Трейдер. Деньги войны

Глава 1 - Поймали хиппаря злые гопники

Аннотация: Тебе дали все — богатых родителей, знания на сто лет вперед, молодое тело, дружбу сверстников, идеальные условия для развития. К тебе прислушиваются те, чьи имена ты читал в учебниках. Ты даже знаешь, как избежать грядущего обвала. Но за обвалом маячит глобальная катастрофа. Ставки растут, будешь ли ты играть на повышение? Интербеллум. Безудержный прогресс, ар-деко, «ревущие двадцатые», наивные надежды и жестокие социальные эксперименты. Америка, Европа, Россия, далее везде. И, разумеется, радио будет управлять миром :)

***

После некоторого затишья за дверью плеснула вода, раздался злой шепот сквозь зубы, плевок, а потом чавкающий звук, который бывает, когда сильно бьют по живому телу.

Скорее всего, кастетом.

Тем самым, которым угрожал громила, когда запихивал Джонни в машину, где за рулем сидел второй бандит, со змеиной улыбкой под тонкими усиками.

Мальчика передернуло — он представил, что будет, если его ударят этой железкой.

С трудом сглотнув, он постарался выбрать местечко почище, но это оказалось непросто. Пыльные ящики, сломанная мебель, раздерганные на прутья корзины и другое барахло заполняло темный подвал. На любой ровной поверхности громоздились бутылки вперемешку со старыми тряпками — рваными гардинами, клочьями протертой обивки, башмаками без подметок и прочей дрянью. Пахло мышами, затхлостью и пылью.

Джонни еще раз оглядел сыроватые стены без штукатурки — раствор между кирпичей кое-где крошился, да и сами кирпичи выглядели не лучше. Сдвинув валявшиеся на полу обрывки, он выбрал из кучи обломков относительно целый стул, поставил его на последний свободный пятачок у двери, а вместо сиденья бросил перевязанную бечевкой толстую пачку старых газет.

И сел на стул с ногами — в углу снова завозились крысы. Или мыши, что немногим лучше.

Разговор за дверью новыми поворотами не изобиловал:

— Dove il carico? — цедил первый голос.

— Vai al diavolo! — тихо, но отчетливо пробормотал второй.

— Ancora e piu forte, — чуть громче говорил первый

— Certo, fratello, — прогудел третий голос, не иначе, того громилы.

Снова шлепок удара, стон и еле слышное:

— Fanculo…

Еще удар, еще…

— Aspetto! — резко скомандовал первый. — Ecco un testardo…

Итальянские «diavolo», «forte» и «fratello» Джонни мог распознать — второй посылал всех к черту, первый приказывал бить сильнее, а третий именовал его «братом». А, ну еще ругательство «fanculo», которое знал каждый в Нью-Йорке и окрестностях.

Что делили макаронники тоже понятно — сухой закон едва-едва ввели, а уличные банды уже передрались. Вот и эта разборка наверняка из-за алкоголя…

Джонни закрыл глаза…

На улице стрекочет и замолкает мотоцикл, наверняка «Индиана», по ступенькам цокают подковками начищенные до блеска сапоги и в дом, навстречу двум бандитским стволам входит он, высокий и стройный, в развевающемся плаще.

— Это Одинокий Герой! — в ужасе вскрикивает бандит с усиками и тут же начинает стрелять.

Таинственный герой ловко уклоняется, скользит вдоль стены и бьет громилу в челюсть. Итальянец всхрюкивает, пятится, выбивает окно спиной и валится кулем наружу.

Одинокий Герой поворачивается к усатому:

— Вот ты и попался, мерзавец!

Бандит стреляет еще несколько раз, но все мимо, мимо! А герой мгновенно выхватывает у него дымящийся пистолет и отвешивает такую пощечину, что макаронник падает на колени и рыдает.

Скрипят тормоза, топают ноги и в дом вваливаются человек двадцать в форме с треугольными петлицами. State Police, как обычно, появилась, когда все уже закончилось.

— Забирайте негодяев! — величественно говорит герой. — Предаю их в руки правосудия!

— Одинокий Герой! Это опять ты! — поражен лейтенант полиции.

— В подвале ящики с контрабандным виски, а мне пора! — он запахивает плащ, вскакивает на мотоцикл и мчится туда, где нужна помощь…

За дверью врезали еще раз, второй голос неразборчиво выругался…

Джонни открыл глаза, еще раз сглотнул и попытался расстегнуть ворот рубашки, но ему мешала бабочка. Та самая, за которую его дразнили в школе «Профессором» и которую он носил по требованию матери. Он с отвращением сорвал ненавистный бантик и бросил его в узкий проход, который не завалило хламом только благодаря двум закопченным решетками, что удерживали от обвала горы барахла слева и справа. Галстук угодил ровно между этих чугунин, как их, колосников?

Неважно.

— А-а-а-а! — заорали за дверью.

— Porca madonna! — что-то тяжелое грохнулось на пол.

— Faccia di merda! — следом раздались несколько ударов.

— Zittitelo! Veloce! — крики сменились глухим сопением и шумом возни.

Чтобы не слышать пугающих звуков, Джонни обхватил голову руками, зажал уши и попытался понять, как он оказался в такой заднице — грязная и тесная каморка в неведомых трущобах плохо совмещалась со всей его прежней жизнью.

С замечательным большим домом посреди огромного владения, частной школой, куда его возил шофер отца на автомобиле, собственным пони в конюшне и многими другими мелочами, обычными для высшего слоя.

Мальчик обвел взглядом подвал — ничто не напоминало ни его чистую комнату с окнами на южную сторону и пруд, ни даже вылизанный до полной безликости класс. О, как бы он хотел сейчас оказаться там, в ненавистной школе Hun Private в Принстоне! Пусть зудит мистер Гудман, ругает мисс Винслоу, пусть дразнят кретины-одноклассники и хихикают дуры-одноклассницы!

Вот же повезло попасть новичком в такой класс… Все дразнят, делают мелкие пакости, на перемене только и смотри, чтобы никто не поставил подножку. Это вам не католическая школа, где все заточено на молитвы и строгий монастырский порядок! Отец сразу сказал — католическую ни в коем случае!

Джонни невесело хмыкнул — страшно подумать, как бы его гнобили в тех местах, которые первоначально наметил отец. Там снобизм такой, что несмотря на все богатства семьи, младшего не взяли ни в Пеннингтон, ни в Уорлдоу, и уж тем более в Рутгерс, которая старше, чем сами Соединенные Штаты. Чтобы попасть в нее, надо иметь связи в обществе «Дочерей Американской революции», а еще лучше — быть потомком отцов-пилигримов или, на крайний случай, отцов-основателей. Так что приняли только в школу Хан, которой от роду пять лет.

Для Пеннингтона и Уордлоу Грандер-старший рылом не вышел — во-первых, католик, что в протестантских Штатах большой минус. Во-вторых, родился не в Америке, а за океаном, в Париже на улице Гренета. В третьих, богатство у него какое-то сомнительное — ну, нашел «Золотое море» на Клондайке, ну, сумел отбиться от бандитов… Но где три-четыре поколения предков, упорным трудом добившихся положения в обществе, основавших компании, построивших железные дороги и заводы?

Так, везунчик.

И никого не волновало, что после Клондайка Грандер-старший сумел приумножить свое состояние в Трансваале и Кимберли, что успешно вложил добытое во французские и бельгийские заводы… Правда, заводы эти по большей части разрушили проклятые боши, но Грандеру подфартило и тут.

После возвращения из Южной Африки он встретил в Париже Анну Дашкову и после бурного романа женился по большой любви. Не очень понятно, что гнало ее подальше от мест, где водились русские аристократы — она никогда не рассказывала — но молодая жена как раз за год до начала всеевропейской бойни сумела убедить мужа перевести все свои активы за океан и переехать самому.

Одно слово — lucky guy*. Но удача дама переменчивая, сегодня благоволит, а завтра в упор не видит, и такие мгновенно проматывают свалившееся с неба богатство. Солидной же школе с вековой историей совершенно не нужны ученики разорившихся родителей, не дай бог выслушивать униженные просьбы об отсрочке платежа или встрять в судебные тяжбы из-за отчисления!

* lucky guy — счастливчик.

Мысли о нравах высшего общества прервал глухой звук, какой бывает, если уронить толстую книгу плашмя на пол.

— Togliete la carogna! — презрительно бросил первый голос. — Prossimo!

Что-то тяжелое сперва утащили, потом притащили, а первый вдруг перешел на английский:

— Где груз, Билли? Нам нужен груз!

— Да пошел ты… — новый голос подробно объяснил первому, куда следует идти и чем там заниматься.

— Я отстрелю тебе яйца, Билли, — почти ласково проговорил первый.

Мальчика передернуло. Нет, ему такое не грозит — похитили с целью выкупа, но все равно страшно. Место наверняка глухое, раз эти двое привезли сюда несколько заложников, на помощь надежды нет, в такие кварталы даже полиция не любит соваться. Знать бы еще, сколько эти мерзавцы запросили за его душу…

Да какая разница!

Джонни судорожно вздохнул.

Отец выкупит его, не может не выкупить! Правда, будет неделю молчать, изображать недовольство, общаться придется через маму. Зато потом… потом, когда отец отойдет, он снова насядет с требованием обучаться у Майкла Кролла. Бумажки, акции, дебет-кредет, лонги-шорты и прочая скучная заумь вроде Доу-Джонса. Отцу-то хорошо, вся молодость в приключениях, с оружием в руках, может себе позволить на старости лет превратиться в обычного буржуа.

Мама поплачет и тоже примется уговаривать — наука, физика, химия, великие открытия, Принстонский университет под боком, ну почему ты такой ленивый, почему тебе все не интересно…

Интересно! Еще как интересно! Но только не дурацкая зубрежка! Хочется, как отцу, поездить по миру, проверить себя, стать великим путешественником! Чтобы о тебе писали все газеты! Или первооткрывателем! Или завоевателем! На крайний случай можно найти еще одно «Золотое море», а потом построить свой самолет, лучший в мире! И перелететь на нем через Атлантику! И Тихий океан! Самым первым!

Джонни зажмурился и представил, как он, в потертом кожаном шлеме и надвинутых на глаза очках, твердо держит штурвал, как внизу расстилается серой гладью океан, как ровно шумит мотор и воет в расчалках ветер. А потом он, высокий и стройный, идет сквозь восторженную толпу, приветственно машет снятой перчаткой с раструбом, улыбается и пожимает руки…

— Экстренное сообщение! Первый одиночный перелет через океан! — вокруг шныряют мальчишки-газетчики.

— Это невероятно! — переговариваются солидные господа в котелках. — Построил фантастический самолет, в тринадцать-то лет!

— Европа приветствует американского героя Джона Грандера! — мэр воздвигается над банкетным столом и салютует Джонни бокалом с шампанским.

Нет, мэр мелковато. Президент! Президент Франции!

В полуметре от лица внезапно зашуршало и все хрустальные мечты о триумфе великого летчика и о том, как он всем утрет нос в школе, разбились от появления наглой крысы. Она устроилась на ящике и с любопытством осматривала нового соседа, шевеля усиками. А когда Джонни замахнулся на нее подвернувшейся под руку газетой, неспешно удалилась, вильнув противным голым хвостом.

Джонни передернулся. Вот же тварь… Вот что стоило отцу профинансировать постройку самолета? Ездил бы по Европе, выступал перед поклонниками, а теперь сиди в этом поганом подвале.

Всюду, всюду опоздал. Два года назад он бежал сражаться на Марне, но был пойман прямо на железнодорожной станции. Даже на войну на маминой родине он тоже опоздал — большевики побеждали, Америка эвакуировала экспедиционные силы из Архангельска и Владивостока…

За дверью уныло и однообразно, но методически и настойчиво интересовались местонахождением груза, прерывая вопросы на серию ударов. Ответы, поначалу резкие и громкие, понемногу становились неразборчивей и тише.

Джонни поежился — вместо Великой войны успел на войну банд. Причем в роли заложника, а вовсе не благородного героя.

Вот отец бы мог, он ведь воевал в Трансваале вместе с дядей Полем и дядей Фернаном и они за двадцать лет не забыли, с какого конца браться за винтовку…

С грохотом разлетается входная дверь и перед чертовыми макаронниками встают три человека в масках, как у Дугласа Фэрбенкса в фильме «Знак Зорро»:

— Руки вверх, негодяи!

— Porca madonna! — вопит громила и выдергивает из-за пояса револьвер.

— Бах! Бах! — одновременно грохочут винтовки.

Нет, не винтовки, пистолеты-карабины Маузера, с деревянной кобурой, как тот, что висит у отца над камином.

Да, одновременно стреляют пистолет-карабины!

Громила и второй бандит, с тонкими усиками, валятся на пол, а Джонни… да, вот этим ящиком, он выглядит тяжелым, выбивает дверь в подвал, но из глубины дома уже набегают другие итальянцы, бестолково паля из револьверов, и троица героев отчаянно отстреливается, но врагов с каждой секундой становится все больше и больше.

Джонни ныряет рыбкой вперед, к лежащему громиле, и вырывает у него из мертвой руки револьвер, ловко перекатывается и вскидывает ствол:

— Бац! Бац! Бац!

Трое макаронников с пробитыми головами улетают обратно в коридор, руша заодно и сообщников.

— Папа!

— Джонни!

Он бросается к отцу, но затаившийся бандит с усиками из последних сил приподнимается на локте и подло стреляет в спину…

— Джонни! Джонни! Не умирай! — обхватывает его отец. — Мы построим самолет! Мы облетим весь мир!

— Поздно, папа, — едва слышно шепчет мальчик.

Его револьвер со стуком падает на пол.

Да, именно так. Пусть они узнают, кого потеряли, пусть плачут о герое! Пусть пожалеют, что не купили велосипед, хотя он так просил!

Джонни дернулся и чуть не свалился с колченогого стула — а ведь если он погибнет, то родители найдут ТЕ фотографии!

Их, похабно усмехаясь, продал из-под полы Кролик — так все звали Уолли Дьюка за два зуба, торчавшие из-под вздернутой губы. Звали, разумеется, не в лицо, на это вряд ли кто решился, зная его силу. Уолли считал себя вожаком, требовал, чтобы его называли «Дюк» — «Герцог», учился с пятого на десятое и вообще, будь его воля, давно бросил бы Hun Private ради семейного бизнеса, но его родители были категорически против. Он никогда не болел, в школьной столовой сидел один — никто не желал рисковать своим подносом с едой, поскольку Уолли жрал в три горла и не разбирал, где чье. А еще он никогда не задумывался пускать в ход кулаки, сколотив вокруг себя кучку подхалимов и прилипал.

Зачем, ну зачем надо было покупать эти плохо переснятые карточки? А главное, зачем спрятал у себя в столе? Будто нет других мест…

Отец поворачивается к нему и распахивает руки для объятий, но затаившийся бандит с усиками из последних сил приподнимается на локте и подло стреляет в спину…

— Папа! Папа! Не умирай! — обхватывает его Джонни.

— Поздно, — едва шепчет Грандер-старший.

Его маузер со стуком падает на пол…

Джонни замер от ужасной мысли — а что, если отец действительно решит его освободить, и его действительно убьют? Итальянцы ведь знают, с кем связались и наверняка готовы к отпору…

Перед глазами пронеслись сцены отпевания в католическом соборе, похороны, мама в трауре, раскрытая могила…

Горло перехватило, на глаза навернулись слезы.

Он тогда будет старшим в семье. И отомстит, ужасно отомстит…

— А-а-а-а-а! — страшно заорали за дверью.

Джонни дернулся и свалился со стула.

— Zittitelo! — приказал первый голос.

После легкого шелеста раздался хрип и сдавленные итальянские ругательства.

Джонни отвернулся и встретился взглядом с крысой, вскочил, чуть не запнувшись о какую-то тряпку. Это оказалась все та же дурацкая бабочка, вместо которой он бы с удовольствием носил шейный платок, как отец в Трансваале. Но правила школы требовали галстук, а мама требовала именно бабочку, будто мало было оснований для дразнилок.

Мистер Гудман намекнул родителям, что в школе принято носить обычный, а не этот бантик, но отец и мама сделали вид, что не поняли. Тогда учитель пару раз проехался насчет «выпендрежника» и это прорвало плотину — буквально все одноклассники считали своим долгом выдать кретинскую шуточку насчет бабочки или дернуть за ее концы, чтобы распустить узел. Сплошной ужас, который слабо компенсировали натренированный навык быстро завязывать обратно и прилипшая кличка «Профессор».

Выход только один — надо выбраться и стать великим! Удрать из опостылевшей школы! Не сбежать с уроков, а удрать совсем, чтобы больше никогда не повиноваться школьной дисциплине! Стать чемпионом Олимпийских игр! Нет, слишком долго ждать — они только что закончились в Антверпене, следующие через четыре года… Тогда уехать! В Аргентину, в Китай, да хотя бы в Россию! Добиться своего, открыть… да, открыть новые реки и горы! Летать над ними на своем самолете, садиться на поляны в непроходимых лесах, охотиться на медведей и тигров!

А потом, богатым и знаменитым, вернуться в школу, только не как ученик, а как спонсор. Пусть ему кланяются учителя и сам директор, и все восторженно шепчутся за спиной «Это сам Джон Грандер-младший!», а он небрежно выписывает чек на десять тысяч… нет, пятьдесят тысяч долларов! На учреждение именной стипендии самому тихому ученику, вот!

А потом садится в свой самолет, стоящий прямо на лужайке школы и улетает в закат…

И ни одна сволочь не посмеет поглумиться, что у него нет велосипеда. Даже Уолли-Кролик. Родители тоже хороши — «У тебя есть пони, зачем тебе велосипед?» Но как на пони ездить в школу? Как гоняться с ребятами по Мейн-стрит? Как терпеть насмешки от распоследнего ученика в классе — у него есть велосипед, пусть старый и чиненный, а сыну миллионера не дают пятидесяти долларов на покупку!

Ведь будь у него велосипед, он бы ни за что не оказался в этом подвале…

Когда закончился последний урок, ученики Hun Private высыпали на улицу, где некоторых уже ждали повозки и автомобили. Большинство же оседлали велосипеды — даже девчонки катались на дамских, с низкой рамой! Все, все, кроме Джонни, стоявшего у дороги в ожидании водителя. Кролик с компанией своих прихвостней специально несколько раз проехался мимо Грандера, расхваливая свой новенький Durkopp* с карданной передачей и отпуская шуточки насчет пешеходов в бабочках.

* Durkopp — марка велосипедов

Наконец, вся кавалькада скрылась за углом и Джонни облегченно пошел следом в сторону Лоренсвилля, чтобы перехватить водителя по дороге. Но раньше авто успел Кролик, неожиданно вывернувший обратно.

На этот раз Уолли был один, и потому он не выпендривался, а прямо спросил, сощурив глаз и скривив рот:

— Эй, Профессор, а ты вообще умеешь ездить на велике?

— Умею, — буркнул Джонни, — и получше многих.

— И где же это ты выучился? — ехидно осведомился Кролик, скаля свои резцы, а потом сморщил нос и сплюнул: — Не, врешь, не умеешь.

— Дай велик, покажу!

— Ага, разбежался. Мне еще в два места успеть надо.

— Не хочешь — не давай, а я все равно умею!

Кролик остановился, спустил ногу с педали на землю, подумал и спросил:

— Знаешь, в какой стороне я живу?

— Через три улицы от нас, на Эмерсон, угол Чатхем

Их городок, как и многие в Нью-Джерси, был невелик — от силы полсотни авеню, стритов, драйвов и серклов. Любой уважающий себя мальчишка, неважно, сын миллионера или поденщика, знал все улочки и закоулки назубок.

— Точняк, — хмыкнул Уолли, — а где гараж Старины Мо?

— Дальше, за газолиновой* колонкой?

— Ага, там. Приходи на пустырь за гаражом в пять, проверим, врешь или нет.

Видимо, на лице Джонни отразилось сомнение — место не то, чтобы глухое, а на отшибе, туда частенько собирались выяснять отношения, и Кролик заржал:

— Да не ссы, побить я тебя и в школе могу!

— А я и не ссу! — насупился Грандер.

— Вот и приходи, — Кролик толкнулся, поставил ногу на педаль и укатил.

— Вот и приду! — только и успел сказать ему вслед Джонни.

* Газолин, газ — американское название бензина

После обеда он не находил себе места — идти? Не идти? Но все-таки решился и даже нацепил противную бабочку — знай, мол, наших!

Кролика на пустыре за гаражом Мо не обнаружилось, и Джонни подумал, что эта шуточка вполне в его духе — сидит себе небось дома, пьет сок и смеется над тем, как ловко надул Грандера. Или торчит в кустах неподалеку и ухахатывается.

Но вместо Кролика на пустыре было нечто, мгновенно примирившее Джонни с обидным положением, в котором он оказался: новенький Pierce-Arrow 66-й модели.

Машина блестела синим лаком капота и крыльев, хромом фар и радиатора, чистыми стеклами и эмблемой с крылышками. Колеса восхитительной белой резины, трубчатый бампер, тентованная крыша — все притягивало к себе взгляд тринадцатилетного парнишки, и он подошел поближе.

У водительской двери стоял щеголеватый чернявый тип в синем же костюме в полоску и поглаживал тонкие усики:

— Эй, мальчик! Хочешь получить мороженое и прокатиться?

— Нет! — шарахнулся Джимми.

За машиной прекратилось журчание и оттуда, застегивая на ходу штаны, вышел не человек, а скорее, горилла в кепке и костюме, тоже в полоску. С людьми его роднила разве что щетина на мощной челюсти.

— Эй, Розарио, мальчик не хочет кататься! — скверно улыбнулся щеголь.

— А ну, полезай в машину! — набычился Розарио.

Перед носом мелькнули волосатые пальцы, продетые в кольца кастета, Джонни почувствовал, как ноги отрываются от земли. Его грубо затолкали в автомобиль и уложили на пол.

— Главное, не дергайся, и все будет в порядке, — повернулся с переднего сиденья щеголь и добавил что-то на итальянском.

— Va bene, non preoccuparti! — прогудел в ответ громила и накрыл Джимми чехлом от тента.

Машина тронулась.

В темноте, стукаясь на ухабах о дверцу, Джонни глотал слезы отчаяния и умирал от страха, когда громила придерживал его сверху ногой в ботинке. Потом машина встала, мальчика выволокли наружу, так и не сняв с головы чехол, провели по ступенькам, втолкнули в подвал, а сами занялись другими заложниками.

Джонни еще раз оглядел свое узилище — отец выкупит, но когда? На полицию сейчас никакой надежды нет, они заняты поиском анархистов, взорвавших Уолл-стрит*, во всяком случае, так вчера говорил отец, когда читал вечерний «Нью-Йорк Таймс».

* Взрыв на Уолл-стрит произошел 16 сентября 1920 года. Погибло 40 и пострадало несколько сотен человек.

Надо попробовать выбраться самому, но как? За дверью бандиты, а малюсенькое окошко под самым потолком завалено снаружи то ли ящиками, то ли мешками и непонятно, можно ли в него пролезть. Хотя сперва надо до него добраться.

Мальчик попробовал пододвинуть ящик, но за ним что-то глухо звякнуло, оттуда выскочила и метнулась в угол крыса, а следом пополз запах прокисшего вина. Джонни кинулся обратно, на спасительный стул и замер, прислушиваясь к происходящему за стеной.

Наконец, немного уняв бьющееся в ребра сердце, он решился, подошел к двери и сделал то, что надо было сделать с самого начала — осмотрел ее в поисках щелки или замочной скважины. В замке снаружи торчал ключ, но в уголке филенка треснула и, если прижаться глазом, кое-что видно.

Громила стащил со стула обмякшее тело и унес его. Щеголь с усиками подошел к самой двери и Джонни с ужасом отшатнулся, но ничего не произошло и он снова припал к щели.

На стул посреди комнаты водрузили еще одного связанного человека. Громила отошел к щеголю, закрыв обзор. Щелкнула зажигалка, потянуло табачным дымом. Несколько мгновений ничего не происходило.

— Finiamola! — проговорил щеголь, бросил и растер окурок подошвой.

Но тут внезапно взревел сидевший на стуле, а потом грохнуло что-то деревянное, послышались сиплые итальянские ругательства, удары, звуки драки, крик щеголя «Pugnalatelo!», странный шелест, хрип и падение тела.

По двери проскребли ногтями, а в щель под ней просочилась черная струйка.

— Che bestia!

Джонни макнул палец и поднес к носу.

Кровь… Там кого-то зарезали.

Мальчик в ужасе попятился, его охватила противная слабость, коленка дрогнула, он оступился и упал между колосниками. В последний момент угасающим сознанием он увидел зеленоватое свечение на чугунных решетках.

Глава 2 - А кто я есть? Простой российский парень

Блин! До окончания срока оставалось пятнадцать минут, а блок никак не хотел вставать на место. Похоже, в суматохе нам прислали неверные размеры посадочных мест. Или с ними в той же суматохе ошиблись мы сами.

Только сейчас не время разбираться, кто накосячил. Пять лет работы могут пойти прахом.

Спокойно, без кипеша.

Так, еще раз. Если я сажаю его передними контактами, то блок не влезает целиком… Если я впихиваю его на место, расходится контактная группа… Думай, ищи решение, вся жизнь на кону…

А если вообще снять контакты и вытянуть их на кабеле? Ну да, на соплях, потом переделаем… Да, другого выхода нет, приступим.

Я выудил универсальную отвертку и занялся блоком, краем уха слушая легкий треск на решетках установки — там время от времени проскакивали зеленоватые искорки. Как объяснили мне хозяева, ничего страшного, установка вырублена, блуждают безопасные остаточные токи, максимум можно ощутить легкий укол, будто комар укусил.

Но когда сбоку будто вспыхнул фонарик от телефона, я чуть не выронил отвертку. Выругался сквозь зубы — ну почему все так складывается? Повернулся посмотреть на решетчатые блоки, между которыми я и заполз в установку, вдруг их можно раздвинуть или отсоединить?

И тут по глазам ударила вторая вспышка.

Я ослеп и оглох.

И даже перестал различать, где верх и низ.

Но соображал я при этом четко, в панику не впал, а решил проморгаться и вылезти наружу. Если это аварийная ситуация, то срок отладки увеличат, а если нет, мне хватит пары минут — контакты я почти освободил.

Перед зажмуренными глазами плыла и никак не желала уходить зеленая муть, в ушах стоял гул как от рефрижератора, только громче.

Наощупь я определил верх и низ, рискнул раскрыть веки — в темноте вокруг плавают зеленые искры. Проморгался, открыл глаза снова — сквозь муть все так же чернеют решетки, а вот блока и отвертки, которые должны быть перед носом, нету. Я чуть не взвыл от отчаяния, но тут же осекся — вокруг творились вещи покруче.

По мере восстановления зрения стало ясно, что никакой лаборатории № 7 ФГБУ ФНЦ ВНИИ «Калибр» им. Л. Д. Фаддеева вокруг не наблюдалось — я валялся на полу грязного, мрачного и тесного помещения.

Заваленного, к тому же, всяким хламом, который не рухнул мне на голову только потому, что его удерживали две чугунные печные решетки слева и справа.

Вместо бодрящего озона тут пахло мышами, в точности, как у моей бабки в деревенском подполе. Вместо лабораторной чистоты — грязь, мусор и потеки на стенах. Вместо люминесцентного освещения — щель под потолком, из которой еле-еле пробивались сероватые лучики, в которых густо плясала пыль.

Здорово меня приложило, совсем головой тронулся… Как там, «А я сошла с ума, а я сошла с ума!»

Я с грехом пополам встал и помотал головой — мираж не пропадал, наоборот, он становился детальнее с каждой секундой. Пустые бутылки, рваные тряпки, единственная дверь… К ней я и двинулся на ослабевших ногах, опираясь на шаткие ящики. Уже у цели чуть не поскользнулся на какой-то черной луже, но удержался.

И тут «врубили звук»… В отличие от зрения, слух вернулся не постепенно, а скачком и лучше бы он вообще не возвращался — за дверью ругались на непонятном языке, а когда я от растерянности присел на ступеньку, то вляпался в натекшую кровь.

Ругань нарастала и как-то сразу стало ясно, что там зарезали вовсе не курицу и не барашка. Там зарезали человека.

Мать моя женщина…

Зачем я вообще поперся в «Калибр»??? Ну да, последний шанс поднять бизнес на серьезный уровень. Но, блин, мне на хлеб с маслом (а частенько с икрой), вполне хватало! Все нереализованные амбиции… все желание вылезти наверх, доказать всем, что я сам из себя что-то представляю!

Ага, сам, как же. Не назначили бы дядю Сергея в администрацию — как бы я попал в ФНЦ? Кому в закрытом городе «Желтогорск-4» нужна фирмешка из двух с половиной калек? Да у них федеральная программа и финансирование такое, что любые компании, хоть из Москвы, хоть из Питера, по первому зову мчатся! Да что там наши — японцы с корейцами и китайцами у ворот локтями толкаются, невзирая на санкции и логистику.

У обшарпанной двери на стуле валялась перевязанная бечевкой пачка старых газет. И все, как одна, на английском! Про какие-то вроде New York Times и Philadelphia Inquirer я краем уха слышал, а вот всякие New Jersey Herald и Trenton Times мне вообще неведомы.

Блин, отставить, не время газеты читать. Оторвал от станицы полоску, сложил вчетверо, провел в щели между дверью и косяком — заперто. Оглядел обшарпанную дверь — вроде в трещинку филенки что-то видно, припал глазом…

Мать моя женщина!!!

Лучше бы не смотрел.

Два перца в костюмах грузили труп. Во всяком случе, тело в сознании так не обвисает, а для бессознательного вокруг слишком много крови. И еще двое полусидят на полу в уголке, вроде бы связанные, никак не разглядеть.

Так, сейчас нас будут убивать и грабить. Не зря же я в этом подвале оказался… Надо найти хоть какое-то оружие, просто так я не сдамся. Блин, почему стулья тут такие большие? И бутылки тоже…

А-а-а-а! Мать моя женщина!!!

Это не они большие, это я маленький!!!

Руки маленькие, ноги маленькие, рост маленький!!! Где мои метр восемьдесят шесть??? Где мои девяносто два килограмма, накачанные в спортзале? Подсунули какого-то дрища в чудной одежде — бриджи чуть ниже колен, а дальше гетры или гольфы, как их…

Тело совсем не взрослого человека. С одной стороны, это хорошо — дите вряд ли будут пытать и убивать, но валить отсюда все равно надо. С другой — даже если я полгода провалялся в отключке, я не мог превратиться из здоровенного лба в ребенка. Похоже, я действительно рехнулся. Или… или все-таки это взаправду? Первый вариант предпочтительней — он, по крайней мере, не так страшен, как второй.

Поэтому буду исходить из того, что кукушечка наконец-то отъехала.

Я — невменько.

А такие, к тому же, ответственности за свои деяния не несут.

Господи, ну за что мне это все? Мало мне было последнего обвала из-за санкций, когда весь бизнес пришлось перестраивать! По сути, всю логистику пришлось делать с нуля. Нет, что-то давал «Платан», но у них тоже многие пути отвалились, пока еще обходы наладили… И это мы только-только восстановили обороты после новых таможенных правил в 2018-м!

За дверью шорохи и стуки прекратились, перейдя в негромкий разговор, в котором я не мог разобрать ни слова.

Удивительно, насколько в сумасшедшем состоянии четко работала голова. Все видела, все слышала, все анализировала… Но за что, за что??? Только отошел от развода, когда в 2022-м снова просел бизнес… Конечно, к нему давно шло, Татьяна последние годы мозг мне качественно имела. «Ах, ты занят только своим бизнесом, ты меня больше не любишь!» Ага, а Тай или Хайнань ежегодно вынь и положь, но как это сделать, если не заниматься бизнесом и разработками? «Ах, ты только своими танчиками интересуешься!» Ага, а раз в неделю, хочешь или не хочешь, надо тащиться на тупейшие мероприятия типа новоселья у подруг и выслушивать весь вечер зудеж, что вот, Нинка коттедж в три этажа построила, а ты никак второй не отделаешь! Ха, Нинка построила! Да она только цацу из себя строить умеет, вот и все. И чего только Вадик в ней нашел… И второй этаж нам нафиг не нужен, первого за глаза хватает. Ну, если приемов на пятьдесят человек не устраивать.

После завершения дрязг в суде стало, как ни странно, легче — никто мне голову не делал, денег даже с учетом алиментов расходовалось меньше, а уж времени сколько высвободилось! Только дочку жалко, совсем пропадет девчонка. И так полная Татьянина копия — «желаю того, желаю этого…» Да и я тоже хорош, сразу бросался все хотелки исполнять, разбаловал. Обеих, что характерно.

Сжал я тогда зубы и нырнул в новые разработки. Раньше еле-еле два проекта тянули, а тут сразу четыре запустили и еще о пятом подумывали. Буквально через полгода пошли первые результаты, через год прототип, через полтора уже готовое изделие — нате, пользуйтесь, ровно то, что для импортозамещения требуется!

А вот дальше началось самое сложное — продать. Вроде полным-полно клиентов, которым наша продукция в самую тютельку, ан нет. «Корпоративная политика не позволяет закупки у компаний с оборотом менее ндцати охрениардов». «Предъявите семьсот сорок восемь сертификатов соответствия, выписки из шестнадцати государственных баз данных и пятьдесят две лицензии, патент, так и быть, не нужно». «У нас очень ответственная задача, мы не можем рисковать. Пусть решение устаревшее, пусть дорогое, но зато гарантированное. А что с вашим будет, еще неизвестно».

Как вспомнил — прямо челюсти свело.

А тут под боком ударными темпами Желтогорск-4 создали. Закрытый городок: федеральный научный центр, здание института в биодизайне и коттеджи в сосновом лесу для понаехавших из Москвы знаек. Глянешь на любого — сразу видно, что Нобелевскую премию можно авансом выписывать, отработает. Только подходов к ним нет, все напрямую на Москву замыкается, а туда мы уже пробовали.

Вот я и поплакался дяде Сергею, когда друзей отца на годовщину смерти собирал. Он выслушал, ничего не обещал, а через месяц звонок из администрации — завтра быть там-то во столько-то, имея при себе презентацию и демонстрационные образцы, приедут на смотрины из ФНЦ.

Мать моя женщина, вот каким местом чиновники думают? Что мешало предупредить заранее, не называя для кого это? Всю ночь допиливал презентацию, ребят поднял образцы проверять-перепроверять, в назначенное время примчался, как на первое свидание, только без букета и с красными от недосыпа глазами.

От «Калибра» были два зама — по снабжению и по науке. Вот второй меня потряс до глубины души. С виду лет тридцати (это уже потом я узнал, что ему сорок), любую мою подачу понимал влет, да еще за пятнадцать минут разговора сумел навести на пару интересных идей. Образцы забрал для тестирования, через три дня позвонил снабженец — надо утрясти формальности с администрацией, но это уже мелочи. Вот как ни крути, как ни опирайся на Москву, а с местной властью федеральному научному центру все равно дружить надо. Тем более если эта дружба обоюдовыгодная. Если дело выгорит — гадом буду, дядя Сергею феерическое спасибо обеспечу, только надо придумать, какое, а то у нас любой презент за взятку считается, но коррупция почему-то никак не умирает.

А потом приехал зам по науке и привез образцы. У меня аж сердце упало — не подошли! Но нет, приняли с парой замечаний, куда ж без них. Сам не знаю, как я этого доктора-профессора-академика не расцеловал.

Праздник мне испортили ФСБшники, затеявшие проверять меня в тот же вечер. За месяц столько раз на беседы тягали, что я и счет потерял. Все перетряхнули — от анкетных данных до знакомств, даром что под микроскопом не рассматривали и в унитаз не залезали. А может, и залезали, во всяком случае вопросики задавали очень своеобразные. Да только мне скрывать нечего — родился, работал, служил, работал, учился, работал, женился, работал, развелся, работал… Даже в недружественные ныне страны ни разу не ездил, слишком далеко от нас летать.

Я-то думал, «Калибр» — что-нибудь военное, типа новых боеприпасов или, на крайняк, измерительного инструмента. А там… я и понятий таких не знаю — фиктивные поля, калибровочные инварианты, квантовая хронодинамика… На соседнем физико-техническом факультете Политеха о таком, может, и слышали, но явно не все. В общем, что-то очень интересное в области экспериментов с пространством-временем. Как следствие — дико секретное.

Когда после всех мытарств я первый раз в ФНЦ отправился, меня на проходной чуть наизнанку не вывернули. И слово «проходная» объекту на въезде соответствует слабо — четыре последовательных шлюза, не просто пропуск с физиономией сличают, а просвечивают, прозванивают, до последнего шва проверяют. Весьма дотошно, между прочим, бывшие погранцы служат.

Ух, как я радовался!

Преждевременно — все эти мучения к подписанию большого контракта не привели. Подписали малый, по которому мы (то есть я, больше никому допуска не дали) должны кое-что смонтировать, чтобы некая установка заработала чуть иначе и выдала давно ожидаемые результаты. Выгорит — мы на коне, нет — заплатят компенсацию и адью.

Вот я и вкалывал, как проклят…

Щелкнул замок и я метнулся в дальний угол, за ящики еще прежде, чем сообразил, что происходит. Дверь распахнулась, и в яркий проем втиснулись две фигуры, побольше и поменьше. Тот, что поменьше пошарил рукой за стенкой, щелкнул выключателем, и под потолком загорелась слабенькая лампочка, забранная решетчатым кожухом.

— Ага, вот ты где!

Сердце ушло в пятки, но я во все глаза пытался рассмотреть и запомнить братков, щурясь против света.

Да, изображение в щелочке не открывало всей картины. Хари как из гангстерских фильмов, да они, наверное, и есть гангстеры. Один высокий, здоровенный, руки чуть ли не до колен, челюстью можно орехи колоть. Рожа в щетине, взгляд интеллектом не обезображен. Второй явно «мозга» — слащавый красавчик, тонкие губы, тонкие усики. Костюмы в полоску, шляп нету. Оба чернявые, итальянцы, что ли?

— Не бойся, мальчик, — змеей улыбнулся красавчик

Волосы у него расчесаны на пробор и блестят, будто гуталином смазаны. Нет, это для обуви, для волос этот, как его… бриолин! Блин, и что только в голову лезет?

— Если твой папашка не дурак, ты скоро будешь дома.

Дома… При этом слове заурчал живот и я, не думая, брякнул:

— Есть хочу!

Гангстеры перекинулись парой слов и красавчик бросил:

— Сейчас.

Он скрылся из вида, а здоровяк так и остался торчать в проеме, поигрывая кастетом. Через пару минут красавчик поставил на приступку пузатенькую бутылочку и сверток пергаментной бумаги, а затем закрыл дверь.

— Tienilo d’occhio! — донеслось до меня. — Torno presto, Rosario!

После чего хлопнула еще одна дверь, а на улице фыркнул мотор и прошуршали шины.

Уехал…

Первым делом я подскочил к приступке — в свертке нашлась половина сэндвича со следами зубов, а бутылочка оказалась никогда не виданной мною «Кока-Колой» под жестяной винтовой пробкой! Отломил обгрызенное и кинул шебуршавшим за барахлом крысам, а сам свернул пробку и набросился на еду.

Блин. Сходил, называется, за молочком, продал разработку федеральному центру… Остается надеяться, что меня откачают, глюк кончится, а знаменитый на весь город доктор Линник вернет мою кукуху на место.

Но глюк зачетный — в сэндвиче кружева из множества тонюсенько нарезанных ломтиков мортаделлы, к ним отличный сыр, салат и помидоры. Офигенские помидоры, надо сказать, не вата из магазинов. А кола непривычна на вкус.

Я жевал и печально размышлял о перспективах бизнеса. Подпустят ли меня к «Калибру» обратно после этого глюка? Меня ведь и врачи проверяли, не только ФСБшники. Если опять облом, то и не знаю, что делать дальше. Каждый раз бьют на взлете, не дают развиться!

Сплошной сизифов труд — только вытянешь, только выйдешь на приличные обороты, только начнешь разгоняться — бац, обвал! То санкции, то правила таможенные, то скачок курса, как в 2014-м. Вот не будь этих внешних воздействий, я бы уже в олигархи местного масштаба вырос, не меньше. А так — подъем, обвал, подъем, обвал… Упрямства и терпения мне не занимать, но сколько можно??? Другой бы давно бросил всю эту радиотехнику и занялся чем поинтереснее, торговлей например, купил-продал, купил-продал, все ровно, все предсказуемо, риск куда меньше.

Кто-то сказал, что бизнес любит покой, вот точно. Вон, в Америке все ясно, все понятно, устоявшиеся законы, плати налоги и никому до тебя дела нет! Правила не меняются каждый день, Конституция неизменна двести пятьдесят лет! А только на моей памяти в России в Конституцию трижды вносили радикальные поправки. Нет, у американцев их тоже навалом, но там и отменялись некоторые, и радикальности такой нет. Вот и прет у них бизнес.

Еще для бизнеса очень полезно, когда есть богатые родители. А у меня отец офицер, а мама учительница, миллионов не заработали. Наоборот, все, что успели скопить при Советской власти, в девяностые пошло по ветру, хорошо хоть выжили. Я как вспомню наше меню из картошки, макарон, макарон с картошкой и картошкой под макаронами, так ком в горле встает.

А у какого-нибудь Гейтса мама — член совета директоров крупного банка, папа — президент лиги адвокатов, а Билли, получается, бедная сиротка, юный гений, начинал с одного немытого яблока, всего добился сам. Блин, скотство!

Чего бы при таких условиях не стать выдающимся предпринимателем? Да хотя бы просто успешным! В конце концов, можно на мамины-папины деньги тупо купить патент, наладить производство и жить себе припеваючи. Или того лучше, нанять китайцев… А тут все сам, все сам. Сам придумай, сам обеспечь финансирование, сам людей найди, сам воплоти, сам продай, да еще от потока постановлений, законов и нововведений уворачивайся! Блин, как люди ухитряются бизнес в России поднять, до сих пор не понимаю…

Под эти мысли я прикончил сэндвич с колой и некоторое время сидел, тупо слушая возню в углах. В пергаментной обертке остались крошки и я решил высыпать их крысам — кто-то считает их противными, но они прежде всего умные и заняты выживанием. А так — грызуны не хуже прочих, у белочек просто пиар лучше.

Встал, сделал шаг, запутался ногой в какой-то ленте и со всей дури грянулся оземь, в аккурат между двух чугунин.

Вот тут меня и накрыло по-настоящему.

Джон, мать его, Грандер-младший!!!

Единственный сын и наследник Джона, мать его, Грандера-старшего!!!

Все, буквально все взорвалось в моей бедной голове — Hun Private, Кролик, вожделенный велосипед, гангстеры, Принстон, недавно закончившаяся Великая война (как тут называют Первую Мировую), Америка, штат, мать его, Нью-Джерси! Пони, мать его, собственный пони! И 1920 год!!!

А-а-а-а-а-а!

Обхватив голову, я трясся между решеток и с каждой секундой все глубже погружался в пучины безумия.

Или реальности.

— Господи!!! — чуть не взвыл я. — За что мне это все???

За все хорошее.

Да-да, за все хорошее.

Ты же только что ныл, что бизнес лучше делать в Америке, при богатых родителях, имея передовые разработки?

Так вот тебе все, о чем ты просил!

Законы — идеальные, здесь и сейчас делаются из ничего грандиозные состояния, люди становятся легендами бизнеса. Родители — миллионеры и всеми силами стараются наставить тринадцатилетнего дурака на путь истинный. Разработки — да ты со своими знаниями тупо на век впереди!!! Только пошевели пальцем!!!

И выберись из этого поганого подвала.

Потому как если папа заплатит выкуп, то выжать из него бабки на дальнейшие проекты будет ой как непросто.

Я сел и для начала несколько раз вдохнул и выдохнул, стараясь утихомирить шторм, бушевавший в моей черепной коробке. Получилось не очень, но я хоть начал потихоньку соображать.

Для начала я попытался перевести хотя бы заголовки газет из пачки и у меня это получилось. Потом попробовал выговорить «Лондон из зе кэпитал оф Грейт Британ» и у меня вышло вполне уверенное London is the capital of Great Britain.

Это хорошо, языкового барьера нет. Осталось разрушить барьер в виде двери и сидящего за ней громилы по имени Розарио. Щеголь-то уехал, надо пользоваться моментом.

Но как?

Если я заору, Розарио наверняка пойдет проверять — я ценный актив, нельзя допустить порчи, тут-то его можно подловить.

Я еще раз оглядел подвал — ничего, похожего на оружие. Попробовал поднять колосник — нет, не по силам. Бутылки! В фильмах обычно вырубают бутылками! Взвесил на руке — легковата, вот бы налить в нее воды, но где ее взять?

Хотя…

Запашок прокисшего вина привел меня за ящик, где нашлись бутылки с остатками. Но даже слитые в одну посуду, они наполнили ее меньше, чем на половину. Покопался еще — ничего, но тут очень кстати после кока-колы напомнил о себе мочевой пузырь.

Заткнул бутыль пробкой из газеты, прикинул еще раз — получилось вполне увесисто. Осталось подготовить позицию. Где — понятно, сразу у двери, встать и прижаться к стенке, чтобы вошедший сразу не заметил. Там стояли два ящика, я влез на них и примерился.

Нет, низковато, громила заметно выше, он когда стоял в дверях, почти упирался головой в верхний косяк. Значит, надо еще пару ящиков.

Вот парочка подходящих, я подергал их из стороны в сторону — крепкие, подростка точно выдержат. Но тяжелые, как вся моя жизнь.

Первый я дотащил и водрузил наверх без проблем, пошатал — стоит крепко. А вот второй не удержал, и он рухнул вниз, пришлось подставлять ногу, чтобы избежать грохота. Но все равно, грюкнуло весьма слышно.

Раздались тяжелые шаги, а я захныкал.

Скрипнул ригель замка, в щель всунулась гориллообразная голова:

— Che cosa?

— Проклятый ящик! — я стукнул по нему кулачком и принялся демонстративно потирать ногу. — Меня напугала крыса, и я ударился!

— Гы… — выговорил громила и добавил с сильным акцентом. — Смотри ноги! Тихо!

А он, похоже, слаб в английском. Недавний иммигрант или живет безвылазно в какой-нибудь «Маленькой Италии», Бенсонхерсте или на Плезант авеню, где все вокруг говорят на родном сицилийском диалекте.

Дверь закрылась, я похныкал еще немного, пока шаги не удалились.

Так, еще раз план действий.

Он всовывал голову вот сюда, значит, нужно встать чуть правее, где выщербленый кирпич…

Напрягши все силы, я взгромоздил ящик на вершину пирамиды и влез сам. Н-да, не очень удобно, лучше бы под правую руку, но туда открывается дверь и нет размаха. Придется так.

Я наклонился и выудил снизу пустую бутылку, с которой несколько раз медленно прорепетировал предстоящий удар слегка обалдев оттого, что левая рука работала ничуть не хуже правой.

Должно получится, не может не получится! Слез, размялся, разогнал кровь, залез обратно с тяжелой бутылкой, в которой плескалась малоприятная жижа.

Ну, пан или пропал…

— А-а-а-а! Помогите! А-а-а-а! — я голосил от всей души и был весьма убедителен.

— Stronzo! — проревело за дверью, она распахнулась и в щель влезла башка громилы: — Coglione piccolo!

И я со всей силы, добавив вес тщедушного тела, обрушил стеклянную дубину на голову здоровяка.

Он всхрюкнул, провалился громадной тушей в открытую щель, подвернул ногу на приступке и со всей дури грянулся об пол так, что вокруг вспухли фонтанчики пыли, а крысы метнулись прочь.

Я соскочил с ящиков и в два прыжка оказался у выхода. Комната, еще одна — и вот я на крыльце! Кругом темень, только звезды и луна, зато вкусный свежий воздух прямо-таки рвал мне легкие и требовал заорать «Свобода!»

Хрена там — сзади раздались тяжелые шаги и ругательства.

Глава 3 - Бежим, спешим, ужасная погоня

Ух, как я рванул!

Изо всех сил этого небольшого тела, аж камешки полетели из-под ног. Даже не глядел, куда мчался, тут что налево, что направо — темнота и неизвестность.

За спиной громко ругался Розарио, и топали его башмаки…

В девяностые из дома исчезли почти все ценные вещи, за исключением библиотеки. Мама и папа собирали ее всю жизнь и наотрез отказались продавать, когда разбогатевший сослуживец предложил выкупить ее за приличные деньги.

— Он же не читает, просто поставит за стекло, корешками хвастаться, — объяснил отец.

Я тогда впервые обратил внимание, как состарились родители — сероватые лица, морщины, поблекшие волосы, а ведь им не было и сорока. На следующий день, полный решимости, я сказал товарищам, что собираюсь потрошить свалку при радиотехнической войсковой части, где служил отец — там, по моим сведениям, должны быть детали с драгметаллами. Отправились втроем — я, Мишка и Юрка.

Естественно, никакого золота и серебра там и в помине не было, все сдавалось под отчет, а что не сдавалось, давно повычищено имевшими «право первого доступа». Но свалка на пару лет стала нашим главным времяпрепровождением и развлечением — сперва выковыривали и «коллекционировали» красивенькие детальки, а потом…

— И что это у тебя? — иронично спросил дядя Сережа, папин друг.

Я засмущался и прикрыл свои сокровища учебником.

— Да ладно, что я, транзисторов не видел? Давай-ка лучше покажу, что из них собрать можно…

Вот так я и стал радиотехником. С помощью дяди Сережи собрал первую «цветомузыку» из крашенных прозрачным цветным лаком обычных лампочек. Несмотря на кустарщину и первый блин комом, его у меня с руками оторвала школьная «дискотека» — обычная радиорубка, где был магнитофон, на котором крутили музыку на танцевальных вечерах. Так-то в радиочасти умельцев куда круче, чем я, хватало, но всем не до школьных мероприятий, выжить бы да семьи прокормить.

Потому и усилитель взамен сгоревшего старого пришлось делать мне, а дальше пошло-поехало: приемник, передатчик, электронные часы, затем я персобрал позорную цветомузыку в нечто более приличное и даже программируемое и уже начал примериваться к сборке собственного компа, как возник первый клиент, причем сразу с телевизором.

Он даже что-то заплатил, и Юрка немедленно выдал бизнес-план:

— А давайте ремонтировать за деньги? Детали есть, люди новую технику купить не могут, а старая ломается…

— Это он хорошо придумал, — повернулся ко мне Мишка, самый удачливый добытчик среди нас. — Я буду по свалкам лазить, ты паять, а он что?

Мы вполне справились бы вдвоем, но как бортануть Юрку? Пришлось думать, куда пристроить старого товарища. Впрочем, при его хорошо подвешенном языке работа нашлась быстро — посадили на телефон обзванивать потенциальных заказчиков. Главная беда, что нам тогда было по пятнадцать-семнадцать лет и особого доверия мы не вызывали. Но потихоньку, полегоньку за пару лет мы наработали клиентуру и репутацию, пошли приличные, даже по взрослым меркам, деньги. Теперь мы могли сводить девушку не только на скамеечку в парке, но и кофе попить, а то и в ресторан. Как следствие, появились и девушки, любовь-морковь, все дела.

Дефолт нас почти не затронул — запчасти мы по-прежнему получали с радиосвалок, за доллары ничего не покупали, в казначейские обязательства вкладываться не могли, так что только обороты просели. Я тащил заработанное в семью, Мишка поигрывал в казино, а Юрка, которому повезло весной прикупить валюты, в одночасье «разбогател» и как только ему стукнуло восемнадцать, обзавелся правами и подержанной тачкой. К ним вскоре прибавились кожаная куртка, барсетка и растопыренные пальцы.

Декабрь 1999 года завершился заявлением тогдашнего президента «Я устал, я ухожу», а в январе началась новая жизнь.

— Я устал, я мухожук, — заявил «крутой» Юрка, — надоело копейки сшибать и на вас горбатиться.

И хлопнул дверью.

Мы в растерянности переглянулись, а потом кинулись к столу, в котором лежала тетрадка с контактами клиентов.

Хрена там, мы в одночасье лишились почти всех заказчиков, которых, как выяснилось, Юрка «переключал» на себя. Подошли сроки платежей, пришлось брать в долг, и тут на нас наехали. Видно, обороты выросли настолько, что мы стали интересны серьезным парням и фирмешку у нас просто и элегантно отжали. Идти работать на дядю я не захотел, потому весной с чистым сердцем ушел в армию, несмотря на все страхи насчет Чечни. А Мишка с горя сперва забухал, потом начал нюхать, а следом и колоться.

Полк стоял в Ростове Великом, а Чечню я задел краешком — три командировки в сводную роту разминирования, уже «дедушкой». Там-то мы с напарником и установили личные рекорды по бегу: в авиабомбе, над которой мы колдовали, щелкнуло внутри, за две секунды мы промчались метров пятьдесят и свалились в окопчик, закрыв головы руками в ожидании взрыва. Но хрен, бомба не сработала — черт его знает, что там в ней внутри щелкало. Вечером ее со всеми предосторожностями подорвал старшина, а уже утром мы уехали обратно в полк — закончилась наша последняя командировка, и через два месяца, весной 2002-го, я ушел на дембель.

Едва-едва отгулял, как пришла пора поступать — на службе я твердо решил получить верхнее образование, а то раньше мы работали бессистемно и многое по незнанию запороли. Конкурс на радиотехнический факультет Желтогорского политеха был так себе, в начале нулевых абитура рвалась больше в юристы-экономисты, так что несмотря на два года в армии я за несколько месяцев освежил знания и успешно сдал экзамены.

Ну и понеслась — учеба, студенческая жизнь, халтурки, на которых я нарабатывал клиентуру. Институт мигом пролетел, пахал что над учебниками, что с паяльником в руке, не разгибаясь.

— Ой, а вы правда музыку ремонтируете? — прелестное создание хлопало пушистыми ресницами и смотрело на меня, как на бога.

Ну да, первокурсница, а я-то уже преддипломник, да еще отслуживший…

— Ремонтируем, а что у вас?

— Ой, у нас группа, я пою, но без усилителя никак, а ребята сказали… — защебетало создание и с каждой секундой нравилось мне все больше и больше.

— Можно, только быстро не получится.

— Почему?

— Ну, во-первых, сегодня не начнем, потому что я веду вас в кино. Завтра тоже, мы идем в кафе…

Девчонка хихикнула, но согласилась. А я влип без малого на двадцать лет — усилок починил, с Татьяной на свиданку сходил раз, другой, и как только я закончил институт, поженились.

После выпуска меня сватали на «Горизонт», есть у нас такое производственное объединение, но там все очень строго, носу наружу не высунуть, а у меня уже планы на новую фирму были. Ушел на вольные хлеба — в нулевых деньги в стране водились, за пару лет поднялся, дом построили в пригороде, машина, квартира. И главное — никаких схематозов, честная производственная деятельность! Как ныне говорят, «у нас по ряду направлений образовались уникальные компетенции».

Господи, какой только техники через мои руки за эти годы не прошло! От банальных магнитофонов и телевизоров до установок, назначения которых я не знал и знать не хотел — при одной из них все время торчали серьезные ребята с табельными пистолетами под мышкой. Раскрутил фирму, филиалы открыл — два в Желтогорске, четыре по региону, к соседним присматривался, хорошие бабки пошли. Дочка родилась, любые Танины хотелки исполнял, да и сам мог в загул удариться.

И тут хренак — 2014 год, скачок курса, все поставки под откос, себестоимость ракетой вверх. Филиалы пришлось закрыть, вернее, отправить их в самостоятельное плавание, а в головную фирму впрягаться и пахать, пахать, пахать… Положение стабилизировалось через год, я даже стал понемногу на бирже поигрывать — скорее для интереса, потому как быстро понял, что если хочу получать с этого доход, то надо влезать с головой, иначе это просто лотерея. А радиотехнику я бросать не собирался.

Ну и покупал-продавал разные акции, «голубые фишки» по маленькой. Вдруг что да выстрелит? На остров с пальмами точно не хватит, но мне сгодится и заимка под Желтогорском. Читал сайты и книжки по трейдингу, пока мне не объяснили, что в «открытых источниках» только всякое старье и водится — ну там, «треугольники», «каналы», «линии сопротивления-поддержки».

Настоящее хобби я себе нашел на тридцать третьем году жизни, когда набрел на магазин моделек. Нашарил взглядом коробку с нарисованным КВ-2, взыграло недополученное в детстве — сколько раз упрашивал родителей купить, да им тогда не до игрушек было, вот и реализовал отложенное желание.

Склеенный за вечер «Клим Ворошилов» вышел кривеньким, косеньким и обвиняюще смотрел на меня дулом: хорошую модель без хорошего инструмента не собрать! Заехал в тот же магазин, там мне глаза и раскрыли: коврик для резки, модельный нож, кусачки, надфили, струбцинки, зажимы, пинцеты, тонкогубцы, микродрель, кисти, краски, грунтовка… А еще втюхали три набора и приглашение на ежегодный конвент.

Вторая модель, собранная уже за четыре дня и даже получившая деколи с тактическими номерами, незаметно отправилась в мусорный бак прямо на выставке — прихватил я ее от большого ума и чуть не помер от стыда, уж больно позорно смотрелась она на фоне других работ. Там я выучил новое слово «диорама» и узнал о существовании сообщества. Да-да, «мальчик в клубе склеил модель» в старом смысле всех четырех слов.

Чем больше я углублялся, тем больше поражался, насколько серьезно люди подходят к хобби. Не все, разумеется, но именитые моделисты влезали с головой в историю техники и ее использования. На каждую загогулинку имелся исторический источник, на каждую заклепку — фото, на каждое отклонение — цитата из мемуаров.

А уж какие обсуждения в клубе бывали на презентации новых работ! И каких — некоторые диорамы изображали боевые сцены персонажей на двадцать-тридцать, и это совсем не предел. Отдельные фанаты чуть ли не целые города строили! И я за пару лет наблатыкался, вошел если не в первую тройку городских стендовиков, то в десятку точно — рукам-то без разницы, что паять-собирать, модельку или схемку. Плюс занятие медитативное, очень от бизнес-процессов отвлекает, разгружает голову. Первый танчик сохранил, как напоминание — до сих пор на полочке красуется.

Красовался, то есть.

Спорили коллеги-стендовики больше про технические детали, особенности применения, тактический камуфляж и другие важные для моделистов вопросы. Иногда, правда, зацеплялись языками и на более глубокие темы — особенности конструкций, