладывать свои книги на столе.

Вечером, когда саквояж Эванса уже стоял пустым у стены, а на столе выросла аккуратная стопка книг, тишина комнаты стала почти навязчивой. Джексон, лёжа на кровати, первым заговорил:

— Скажите, Эванс, вы уже кого-то знаете здесь?

— Кроме вас? — сосед поднял глаза от книги. — Никого. А вы?

— Видел пару человек на собрании, — пожал плечами Джексон. — Один парень, Дик, вроде из Нью-Йорка. Весьма бойкий, говорит без умолку.

— Такие всегда заводят компанию быстрее всех, — заметил Эванс. — А кто ещё?

— Натан, — Джексон чуть усмехнулся. — Тихий, держится особняком. Говорят, много читает, но в глаза пока не бросался.

Эванс кивнул, словно отметил имена в памяти.

— Дик и Натан… любопытно.

— Что любопытного?

— Всегда интересно, — спокойно ответил Эванс, — как такие разные люди всегда оказываются рядом. Один шумный, другой молчаливый.

— Думаете, в этом что-то есть? — с лёгкой иронией спросил Джексон.

— Думаю, — Эванс положил закладку в книгу, — это не случайно.

— Юджин, - осторожно начал Джексон, - позвольте мне задать вам один вопрос?

— Конечно, - Кир кивнул.

— Я видел вас в библиотеке, видел, как вы читаете. Совсем не так, как сейчас.

— В библиотеке, - Юджин усмехнулся. – Тогда я сканировал для друга, а сейчас читаю для себя.

«Все-таки будущий чокнутый профессор, - решил Паркер. - Надеюсь, моя учеба в Джорджтауне закончится раньше, чем этот сумасшедший гений получит свою первую ученую степень и окончательно свихнется».

— Впрочем, — сказал Джексон, поворачиваясь на бок, — разговоров здесь хватает. Дик, к примеру, уверяет, что через год всё изменится, будто Америка втянется в войну.

Эванс тихо усмехнулся.

— Неудивительно. Пресса только об этом и пишет.

— А вы что думаете? — спросил Паркер, всматриваясь в соседа.

Эванс на секунду замолчал, словно выбирал слова.

— Думаю, что война уже идёт, и она куда ближе, чем мы здесь привыкли считать.

— Но это там, в Европе, — возразил Джексон. — У нас пока всё спокойно.

— Пока, — подчеркнул Эванс. — Вы говорите, как многие наши политики: «Америка может оставаться в стороне». Но история редко спрашивает разрешения.

Джексон нахмурился:

— А вы говорите так, будто точно знаете, чем всё кончится.

— Никто не знает, — спокойно ответил Эванс. — Но я видел, как люди надеялись, что буря пройдёт мимо. И каждый раз ошибались.

В комнате снова воцарилась тишина. За окном мерцал свет редких фонарей, где-то вдали проехала машина.

— Почему вы так уверены, Юджин? – тихо спросил Джексон.

— Мы же с вами будущие дипломаты и политики, Паркер. – ответил тот. – Полгода назад президент Рузвельт подписал закон об ленд-лизе. Три недели назад Америка, в обмен на британские военные базы в Атлантике, передала Лондону пятьдесят эсминцев времен первой мировой войны. Знаете, в свое время Карл фон Клаузевиц сказал: «Война есть не что иное, как продолжение политики иными средствами». Мы уже воюем Паркер, пока только экономически.

— Но Рузвельт заявил, что передача эсминцев не противоречит нашему мирному статусу, - возразил Джексон.

— Рузвельт – политик, – парировал его сосед. – Он говорит то, что хотят от него услышать, а не то, что думает.

Джексон невольно усмехнулся про себя: «Как Эванс ловко ввернул цитату из Клаузевица. Нужно ответить чем-то сильным» - решил он и произнес:

— Цицерон говорил: «Если бы моя тога знала бы мои мысли, я бы её сжёг!»

— Ваша цитата из Цицерона к месту, Паркер, — сказал Эванс,— но Цицерон имел в виду извечную проблему человеческой природы: противоречие между внутренним миром и внешним обликом.

- Знаете, Эванс, а я пожалуй соглашусь с вами: войны нам не избежать, - задумчиво протянул Джексон. - Но скажите мне, когда всё закончится?

- Через пять лет. – уверенно ответил тот.

- Почему вы так категоричны? - удивился Джексон.

- Все просто, Паркер, - улыбнулся Эванс. – Настоящая мировая война пока ещё не началась. Ваш Дик сказал, что Америка вступит в войну через год. Тут я с ним, пожалуй, соглашусь. Война будет на истощение, а не на молниеносный разгром - не так, как это случилось во Франции этим летом. Опыт первой мировой войны показывает, что Германия сможет продержаться четыре года. Итого: еще год мира, потом четыре года войны и победа через пять лет.

Паркер замолчал, погрузившись в размышления о падении Франции, мирном статусе Рузвельта и сроках войны на истощение. Глаза его закрылись, через минуту он уже спал.

— Как тебе наш новый сосед? — спросил Рик у Нэйва.

— Хороший парень, — ответил симбионт, — только слишком наивен.

Рик на мгновение замолчал, потом с лёгкой грустью в голосе произнес:

— Наивность — не порок, Нейв, а свидетельство чистоты души.

Глава 20

Первая учебная неделя в Школе иностранных служб была насыщена событиями. Даже Рику с Нэйвом не было скучно. Первый был увлечен сканированием книг, газет и журналов и их дальнейшим анализом, а второй, обучаясь, наблюдал за этим. Рик пытался сложить всю доступную ему информацию в несколько правдоподобных версий происходящего и начинал допытываться у Кира:

— Мой искусственный интеллект нуждается в твоем человеческом разуме, Кир, — обычно начинал он, слегка подпуская заискивающие нотки в свои слова.

— Давай, что ты там накопал, — соглашался тот обреченно.

— Вот смотри, — воодушевился Рик. — С точки зрения американских газет, в Европе сейчас разворачивается то, что они называют «кризисом». Но если сопоставить наши данные с докладами британцев, то кризис — это всего лишь верхушка айсберга.

— Ага, — Кир потянулся, демонстративно зевнув. — И где же айсберг?

— Какой кризис? – вмешался Нэйв.

— Битва за Британию, Нэйв – удивился Рик. - Ты же имеешь доступ ко всем тем данным что я сканирую.

— Имею, но не успеваю обрабатывать с такой же скоростью, что и ты. Конечно, мои возможности постепенно возрастают, но до тебя мне еще далеко.

— Ладно, – согласился Рик,. – Повторюсь: три недели назад Германия начала операцию «Блиц» - массированные бомбардировки Британских островов. Лондон и другие крупные города бомбят каждую ночь.

— Я помню, - подтвердил Нэйв. - Мы там были и застали первую неделю бомбардировок.

— Далее, - продолжил Рик, - Италия усилила свою активность в Средиземном море и угрожает британским коммуникациям. Сегодня, то есть для Европы уже вчера, в Берлине состоялось торжественное подписание Тройственного пакта: к Германии и Италии официально присоединилась Япония.

— Кризис есть, - подтвердил симбионт. – Где айсберг?

— В мелочах, — ответил Рик. - Официальные сообщения совпадают до запятой с утренними сводками военного ведомства. Такое впечатление, что редакции газет подключены к единому источнику.

Кир скривился:

— И что? Ты хочешь сказать, что это «единый источник правды» или наоборот — «единый источник лжи»?

— Вот именно! — оживился Рик. — Мне нужно твое мнение. У тебя есть опыт чувствовать, когда тебя водят за нос. Я — машина, я оперирую вероятностями. А ты — человек.

Кир только вздохнул.

— Ладно. Скажи конкретнее: какая у тебя версия?

— Версия первая: это координация для сохранения спокойствия общества. Версия вторая: это умышленное искажение, направленное на подготовку к чему-то большему.

— А версия третья? — хмыкнул Кир. – Происки инопланетного разума?

— Я серьёзно, — настаивал Рик. — Если источники настолько синхронны, значит, кто-то ими управляет.

— Или просто у всех одна телетайп-лента, — отмахнулся Кир. — Не драматизируй.

— Хорошо, если сегодня вечером твой человеческий разум не хочет сотрудничать с моим искусственным интеллектом, давай задействуем разум нашего соседа, - предложил Рик.

Кир посмотрел на Паркера, лежащего на кровати и читающего учебник.

— Да пожалуйста, - согласился Кир. – Мне даже самому стало интересно.

Джексон поднял глаза на Кира, почувствовав, что за ним наблюдают.

- Паркер, - начал Кир. – Мне важно твое мнение. Сегодняшние газеты повторяют военные сводки слово в слово. Как ты думаешь, это искусственная зависимость?

Джексон, воодушевленный тем, что его рассуждения могут быть кому-то интересны, сел на кровати и начал:

— Скажем так, — тут он на несколько секунд задумался, но потом продолжил: — Если предположить, что есть зависимость, то это значит, что кто-то управляет информацией, получается, что информация — это инструмент.

- Инструмент, предназначенный для войны, называется оружием, - поддержал его мысль Кир словами Рика.

Паркер радостно кивнул:

— Именно! И вот тут важно понять: кто держит это информационное оружие в руках.

— И кто? — спросил Кир.

— Мы говорим о пропаганде, — сказал Паркер, не задавая вопросов, а констатируя. — Верно?

Кир оживился и кивнул:

— Да. Давай попробуем понять: синхронность новостей — это случайность или намеренный контроль?

Паркер посмотрел в окно комнаты, будто пытался увидеть в нем ответ и произнес:

— Контроль — не всегда ложь. Иногда это попытка удержать общество в равновесии. Представь себе толпу: ей дают слишком много противоречивых сигналов — и она становится опасной.

Кир скривился:

— А если допустить, что «равновесие» — это всего лишь красивая обёртка для чужой воли? Тогда получается: толпе внушают, что она свободна, хотя ею управляют.

Паркер перевёл на него внимательный взгляд.

— Эванс, ты скептик. Для тебя любой порядок — камуфляж, скрывающая манипуляцию.

— Возможно, это так и есть? – предположил Кир.

— Всегда подозревать, что тобой манипулируют? — удивился Паркер и продолжил: - Тогда ты перестаёшь доверять вообще кому-либо или чему-либо. А это уже не свобода, а другой вид зависимости.

— Разве можно жить в социуме и не быть зависимым от него? — поинтересовался Нэйв словами Кира.

— Хороший вопрос, — вздохнул Джексон, - наверное, нет. А ты как думаешь?

— Полагаю, что невозможно, — ответил Кир. — Человек всегда зависит от социума, но вопрос в том, какую цену он за это платит. Есть зависимость естественная - язык, культура, воспитание. Но есть и искусственная, созданная для того, чтобы лишить тебя права на самостоятельное суждение.

Паркер приподнялся, глаза его блестели.

— То есть, когда газеты повторяют военные сводки слово в слово, это искусственная зависимость?

— Вероятнее всего, — кивнул Кир. — Мы видим иллюзию множественности источников. Люди думают, что слышат спорящие мнения, а на деле это одна и та же мелодия, повторяемая в разных тональностях.

Джексон фыркнул:

— Ты говоришь так, будто сам вчера сидел в редакции «Нью-Йорк Таймс».

Кир ответил Паркеру словами Рика:

— Мне это и не нужно. Достаточно увидеть совпадения. Чем чаще совпадения, тем больше вероятность управляемости.

Джексон надолго задумался, потом тихо произнес:

— Тогда выходит, что «правда» вообще перестаёт существовать. Есть только чья-то версия, подкреплённая мощью передачи.

Кир одобрительно посмотрел на него:

— Близко к истине. Правда в чистом виде для масс невыносима: слишком сложна, слишком противоречива. Как морской конвой не может идти быстрее самого медленного судна, так и толпа не способна постичь идеи, которые выше уровня понимания, доступного большинству. Поэтому «правду» всегда упрощают до лозунгов и картинок.

Паркер нахмурился:

— То есть ты предлагаешь смириться с тем, что нас кормят упрощённым суррогатом?

— Я предлагаю не смиряться, а учиться распознавать, — спокойно ответил Кир. — Информационное оружие можно не только терпеть, но и изучать и применять его.

Паркер откинулся на спинку кровати и пробормотал:

— Получается, чем больше знаешь, тем меньше у тебя свободы.

Кир кивнул и в его взгляде промелькнула тень:

— Именно. Но и обратное верно: полное неведение ещё опаснее. Невежественный человек — самый послушный.

В глазах Джексона промелькнула напряженная работа мысли:

— А значит, знание — это и есть поле боя. Не оружие даже, а сама территория войны.

Кир посмотрел на него с удивлением, в комнате повисла тишина — напряжённая, как перед грозой. Каждый из них понимал: разговор зашёл куда дальше газетных заголовков.

Кир вышел погулять по ночному городу. Ночь была прохладная, почти влажная после непродолжительного сентябрьского дождя. Газовые фонари и редкие электрические лампы отбрасывали на тротуары мягкий желтоватый свет, оставляя глубокие тени между колоннами старых кирпичных домов и фасадов правительственных зданий. Машин было немного — это были в основном такси и немногочисленные служебные автомобили.

Кир медленно шёл по набережной, наблюдая за отражениями на воде: лунный свет играл на спокойной поверхности Потомака, а мосты через реку едва угадывались в лёгком ночном тумане. Тихий шум воды и редкие отдалённые голоса прохожих создавали ощущение уединения.

«Нэйв был прав, — думал Кир. — Долгие часы сидячей жизни студента сказываются на теле. Но в такие ночи хочется не только размять мышцы, но и позволить мыслям расправить крылья».

Набережная постепенно выводила его к центру Вашингтона. Подходя к Пенсильвания-авеню, Кир замедлил шаг. Перед ним открылся Белый Дом: его фасад слегка освещался тусклыми фонарями, а редкие патрули охраны выглядели словно растворившимися в глубокой тени. В этом тихом и почти пустынном центре ночного города Белый Дом казался одновременно безопасным и тревожным, словно затаившим дыхание перед надвигающейся бурей.

Рик шевельнулся в голове у Кира:

— А что, если построить собственную систему проверки? Математическую модель, которая позволит отличать искусственное совпадение от естественного? Если информация — это поле боя, а правду скрывают за упрощёнными версиями, почему бы нам не попробовать восстановить её частично? У меня есть алгоритмы, которые могут сравнивать сводки разных источников и искать несостыковки.

Кир хмыкнул:

— И ты отстанешь от меня? Человеческий разум более не будет тобой востребован? Начнешь своим искусственным интеллектом проверять, кто говорит правду?

— Да, — подтвердил Рик. — Сначала — старые выпуски газет. Мы будем искать повторяющиеся формулировки, шаблоны и совпадения. То, что кажется случайным, на самом деле может быть подсказкой о том, кто контролирует поток информации.

Кир скрестил руки на груди:

— А смысл? Мы раскроем это, что дальше?

— Смысл в том, чтобы понять логику системы, — ответил Рик. — Даже если мы не можем изменить то, что происходит, мы можем научиться её предсказывать. А предсказание — это уже власть.

Кир усмехнулся:

— Ну что ж, значит, мы начинаем наше «расследование правды».

Глава 21

Когда Америка только формировалась, а идеи просвещения и гуманизма ещё витали в воздухе, греческий и латинский языки считались «языками образованного общества», в то время как английский воспринимался скорее как утилитарный, повседневный язык. Первый вице-президент США и будущий второй президент Джон Адамс даже предлагал рассмотреть возможность введения греческого в качестве государственного или официального — чтобы граждане могли постигать мудрость древних философов, а законы звучали благородно и возвышенно.

Но жизнь распорядилась иначе: практичность победила идеалы. Греческий остался лишь в сфере элиты и учёных, в академических аудиториях и… в студенческих братствах. Первые общества, такие как Phi Beta Kappa*, выбрали греческий алфавит для того, чтобы придать своим объединениям оттенок тайны, строгости и интеллектуальной утончённости. Со временем греческие буквы стали не только символом тайны, но и идеалов: дружбы, чести, знаний и преданности.

Каждое студенческое братство имело свои ритуалы, традиции, устав и свой кодекс чести. Дома братств становились центрами общения:, здесь рождались идеи, обсуждались новости, строились планы, формировались долговременные сообщества людей, объединённых общими ценностями и традициями. Здесь учились строить отношения, которые открывали двери в будущее.

Университет Джорджтауна был основан как иезуитское учебное заведение, где к студенческим братствам относились традиционно настороженно. В отличие от многих других американских университетов, формальных «греческих» братств с домами, уставами и инициациями на кампусе не было. Администрация опасалась, что такие братства будут конкурировать с религиозным и академическим воспитанием, поэтому официально они были запрещены. Студенты объединялись в академические организации: клубы дебатов, языковые общества и общества выпускников отдельных колледжей. Для магистрантов действовали профессиональные ассоциации, частично выполняющих функции студенческого братства.

Рик настойчиво призывал Кира вступить именно в одно из таких студенческих братств:

— Кир, это не просто формальность. Нам необходимо встраиваться в сеть человеческих взаимоотношений, — убеждал он. — Только так мы сможем получать больше информации. Для алгоритмов моей системы катастрофически не хватает проверенных данных из надежных источников. Ты один этого не решишь. Нам нужны контакты — сейчас и на будущее. Те, кто сегодня состоят в братстве, завтра станут переводчиками и референтами, через несколько лет многие из них будут важными государственными чиновниками или займут солидные должности в крупных корпорациях, а некоторые, лет через двадцать или тридцать могут оказаться послами и министрами.

— Мы будем ждать тридцать лет, пока твоя система заработает? — удивился Нэйв.

— Чем больше и чем быстрее проверенных данных мы соберём, тем точнее моя система будет работать, — убежденно ответил Рик.

— И как нам собирать для тебя эти данные? - спросил Нэйв.

— К сожалению информация не появляется сама по себе. - ответил Рик, - Нет ни мгновенных баз данных, ни непрерывного информационного потока. Всё, что мы можем получить, приходится собирать вручную: газеты, журналы, официальные отчёты, письма, архивы… Всё переписывается, проверяется, систематизируется. Каждая карточка с информацией — как кирпичик в фундаменте, на котором будет строиться наша система.

Он сделал паузу, убедившись, что Нэйв понимает масштаб задачи, и продолжил:

— А ещё важны контакты. Люди, которых ты знаешь, кто-то, кто верит тебе и готов дать нужный документ или рассказать о событии. Именно поэтому братства так важны. Через них информация течёт быстрее и точнее.

— Но собрать всю информацию невозможно, Рик. Значит, твоя система никогда не заработает, — сказал Кир скептически.

— Система заработает, — возразил Рик. — Ты просто смотришь на неё слишком буквально. Мы не можем охватить всё сразу, но каждая карточка, каждый контакт, каждый разговор — это шаг вперёд.

— Значит, мы просто будем собирать кучу бумажек и ждать, пока они станут полезными? — хмыкнул Кир.

— Не просто бумажек, — исправил Рик. — Это сеть знаний. Каждый человек, с которым мы создаем связь, каждый документ или отчёт, который мы сохраняем — это возможность подтвердить или опровергнуть те или иные данные, уточнить детали, найти новые направления исследования. Сегодня кажется, что всё идёт медленно, но с накоплением данных система станет точной и функционально надёжной: проверять источники, исправлять ошибки и восполнять недостающие сведения.

Кир сделал глубокий вдох и кивнул:

— Хорошо, Рик. Начнём с людей… и с бумажек.

— Отлично, — сказал Рик с едва заметной усмешкой. — Мы вступаем в братство.

Кир медленно шёл по коридору университета, осторожно оглядываясь по сторонам. Он искал студентов, состоящих в братстве, но это было непросто: обычно, они не афишировали свою принадлежность к нему.

Кир замечал группы молодых людей, смех, лёгкие шёпоты и пытался прислушаться к тем, кто мог быть «своим».

«Кого выбрать? Кто даст приглашение?» — думал он.

Вдруг он заметил студента второго года с маленьким значком на лацкане пиджака. Значок был в виде щита с тремя горящими свечами и тремя греческими буквами "ΔΦΕ". Кир подошёл ближе и представился:

— Привет, я Эванс. Перевёлся сюда из университета Дьюка.

Парень взглянул на него с лёгкой усмешкой, словно предвидя вопрос и спросил:

— Заинтересован в братстве, да? Увидел мой значок и решил, что двери братства для тебя открыты?

— Думаю, мы можем быть полезны друг другу, — спокойно ответил Кир.

Тот перестал улыбаться и внимательно посмотрел на Кира:

— Ладно, джуниор. Если ты действительно готов, я могу передать твоё имя старшим членам.

Кир на мгновение запнулся за слове "джуниор", потом, вспомнив, что "джуниорами" и "сеньорами" называют студентов первого и второго курсов магистратуры, ответил:

— Спасибо, сеньор.

Парень неожиданно широко улыбнулся и представился:

— Грегори Алан Девисон Слейби-джуниор. Но друзья зовут меня Джи Эй**

— Из Джорджии? — не удержался Кир.

— Если бы ты знал, сколько раз я слышал эту шутку… — Слейби вздохнул, но в глазах мелькнула искорка. — Нет, это не про штат. Я из Ричмонда, Вирджиния.

«Ну конечно, Вирджиния. Куда ж без южан с фамилиями в три этажа», — язвительно заметил Рик в голове Кира.

Кир сдержанно кивнул, стараясь не выдать усмешки.

Уже вечером, около университетской библиотеки, к Киру подошли три студента. Был среди них и Джи Эй. Двух других он не знал. У всех троих на лацканах пиджаков были маленькие значки братства.

Они представились: одного звали Марком, другого, как и Эванса – Юджином.

Первым заговорил Марк. Его голос звучал низко и слегка хрипловато:

— Послушай, Эванс. Чтобы попасть в братство, нужно сначала проявить себя или, хотя бы, отучиться в университете первый семестр.

Кир кивнул и ответил спокойно, без лишнего нажима:

— Я понимаю. Не разумно принимать в братство человека в первую же его неделю в университете. Он может оказаться бесчестным и вылететь за позорный проступок или просто не выдержать учебной нагрузки.

Марк удивленно посмотрел на Слейби. Тот довольно хмыкнул, показывая всем своим видом: «Видишь! Я же тебе говорил!»

Джи Эй шагнул чуть ближе, глаза его блестели интересом, а улыбка казалась чуть ироничной:

— Ладно, Эванс, давай проверим, насколько ты честен. Скажи прямо: если бы у тебя была возможность получить преимущество перед другими студентами, используя для этого кого-то из старших членов братства, ты бы воспользовался?

— Нет, — спокойно ответил Кир. — Преимущество не стоит компромисса с принципами. Если меня примут в братство, это будет не ради личной выгоды, а для обмена знаниями и строить настоящие связи.

Джи Эй кивнул, внимательно посмотрев, будто проверяя, насколько слова совпадают с тоном и взглядом:

— Хорошо. Слова верны, - кивнул Слейби и продолжил: — Эванс, ты будешь хорошим членом братства. Я уверен в этом. Мы еще раз встретимся с тобой перед Рождеством.

— Джи Эй, — возразил Кир, — полагаю, никто не станет ждать до Рождества.

— Почему? - Слейби выглядел ошарашенным.

— Иначе братство просто бы передало через тебя, что мне надо подождать зимы, а не устроило бы эту встречу сегодня вечером на четверых.

Джи Эй удивленно посмотрел на Марка. Третий студент, тезка Эванса хмыкнул, открыл было рот, но промолчал, шумно выдохнув.

Марк выглядел слегка смущенным:

— Ты меня заинтересовал, Эванс, - сказал он, - Видишь ли, я подрабатываю в приёмной комиссии университета и я видел твои документы. Там все более чем странно. Не желаешь объяснить?

— Без проблем, Марк, - согласился Кир. - Но есть одно условие. Джексон Паркер, мой сосед по комнате. Надо принять и его в братство.

Слейби вдруг рассмеялся в голос ярким и заразительным смехом:

— Да он движется быстрее собственной тени, Марк. Смотри, лет через восемь мистер Эванс не позовет тебя работать в новую администрацию Белого Дома, припомнив, как ты его принимал в братство.

— Вполне возможно, — хмуро сказал Марк и затем, обращаясь к Киру, добавил: — Став членом братства, ты сможешь рекомендовать своего соседа по комнате.

— Хорошо, — кивнул Кир. — Тогда жду приглашения.

— А я жду твоего рассказа, — парировал Марк.

— Расскажу потом, как брат брату, — улыбнулся Кир.

Он уже почти дошёл до дверей своего общежития, когда третий студент догнал его.

— Эй, постой… тень... Как там тебя зовут? — окликнул тот.

— Меня зовут так же, как и тебя, — спокойно сказал Кир. — Юджин.

— А, точно, вспомнил, — кивнул парень, удивлённо посмотрев на него. — С кем ещё можно было перепутать?

Студент несмело оглянулся и потом спросил:

— Ты знаешь девиз нашего братства?

— Нет, — отрицательно покачал головой Кир.

— Esse Quam Videri*** — в переводе с латыни это означает…

— Я знаю латынь, — перебил его Кир, чуть нахмурившись.

Молодой человек смущённо улыбнулся и протянул Кирy толстую, слегка потрёпанную тетрадь.

— Это мои записи, — сказал он тихо. — Я делал их, когда готовился ко вступлению в братство.

Кир молча взял тетрадь парня.

Тот поправил галстук, приняв более официальный тон:

— Меня зовут Юджин Джеймс Коллинс, — парень на секунду замолчал и продолжил, уже с легким нажимом в голосе. — И через восемь лет я хотел бы работать в новой администрации в Белом Доме, тезка.

В ответ Кир только улыбнулся.

Коллинс уже давно скрылся за углом, а Кир все стоял, задумчиво глядя ему вслед.

— Не хочешь быть Тенью, - понимающе фыркнул Рик. - А что, звучит грозно, таинственно. Это не просто псевдоним - это зеркало. Быть тенью — значит наблюдать, незаметно изучать, видеть больше, чем видят другие. Иногда те, кто стоит в тени, держат в руках ключи, пока светящиеся блестят и тратили силы на показуху.

— Я понял, — встрепенулся Нэйв. — Власть должна быть невидимой, тайной.

— Именно так, — подтвердил Рик. — Власть редко кричит о себе. Её сила в том, что её почти не замечают. Чем меньше ты на виду, тем больше возможностей управлять событиями, видеть слабые места и предугадывать ходы других. Тень не бросается в глаза, но она всегда знает, что происходит вокруг.

— Значит, быть сильным — это значит оставаться невидимым? — осторожно спросил Нэйв.

— Не только, — ответил Рик. — Сила невидимой власти заключается в понимании: когда вмешаться, когда отступить, когда наблюдать. Те, кто стремятся к публичной славе, часто теряют самое ценное — информацию, возможности, контроль.

Кир задумался, ощущая, как эта простая мысль начинает формировать новую логику действий: видеть больше, говорить меньше, действовать точечно. Внутри всё казалось логичным и одновременно пугающим — огромная ответственность за невидимое влияние.

— А если ошибёшься? — тихо спросил Кир.

— Ошибки есть у всех, — ответил Рик. — Но Тень умеет минимизировать последствия. Она учится на каждом движении, на каждом шаге других, пока не станет настолько точной, что почти предугадывает результат ещё до того, как он случится.

Кир стоял, чуть нахмурившись, осознавая, насколько новые мысли Рика резонируют с его собственным подходом к миру.

— Значит, — сказал он тихо, — власть — это не только контроль, но и умение не быть замеченным.

— Именно, — подтвердил Рик, слегка улыбнувшись. — Видишь ли, многие гонятся за видимой силой: титулы, аплодисменты, признание. Но чем громче крик, тем быстрее тебя вычисляют и используют. Истинная власть — в том, чтобы оставаться тенью, собирать информацию, видеть больше и понимать, когда вмешаться.

— А значит, — задумался Кир, — и ответственность невидимой власти гораздо больше. Ошибок никто не видит, но последствия могут быть огромны.

— Верно, — кивнул Рик. — И именно это делает Тень сильной. Она учится на каждой ошибке, на каждом наблюдении. Чем дольше ты остаёшься невидимым, тем точнее твои действия. И, главное, тем меньше шансов, что кто-то сможет предугадать твои решения.

Кир вдохнул глубоко, ощущая необычное чувство — смесь тревоги и возбуждения. Быть Тенью — значит стать частью невидимого механизма, управлять событиями без лишнего шума, собирать и использовать силу, которую никто не замечает. И это ощущение… почти захватывает.

Рик тихо добавил, почти для себя:

— Власть, которую видят все, часто теряет смысл. Но невидимая, тихая власть — вот где настоящее искусство.

Кир смотрел на университетскую лужайку, залитую лунным светом и почти не видел её. Внутрь него вливалась новая, непривычная реальность: мир стал восприниматься как сложная сеть тайных связей и скрытых возможностей.

Следующим вечером, когда библиотека уже пустела, к Киру подошли Джи Эй с Марком. Джи Эй держал в руках аккуратно запечатанный конверт с гербом ΔΦΕ.

— Эванс, — тихо сказал Джи Эй, — это твоё приглашение на инициацию. Ты выбран, чтобы пройти ритуал и стать полноправным членом братства.

Кир взял протянутый конверт.

— Что теперь? — спросил, глядя на Марка.

— Теперь, Эванс, — ответил Марк, — церемония посвящения. Там ты продемонстрируешь старшим членам братства свои знания о символах и традициях братства, произнесёшь клятву верности и познакомишься с нашими тайными ритуалами. Это не просто формальность: твоя готовность, честность и уважение к ценностям братства будут проверены.

Сказав это, представители ΔΦΕ молча развернулись и ушли.

Кир вскрыл конверт: ритуал посвящение в братство был назначен сегодня в полночь.

Он подошёл к старинному каменному зданию, на фасаде которого были греческие буквы ΔΦΕ, обрамленные вечнозелеными плющём. Его ждали у входа. На крыльце стояли Джи Эй и Марк, оба в строгих костюмах со значками братства на лацканах пиджаков.

- Приглашение? - строгим голосом произнес Джи Эй.

Кир молча протянул конверт.

— Добро пожаловать, — сказал Марк, открывая дверь. — Дом братства — место, где прошлое и настоящее переплетаются. Здесь мы учимся хранить тайны, передавать знания и строить связи.

Внутри Кир ощутил особую атмосферу: длинные коридоры, украшенные гербами и знаменами, шкафы с книгами и архивами, старинные свечи, отбрасывающие мягкий свет. Каждый уголок дома дышал историей и традицией.

— Каждый член братства несёт ответственность не только за себя, — торжественно произнес Марк, — но и за своих братьев, которым мы доверяем. Ты станешь частью этого. Сегодня здесь рождаются идеи, завтра они могут влиять на университет, дипломатию, бизнес и даже на государственную политику.

Кир медленно оглядывался, ощущая, что дом — это больше, чем стены и мебель. Это была живая сеть возможностей, знаний и связей, доступ к которой открывался только тем, кто доказал свою готовность.

— Смотри внимательно, — добавил Джи Эй, слегка улыбаясь. — Каждая книга, каждый документ и каждый член братства здесь важен. И скоро ты узнаешь, что значит быть частью ΔΦΕ.

Они вошли в комнату, которая была освещённая только мягким светом свечей, расставленных по периметру. Их мерцающий свет отбрасывал длинные тени на стены, украшенные гербами и символами братства. Воздух был пропитан запахом воска и старого дерева и в этом тихом свете Кир ощущал торжественность момента.

Джи Эй и Марк вели его к кругу старших членов братства, сидевших за столом в тёмных плащах. Их лица скрывались под капюшонами, а взгляды были сосредоточены и непроницаемы.

— Эванс, — сказал один из старших, — прежде чем стать полноправным членом, ты должен показать, что понимаешь наши символы и традиции. Знание истории и принципов ΔΦΕ не менее важно, чем соблюдение клятвы.

Кир кивнул и внимательно посмотрел на свитки. Ему задавали вопросы, много вопросов о символах, их значении, истории братства:

— Что символизируют три свечи на нашем гербе?

— Какие ценности отражает наш девиз Esse Quam Videri?

— Что означают цвета братства и как их используют в ритуалах?

Кир отвечал сдержанно, но точно, вспоминая записи Коллинза. Он объяснил, что три свечи символизируют дружбу, честь и знания; что девиз учит быть искренним, а не создавать видимость; что цвета и герб отражают духовную и интеллектуальную основу братства.

Старшие члены кивали, внимательно проверяя каждый ответ, иногда уточняя детали, порой задавая неожиданные вопросы о старых ритуалах и традициях.

— Хорошо, — сказал один из них. — Ты доказал, что знаешь историю, символы и ценности ΔΦΕ. Это подтверждает твою готовность к членству.

— Эванс, — произнёс один из старших, — сегодня ты проходишь испытание, которое покажет твою готовность к членству. Это не игра. Здесь проверяется честность, преданность и уважение к ценностям братства.

Кир кивнул, сжимая конверт с приглашением в руках. Марк протянул ему свиток с текстом клятвы на латинском языке:

— Juro fidelitatem fraternitati ΔΦΕ, secretum eius servabo, et in omnibus actibus meis eius honorem promovebo.****

Кир прочитал слова вслух, стараясь вложить в них всю серьёзность момента. После этого один из старших членов встал и положил руку ему на плечо:

— Ты теперь часть нашего братства. Помни, истинная сила часто невидима. Она в наблюдательности, в способности видеть то, что остаётся скрытым для других.

После клятвы Киру вручили символы братства — значок с гербом ΔΦΕ и маленькую книгу с традициями и кодексом чести.

— Эти предметы — не украшения, — сказал Джи Эй, — они символизируют твою ответственность. Ты часть той силы, которая будет расти и крепнуть с годами.

Церемония завершилась тихим кивком старших членов.

*Phi Beta Kappa — «ФВК» — «Φιλοσοφία Βίου Κυβερνήτης» («Philosophia Biou Kybernētēs») — Философия - повелительница жизни

** Джи Эй — GA — Georgia - Джорджия

*** Esse Quam Videri — Быть, а не казаться

****Juro fidelitatem fraternitati ΔΦΕ, secretum eius servabo, et in omnibus actibus meis eius honorem promovebo. — Я клянусь в верности братству ΔΦΕ и буду хранить его тайны и во всех своих действиях продвигать его честь.

Глава 22

После клятвы старшие не отпустили Кира сразу. Марк вынес небольшую шкатулку из тёмного дерева и поставил её перед ним.

— Это твоё первое испытание, — сказал он. — Оно соединяет три добродетели: хранение, разум и память.

Он открыл шкатулку: внутри лежал свиток, медальон с гербом ΔΦΕ и листок с латинской надписью, зашифрованной простым шифром.

— Медальон ты должен всегда носить с собой и никому не показывать. Это проверка твоей ответственности.

— Свиток ты должен передать завтра вечером человеку, который спросит: «Quid custodit nox?»*. Ты ответишь: «Auroram» **. Это проверка твоей верности и терпения.

— А надпись на листке ты должен разгадать и рассказать её смысл. Она приведёт тебя к мысли, которую знали все, кто был здесь до тебя.

Марк слегка улыбнулся:

— Три задачи, три испытания. Но на самом деле это одно — научиться хранить невидимую силу братства в себе.

Старшие протянули Киру листок с зашифрованной надписью. На первый взгляд это были бессмысленные буквы, но Кир заметил, что если читать каждую третью букву, то на листке открывалось знакомое изречение: «Esse quam videri».

— Это твоя третья проверка, — сказал Джи Эй. — Она проверяет твоё понимание сути братства.

Кир кивнул и наконец-то покинул здание ΔΦΕ.

Он шел по пустынным улицам ночного Вашингтона от дома братства к кампусу, медленно перешагивая тени фонарей.

— Смотри на это, — хохотнул Рик. — Медальоны, свитки, латинские клятвы и тайные пароли! А особый знак при пожатии руки! Масонская ложа на минималках! Думаю, следующая часть — танец с факелами под луной.

— Вообще-то это была твоя идея, — напомнил Кир. — Ты же нас уговаривал. Рассказывал, что братство стоит того.

— Подождём пару лет, должно сработать, — беспечно ответил Рик. — А пока наслаждайся этим театром.

— Да уж, — сказал Нэйв. — И кто вообще придумывает такие вопросы? Смешно же.

— Ага, и не забудьте про медальон, — ухмыльнулся Рик. — Потеряешь — вылетишь из братства.

— Или с ним, — хмыкнул Кир. — Я чувствую себя частью великой… ролевой игры с загадками и паролями.

Несколько минут он шел молча, слушая собственные шаги на мостовой. Потом заговорил снова, уже тихо:

— Знаешь, Рик… кажется, мы недооценили весь этот балаган. Эти ритуалы — как тренировка. Не для всех, не для похвалы. Они учат жить между видимым и невидимым.

— Именно, — согласился Рик. — Учишься замечать детали, держать свои слова, свои действия под контролем. В жизни, где многое происходит тайно, это важнее всяких медальонов.

Кир посмотрел на медальон, который держал в руке, и прочитал девиз братства вслух по-английски, воспринимая его не как красивое изречение, а как ценный совет:

— Быть, а не казаться.

— Вот это, — сказал Рик, — и есть суть. Не для посторонних, а фундаментально для себя.

Воскресенье было единственным днем в университете, когда у студентов не было официальных занятий. Не надо было спешить на лекции к восьми утра и Кир решил дать организму Эванса время выспаться. Нэйву нравилось, когда тело долго спит: он мог его восстанавливать, стремясь достичь недостижимого - идеала. Бессонная ночь в доме братства и последующая ночная прогулка по ночному Вашингтону требовали компенсации. Но планам Нэйва с Киром помешали. Джексон Паркер бесцеремонно растолкал своего соседа по комнате и сообщил:

— Доброе утро, Юджин. Вставай, завтракать и на службу!

— Какую службу? — удивился Кир, на мгновение представив, что его срочно вызывают в Блетчли-парк.

— Воскресную, в церковь, — пояснил Паркер.

— А… — протянул Кир. — Пожалуй, воспользуюсь Первой поправкой к Конституции и откажусь: и от завтрака, и от службы.

— Что? — переспросил Паркер, ошарашено. — Какая поправка?

— Первая, — спокойно ответил Кир и полностью процитировал её текст, вовремя подсунутый ему Риком.

— Я знаю Билль о правах! — возмутился Джексон. — Но, скажи мне, ты веришь в Бога? В церковь ходишь?

Кир вспомнил Первую Пресвитерианскую церковь на Вест-Трейд Стрит в Шарлотте, откуда он неделю назад сбежал прямо в Вашингтон и с полуулыбкой ответил:

— Ну… в церковь сходить могу.

— Ага… — сказал Джексон потрясенно. — Значит, ты атеист.

В голове Кира зашевелился Рик и выдал саркастическое:

— Скажи ему, что ты веришь в меня — в высшее существо, парящее над нашей планетой, веришь в сына моего — посадочный модуль, однажды спускавшийся на Землю, и, конечно, веришь в Нэйва, дух плотский, живущий в твоём «греховном» теле.

— Почему «греховном»? — возмутился Нэйв. — Я слежу за телом! Оно почти всегда в идеальном состоянии.

— Это сарказм, Нэйв, — примиряюще сказал Рик. — Без обид.

— Без обид, — подтвердил Нэйв и добавил: — Кстати, а в церкви было неплохо. Спокойно… словно во сне.

— Так, тихо там, оба – мысленно прикрикнул Кир на голоса в своей голове и добавил: — Только внутренних религиозных войн мне ещё и не хватало!

Он посмотрел на Паркера, сидевшего на своей кровати, и начал говорить негромким, вкрадчивым голосом:

— Джексон, я не отрицаю значения веры и необходимость церкви. Человеческая личность соединяет в себе физический носитель и виртуальное сознание — можешь назвать это разумом или душой, если тебе угодно. И то, и другое способно страдать. И того, и другого можно лишиться. Так же, как нашему телу нужны регулярные физические тренировки, так и нашему разуму требуются постоянные духовные упражнения для того, чтобы оставаться в форме.

— Ты хочешь сказать, — возмутился Паркер, — что воспринимаешь церковь как фитнес-зал для души, а пастора за церковной кафедрой — как тренера в спортзале?

— Это необязательно должна быть именно церковь. Может быть кабинет врача - психолога или психотерапевта, например.

— Как у тебя всё хитро получается, Эванс, — буркнул Паркер. — Свёл всю теологию к спортивному тренажёру.

— Почему хитро? — пожимая плечами, возразил Кир. — Просто я люблю практический подход.

— Значит, практический подход, — протянул задумчиво Паркер и добавил: — По-твоему выходит, что моя вера — это всего лишь просто набор духовных упражнений?

Кир тихо рассмеялся, но вслух сказал:

— Джексон, возможно, твоя вера и мой практический подход действительно идут рука об руку. Кто знает, где заканчивается тренажёр и начинается молитва?

— Хм… — Паркер хитро усмехнулся. — Значит, тренировка души — это как пробежка по утрам? Кто пропустил — тот слабак?

— Не совсем, — улыбнулся Кир. — Но если регулярно пропускать, последствия будут заметны. Душа тоже теряет здоровье, как и тело.

— То есть, — хмыкнул Джексон, — я могу тренировать душу дома, лёжа на кровати с пиццей и комиксами?

— Ну, это уже нестандартная методика, — смеясь, сказал Кир. — Но если она работает, кто я такой, чтобы спорить?

— Вижу, — рассмеялся Паркер. — Твоя теория полностью совпадают с моим любимым видом спорта: отдых с минимальными усилиями.

— В этом и есть искусство практического подхода, — ответил Кир с широкой улыбкой. — Найти баланс между усилием и удовольствием.

— Но есть ещё одно преимущество в помещении церкви, Юджин, которое твой практический подход, почему-то, не учитывает, — сказал Джексон и хитро подмигнул соседу.

— Какое преимущество? — заинтересовался Кир.

— На воскресной мессе в капелле университета будут присутствовать девушки из старших классов Подготовительной школы Визитации*** Джорджтауна, — сообщил Джексон с победоносной улыбкой.

— Тогда идём! — решительно заявил Кир, вставая с кровати.

— Теперь ты католик, Эванс? — хмыкнул Паркер.

— И католик также, — кивнул Кир и процитировал: — «Перегородки, которые настроили люди в церкви, не доходят до неба»****.

* Quid custodit nox?— лат. — Что хранит ночь?

** Auroram— лат. — Рассвет

*** Визитация Девы Марии — явление Девы Марии — Дева Мария явилась своей родственнице Елизавете. От этого события происходят названия католических конгрегаций и учреждений, таких как монастыри и школы.

****изречение, приписываемое митрополиту Платону /Н. И. Городецкому/ (1803–1891) - православный церковный деятель XIX века, митрополит Киевский и Галицкий.

Глава 23

Капелла Холли Холл была почти полна. Мягкий свет витражей рассыпался по деревянным скамьям, окрашивая их в золотисто-красные оттенки. В воздухе витал лёгкий аромат свечей и свежих цветов, принесённых на алтарь.

Старшеклассницы Визитации уже заняли места в первых рядах и тихо перешёптываясь. украдкой поглядывая на входящих студентов. Кир и Паркер нашли свободные места рядом с девушками. Кир, неожиданно для себя, встретился глазами с одной из них, У неё были серые глаза и светлые волосы, аккуратно уложенные в пучок. Он вежливо ей кивнул и она, слегка порозовев, ответила ему лёгкой улыбкой.

Джексон, хоть и пытался выглядеть серьёзно, украдкой поглядел на первые ряды с воспитанницами Подготовительной школы Джорджтауна. Его глаза остановились то на одной девушке, то на другой. Вдруг он почувствовал лёгкое смущение, которое тут же попытался скрыть.

Священник в белой сутане начал службу, тихий звон органа разнёсся по помещению, создавая ощущение спокойствия и торжественности одновременно. Верующие сидели, склонив головы, внимательно слушая чтение из Библии и проповедь. Периодически звучали совместные молитвы и песнопения, их голоса мягко переплетались, наполняя помещение гармонией.

— Капелла словно окутывает тебя, — сказал Паркер. — Словно каждый луч света и каждый звук органа несут с собой что-то священное.

— И при этом никто не запрещает наслаждаться видами вокруг, — улыбнулся Кир, оглядывая ряды старшеклассниц.

После окончания мессы священник благословил всех собравшихся. Лёгкий шум шагов, тихие голоса и мягкий смех наполнили капеллу, придавая пространству ощущение живого, но спокойного движения.

Кир с Паркером уже почти вышли из капеллы, когда взгляд Кира зацепился за знакомую фигуру.

Слейби стоял у стены рядом с двумя девушками: невысокой, живой брюнеткой говорившей с пылом и напором и той самой блондинкой, которая перед началом мессы одарила его робкой улыбкой. Брюнетка настаивала на своём, Джи Эй хмурился всё сильнее, но терпеливо слушал её слова.

В этот момент за плечом Кира возник Марк — будто вырос из воздуха.

— Здравствуй, мой младший брат по знаку, — негромко сказал он и протянул руку особым, тайным жестом.

Паркер замер, растерянно глядя на них.

— Постой… тебя уже приняли в братство? — удивление в его голосе прозвучало громче, чем он хотел. — Но ведь прошло всего неделя с начала учёбы!

Марк усмехнулся уголком губ:

— Если быть точным, то шесть дней и пять ночей, — уточнил он.

Марк извлёк из внутреннего кармана конверт с печатью братства, протянул его Паркеру и торжественно произнес: — Джексон Паркер, это твоё приглашение на инициацию. Ты избран, чтобы пройти ритуал и стать одним из нас.

Кир подмигнул ошеломлённому соседу, после чего повернулся к Марку:

— Похоже, мне следует кое-что тебе рассказать?

— Нет, — покачал тот головой. — Старшие попросили не расспрашивать тебя об этом, но это не значит, что ты мне ничего не должен.

— Разумно, — коротко кивнул Кир.

Паркер смотрел на них во все глаза: слова были ясны, но смысл скользил мимо, словно он оказался свидетелем какого-то чужого тайного языка.

Марк заметил его растерянность и добавил с лёгкой усмешкой:

— Запомни, Джексон: твой сосед очень далеко пойдёт… если его, конечно, никто не остановит.

В этот момент в голове Кира ожил голос Рика:

— Мы будем двигаться словно призраки, скользящие в темноте: только вперёд и вверх, не оставляя ни следа, ни звука. Верно, Тень?

— Не называй меня Тень, — жёстко отозвался Кир.

— Как скажешь, Тень, — мгновенно согласился Рик и в его интонации звякнула ехидная усмешка.

Кир едва заметно поморщился, но его лицо оставалось спокойным.

— Не слишком-то у вас выходит оставаться незаметными, — проворчал Нэйв. — От Марка прямо так и веет настороженностью и недоверием.

— Настороженностью? — переспросил Кир.

— Да. Его тело говорит громче, чем он сам, — спокойно пояснил Нэйв. — Разуму Марка не нравится Эванс и организм отвечает по-своему. Сердце бьётся чуть чаще, дыхание становится короче, взгляд цепляется, словно проверяя каждое твое движение. Зрачки расширяются — след тревожного напряжения и готовности к реакции. Он не зол, но его тело уже решило быть настороже.

— Вероятно, в свое время, Марк долго добивался права вступить в братство, — заметил Рик. — Его задевает то, что тебя приняли так скоро. Подсознательно он хочет «восстановить баланс справедливости» в его понимании.

— И что мы будем делать? – поинтересовался Кир.

— Враги нам не нужны, только друзья, - ответил Рик. — В следующий раз обратись к нему так, как велит устав братства: «старший брат по знаку». Попроси пару его советов о жизни в кампусе — и равновесие восстановится.

— Хорошо, - ответил Кир интеллекту с орбиты.

Его внимание переключилось на симбионта:.

– Что ты думаешь о Паркере?

— С Джексоном всё иначе, — начал Нэйв: — Он твой друг. Рядом с другом тело реагирует по-другому: сердце бьётся спокойнее, дыхание ровнее, уровень кортизола падает. Вместо адреналина в кровь выбрасываются окситоцин и эндорфины — знаки доверия и привязанности. Даже зрачки расширяются — но уже от интереса. Мышцы сами собой расслабляются, голос становится мягче.

— Только не обмани его доверия, Кир, — серьёзно добавил Рик. — Иногда друг превращается во врага быстрее, чем мы успеваем это заметить.

Слейби дождался, пока Марк, вручив неофиту приглашение на инициацию в братство, отойдёт и подошёл к Эвансу с Паркером.

Поздоровавшись, он слегка кивнул головой в сторону девушек, сопровождавших его:

- Позвольте представить, джентльмены, моя кузина Шелли и ее одноклассница мисс Эшли.

На мгновение Кир растерялся, не понимая, кто из девушек кто.

— Шелли — та, что стоит ближе к Слейби, с голубыми глазами, — тихо подсказал ему Нэйв. — Присмотрись, они похожи. А у Эшли глаза серые и её организм выдаёт больше, чем она сама хочет показать.

— Что именно? — спросил Кир мысленно.

— Она волнуется, — ответил Нэйв. — Сердце бьётся быстрее нормы, дыхание чуть сбивается, щёки порозовели — результат усиленного притока крови. Зрачки расширились, взгляд цепляется за тебя, даже если она старается отвести глаза. Это симпатическая нервная система в действии: её тело решило, что ты для неё важен. Всё это называется активацией дофаминовой системы вознаграждения. По-простому — ты ей нравишься.

Кир перевёл взгляд на Шелли. Та открыто улыбнулась и сказала:

— Приятно познакомиться. Надеюсь, вам понравится наша капелла.

Эшли, чуть робко, но звонко, добавила:

— Мы бы хотели пригласить вас на наше традиционное чаепитие в школьной гостиной.

— Спасибо за приглашение, леди, – ответил Паркер за всех, слегка качнув головой.

Подготовительная школа Визитации Девы Марии возвышалась на небольшом холме в самом сердце Джорджтауна, всего в пяти минутах ходьбы от капеллы, расположенной на территории университета. Такой близкий соседский статус делал посещение воскресной мессы для старшеклассниц простым и удобным — достаточно было неспешно пройтись под сенью высоких деревьев по тихим улочкам с аккуратными кирпичными бордюрами.

Слейби вел их по дорожкам Джорджтауна с такой уверенностью, словно он знал все явные пути и тайные маршруты Джорджтауна. Паркер шел рядом с Джи Эй, невольно любуясь девушками: плавные повороты головы, аккуратные шаги, лёгкие наклоны, сдержанные жесты. Каждый шаг по пути от капеллы до школы казался частью маленького ритуала: спокойная беседа, лёгкая улыбка, мягкая грация движений — всё это излучало ту сдержанную элегантность, которой обучались молодые джентльмены и воспитанные леди из католических семей южных штатов.

Через несколько минут они подошли к гостиной школы. Дом выглядел как старинный особняк с высокими окнами, ухоженным садом и аккуратными клумбами.

На столиках в гостиной уже стояли фарфоровые чашки с блюдцами и чайники, из которых поднимался лёгкий пар от свежезаваренного чая. Тонкий аромат свежей выпечки и благоухание цветов в вазах сливались, наполняя комнату едва уловимой, приятной свежестью. Девушки грациозно заняли свои места. Каждый их жест — от наливания чая до подачи печенья — был выверен и вежлив.

Джексон явно оробел от такой великосветской обстановки. Он был янки — выходец с севера, где города шумят фабриками и заводами, а люди привыкли к деловитости и прагматизму. В их движениях не было излишней грации, зато они имели твердую руку и цепкий взгляд. Шелли и Джи Эй, напротив, были истинными дикси и олицетворяли южных джентри — джентльменов и леди, утончённых и сдержанных, из семей богатых плантаторов и состоятельных горожан, где соблюдение традиций, церковных норм и «хороших манер» считалось делом чести.

Посидев пару минут, Паркер решительно заявил:

— Знаете, я простой парень с севера. Мой дед по отцовской линии был мужским портным в Балтиморе, а отец моей матери — парикмахер из Нью-Джерси. Прошу заранее извинить, если что-то пойдёт у меня не совсем по этикету.

— Балтимор не так уж и далеко от Ричмонда, – хмыкнул Слейби, - миль сто пятьдесят, не больше.

Шелли улыбнулась Паркеру и сказала как можно более искренне:

— Если сидите, то держите чашку всегда двумя руками. Не спешите. И спина прямая — это главное.

Эшли, чуть смущённо, но с улыбкой добавила:

— Постарайтесь, чтобы чашка не звякала по блюдцу. Звуки должны быть едва слышны.

Джексон кивнул, стараясь повторять движения девушек, чтобы не нарушить «ритуал».

— А что делать, если случайно пролил чай? — спросил он, наблюдая, как капли, выплеснувшиеся из его чашки растекается по скатерти.

— Спокойно протереть и извиниться, — мягко ответила Шелли. — Без паники.

Пока Паркер вытирал стол, Кир разглядывал Эшли и пытался определить: она с севера или с юга? Её изящные манеры были привиты католической школой Джорджтауна или же это врождённое, естественное достоинство настоящей южанки?

— Откуда вы родом, мисс Эшли? — наконец спросил Кир, стараясь не показывать своё любопытство слишком явно.

Эшли слегка наклонила голову, её серые глаза блеснули, и лёгкая улыбка заиграла на губах.

— С другого берега реки, Юджин, — ответила она мягким, тёплым голосом. — Я из Александрии. Мой дом всего в семи милях отсюда.

Кир удивлённо поднял брови.

— Так вот почему я не смог догадаться: с севера вы или с юга, — воскликнул он, чуть улыбнувшись.

Эшли едва заметно кивнула и, играя пальцами по краю чашки, продолжила:

— Мама из Вирджинии, а папа из Коннектикута. Мои прадеды сражались друг против друга в битве при Геттисберге. Наша семья — олицетворение примирения севера и юга после Гражданской войны.

Чаепитие постепенно подошло к концу. Девушки аккуратно сложили салфетки, поставили пустые чашки на поднос и мягко поблагодарили молодых людей за внимание и разговор.

— Спасибо, что пришли, — сказала Шелли, улыбаясь. — Надеюсь, вам понравилось.

— Очень, мисс Шелли, — ответил Джексон, стараясь сохранять сдержанность.

Эшли добавила с лёгкой улыбкой:

— Приходите снова. Нам всегда приятно видеть гостей.

Выйдя на свежий воздух, Паркер шумно выдохнул и произнёс:

— Фух! Почти как на экзамене побывал.

— И как ты думаешь, какую оценку тебе поставила моя кузина? — смеясь, спросил Слейби.

— Не знаю, — искренне ответил Паркер. — Но, кажется, до следующего теста допустили.

Глава 24

Если бы Джексон Паркер узнал фамилию Марка, то он, пожалуй, порадовался бы, насколько ему повезло с его именем. Но Марк Боттомли*, несмотря на неблагозвучие своей фамилии, был ею доволен. Уже давно его девизом стало известное высказывание Оскара Уайльда: «Единственное, что хуже, чем быть обсуждаемым — это не быть обсуждаемым».

Для успеха необходимо, чтобы тебя заметили — и не так уж важно, как именно. Пусть даже это будет предсказуемая и давно надоевшая шутка, в которой «дно» фамилии неизменно связывают с нижней частью тела.

Возвращаясь из университетской капеллы, Марк Боттомли с горечью понимал: он сам загнал себя в ловушку. Все его планы рушились. Невинная попытка выведать у первокурсника секрет его поступления, пообещав членство в братстве, обернулась полным провалом. Сначала этот первокурсник поставил условие, что всё расскажет после инициации, потом выторговал немедленное вступление в братство для своего соседа по комнате. Испытание Эванса также прошло не так, как планировалось: кандидат знал ответы на все вопросы, даже самые каверзные. Сам Марк, в свое время, готовился к инициации полтора месяца, выискивая драгоценные крупицы знаний о братстве по библиотекам города.

Но самое странное случилось потом. Один из старших наставников братства, тех, кто поддерживает молодое пополнение, делясь опытом и средствами, настоятельно посоветовал Марку не расспрашивать Эванса о чём-либо. Так Марк, своими руками, создал абсолютного рекордсмена: первокурсника, вступившего в братство на первой неделе обучения в университете.

Теперь у Эванса были поразительно высокие шансы на стремительную карьеру. Через год его, как старшекурсника с наибольшим стажем, изберут Казначеем, потом Мастером и, возможно, Гранд Мастером. А вот на эту позицию у Марка были другие планы. Он рассчитывал, что на следующий год высшую выборную должность братства займёт его кузен Алекс, который сейчас усердно зубрил ответы на коварные вопросы, задаваемые неофитам.

Марк замер на мгновение: внезапная догадка поразила его:

«Конечно же, это Коллинс дал Эвансу свой конспект! — догадался он. — Чертов мистик! Решил, раз они с Эвансом тезки, то он должен помочь этому новичку!»

Кир столкнулся с Марком Боттомли случайно. Он как раз выходил из своей комнаты, держа в руках свиток, который должен был передать тому из братства, кто назовёт пароль.

Марк, увидев Эванса прямо перед собой, не успел скрыть своих эмоций.

В голове Кира беззвучно прозвучал голос Нэйва:

— Он зол, Кир. Недоволен и зол.

— Сам вижу, — коротко ответил Кир мысленно и добавил: — Конфликт лучше разрешить до того, как тот войдёт в полную силу.

Марку понял, что не смог сдержаться и, чтобы переключить внимание Эванса на другое, спросил:

- Quid custodit nox?**

— Похоже, нам надо поговорить, – вместо обусловленного ответа произнес Кир.

— Похоже, что да, — согласился Боттомли.

— Марк, — осторожно начал Кир, — в моём банке услуг на твоё имя открыт депозит: я должен тебе одну услугу.

— Вот как? — приподнял бровь Марк. — У тебя есть банк?

— Да, - подтвердил Кир. – И мой банк тебе должен.

Марк задумался, губы его дрогнули в нервной улыбке:

— Это Коллинс дал тебе ответы на вопросы?

— Банковская тайна священна, — без малейшей эмоции произнес Кир.

Боттомли хмыкнул, услышав категоричный ответ, и спросил:

— А если твоя услуга будет превышать мой депозит?

— Тогда мой банк откроет для тебя кредитную линию и ты сможешь рассчитаться потом: услугой за услугу.

Марк кивнул, но голос его звучал жёстко:

— Хорошо. Тогда пообещай, что не станешь выдвигаться на Мастера и уж тем более на Гранд Мастера.

Кир сделал паузу, будто взвешивая каждое слово:

— Мы можем договориться, — сказал он наконец. — Но при одном условии: ты тоже выполнишь мою просьбу.

Боттомли замер. В его взгляде читалась настороженность.

Кир продолжил мягко, почти буднично:

— Пусть неофиты братства ежедневно просматривают все газеты и журналы в библиотеке Конгресса, городской и нашей библиотеках, а затем делают дайджесты согласно моим запросам.

Марк прищурился:

— Ладно. Но скажи честно: зачем тебе это? Для чего вся эта игра со сводками?

— Информация — это власть, Марк, — ответил Кир без тени сомнения. — Если сегодня я буду знать чуть больше остальных, то завтра они будут догонять меня. А я — вести их.

Боттомли замер. На губах мелькнула привычная усмешка, но вместо неё в глазах вспыхнул азарт. Он шагнул ближе, словно открывал для себя нечто новое:

— Чёрт возьми, Юджин… Это же гениально! Неофиты будут думать, что выполняют священную обязанность братства, а на самом деле станут кормить тебя информацией.

Кир лишь спокойно пожал плечами:

— Я хочу, чтобы каждый приносил пользу.

Марк рассмеялся и протянул руку:

— Знаешь что, Эванс? Мне это нравится. Очень нравится. Предлагаю партнерство.

После рукопожатия в коридоре наступила короткая пауза. Марк первым нарушил тишину:

— Слушай, Юджин, я ведь знаю, что ты игрок в долгую.

— Верно, — кивнул Кир. — Но для этого мне нужны глаза и уши. Каждый день. В каждом углу.

— А я, — Марк хитро улыбнулся, — умею ладить с людьми.

— Отлично, — сказал Кир. — Значит, ты — лицо и голос. А я — тот, кто связывает все нити в узел.

Марк расправил плечи, будто ему только что дали генеральскую должность.

— Мне это подходит.

Кир улыбнулся краешком губ:

— Тогда это союз: стратегия и тактика.

— Верно, — согласился Боттомли. — Ты строишь шахматную доску, я двигаю фигуры.

Кир улыбнулся, произнес «Auroram» *** и отдал Марку свиток братства.

Рик в голове Кира удовлетворенно промурчал:

— Ну вот и славно. Даже и двух лет ждать не пришлось. Теперь у меня будет хотя бы крошечный, но стабильный поток информации для анализа.

Нэйв отозвался сухо и недоверчиво:

— Кир, ты серьёзно полагаешь, что Марк Боттомли умеет ладить с людьми?

— Не особенно, — признал Кир спокойно. — Но лучше хоть так. Он не готов подстраиваться под людей: жаждет внимания, любит блистать, жать руки и командовать.

— Марк идеально подходит на роль говорящей головы, — подхватил Рик мысли Кира. — Самовлюблён, амбициозен, с аналитикой не блестяще, с людьми ладит так себе. Но в командной работе он ценен.

Нэйв нахмурился:

— Но почему же Боттомли не может собрать команду под себя?

— Не соберет, — ответил Рик. — Он не создаст свою собственную группу поддержки, но умеет управлять уже существующей. Смотри, как он боролся за место для своего протеже в чужой структуре: фактически он передал игрока туда, где ему предложат больше, чем мог бы дать сам Марк.

— Понимаю, — сказал Кир. — Он держит внимание на себе и направляет других. Главное, чтобы цель оставалась ясной, а остальное — его зона влияния.

— Даже если он ошибется? — уточнил Нэйв.

— Ошибки случаются, — согласился Рик, — но они не нарушают общей линии. Он делает то, что умеет лучше всего: управляет людьми и получает от них результат.

— Значит, он станет нашей связующей нитью между планом и исполнением, — заключил Кир, сдержанно улыбнувшись.

— Только одно «но», — начал Рик, слегка нахмурившись. — Марка нужно контролировать. Ему нужен кто-то равный, кто сможет остановить его, если он вдруг захочет пойти своим путём.

— Кто может быть равным Марку? — спросил Нэйв.

— Джексон, — сказал Рик коротко. — Он достаточно умен и спокоен, чтобы держать Марка в рамках.

— Значит, Паркер станет… — Нэйв задумался.

— …голосом разума рядом с энергией и амбициями Марка, — закончил Рик. — Он следит, чтобы энтузиазм не превратился в хаос, а Марк при этом чувствовал, что всё под его контролем.

— Тогда схема понятна, — сказал Рик. — Марк держит людей, Джексон сдерживает Марка, а мы связываем все нити.

— И все выигрывают, — добавил Кир, — если, конечно, Боттомли и Паркер справятся со своей задачей.

— Паркер справится, — усмехнулся Рик. — У него хватает ума, чтобы быть тенью и партнёром одновременно.

— Главное, — кивнул Кир, — чтобы Марк даже не заподозрил, что за ним кто-то следит.

— И как ты подведешь Паркера к Марку? – спросил Нэйв.

— Очень просто, - ответил Кир. – Будем через него забирать ежедневные дайджесты и отдавать Марку аналитические справки.

— М-да, - хмыкнул Рик. – занятия на Холланд-роуд не прошли для тебя даром.

Воскресный вечер медленно опускался на кампус. Солнце, ещё тёплое, отбрасывало длинные тени по аккуратным дорожкам между кирпичными корпусами. Кир шёл рядом с Эшли, слегка наклонив голову, чтобы поддерживать разговор, позади неспешно брели Паркер с Шелли. Прогулка была нетороплива и благородно сдержанна. Кир и Эшли держались на небольшом расстоянии друг от друга, их беседа текла ровно и спокойно, как и подобало воспитанным южанам. В каждом движении ощущалась лёгкая грация — привычка, выработанная годами воспитания, умение сочетать внимание и дистанцию, свободу и порядок.

— Здесь особенно красиво вечером, — сказала Эшли, бросив взгляд на выкрашенные в тёплые тона здания и аккуратные клумбы вдоль аллей. — Слышите, как тихо? Даже ветер кажется приглушённым.

— Действительно, — кивнул Кир. — В таких местах легко понять, почему люди проводят здесь часы, просто гуляя и думая.

Их путь пролегал мимо капеллы, затем через тенистую аллею к старому кирпичному корпусу школы. Вечер будто создан был для того, чтобы молодые могли спокойно поговорить, узнать друг друга и насладиться тишиной кампуса.

Идиллию нарушила Шелли:

— Джексон, Эшли, — сказала она заговорческим тоном. — Пойдёмте в Чайнатаун? Нам ведь не запрещено покидать кампус!

— Но, Шелли! — попыталась возразить Эшли, взгляд её скользнул к молодым людям, словно ища у них поддержки.

— Мне нравится эта идея! — горячо поддержал Джексон предложение Шелли.

Эшли с мольбой перевела взгляд на Кира, но тот лишь спокойно пожал плечами.

- Хорошо, - решилась Эшли, - пойдемте.

Из тихого кампусного дворика группа двинулась по Массачусетс-авеню, где тротуары, вымощенные кирпичом, были аккуратно подметены, а газовые фонари горели тусклым желтым светом. Двигаясь к центру города, они свернули на 17-ю улицу. Здесь уже мелодии джаза просачивались сквозь двери маленьких клубов и Паркер остановился на мгновение, прислушиваясь к саксофону.

Киру вспомнился прифронтовой Лондон с черными глазницами разрушенных зданий – как это было далеко – на другом берегу Атлантики, и как это было близко – всего две недели назад. В мыслях промелькнула Дороти, которая всего лишь на пару лет старше воспитанниц католической школы. Она рисковала жизнью, её чудом спасли, а для её американских сверстниц прогулка по вечернему Чайнатауну казалась верхом безрассудства. Как наивны эти девушки! Какая масса иллюзий наполняет их жизнь. Год за годом, иллюзия за иллюзией, они будут терять свою наивность, постепенно превращаясь из доверчивых девчонок в умудренных жизнью матрон. Кир мысленно пожелал им не потерять последнюю иллюзию – смысл жизни.

Он украдкой наблюдал за Эшли и не мог удержаться от улыбки, глядя, как она внимательно изучает витрины: одну за одной, стараясь не упустить ни малейшей детали.

Проходя через Чайнатаун, пары оказались среди фонарей в китайском стиле и узких улочек, где китайские ресторанчики источали ароматы свежей еды.

Группа свернула в Фогги-Боттом. Вдоль доков и портовых складов тянулись узкие улицы с небольшими барами, из которых доносился гул голосов, смех, музыка и запахи пряного жареного мяса. Рабочие и мелкие клерки, спеша по своим делам, наполняли городское пространство жизнью, шумом и суетой. Здесь Вашингтон казался суровым и неспокойным, но именно в этой части столицы ощущалась настоящая энергия улиц, будто сама жизнь билась в каждом фонаре, в каждой тени.

По Пенсильвания-авеню, минуя Капитолий, они вернулись на кампус, который уже окутала ночная тьма.

— Ну вот и хорошо, — сказал Кир, оборачиваясь к остальным. — Сегодня мы увидели совсем другой город.

Эшли улыбнулась, слегка коснувшись его локтя:

— И нам понравилось.

Паркер едва заметно кивнул:

— Никогда ещё так не ощущал жизнь столицы — весь спектр сразу.

Молодые люди обменялись прощальными улыбками и поспешили к своим общежитиям. Завтра их ждала новая неделя, полная занятий и забот.

*Bottomley — англ. фамилия: bottom («низина», «дно», «задница») и ley («луг»); буквально — «луг в низине».

** Quid custodit nox? — лат. — Что хранит ночь?

*** Auroram — лат. — Рассвет

Глава 25

В понедельник, 30 сентября 1940 года, началась вторая неделя пребывания Кира в стенах университета Джорджтауна. Собираясь на занятия, Джексон Паркер, переполненный торжественностью момента, аккуратно прикрепил на лацкан своего пиджака новенький значок - щит с изображением трех горящих свечей и трех греческих букв "ΔΦΕ". Потом он заботливо уложил в портфель тот самый свиток, который накануне его сосед по комнате вернул Боттомли.

— Смотрю, кто-то прошлой ночью был принят в братство, - заметил Кир, слегка улыбнувшись.

— Это все благодаря тебе, - произнес Паркер с воодушевлением. – Если бы не твои советы, как правильно отвечать на вопросы старших, я бы точно не прошел испытания!

Кир в ответ только кивнул и протянул Джексону конверт, украшенный эмблемой братства. Внутри лежали вопросы для первого дайджеста, составленные Риком. Паркер взял конверт, всмотрелся в эмблему и, чуть приподняв бровь, спросил:

— Очередное поручение, брат?

— Можно и так сказать, - хмыкнул Кир. – Передашь этот конверт Марку, когда тот сегодня вечером будет забирать у тебя свиток.

— Понял, - подтвердил получения задания Джексон и уточнил: – А если за свитком придет не он?

— Тогда скажешь тому брату, кто придёт, чтобы он передал это письмо Марку.

Паркер, осознав всю серьезность полученного задания, бережно положил конверт во внутренний карман пиджака.

В дверь комнаты раздался стук, Кир и Джексон одновременно произнесли: «Входите!»

Дверь распахнулась и два грузчика в униформе Почтовой службы США, протолкнули через дверной проём большой деревянный ящик с надписями «Юджин А. Эванс». Кир вскрыл ящик. Внутри были те самые коробки, которые он оставил в гостевой спальне лондонского Карлтон-клуба в позапрошлый понедельник.

Кир просмотрел грузовые квитанции: коробки гонялись за ним последние две недели. Сначала дворецкий клуба отправил их в Офис почтовой службы на Бродвее. Там с коробок кто-то тщательно стер имя Юджина Эдвардса и упаковал всё в один большой деревянный ящик. Потом Офис почтовой службы Его Величества переслал этот ящик в американское посольство в Лондоне на Гросвенор-сквер. Оттуда, поездом, груз доставили в Ливерпуль, где его погрузили на британское грузовое судно, идущее в Бостон. Прибыв в США, ящик с коробками продолжил путь по железной дороге, отправившись через Нью-Йорк и Вашингтон на юг: в штат Северная Каролина. Попав в Шарлотт, вещи Кира переночевали в доме Эвансов и были отосланы обратно на север, в Джорджтаун.

«Такое путешествие стоило дороже, чем всё то, что хранится в этих коробках», - думал Кир, перебирая вещи, которые, казалось, еще хранили запах гари с горящих лондонских улиц.

— Долго же ты ждал свой багаж, Юджин, — хмыкнул Джексон, наблюдая за тем, как Кир аккуратно раскладывает на кровати свои рубашки, только что вынутые из очередной коробки.

Вдруг Паркер бесцеремонно схватил одну рубашку, потом другую и с удивлением посмотрел на Кира:

— Это же британский Томас Пинк! Одна такая рубашка стоит… эээ… 80 долларов. Я в этом разбираюсь — у моей семьи…

— … магазин мужской одежды в Балтиморе, - смеясь, закончил за него Кир. Он посмотрел на вдруг насупившегося соседа и сказал примирительным тоном:

— Купил дешевле, всего за 14 шиллингов. Я ездил этим летом в Британию за наследством деда.

— Большое наследство? — заинтересованно спросил Джексон.

— Не очень. В основном мудрые наставления старшего поколения, — ответил Кир с улыбкой. — Но на пару приличных рубашек хватило.

Первую свою неделю в университете Кир отучился на совесть: посетил почти все занятия, выслушал вводные лекции и обзавёлся внушительными списками литературы. Но уже в понедельник второй недели вместо аудитории он отправился в библиотеку. День прошёл в бесконечном перелистывании книг из этих списков.

Это было нуднейшее занятие. Рик, занятый сканированием и обработкой информации, отвечал на редкие вопросы Кира и Нэйва сухо и односложно, будто нехотя.

Кир, шелестя страницами с механической монотонностью, пробормотал:

— Нэйв, а ты мог бы перелистывать страницы, пока я сплю?

— Нет, Кир, — спокойно возразил тот. — Всё, что проходит через твоё сознание, мне неподвластно.

— Так-так, — Кир кивнул, не забывая перекинуть очередной лист. — А что тогда можешь?

— Немного, — сказал Нэйв. — Только движения, которые твоё тело выполняет неосознанно: рефлексы, закрепленные моторные привычки, автоматические движения. Биологически они протекают в пять-шесть раз быстрее, чем осознанные действие. Я лишь могу лишь оптимизировать эту неосознанную реакцию.

Кир хмыкнул:

— Перелистывать страницы — что может быть привычнее?

— Не то, — возразил Нэйв. — Ты всё равно мельком проверяешь: не пропустил ли страницу, чётко ли видны буквы у корешка книги. Это требует минимального, но осознанного анализа. Одной подкорковой структурой головного мозга тут не обойдешься.

Кир вздохнул — долгим, обречённым вздохом студента, похороненного под горами учебников:

— Рик, сколько нам ещё осталось?

— Три с четвертью кредита, — отозвался тот без малейшей эмоции. — Твоя средняя скорость — три секунды на страницу. Если удержишь темп, закончим через шестнадцать минут.

— Кредита? — переспросил Нэйв.

— Один кредит — это объём знаний, который студент получает за семестр по одному предмету при одном занятии в неделю, — учительским тоном пояснил Кир.

— То есть если у тебя три урока истории в неделю, то три кредита за семестр?

— Именно так, — подтвердил Кир и тут же машинально перевернул следующую страницу.

Он увидел профессора ДеЛиберо, когда до конца сканирования оставалось всего шесть минут. Куратор, уловив взгляд студента, подошел к его столу. Кир встал и вежливо качнул головой. ДеЛиберо окинув оценочным взглядом завалы книг, которыми был окружен Кир, сдержанно произнёс:

— Мистер Эванс, могу ли я вас попросить пройти в мой кабинет?

Это предложение было произнесено профессором с такой интонацией, с какой сержант на плацу командует своим новобранцам: «Бегом!»

— Да, мистер ДеЛиберо, — кивнул Кир. — Буду у вас через пять минут.

Куратор молча развернулся и ушёл. Кир дождался, пока Рик закончит сканирование последнего учебника, сдал все книги библиотекарю и только затем направился к кабинету провессора.

Кабинет ДеЛиберо остался таким же, каким Кир его помнил: полки, заваленные учебниками и папками, строгий, но внимательный взгляд куратора, ощущение дисциплины и порядка.

— Садитесь, мистер Эванс, — сказал профессор, указывая на стул: — Вы сегодня не посетили ни одного занятия, проведя весь день в библиотеке за поиском и чтением рекомендованных вам книг. Мистер Эванс, поймите правильно, одних книг для учебы недостаточно. Нашей школе всего двадцать лет. Не все учебники и не по всем предметам еще написаны.

Куратор посмотрел на Кира поверх очков и продолжил:

— Учеба — это не только лекции, мистер Эванс, но и практика. Регулярно к нам приезжают действующие дипломаты, сотрудники Госдепартамента и консульских служб. Они проводят мастер-классы, рассказывают о реальных переговорах и международных кризисах, дают советы, как вести себя за границей…

— Профессор ДеЛиберо, — перебил его Кир. — Я говорил со студентами старшего курса: такие встречи редки даже у них. Раз или два в неделю. Четверть учебного времени тратиться студентами на изучение иностранных языков. У меня с этим все в порядке — немецкий, французский и русский на уровне носителя.

ДеЛиберо, сбитый с толку невежливым поведением своего студента, удивленно смотрел на Кира.

— Мне нужен индивидуальный план обучения, — заявил тот не давая профессору вставить ни слова. — Двухгодичный курс школы я собираюсь закончить к концу этого семестра.

— А как же практические занятия по составлению аналитических записок или написанию политической корреспонденции? — произнес профессор, явно обескураженный.

Ответить Кир не успел. В дверь постучали, и тут же дверь распахнулась. На пороге стоял Джонатан Келли.

Он кивнул профессору, широко улыбнулся Киру и заявил ему::

— Ага, Эванс! Ты то мне и нужен! Заканчивай здесь этот детский сад и собирайся! Мы завтра выезжаем в Москву.

— А как же учебный процесс? — ошеломленно спросил ДеЛиберо.

— Оформи ему стажировку в Госдепартаменте, Док, — ответил Келли профессору.

«А свои коробки я так и не успел до конца распаковать» - с легкой грустью подумал Кир.

Глава 26

Из кабинета профессора ДеЛиберо Кир и Келли вышли вместе. Они молча прошли по университетским коридорам и оказались во дворе кампуса, на который уже ложились вечерние тени.

Келли вынул из внутреннего кармана необычно длинный синий конверт и протянул его Киру.

— Твой новый паспорт с португальской визой и билет на утренний поезд в Нью-Йорк. Дальше — перелёт через океан, в Лиссабон.

Кир кивнул, принимая бумаги. Взгляд его задержался на Келли и тот вдруг усмехнулся — не то насмешливо, не то испытующе.

— Скажи, Эванс, как ты тогда понял, что на Пикадилли-сёркл случится авария?

— Ничего сложного. – ответил Кир. - Там круговое движение, пять улиц сходятся в одну точку, а посольский шофёр гнал, нарушая правила. Всё было предсказуемо.

— Быть может, — согласился Келли. — Увидимся завтра утром на Юнион-стейшн.

Они обменялись коротким рукопожатием. Когда Келли исчез в темноте, Кир задержался во дворе, разорвал конверт и достал новый паспорт — уже третий за этот год: первый навсегда остался в кармане Гюнтера Прина, командира германской субмарины U-47, второй, выданный посольством США в Лондоне, лежал в саквояже в его комнате. И вот теперь — третий. Служебный.

Голос Нэйва в голове зазвучал ворчливо, словно наставник, недовольный учеником:

— Стажёрам дипломатический паспорт не положен. Для тебя — пока только служебный.

Кир закрыл свой новый паспорт и спрятал его во внутренний карман. Холодная бумага будто напомнила ему, что каждая обложка — лишь маска, а подлинное лицо давно растворилось между чужими именами.

Ему, почему-то, захотелось прогуляться до католической школы Визитации и он, медленно шагая по нешироким дорожкам кампуса, мысленно спросил у Рика:

— Что мы точно знаем про современную Россию? Только вкратце.

Рик ответил без паузы:

— Страна закрытая, достоверных сведений немного. Индустриализация, начатая десять лет назад дала результаты: заводы работают, армия растёт. Контроль власти над гражданами жёсткий, инакомыслие подавляется. Пропаганда внушает, что будущее принадлежит Советам.

— Почему их так называют? — удивился Нэйв.

— Это самоназвание, — пояснил Рик. — Сокращение от «Советская власть». Формально они ссылаются на систему Советов, но реальная власть сосредоточена в руках правящей партии.

— Подробнее о Советах, — попросил Кир.

— Базовые ячейками новой государственности, — продолжил Рик. — От местных уровней и до Верховного Совета. Лозунг «Вся власть Советам» реализован в Конституции 1924 года. Там не было разделения властей. Новая конституция, принятая три года назад, формально такое разделение ввела, но на деле ничего не изменилось: власть по-прежнему принадлежит партии большевиков.

— Почему именно большевики стали правящей партией? – спросил Кир.

Рик чуть замедлил темп речи, будто выделяя главное:

— Большевики стали правящей партией не сразу. Они были лишь одной из многих политических сил. Но у них было преимущество — жёсткая партийная дисциплина и готовность действовать решительно.

Голос стал твёрже:

— Они сумели захватить власть в столице, другие партии тянули время, искали компромиссы, а большевики шли напролом.

Нэйв тихо заметил:

— То есть победил не самый сильный, а самый решительный?

— Именно, — подтвердил Рик. — После победы они уничтожили своих политических конкурентов и установили монополию на власть.

— Право большевиков на власть прописано в их конституции? – уточнил Нэйв.

— Нет, — ответил Рик. — В их конституции партия не упоминается.

Он сделал паузу и добавил:

— В Британии тоже нет закона, где прямо написано, что король властвует. Есть только акты, ограничивающие его власть. Большевистская партия даже и таких ограничений не имеет.

— Получается, - Кир на секунду задумался. – Если власть тайная и официально не существует, то ее невозможно и ограничить?

— Именно, — ответил Рик. — Большевики выстроили систему так, что партия действует «через Советы», но сама стоит над ними. Она невидима для закона, но вездесуща в жизни.

Нэйв тихо пробормотал:

— Власть-призрак. Чем меньше она обозначена, тем труднее её схватить. А есть ли такая власть в США?

— Есть влияние, которое иногда называют глубинным государством и которое не прописано в Конституции, — сказал Рик. — Крупный капитал, государственная бюрократия, партийные машины, общественное мнение. Формально они не властвуют, но без них ни один президент не удержится.

— Да, — подумав, произнес Кир. — В Британии власть-призрак — традиция и корона, в СССР — партия, стоящая над законом. В Америке — глубинное государство. Разные формы, но суть одна: реальная власть всегда шире, чем то, что написано на бумаге.

Единственным по-настоящему безопасным окном в Европу в 1940 году оставалась нейтральная Португалия — остров тишины и света посреди бушующего океана войны. Антонио Салазар твердой рукой удерживал свое государство в стороне от мировой войны, балансируя между всеми противоборствующими силами.

Снаружи Лиссабон оставался мирным и солнечным, с белыми фасадами домов и блеском воды в бухте. Но за этой оболочкой прятался напряжённый пульс воюющей Европы. Улицы города были переполнены дипломатами, эмигрантами, журналистами, торговцами и — в равной мере — шпионами. Одни бежали от войны, другие везли в себе тайные приказы, третьи искали случайных спасителей. В кафе, где официанты привычно разливали крепкий портвейн, звучала полифония языков. Немецкий соседствовал с английским, французский — с испанским, а над всем витал лёгкий аромат кофе и нервного ожидания. Каждый столик мог оказаться местом переговоров, каждый номер в отеле — временной штаб-квартирой.

Лиссабон стал важнейшей транзитной гаванью для океанских лайнеров и авиарейсов. В порт заходили пассажирские суда крупнейших компаний, а гидросамолёты Пан Американ приводнялись в устье Тежу, у авиакомпании там был оборудован свой гидроаэродром.

Перелет из Нью-Йорка в Лиссабон разбивался на несколько отрезков пути и длился почти сутки. Сначала полёт до Ньюфаундленда, потом длинный рывок через Атлантику к Азорским островам, где в бухтах уже ждали заправщики. Лишь после этого самолёт пересекал последние мили океана и мягко ложился на воду у ворот португальской столицы.

Для Кира и Келли это был только перевалочный пункт. Здесь им предстояло провести несколько дней: оформить визы, получить разрешения, дождаться нужного рейса. Дальше дорога лежал через Берлин, откуда в Москву летали самолёты «Аэрофлота».

Кир сидел в знакомом кресле «Боинга Клиппера» и смотрел в иллюминатор. За стеклом лежала бесконечная тьма океана и лишь редкие звёзды напоминали, что мир не исчез. Ровный гул двигателей будто убаюкивал но Кир не мог отделаться от мысли: тонкий металл корпуса — всё, что стоит между ними и бездной.

Келли, напротив, был спокоен. Он читал газету, будто бездны под ними не существовало вовсе. Поймав взгляд Кира, он улыбнулся и заметил:

— Ты всё время смотришь вниз, Эванс. Боишься, что океан посмотрит на тебя в ответ?

В голове Кира сразу выскочила подсказка Рика:

— Фридрих Ницше, трактат «По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего», издан в 1886 году. Отсылка к цитате из четвертой главы: «Кто сражается с чудовищами, должен следить, чтобы самому не стать чудовищем. Если ты долго смотришь в бездну, то и бездна смотрит в тебя».

Нейв хмыкнул.

— Не зря мы всю прошлую неделю торчали в библиотеках, перелистывая сотни книг, - ворчливо пробурчал он.

— Да, — согласился Кир. — За эти дни Рик узнал больше, чем за два месяца в Британии.

— Это так, но и это не так. — произнес Рик задумчиво. — В Блетчли-парке мы занимались только анализом разведданных. Тогда я знал всё о том, как анализировать. А в библиотеках мы увидели сам океан знаний — и поняли, насколько мы ещё невежественны.

— То есть раньше ты копал вглубь, а теперь расплескался вширь? — хмыкнул Нэйв.

—Можно и так сказать, - подтвердил Рик.

Кир посмотрел на своего попутчика, ожидающего ответ, и произнес:

— Нет, мистер Келли. Я думал не о Ницше.

Тот хмыкнул и достал из кармана длинный синий конверт, такой же, как тот, что недавно вручал Киру.

— Возможно вы думали об этом, - произнес он, протягивая Киру конверт.

На конверте мужским, крупным почерком, по-видимому, самим Келли, было написано: «Для Ю.А.Эванса». Кир вскрыл конверт: в нем был еще один конверт: маленький с запиской в несколько строчек, написанных округлым женским почерком. Некая мисс Робинсон сожалела о его скором отъезде и просила писать ей.

— Эшли? — Кир поднял глаза.

Келли, улыбнувшись, молча кивнул в ответ.

— Но как это письмо догнало нас над Атлантикой? – поразился Кир.

— Его отправили авиапочтой в Нью-Йорк, пока мы ещё были в поезде, — пояснил Келли.

Кир нахмурился:

— Но откуда она узнала о моем отъезде?

Келли усмехнулся:

— Эванс, где же ваши аналитические способности? Всё просто: профессор ДеЛиберо — её дядя.

— Мог бы и меня спросить, — обиделся Нэйв. — В Джорджтауне о твоей стажировке знали только трое: сам Джонатан Келли, профессор ДеЛиберо и твой сосед Джексон Паркер, который ночной доступ в католическую школу для девочек не имеет.

— Нет. Нэйв, не выходит, - спокойно возразил Рик. – Предполагаешь, что профессор ДеЛиберо вечером пришел в спальню девочек школы Визитации рассказывать племяннице, что один из его студентов отправляется на стажировку?

Кир пожал плечами:

— Значит, запишем это в разряд загадок. Может, переписка с ней даст ответ.

— А может, спросить у Келли прямо? Мы же в одной лодке. – предложил Рик.

— Хотел бы сказать – сказал бы, – не согласился Кир. - Но, похоже, в этом вопросе лодки у нас пока разные.

Глава 27

Особняк стоял на тихой улочке лиссабонского района Лапа, окружённый чугунной оградой с острыми пиками. Высокие платаны по обе стороны скрывали часть фасада, но над воротами развевался флаг США, заметный издалека.

Когда Келли и Кир подошли к воротам посольства, их встретила живая цепь людей. Чемоданы и свёртки лежали прямо на тротуаре, как немые свидетели спешного бегства. Женщины держали детей за руки, мужчины курили дешёвый табак, а старики сидели на сундуках, уткнувшись в документы, словно в молитвенники. Бумага стала дороже золота: без неё не пройти за эти ворота, не попасть к чиновнику, не услышать заветные слова: "Ваше заявление на въездную визу одобрено".

Холл был переполнен. Деревянные скамьи вдоль стен, потертые чемоданы и баулы, люди с папками документов и потрёпанными паспортами. Женщины в платках держали детей, мужчины спорили вполголоса, перебрасываясь фразами на французском, немецком, идише.

Воздух был тяжёлым — смесь пота, табака и кофе из кухни, доносившегося через коридор. У стойки дежурил клерк с аккуратной причёской и сухим тоном, вызывая людей по списку. Каждый шаг к этому столу был как приближение к приговору.

У окна для приёма виз сидел консул — сухой мужчина в очках, с аккуратными движениями чиновника, привыкшего к бесконечным прошениям. Перед ним стояла семья: мужчина с бородкой, жена в шали и двое детей, притаившиеся за её спиной. В руках у отца — паспорт, покрытый печатями и пачка рекомендательных писем, которую он протягивал как спасательный круг.

Неожиданно шум голосов стих, посольский чиновник в сером костюме вышел в холл с папкой в руках. Он поднял голову и произнёс по-английски, но достаточно громко, чтобы переводчики рядом донесли до остальных:

— Квота на Германию и Австрию исчерпана до ноября. Новых виз до следующего месяца не будет.

Сначала наступила тишина, потом толпа загудела, словно улей, по которому ударили палкой. Одни плакали, другие спорили, надеясь, что это ошибка. Морпех у двери сделал шаг вперёд, положив руку на кобуру — не угрожающе, но достаточно ясно, чтобы шум чуть стих.

Кир вспомнил лондонских детей на вокзале Кингс-Кросс, отправлявшихся в эвакуацию на север в Шотландию. У тех детей была надежда — пусть неосознанная, но живая. Их ждала дорога, пусть в неизвестность, но всё же дорога. Здесь, в холле посольства, царило совсем иное чувство. Эти семьи не шли к поезду, не знали, будет ли завтра для них корабль или самолёт. Они стояли в тупике, где всё решала подпись чужого человека за столом.

Кир вздохнул и мысль пришла сама собой: «Там была эвакуация — спасение. Здесь — лотерея на выживание».

Он чувствовал на себе их взгляды — люди в холле сразу замечали, кто идёт без очереди. Их ненависть и надежда смешивались: вот идут те, кто уедет наверняка.

Нэйв шепнул встревоженно:

— Много агрессии. Для них ты чужак.

Рик был настроен более философски:

— Вот что значит власть печати. – произнес он. - Приговор без суда. Человек может умереть из-за одной строчки в паспорте.

Комнаты Джонатана Келли и Юджина Эванса находились на втором этаже посольства, в жилом крыле. Каждому выделили по маленькой, но опрятной комнате: белое бельё на узкой кровати, письменный стол с лампой, шкаф у стены. Сквозь высокое окно было видно внутренний двор с апельсиновыми деревьями и тёмный силуэт ограды, за которой шумела улица.

Чемоданы уже ждали у дверей — слуги посольства перенесли их незаметно. В комнате Кира стоял телефон с отдельной линией, но её голос принадлежал не ему: каждый вызов проходил через секретаря.

Телефон, словно почувствовав, что удостоился внимание постояльца, зазвонил. Это был Келли: он пригласил Кира присоединиться к нему за обедом в два часа дня на площади Россиу.

«Чем, интересно, ему не угодила посольская столовая?» — подумал Кир и тут же мысленно обратился к Рику:

— Маршрут?

Ответ прозвучал сухо, как абзац из пыльного тома Британской энциклопедии:

— 3342 ярда по прямой. 3947 по дороге. Перепад высоты — сто двадцать два фута. Время в пути: тридцать две минуты.

Кир невольно усмехнулся: «Вот он, стиль. Ни капли жизни, чистая статистика».

— Мы говорим с тобой так, чтобы сбалансировать твои эмоциональное состояние, — заметил Нэйв. — Ты задал нейтральный вопрос и получил нейтральный ответ.

— А не проще ли было просто выплеснуть во мне дозу дофамина? — саркастически бросил Кир.

— Проще, — согласился Нэйв. — Но тогда это будут наши эмоции. Не твои.

Дорога вела вниз — район Лапа находился на холме, а площадь Россиу лежала почти у подножия, в Баише — «низком городе». Кир шагал по извилистым улицам, мимо лавок и кондитерских, где в витринах золотились пирожки «пастел де ната». Трамваи звенели, цепляясь за рельсы и Кир пару раз прижимался к стене, чтобы пропустить тяжёлую жёлтую машину.

Спустившись ниже, он вышел к широкой Авенида да Либердаде. По обеим сторонам тянулись деревья и старые особняки, а посередине шли трамваи и автомобили. Рекламные тумбы были обклеены афишами нового цветного фильма «Голливудская кавалькада» с Элис Фей и Доном Амичи в главных ролях. Красочные буквы бросались в глаза, обещая мир грёз и блеска, который выглядел особенно чужим здесь, в Европе, охваченной войной.

Наконец, перед ним открылось пространство площади. Фонтаны брызгали водой, между ними возвышалась колонна Педру IV, а по краям гудели кафе с уличными столиками. Там сидели журналисты, беженцы, дипломаты, и говорили сразу на десятке языков. Казалось, что весь мир собрался здесь, на каменной шахматной доске Россиу и каждая фигура ждала своего хода.

Кир нашел Келли за столиком с видом на фонтан. В его позе чувствовалось привычное спокойствие человека, который всё держит под контролем. Рядом — другой мужчина, лет сорока пяти, в идеально сшитом костюме из лёгкой серой ткани. Широкие плечи, ухоженные руки, на безымянном пальце — массивное золотое кольцо.

Когда Кир подошёл, Келли поднялся:

— Эванс, познакомься. Господин Райнхард из Берлина.

Райнхард, встал и пожал руку Киру крепко, но без показной силы.

— Господин Эванс, — он улыбнулся, — не удивляйтесь моему английскому. Я прожил почти десять лет в Нью-Йорке. Учился, работал, даже успел полюбить бейсбол и джаз. Америка остаётся во мне, как музыка, которую уже невозможно выкинуть из головы.

Немец сделал паузу, отпил из бокала, и добавил чуть тише:

— Но вернуться пришлось. Родина позвала. Хотя признаюсь: по ночам иногда снится Бродвей.

Его слова звучали легко, без пафоса. Кир уловил, что в этом человеке есть нечто притягательное: смесь немецкой основательности и американской лёгкости. Он говорил о войне лишь намёками, о бизнесе — между делом, а улыбался так, что становилось трудно не верить.

— В Лиссабоне всё похоже на театр, — продолжил Райнхард, глядя на фонтаны. — Сцена, актёры, публика. Разница лишь в том, что у кого-то в руках сценарий, а у кого-то билет только в один конец.

Райнхард налил себе вина и заговорил легко, словно речь шла о пустяках:

— Германия не стремится к войне с Америкой. Для чего нам это? У нас есть Европа, а ваша страна далеко и у неё своя судьба.

Он чуть улыбнулся, откинувшись на спинку стула:

— Я провёл годы в Новом Свете и поверьте мне: мы не враги. Америку уважают даже те, кто никогда не был за океаном, а в Берлине думают о другом — о том, чтобы закрепить порядок в Европе.

Келли слушал молча. Лишь глаза выдавали, что каждое слово немца он откладывает в памяти, как деталь в сложной мозаике. Потом он чуть подался вперёд и посмотрел на Кира, приглашая того принять участие в разговоре.

— Ваш порядок в Европе возможен без Британии? — спросил Кир спокойно, но в его голосе прозвучала твёрдость.

Райнхард сделал паузу. Пальцы небрежно скользнули по ножке бокала, словно он обдумывал не слова, а музыку, которую должен сыграть.

— Без Британии — возможно. С Британией — лучше. Но и то и другое не меняет сути: Европа всё равно будет новой. Разве не разумно? Германия — хозяин Европы. Америка — хозяин Нового Света. И океан между нами — это не пропасть, а естественная граница.

Кир наклонился вперёд, глядя прямо на Райнхарда:

— А что насчёт России? Где её место в этом «новом порядке»?

Немец слегка улыбнулся, будто ожидал вопроса. Он медленно покрутил бокал в пальцах, и в его глазах мелькнул огонёк осторожности.

— Россия… — начал он неторопливо. — Это особый случай. Европа и Россия — как два соседа с высоким забором. У каждого свой дом, но есть и ворота для торговли. А что будет потом — зависит от того, куда повернётся история.

Кир почувствовал, как внутри его кольнуло — это был не ответ бизнесмена, а холодная формула политика, завернутая в вежливые слова.

Немец сменил тон — теперь в его голосе зазвучала почти насмешливая мягкость:

— Американские газеты кричат о нейтралитете. Но факты? В июле ваш Конгресс принимает закон о флоте для двух океанов. В сентябре ваш президент объявляет всеобщую воинскую повинность. Мирная страна не готовится призвать миллионы юношей в армию, господин Эванс.

Райнхард сделал паузу, улыбнувшись уголком губ:

— А теперь — пятьдесят эсминцев, подаренных Лондону. Так Америка помогает Британии «вне войны». Неужели это нейтралитет?

Он водой усмехнулся и сказал жёстче:

— Британия покупает ваше оружие — пушки, самолёты, боеприпасы. Германия тоже воюет, но мы не можем воспользоваться своим правом свободной торговли, которое декларирует ваше правительство: ваши порты формально открыты для нас, но море принадлежит британскому флоту. Так кто же здесь равен? Это не нейтралитет, господа. Это выбор стороны.

— Это не так, мистер Райнхард. – возразил Келли мягко. – Просто обычный бизнес. Возможность заработать.

Райнхард перевел свой насмешливый взгляд на Келли.

Тот, не меняя выражения лица, добавил:

— Да, прямая торговля между нашими государствами стеснена британской блокадой. Но остаётся сеть посредников в нейтральных странах.

Кир подхватил, чувствуя, как Рик в его голове подбрасывает сухие цифры:

— Более сорока процентов нефти, которую вы ввозите из-за границы, имеет американское происхождение. В этом году из Соединённых Штатов в Германию ушло товаров примерно на сорок миллионов долларов, а обратно — на семьдесят. Учитывая все ухищрения с посредниками это немалые цифры.

Райнхард чуть склонил голову и в его взгляде появился вызов:

— Лондон получает от вас всё, что держит его на плаву. Берлин — лишь крохи, добытые через щели блокады. За один месяц Британия берёт у вас военных грузов больше, чем Германия — за год. Общий товарооборот межу США и Британией уже приближается к двум миллиардам долларов. Их казна пустеет. Им скоро нечем будет платить.

Он помолчал, несколько секунд над их столиком повисла странная тишина. Когда Райнхард заговорил снова, голос его звучал мягче, почти доверительно:

— Мы уважаем ваше право на свободную торговлю и понимаем стремление ваших корпораций к прибыли. Но есть грань. Вот чего мы не примем, господа: не давайте Британии кредит, который она никогда не сможет вернуть. Это перестанет быть торговлей. Это станет союзом.

Кир ощутил, как фраза ложится тяжёлым камнем. Это был не совет и не угроза. Это было нечто большее — предупреждение, адресованное не столько им двоим, сколько самой Америке. Сигнал, произнесённый вежливо, но от которого пахнуло холодом геополитики.

Райнхард улыбнулся снова — почти дружески, будто хотел сгладить остроту слов:

— Подумайте. Если Америка не станет союзницей Германии, то Рейх объединит свою промышленность с ресурсами России и поглотит Британию. Атлантика больше не будет барьером. А на другой стороне океана встанет Япония. Тогда Америка останется одна. Богатая, но окружённая. Одинокая среди новых империй.

Глава 28

Несколько минут после ухода немца Келли сидел неподвижно, словно вслушивался в отзвуки разговора. Затем медленно поднял глаза на Кира:

— Ну что скажешь?

— Ничего, — Кир едва заметно пожал плечами.

В уголках глаз Келли мелькнуло удивление, тонкая усмешка скользнула по его лицу.

— Для анализа информации нужно сперва понять источник, — спокойно пояснил Кир. — А про Райнхарда мне ясно только одно – он тот, за кого себя выдает. Но кто он?

Келли промолчал. Поднёс бокал, сделал неторопливый глоток, будто тянул время, обдумывая слова, и наконец сказал:

— Португалия — ключевой поставщик вольфрама для Германии. А мистер Райнхард следит, чтобы поток не иссяк.

Симбионт шевельнулся в голове Кира:

— Вот сейчас стало все ясно, - хмыкнул он саркастически.

— Ты не совсем прав, Нэйв, - возразил Рик. – Вольфрам – это зубы войны. Из него делают сердечники снарядов, которые пробивают броню врага, резцы для станков, которые точат сталь для пушек и моторов. Вольфрам — это ресурс, без которого невозможно вести современную войну. Кто распоряжается им - тот имеет вес.

Кир посмотрел на Келли и тихо сказал:

— Америка будет кредитовать Британию и Райнхард в этом почти уверен.

— Поясни? – коротко спросил Келли.

— Да, скоро Лондону нечем будет платить, а без американской поддержки они не устоят. Сельское хозяйство Британских островов даже не может прокормить свое собственное пятидесятимиллионное население. Всё так. Но Америке нравится торговать и если Британия не может платить золотом, то она заплатит другим – своей империей. Или погибнет. Первый шаг уже сделан – пятьдесят старых эсминцев в обмен на британские базы в Атлантике.

— Так зачем Райнхард с нами встречается, если считает, что американский кредит Лондону состоится? – спросил Келли, закуривая сигарету.

— Много причин: предложить Америке часть Британской империи. Нам стоит только немного подождать. Лондон падёт, правительство и король сбегут в Канаду и бывшие британские колонии станут американскими.

Кир замолчал. Келли смотрел на него, ожидая продолжения.

— Возможно, встреча с Райнхардом была не предложением, а проверкой. Он хотел убедиться, что мы понимаем: время работает против Лондона.

— А время работает против Лондона?

— Неустойчивое равновесие. – ответил Кир. - Вторжение вермахта в Британию этим летом не состоялось. Люфтваффе не удалось захватить господство в воздухе. Подводная война, которую ведут субмарины Дёница, крайне эффективна, но полную морскую блокаду Британии им установить так и не удалось. Пятьдесят американских эсминцев, добавленные к сотне британских, склонят чашу весов в битве за Атлантику не в пользу Рейха.

Кир, задумался на секунду, прислушиваясь к подсказкам Рика и продолжил:

— Британия для них уже не цель, а инструмент давления. Настоящая цель — ресурсы. Без них Германия не выдержит грядущей войны на истощение.

Келли выпустил дым и сказал негромко, подбрасывая Киру факты:

— После передачи наших эсминцев Берлин сделал ответный шаг – присоединил к своей оси Японию. Союз Берлина, Рима и Токио – союз 250 миллионов – как говорит мистер Геббельс.

— Комбинированный удар с востока и с запада по Советам? Это должно сработать. Они рухнут. Потом настанет очередь Британии и Германия получит открытый доступ в Атлантику. Они возьмут под контроль нашу заокеанскую торговлю.

Келли втянул дым сигареты, медленно выпустил:

— Значит, его задача не в том, чтобы убедить нас в силе Рейха, а в том, чтобы посеять сомнение?

— Именно, — ответил Кир. — Пока мы сомневаемся, Лондон нервничает, Вашингтон медлит. Война идёт не только на море и в воздухе — она идёт в умах.

Келли, медленно туша сигарету:

— Значит, Райнхард пытается посеять сомнения...

Кир кивнул:

— Частичная правда всегда опаснее чистой лжи. Ложь легко опровергнуть, а правда, поданная с акцентом, работает, как яд.

Келли расплатился за обед, оставив щедрые чаевые, и они с Киром поднялись из-за столика. Площадь Россиу всё так же гудела — фонтаны мерцали под солнцем, каменная мостовая играла чёрно-белыми волнами. Они направились на север, оставляя позади шумные кафе.

Дорога шла в гору. Сначала — по улице Портас-де-Санту-Антан, где лавки теснились друг к другу, а над дверьми висели вывески в старинных кованых рамах. Потом — круче вверх, мимо сада Торел, откуда на мгновение открывался вид на крыши Баиши. Кир ощущал, как дыхание города остаётся внизу, а наверху воздух становился суше и тише.

Минут через десять они вышли к широкой площадке — Кампу-душ-Мартиреш-да-Патриа. В центре площади, прямо напротив здания медицинского факультета Университета Лиссабона, возвышался памятник врачу Соуза Мартиншу. Бронзовая фигура в длинном сюртуке стояла с лёгким наклоном вперёд, как будто он собирался обратиться к собравшимся или шагнуть к ним. Лицо — внимательное, строгое, с тем выражением, которое бывает у людей, привыкших выслушивать чужую боль.

У подножия лежали цветы и небольшие таблички: благодарственные надписи, оставленные больными и их семьями. Для многих лиссабонцев он стал «святым без алтаря» — врачом, которого продолжали просить о помощи даже после смерти.

Здесь, на площади, пространство казалось иным: просторным, строгим, почти задумчивым. История чувствовалась в каждом камне: когда-то это поле было ареной корриды, потом рынком, а теперь и местом, где располагалось посольство Третьей Германской Империи. Каменный фасад с прямыми линиями, высокий портал, над входом — флагшток, где на ветру развевался красный флаг с черной свастикой в белом круге. Здание не нуждалось в украшениях: оно производило впечатление уверенности и силы одной лишь тяжестью своего присутствия.

Они вошли внутрь здания. В отличие от перегруженного американского посольства, где толпа беженцев заполняла каждый уголок холла, здесь царила тишина. Просторный вестибюль с каменными стенами отдавал прохладой, шаги гулко отражались под высоким потолком. Несколько секретарей за конторками перебирали бумаги, один из них поднял глаза и вежливо кивнул.

Ни суеты, ни криков — лишь деловая строгость. На стене висел портрет рейхсканцлера в тяжёлой раме, под ним аккуратно расставлены стулья для ожидающих. Но ждать им не пришлось: американские дипломатические паспорта открывали двери быстро.

Чиновник в темном костюме принял документы, проверил сопроводительное письмо и отметил что-то в журнале. Несколько уточняющих вопросов — маршрут, цель поездки, даты пересечения границы.

Кир отметил про себя контраст: если в американском посольстве виза была редким билетом на спасение, здесь она выглядела всего лишь строчкой в длинном ряду дипломатических бумаг.

Чиновник поднял глаза от бумаг и произнес:

— Ваши транзитные визы будут готовы в понедельник, господа.

Он протянул Келли и Киру паспорта с вложенными в них квитанциями с аккуратной печатью и датой следующего приёма.

Потом, смягчившись, дружелюбно улыбнулся:

— Хороших выходных в Лиссабоне. Если захотите поужинать «по-немецки» — загляните в ресторан «У Рейна». Это недалеко от Авениды да Либердаде. Там подают отменный шницель и баварское пиво. А на набережной работает заведение «Кайзерхоф» — там тише, но кухня добротная, хозяин придерживается старых традиции.

Он чуть наклонил голову, как бы признавая, что говорит уже не как чиновник, а как человек:

— А если будет время, прогуляйтесь вечером по Белену. У монастыря Жеронимуш особенно красиво в сумерках, а в понедельник визы будут ждать вас здесь, господа.

Кир полагал, что после посещения германского посольства они вернуться в американское, но выйдя обратно к площади Россиу, Келли повел его не наверх к району Лапа, а к тому же столику, который они покинули чуть более часа тому назад. Там их уже ждали двое португальцев. Оба средних лет и оба в темных костюмах и шляпах. Увидев Келли они поднялись к ним навстречу.

— Сеньор доктор Келли, мы рады видеть вас снова, — произнес один из них с приветливой улыбкой.

Второй португалец лишь молча склонил голову в знак приветствия.

Нэйв в голове у Кира фыркнул:

— Снова этот столик. Похоже, Госдеп его выкупил до конца года. Не хватает только маленького американского флажка вместо солонки.

— Старый столик — как старая сцена. Меняются только актёры. Вот только режиссёр тот же. — философски произнес Рик.

— Что на этот раз? — ворчливо спросил Нэйв. — Поздний второй обед или ранний первый ужин? Столько есть неразумно.

— Мы на войне! Этот столик - наш окоп! – радостно воскликнул Рик в голове у Кира. – Мы уничтожим неприятеля! Даже если это треска с картофелем и яйцом!

Нэйв фыркнул:

— Ты предлагаешь засесть за стол и держать оборону рюмкой португальского вина? Серьёзно?

— Конечно серьёзно! — воскликнул Рик. — Война — это логистика. Кто быстрее съест "пастейш де ната" — тот и контролирует мораль войск.

Нэйв произнес излишне серьезным тоном:

— Сначала съесть треску, потом обсуждать стратегию, а если не поможет — обвинить в шпионаже повара.

— Блестящая мысль! — одобрил Рик. — А ещё: перевести неприятеля в замешательство, устроив внезапный налёт на оливки. Они не выдержат такого психологического удара.

— Ты и правда думаешь, что оливки имеют моральное воздействие? — спросил Нэйв.

— Без сомнения, — торжественно заявил Рик. — Никогда не недооценивай силу хорошо оформленной закуски.

Келли, слушая это, улыбнулся про себя и бросил:

— Ладно, тактика принята. Но если будем побеждены, виноват тот, кто заказал вторую порцию "бакальяу". А пока – тихо там! То есть - здесь.

Португальцы, между тем, представились чинно и сдержанно:

— Мануэл Алвареш да Кошта, — сказал первый.

— Антонио Франциско Пиреш, — добавил второй.

Говорил, в основном, Алвареш да Кошта.

— Вы беседовали с немцем, — начал он мягко. — Это естественно: в Лиссабоне они чувствуют себя почти хозяевами. Но не забывайте, Португалия — нейтральна. А наш нейтралитет — не лозунг, а торговля.

Кир прищурился:

— Торговля вольфрамом?

— Совершенно верно, — легко согласился Алвареш. — Мы - маленькая страна, зажатая между империй, но именно поэтому — осторожная и цепкая. Для нас нейтралитет не роскошь, а суровая необходимость. Мы торгуем не вольфрамом, сеньор, мы торгуем временем: каждый контракт отодвигает мировую войну от наших берегов.

— Меняем килограммы металла на дни без войны, — неожиданно добавил второй португалец.

Кир поднял взгляд на площадь. В шуме кафе нейтралитет Португалии обретал вполне осязаемую форму. За одним столиком — британский дипломат с неизменным чайником и газетой «Таймс». В трёх шагах от него — немец в форме гауптмана люфтваффе, больше похожий на банкира, чем на офицера, лениво покручивает в пальцах бокал портвейна. Официант в белом фартуке одинаково вежливо обслуживал обоих и с той же приветливой улыбкой приносит кофе беженцу из Польши и бутылку вина журналисту из Америки.

Для Лиссабона всё это было привычно. Здесь война ещё оставалась за горизонтом и, казалось, что город сумел приручить хаос, превратив его в повседневный шум на площади.

Рик сухо прокомментировал у Кира в голове:

— Вот она, настоящая дипломатия: чай для англичанина, вино для немца, кофе для американца. И каждый, наверняка, думает, что именно он чуть более важен для Португалии, чем остальные.

Нэйв тихо усмехнулся:

— А на самом деле важен только счёт, который принесут в конце.

Да Кошта перевел взгляд с Кира на Келли и продолжил:

— Германия платит и мы продаём. Британия тоже платит и мы тоже продаём им. Иногда англичане покупают не для себя, а только для того, чтобы металл не достался Берлину. Мы торгуем с Германией, чтобы не злить Берлин. Мы торгуем с Лондоном, потому что он наш давний союзник. Но и ссориться с Америкой — мы тоже не можем себе позволить.

Кир спокойно поправил галстук:

— Вы хотите сказать, что продаёте всем, кто даст лучшую цену?

— Господа, поймите разницу: Британия и Португалия — союзники уже более пятисот лет. Договор Виндзора – старейший действующий альянс в мире — он старше всех ваших Соединённых Штатов.

Келли заметил сухо:

— Значит, для Британии — союз, для Германии — торговля, а для Америки — уважение?

Да Кошта кивнул, его улыбка стала чуть шире:

— Прекрасная формула, сеньор доктор Келли. Именно так Португалия и выживает — между молотом и наковальней.

Глава 29

Они распрощались с португальцами, когда уже начало темнеть. Келли, сообщив, что у него ещё две встречи, растворился в густой тьме, словно капля в океане города. Кир остался один.

Лиссабон менял своё лицо: дневной шум и суета отступали, уступая место иному дыханию. Каменные фасады, днём обожжённые солнцем, теперь холодили взор; окна в старых домах горели неярким светом керосиновых ламп и электрических лампочек — электричество в Португалии ещё не везде было надежным. Кир остановился на углу и посмотрел вниз, к реке.

Там, внизу, у подножия города, на Тежу расплескались огни. В порту кипела жизнь, будто война, рвущая Европу на части, не смела вторгнуться сюда. Гигантские краны тянулись к небу, похожие на застывших насекомых. Прожекторы выхватывали из тьмы дымящие трубы, мокрые от солёного ветра палубы, потные спины рабочих. Воздух густо пах мазутом, апельсиновой кожурой и океанской солью.

По мостовой мимо Кирa проехал черный "Додж", фары растеклись по булыжнику длинными конусами света. За ним медленно, чуть раскачиваясь, прогромыхал старый трамвай — жёлто-зелёный, скрипучий, с редкими пассажирами, возвращавшимися из дневной смены.

И вдруг город ожил другим звуком: из приоткрытой двери кофейни донеслась музыка фаду — тонкий женский голос, полон тоски и огня. У стены стояла девушка в светлом платье, с тонким шарфом, накинутым на плечи. Она курила и смотрела на реку так, будто в реке скрывался ответ на её будущее. Её тёмные глаза задержались на Кире, но лишь на миг — и снова ушли вглубь огней гавани.

Ночной Лиссабон был полон теней. Кир свернул с освещённой площади в узкий переулок, укорачивая себе путь. Его шаги гулко отдавались по каменной мостовой. Он уже почти вышел к огням проспекта, когда в голове вспыхнуло странное ощущение: Рик передавал не слова, а образы. Кир вдруг увидел картинку: себя самого, идущего по переулку. Маленькая фигурка, окружённая каменными стенами. Он машинально протянул руку вперёд — и человечек на изображении повторил его движение почти синхронно.

«Скан с его посадочного модуля!» — догадался Кир.

— Не туда смотришь, — раздался вдруг голос Нэйва. — Двое догоняют сзади, а ещё трое ждут в конце переулка.

Кир оглянулся. Действительно: двое преследователей ускорили шаг, заметив, что он их раскрыл. В изображении, передаваемым Риком, троица впереди тоже пришла в движение, сжимая кольцо.

Сердце ухнуло, но голос Нэйва прозвучал спокойно и холодно:

— Держись ровно и не думай ни о чём.

Всё вокруг словно замедлилось. Вены налились силой, тело стало упругим, собранным. И в тот же миг он рванул вперёд — увернулся от одного, поднырнул под локоть другого и, толкнув третьего, вылетел на проспект.

— Не останавливайся, — резко бросил Рик одновременно и Киру и Нэйву.

Кир бежал, не чувствуя ног, проскочил два квартала, пока лёгкие не начали рваться на части, а сердце колотиться, будто хотело выскочить наружу. В боку ощутимо жгло.

— Слева свободный стул, у кафе, — подсказал Рик.

Он ввалился туда и рухнул на стул, шумно хватая ртом воздух. Обернулся: погони не было видно. Картинка в голове, которую транслировал Рик, пропала. Только гулкий смех и музыка, доносящиеся из соседнего кабаре, словно сам город делал вид, что ничего не произошло.

Кир всё ещё приходил в себя за маленьким столиком кафе. Он дышал тяжело, сердце постепенно успокаивалось и тут Кир заметил, что за столиком он не один. Напротив него сидела девушка. Тёмные волосы, убранные в простую заколку, светлая блузка с застёжкой под горло. В руках — книга. Кир прочел название, напечатанное кириллицей "Смыслъ исторіи". Девушка молча смотрела на него. Ее взгляд выражал, скорее любопытство, чем тревогу.

— Добрый вечер, барышня, — произнес Кир по-русски, отдышавшись.

Та чуть насмешливо улыбнулась:

— Вы бегаете так, будто за вами охотится весь Лиссабон, — её голос был мягкий, с лёгкой иронией.

Кир замер, но потом улыбнулся в ответ:

— Иногда и один переулок бывает достаточно опасен, чтобы почувствовать себя беглецом.

Его собеседница вопросительно приподняла бровь.

— Скорее всего, кто-то решил проверить содержимое моего портмоне, – ответил Кир на её немой вопрос. – Решил не предоставлять им такой возможности.

Она чуть заметно кивнула, словно отметила про себя его осторожность.

— Перебрались в Португалию после падения Франции? — предположила она, оценивающе взглянув на Кира и тот сразу вспомнил эту особую манеру общения: без лишних эмоций, но с подспудной интонацией, словно каждое слово отмерялось заранее.

Задавать вопросы утверждениями и ждать на них ответы. Именно так умел вести разговор адвокат, оказавшийся его соседом по креслу при перелёте из Британии в Америку: фразы летели непринуждённо, как лёгкая беседа, но в их ритме всё же чувствовалась методичная настойчивость допроса.

Девушка не дождалась от него ни подтверждения, ни возражения. Поколебавшись лишь мгновение, она продолжила:

— Хотите добыть визу и перебраться в Америку или Канаду... — теперь её голос прозвучал мягче, но в словах угадывалась привычная осведомлённость.

— Быть может, Бразилия... или Аргентина? — последняя фраза прозвучала уже как вопрос, чуть испытующе, как будто она проверяла, к какой из бесконечных очередей за визами отнесёт себя её собеседник.

За окнами кофейни послышался звон трамвая, далекий шум гавани и на миг показалось, что весь Лиссабон — это одна огромный зал ожидания, где каждый сидит на чемоданах, выбирая, в какую сторону мира укажет ему судьба.

Кир хмыкнул и ответил уклончиво:

— Предпочитаю Соединенный Штаты Америки.

Собеседница склонила голову, словно оценивая его ответ. На её губах появилась тень улыбки:

— Значит, верите в Новый Свет больше, чем в Старый?

Кир чуть усмехнулся, опершись локтем на стол:

— В Новом Свете я вижу единое пространство, — ответил он. — Там земля связывает людей, а не делит их. В Европе же слишком много границ и каждая из них когда-нибудь, рано или поздно, оборачивается новой войной.

Он перевел взгляд на книгу и, желая сменить тему, спросил:

— Интересуетесь философскими изысканиями господина Бердяева?

Девушка задержала пальцы на закладке, словно взвешивая, стоит ли продолжать разговор. Потом улыбнулась чуть иначе — не насмешливо, а с лёгкой серьёзностью:

— Бердяев говорит, что история — это драма свободы. А свобода, как он пишет, всегда требует жертв.

Она сказала это так, будто речь шла не только о страницах книги, но и о самой её жизни.

Кир приподнял бровь.

— Жертвы России? Или Европы?

— Человека, — ответила девушка мягко, но уверенно. — В изгнании это особенно хорошо понимаешь.

Она закрыла книгу и с той же лёгкой улыбкой добавила:

— Мне пора, меня ждут. Раз ваш кошелёк всё ещё при вас, будьте добры, оплатите мой лимонад.

Кир автоматически кивнул, даже не успев улыбнуться ей в ответ. Девушка поднялась из-за столика, сделала легкий шаг в сторону и тут же растворилась в вечерней толпе.

— Как удобно, — хмыкнул Рик. — И кошелёк при себе, и счёт на нас. А главное — ушла без лишних объяснений.

— Где наши преследователи? - спросил у него Кир. - Безопасно выходить из кафе?

— Не имею ни малейшего понятия, — голос Рика звучал бодро. — Посадочный модуль ушел за горизонт и снова пролетит над нами только утром в понедельник.

— И что ты думаешь обо всем об этом? — спросил Нэйв так, что не было понятно, кому адресован вопрос: Киру или Рику.

— Это была не уличная шпана, — ответил Рик. — Они уехали на шестиместном "Додж Лайнере", который ждал их на проспекте.

— Ладно, — вздохнул Кир. — Запишем это в очередную загадку.

Глава 30

Утром, в субботу пятого октября, Кир вошёл в посольскую столовую, напоминавшую небольшой клуб: просторное помещение с высокими окнами во внутренний двор, где сквозь листву апельсиновых деревьев пробивалось золотистое солнце. Белые скатерти, аккуратно расставленные приборы, кувшины с апельсиновым соком.

Несколько столиков уже были заняты: у каждого царила своя атмосфера. Ближе к окну сидели клерки: кто-то торопливо пил кофе, кто-то шептался о визовых квотах. У дальней стены завтракали секретари: смех, обрывки анекдотов, кружки с кофе, которые они то и дело поднимали в тостах за воскресенье без экстренных вызовов.

В центре, за отдельным столом, сидел посол Берт Фиш с двумя советниками. Газеты лежали рядом, раскрытые на передовицах «Нью-Йорк Таймс» и «Диариу де Лиссабон». За этим столиком разговор звучал тихо: имена сенаторов, фамилии банкиров, телеграммы из Вашингтона.

Келли в одиночестве расположился за соседним столиком. Он уже позавтракал и теперь пил кофе, пролистывая «Уолл-стрит Джорнал». Рядом с ним лежала внушительная пачка газет.

- Почитай за завтраком, - сказал он, протягивая их Киру. – Сегодня утром пришло с дипломатической почтой.

Кир взял газеты в руки:

— С чего начать?

— С финансовых новостей, конечно, — ответил Келли.

— Почему? Больше доверия к цифрам? — вспомнил Кир слова профессора ДеЛиберо.

Келли усмехнулся, пригубив кофе:

— Финансисты осторожнее с прогнозами. Их читатели не прощают им ошибок, особенно если из-за них теряют свои деньги.

Он сделал паузу и спросил с прищуром:

— Так за кого проголосуешь в ноябре, Эванс? За Рузвельта или за Уилки?

Кир фыркнул:

— Боюсь, придётся подождать. Двадцать один год мне исполнится только в апреле сорок первого. Так что мой голос пока вне зачёта.

Келли приподнял бровь:

— Значит, ты ещё слишком молод для избирательной урны… но достаточно взрослый, чтобы бродить по Лондону под бомбами. Забавная арифметика.

— Америка всегда любила парадоксы, — улыбнулся Кир.

Рик в голове отозвался сухо, словно справочник:

— Первый призыв начнется через три недели. Миллион двести тысяч человек планируют набрать в течение года.

А Нэйв добавил ехидно:

— Так что, Кир, голоса у тебя ещё нет, а вот винтовка для тебя уже приготовлена.

Кир открыл толстую «Коммерческую и Финансовую хронику». Ему в глаза бросилась статья про финансирование избирательных кампаний кандидатов в президенты.

— Восточные банкиры снова с Рузвельтом. – сказал он Келли.

— Да, — согласился тот сухо. — Те, кто раньше его ненавидели, теперь поддерживают. Им нужна твёрдая рука, пока Европа горит. Но не забывай — это не любовь, а холодный расчёт. На Западе — в Чикаго, в Калифорнии — Рузвельта по-прежнему ненавидят. Там деньги пахнут зерном и нефтью, а не Лондоном.

Кир нахмурился:

— Враги становятся союзниками?

Келли сделал глоток кофе:

— Вот увидишь, «Нью-Йорк Таймс» будет каждый день писать о том, что Рузвельт — спаситель. Но это только половина Америки. Вторая половина голосует за перемены.

Он аккуратно поставил чашку с недопитым кофе на стол и продолжил:

— Мы видим не выборы, а отражение раскола страны. Восток против Запада. Финансисты против фермеров. От исхода этих выборов зависит не только то, кто будет сидеть в Белом доме. Зависит, войдёт ли Америка в эту войну.

Кир внимательно посмотрел на него. В первый раз Джонатан Келли был с ним так откровенен.

Тот криво улыбнулся, складывая «Уолл-стрит Джорнал»:

— Демократы называют это «стабильностью». Но я вижу в этом власть без смены, почти монархию. Америка создана, чтобы менять президентов, а не держать их на троне.

Келли зло усмехнулся и закурил новую сигарету:

— Если восточные банкиры встали за Рузвельта, значит, третий срок уже предрешён. В 1933 году Рузвельт пришёл к власти без поддержки Востока. Более того, он открыто сделал их врагами. В своих речах называл их «экономическими королями» и «врагами народа». Уолл-стрит поддерживала республиканцев и считала его популистом.

— И всё же он удержался? — спросил Кир.

— Не просто удержался, — продолжил Келли, — он построил новую коалицию. Рабочие, фермеры, этнические меньшинства, мелкий бизнес, профсоюзы, интеллигенция — все те, кого банкиры никогда не считали серьёзной силой. Это стало коалицией его Нового курса. Она принесла ему триумф на выборах 1936 года.

Кир тихо заметил:

— Но деньги решают всё. Без банков он бы не мог управлять.

Келли возразил спокойно:

— Знаешь, Эванс, я всегда удивлялся этому Рузвельту. В 1930-х он сделал деньги государственными. Сумел убедить всю страну, что деньги простых людей надёжнее хранить в руках федеральной власти, чем в частных банках.

Кир кивнул головой:

— Знаю. Так появилась Федеральная корпорация по страхованию депозитов. Если банк лопнет, вкладчику вернёт его деньги государство, а не банкир.

Келли откинулся на спинку стула:

— Этот человек в Белом Доме отобрал у Уолл-стрит их монополию на доверие. Народ поверил не банкирам, а ему.

Кир провёл пальцем по краю стакана:

— Если для банкиров – Корпорация по страхованию вкладов, то для биржи — Комиссия по ценным бумагам и биржам. Так?

Келли усмехнулся в ответ:

— Вот так государство стало арбитром. Одних — страхует, других — контролирует. А теперь скажи мне, Эванс, если государство регулирует всё — от сбережений до биржи, то где заканчивается капитализм и начинается нечто другое?

Келли резко втянул дым сигареты и сказал жестким голосом:

— Франклин Делано Рузвельт не стал искать поддержки банкиров. Он заставил самих банкиров искать его покровительства.

Кир подхватил мысль Келли:

— Получается, президент построил систему, где финансисты стали зависеть от государства, а не наоборот. Война только закрепит это.

В голове зазвучал голос Рика, будто считал в реальном времени:

— Резервы Британии: золота — на восемь месяцев при нынешних темпах закупок. Валютные запасы — на десять. После этого платежи возможны только через американские кредиты.

Кир повторил вслух:

— У Лондона остаётся меньше года. Потом кредиты станут единственной опорой.

Келли кивнул, глядя на него в упор:

— Именно поэтому Великий Восток выбирает Рузвельта. Не потому что он нам нравится, а потому что он понимает: деньги и государство теперь связаны в один узел. Развяжет его только война.

После завтрака Келли пригласил Кира прогуляться по посольскому двору. Высокие стены гасили шум улиц и здесь царила особая тишина: только шелест листвы и редкий стрекот цикад напоминали, что мир за оградой всё ещё существует.

— Как прошёл твой вчерашний вечер, Юджин? — спросил Келли самым беззаботным тоном, словно речь шла о театре или ужине, а не о ночных улицах Лиссабона.

Кир коротко пересказал ему события, умолчав о русской девушке с томиком Бердяева. Когда он упомянул «Додж Лайнер», Келли вдруг напрягся и на секунду задержал дыхание.

— Ты же не мог… — он оборвал себя и, слегка поморщившись, махнул рукой. — Хотя, неважно. Продолжай.

В голове Кира всплыла вчерашняя картинка — изображение словно ожило, превратившись в немое кино. Он ясно видел: шестиместный «Додж Люксори Лайнер» 1939 модельного года, который стоял на проспекте. Кир физически не мог его видеть тогда. Из переулка он бросился в другую сторону.

«Тут и без Рика можно догадаться», — ехидно заметил Нэйв.

Кир остановился, обернулся к Келли и медленно, почти по слогам, произнёс:

— Это была проверка. Не зря вы вчера таскали меня по контрольным встречам. Те парни должны были сыграть роль немцев или португальцев, хорошенько прижать меня — посмотреть, что я скажу и как себя поведу.

Келли выдержал паузу, глядя прямо в глаза Киру. Потом спокойно произнёс:

— Португальцы. Их должен был интересовать Райнхард.

Кир перевёл взгляд вниз, на носки своих ботинок.

— Вы их знаете? — спросил он нарочито нейтральным тоном.

— Конечно, — так же спокойно ответил Келли. — Это я сидел за рулём.

Они прошли молча ещё несколько шагов. У дальней стены дворика Келли не выдержал:

— Как ты понял про «Додж»?

— Ничего сверхъестественного, — усмехнулся Кир. — Я видел его раньше, в районе порта.

Келли молча кивнул головой. Они дошли до угла и повернули обратно.

— Мистер Келли… — осторожно начал Кир, смотря на своего собеседника. — Я бы хотел уточнить свой правовой статус.

Тот чуть прищурился, словно ждал этого вопроса.

— Всё просто. — тихо ответил он. — Ты - стажёр дипломатической службы Государственного департамента США.

— И только это? — недоверчиво уточнил Кир.

— Только это, — подтвердил Келли, и потом, помолчав, добавил: — Пока только это.

Глава 31

Самолёт Люфтганзы вырулил к океану, набирая высоту над рекой Тежу. Лиссабон остался позади — белые фасады домов и яркие крыши утопали в южном солнце, словно город не ведал о войне, что разрывала континент. Внизу блестели суда в гавани, а над ними, в молчаливом строю, пролетали чайки.

Пассажиры сидели тесно в узком салоне «Юнкерса». Трёхмоторная машина гудела так, что разговор превращался в обмен короткими репликами. Женщина в шляпке держала на коленях кожаный саквояж и молчала, словно боялась лишним движением выдать себя. Рядом с ней мужчина в сером костюме читал газету, хотя глаза его чаще скользили по соседям, чем по колонкам биржевых новостей.

На последних двух местах устроились американские дипкурьеры. У ног одного из них лежали холщовые мешки, перевязанные шнуром и запечатанные сургучом. Он держал ботинок на петле верёвки — вроде бы случайно, но так, чтобы мешки оставались под его контролем. Второй читал книгу в кожаным переплёте, не поднимая глаз, и от этого казался ещё более настороженным.

— Дипломатическая почта, — тихо заметил Кир, склонившись к Келли. — Они держат её так же, как морпехи держат свои винтовки: всегда под рукой.

Один из курьеров поднял глаза — не то от вибрации, не то от их тихого диалога. На миг их взгляды пересеклись. Кир ощутил в нём знакомую смесь: вежливое равнодушие для вида и холодный интерес в глубине. Так смотрят люди, привыкшие задавать вопросы без слов.

— Осторожнее, — прошептал Келли, вернувшись к газете. — Они слушают не хуже, чем гестапо. Только делают это с улыбкой.

Кир поднялся, пробираясь через узкий проход. Тряска усиливалась — самолёт дрожал всем корпусом, и, держась за гофрированную стенку, он шагнул к хвостовой части. Там, за перегородкой, скрывалась маленькая дверца — формально туалет, на деле тесный шкафчик, больше для галочки, чем для удобства. Рядом остановился седой пассажир в безупречно черном костюме с маленьким золотым значком на лацкане пиджака. По всей видимости, человек из ведомства Рибентропа.

Немецкий дипломат бросил на Кира короткий взляд чиновника, кивнул ему и спросил по-немецки:

— Возвращаетесь в Берлин?

Кир ответил том же языке — чисто, без акцента, чуть улыбнувшись уголком губ:

— А разве похоже, что я лечу в Рио-де-Жанейро?

Немец на секунду замешкался, потом произнес:

— Прекрасное произношение. Честно говоря, я подумал, что вы – наш.

Кир чуть повернул голову и мягко заметил:

— Языки не знают рас. Они принадлежат тем, кто умеет ими пользоваться. Я из страны, где день рождается позже, но надежды — раньше.

Немец невольно приподнял бровь, но улыбку сохранил:

— Америка нейтральна. Даже настолько нейтральна, что, говорят, скоро объявит войну сама себе — лишь бы никого не обидеть.

Кир спокойно выдержал его взгляд и ответил сухо:

— В этом есть практичность. Так хотя бы ясно, кто победит, - и, чуть тише добавил: — И кто проиграет тоже.

Вскоре Кир вернулся на место, стюардесса уже прошла по проходу с подносом кофе. Немец устроился рядом, снова раскрыл газету, словно всё сказанное несколько минут назад было пустой вежливостью. Он снова повернул голову к Киру.

— Видите? — он слегка постучал пальцем по заголовку. — Биржевые сводки из Нью-Йорка. Америка пишет о войне так, будто речь идёт о погоде: там дождь, здесь танки.

Кир скользнул взглядом по колонке, ответил ровно:

— Это тоже своего рода прогноз. Только дождь в конце концов перестаёт, а война — не всегда.

Немец улыбнулся уголком губ, позволив себе почти дружеский тон:

— Всё же американцы умеют делать деньги на любой погоде. Даже когда над Европой гроза.

— А немцы, — Кир слегка повернул голову, — умеют делать вид, что грозы нет.

На секунду дипломат замолчал. Он перевёл дыхание, вернул газету к лицу, но в глазах мелькнул тот же испытующий интерес, с которым он начал разговор.

Кир, не удержавшись, снова наклонился через проход:

— Если уж сравнивать с погодой, — сказал он лениво, — то я бы предпочёл дождь в Нью-Йорке, чем ясное небо в Берлине. Там хотя бы есть шанс взять зонт.

Немец вежливо кивнул, скрывая свое раздражение.

— «Юнкерс» — машина надёжная. Настоящее немецкое качество. Не то что американские игрушки. У нас порядок и точность.

Кир, глядя в иллюминатор, ответил спокойно:

— С точностью не поспоришь. А вот удобство, пожалуй, осталось в чертежах.

Немецкий дипломат вскинул подбородок:

— Удобство — для туристов. Мы строим машины для дела.

Кир и лениво заметил:

— У нас в Америке считают наоборот: пассажир без удобства — дело без результата.

Немец фыркнул:

— Американцы избалованы.

Кир усмехнулся уголком губ:

— Тогда выходит, избалованность — двигатель прогресса.

Немец расправил газету чуть выше, будто выставляя перед собой щит.

Нэйв в голове Кира произнес на английском с нарочитым британским акцентом:

— Англичанину всё равно: хоть на Юнкерсе, хоть в повозке, — лишь бы чай не расплескался.

— А немцу всё равно: хоть на повозке, хоть на Юнкерсе, — лишь бы расписание совпало. – ответил Рик по-немецки, едва сдерживая смех.

Кир, отвернувшись от прохода, тихо прыснул в кулак

Сквозь иллюминатор мелькнули выжженные равнины Кастилии — жёлтые поля, редкие деревни, и где-то там ещё свежие следы гражданской войны. В аэропорту Мадрида испанские офицеры проверяли паспорта, щёлкая каблуками. Пассажиры выходили из самолёта лишь на несколько минут, чтобы размяться и перекурить.

Дальше — Барселона, а оттуда через Пиренеи в сторону Германии. Горы проплывали внизу как каменные волны, за которыми начинался другой мир. В салоне на секунду повисла тишина: каждый понимал, что впереди не Лиссабон и не нейтральный воздух Атлантики, а Берлин - столица покоренной Европы.

Самолёт пробил лёгкую дымку, и под крылом показался огромный город. Он раскинулся широким узором улиц и площадей, словно аккуратно вычерченный на карте. Красные и серые крыши ложились ровными кварталами, пересекаемыми прямыми проспектами, а в центре серебристой лентой тянулась Шпрее, отражая бледное осеннее солнце. Парки и бульвары врезались зелёными островами в каменную ткань города.

Кир смотрел вниз и сказал вполголоса:

— Город-машина. Здесь всё подчинено линии и порядку.

Келли отложил газету, прищурился в иллюминатор и ответил:

— В Лондоне совсем иначе. Там улицы закручены, будто реки, которые никто не осмелился выпрямить. Каждая кривая хранит историю, каждое отклонение — чья-то жизнь. Лондон живёт прошлым, Берлин строит будущее.

Кир кивнул:

— Один — лабиринт, в котором легко заблудиться, другой — шахматная доска, где всё рассчитано.

Самолёт снижался, и линии города становились всё чётче. С высоты Берлин казался удивительно собранным и размеренным. Заводы на окраинах дымили и сизые струи тянулись над кварталами, словно город сам выпускал пар из собственных лёгких.

Темпельхоф с его гигантским полукругом взлётных полос встречал самолёт, как крепость, готовая принять любого гостя под пристальный взгляд часовых. На краю лётного поля Кир различал чёрные силуэты орудий зенитных батарей — молчаливое напоминание о том, что город ждёт не только гостей.

Глава 32

Темпельхоф был крупнейшим и самым современным аэропортом Европы. «Воздушные врата в столицу Тысячелетнего Рейха» открылись всего два года назад и поражали своим масштабом: фасад протянулся более чем на километр, центральные корпуса возвышались, словно крепость, выстроенная из камня и стекла. Монументальность здания отражала амбиции нацистского государства — в нём легко угадывался замысел архитекторов: впечатлить, подавить и внушить уверенность в вечности империи.

Внутри царил особый ритм. Полированные каменные полы мерцали от света массивных светильников, шаги множества людей сливались в ровный гул. Несмотря на толпы пассажиров, не было ни хаоса, ни громкого шума: только приглушённые разговоры на французском, испанском, немецком или португальском языках, перекатывающиеся от одного зала к другому. Время от времени эту тёплую полифонию заглушал сухой голос диктора, разносившийся из громкоговорителей, расположенных по всем аэропорту. Над всей этой многоголосицей незримо висело одно чувство: через эти врата в рейх входил весь мир — и сам рейх хотел, чтобы этот мир видел его именно таким.

В зале ожидания перемешивались дипломаты, журналисты, торговцы, беглецы из Франции и Бельгии. Для многих путь через Берлин был вынужденным — транзитным коридором между нейтральным Лиссабоном и Москвой. У стеклянных окон виднелись многочисленные серебристые самолеты "Юнкерс-52" с чёрными крестами на крыльях. Они взлетали и садились без пауз — Германия жила в режиме войны. Чуть в стороне, на выделенной стоянке, можно было заметить одинокий советский "Дуглас DC-3" с красными звездами — скромный, но заметный акцент в самом сердце рейха.

Двигатели «Юнкерса» затихли, но низкий металлический гул тянулся ещё несколько секунд, словно самолёт не хотел отпускал пассажиров. Стюард открыл узкую дверь у крыла. В лицо хлынул резкий ветер с примесью дыма и угля — воздух Берлина, тяжёлый и чужой после атлантической мягкости Лиссабона.

Американские дипкурьеры вышли первыми. У трапа их уже ждали двое сотрудников посольства: в серых пальто и с лёгкой скукой в глазах, Для них вся эта сцена была лишь повторением вчерашнего и позавчерашнего. Потом спустился седой немецкий дипломат. Ступив на бетон Темпельхофа, этот человек выглядел так, будто весь аэропорт принадлежал только ему. Следом потянулись остальные пассажиры Люфтганзы.

Келли, глядя вслед дипломату, который уверенной походкой направлялся к служебному входу, тихо сказал Киру, не оборачиваясь:

— Зачем ты устроил словесную дуэль с этим надутым немецким индюком? Не стоит привлекать к себе внимание. Особенно здесь и сейчас.

Кир пожал плечами, в его голосе прозвучала усталость:

— Согласен. Не сдержался. Но во мне говорил мистер Эдвардс, тот самый, которого ещё три недели назад бомбили летчики Геринга.

В голове Кира ворчливо шевельнулся Рик:

— Нэйв, я не понял? Нас двоих мало? Будет третий?

— Не шуми, — ответил Кир мысленно, — Келли и так косится, будто я сам с собой разговариваю.

— Ага, — буркнул Рик. — Ему, небось, тоже интересно: кто у тебя в голове прописан. —Дипломат? Бескомпромиссный горец? Инопланетный разум или, может, говорящий попугай?

Кир едва заметно кашлянул, прикрывая улыбку.

Келли поднял бровь:

— Что-то смешное?

— Вспомнил английскую пословицу, — быстро нашёлся Кир. — Better two friends in your head than one enemy at your back*.

Келли только покачал головой:

— Я начинаю подозревать, что ты — слишком весел для Берлина.

Паспортный контроль напоминал обряд: пассажир подходил к столу, выкладывал документы на зелёное сукно. Офицер перелистывал страницы медленно, словно смакуя каждый штамп. Вопросы задавались сухо и отрывисто: «Цель поездки?», «Виза?», «Где остановитесь в Москве?». И каждый отвечал тихо, подбирая слова, стараясь не задержаться дольше, чем нужно.

В углу, за отдельным столом, сидели двое советских представителей советского «Аэрофлота». Они принимали паспорта уже после немцев, быстро сверяли фамилию с заранее подготовленными списками и возвращали документы молча, жестом указывая в сторону зала ожидания.

Взгляды людей в штатском скользили поверх очереди, останавливаясь то на одном лице, то на другом. Они не задавали вопросов и не касались документов — просто стояли в стороне, чуть в тени, будто случайные наблюдатели. Но все знали, кто они такие.

Гестапо не участвовало в самом обряде паспортного контроля: офицеры полиции задавали вопросы, листали паспорта, ставили штампы. Зато «люди в сером» следили за каждым движением, за паузой в ответе, за дрожью пальцев на краю сукна. Казалось, их глаза искали не факты, а слабость, внутренний надлом, который выдаст человека сильнее любого документа.

Кир заметил, как француз в измятом пиджаке слишком долго стоял перед офицером: тот хмурился, перелистывал паспорт, задавал новые вопросы. Остальные пассажиры притихли, будто сама очередь перестала дышать. И лишь когда штамп ударил по бумаге, напряжение чуть спало, и люди снова двинулись вперёд.

Офицер пограничной полиции взял документы Кира, скользнул глазами по визам, задержался на одной странице чуть дольше, чем следовало. Кир почувствовал, как пауза растянулась и тишина вокруг стала заметнее.

— Одну минуту, господин, — произнёс чиновник, голосом вежливым, но хрипловатым. — Позвольте уточнить несколько деталей.

Он поднялся из-за стола, положив паспорт сверху на аккуратную стопку бумаг и жестом пригласил Кира следовать за ним. Движение было безукоризненно корректным: не хватали за локоть, не повышали голоса. Но тонкая грань между вежливостью и приказом чувствовалась в каждом шаге.

Они прошли мимо ряда скамей, где пассажиры ждали своей очереди. Люди поспешно отводили глаза — каждый боялся задержать взгляд и привлечь к себе ненужное внимание. И только Джонатан Келли, сидевший в зале ожидания, смотрел на него с тревогой.

Дверь с матовым стеклом открылась почти бесшумно и Кир оказался в зале ресторана. Здесь была приглушённая тишина: звяканье посуды и негромкие голоса сливались в общий фон. Свет от массивных люстр падал на белые скатерти, придавая залу торжественность, словно всё здесь существовало в состоянии идеального порядка. По мраморному полу, покрытому ковровыми дорожками беззвучно скользили официанты в тёмных сюртуках компании общественного питания "Митропа", ловко разнося подносы с кофе, рейнвейном и аккуратно сервированными закусками.

Из-за ближайшего столика поднялся молодой человек в элегантный черной морской форме с погонами капитан-лейтенанта Кригсмарине.

Кир не сразу узнал в этом блестящем офицере того подводника, в мятой фуражке с белым верхом, с которым его свела судьба три месяца тому назад у берегов Ирландии.

— Господин Эванс, рад снова вас встретить, — произнёс моряк по-английски и жестом пригласил его за стол.

— Прин? Гюнтер Прин? — Кир не удержался, спросил вслух, чувствуя, как в груди поднимается волна удивления.

Офицер слегка склонил голову, словно признаваясь в маскараде, но улыбка не исчезла. Он смотрел прямо и уверенно, как человек, привыкший к опасности и славе. В его глазах блеснула искра, в которой смешались военная выправка и человеческое тепло.

— Да, теперь меня сложно не узнать, - хмыкнул он и задорно улыбнулся. – Господа журналисты ведомства доктора Геббельса сделали из меня живой плакат: «Герой Скапа-Флоу, Кавалер Рыцарского ордена Железного креста, отправивший на дно британский линейный корабль «"Роял Оук"».

— Господин Прин, — произнёс Кир по-немецки, уже взяв себя в руки. — Я читал о ваших подвигах в германских и швейцарских газетах.

Офицер сделал знак официанту и на столе появились два бокала рейнвейна.

— Ваш хохдойч великолепен, Юджин, — вернул Киру его комплимент подводник.

— Как говорят ваши новые союзники, noblesse oblige***. — ответил Кир. — Дипломат обязан владеть иностранными языками.

— Я наслышан о вашем желании прославить себя на дипломатическом поприще, - сказал Прин, подмигнув Киру.

Капитан-лейтенант Кригсмарине откинулся на спинку стула и продолжил:

– Мои друзья в МИДе узнали через наше посольство в Лиссабоне о том, что вы будете транзитом в Берлине. Я не смог отказать себе в удовольствии вновь встретиться с вами, Юджин.

— Зачем? – искренне удивился Кир.

— Поблагодарить вас за то, что спасли мою жизнь и жизни моих ребят, — сказал подводник. — Если бы не ваше своевременное предупреждение о британском бомбардировщике, мы бы уже все давно были мертвы.

— А я тогда был почти уверен, что вам не выбраться, — ответил Кир. — Вот и прыгнул в воду, а не в люк вашей субмарины, господин Прин.

— Да прекратите называть меня по фамилии, Юджин, - возмутился Прин. – Для вас я просто Гюнтер.

— Хорошо, - неожиданно для самого себя согласился Кир, поддавшись на обаяние морского офицера.

Прин поднял бокал и в свете люстры рубиновое вино блеснуло, словно кровь на полированной стали. Его улыбка стала ещё шире, но в глазах промелькнула серьёзность.

— Знаете, господин Эванс, — сказал он с лёгкой усмешкой, — у нас есть старая немецкая традиция. Когда два человека хотят стать ближе, они пьют на Brüderschaft****.

Он чуть наклонился через стол, словно доверяя секрет:

— Выпиваем до дна, смотрим друг другу в глаза, и больше никакого «вы»… только «ты».

Подводник протянул руку через стол, их бокалы переплелись.

— Аuf Brüderschaft trinken****, — сказал Гюнтер по-немецки.

Они выпили до дна. Гюнтер улыбнулся шире, отставил бокал, и, словно по обычаю, наклонился ближе.

— Теперь, Юджин, — сказал он, — мы не чужие люди.

Прин вынул из внутреннего кармана потёртый паспорт Эванса, повертел его в пальцах и с улыбкой протянул Киру.

- Юджин, - произнес подводник. – Древние греки знали цену морю. Аристотель говорил, что моряки живут в третьем измерении — между жизнью и смертью.

— Да, я помню, — согласился Кир и процитировал. — «Существуют три рода людей — живые, мёртвые и те, кто в море».

— Именно, — кивнул Прин. — Море — стихия, неподвластная человеку. Там не действуют ваши дипломатические конвенции, только закон чести. В океане мы прежде всего люди, а уж потом — немцы, англичане, французы. Долг моряка — спасти человека за бортом, даже если он враг.

Прин произнёс это без пафоса, спокойно, почти буднично, как правило, которое не требует обсуждения. Но в его взгляде Кир заметил странную смесь: твёрдость профессионала и какую-то скрытую усталость человека, много раз смотревшего на тех, кого он не вытащил из ледяной воды.

Гюнтер снова откинулся на спинку стула, достал из портфеля книгу в темно-серой обложке и положил её перед Киром.

— У меня для тебя подарок, Юджин, — сказал он, слегка улыбнувшись. — «Мой путь в Скапа-Флоу». Книга о том, как героев делают не только торпеды, но и перо.

Кир провёл рукой по тиснённой обложке. Бумага пахла типографской краской, страницы ещё не успели потерять свежесть печати.

Прин чуть наклонился, понизив голос:

— Возьми её как память о нашем братстве. Может быть, однажды, ты и сам напишешь свою книгу — о дипломатии, о том, как люди выживают в бурю… каждый в своём море.

Он сделал паузу, взглянул на часы и добавил уже иным тоном, деловым и почти сухим:

— Но, боюсь, пора возвращаться. "Аэрофлот" не любит, когда их пассажиры опаздывают.

Они встали и тепло попрощались, пожав друг другу руки. Краем глаза Кир заметил седого немецкого дипломата, с которым они вместе прилетели из Португалии. Он сидел за соседним столиком и смотрел на них с искренним изумлением.

Тот же самый пограничный чиновник, который привел его в ресторан "Митропа", проводил Кира прямо к трапу самолета "Аэрофлот", по пути вернув ему служебный паспорт Юджина Эванса со всеми необходимыми штампами и въездной визой в СССР.

— Вот это сервис, - воскликнул Рик в голове у Кира. - Лондонскому дворецкому с его рассудительной чопорностью далеко до педантичной расторопности немецкого лакея!

- Решено, - поддержал Нэйв шутку Рика. - Когда разбогатеем, заведем не английского батлера, а прусского кельнера! Тем более, что нас только что приняли в немецкое братство пивной кружки.

- Это было не пиво, а бокал рейнского вина, - напомнил Кир.

— Ну вот, приняли сразу в два братства: братство знака и братство бокала, - абсолютно серьезным голосом сказал Рик. — Одно обязывает выпить, другое — умереть. Даже и не знаю, какое веселее.

Как только Кир занял свое место рядом с Джонатаном Келли, дверь самолета захлопнулась, прогретые моторы взревели громче и советский "Дуглас" сразу пошел на взлёт. Впереди ждала Москва.

Конец первой части

*Better two friends in your head than one enemy at your back. – Лучше два друга в голове, чем один враг за спиной.

**Хохдойч — Hochdeutsch — "высокий немецкий язык" — литературный немецкий язык

***noblesse oblige – фр. – “благородство обязывает” или “положение обязывает”.

****auf Brüderschaft trinken – нем. –“ выпить на брудершафт” или “выпить на братство”.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге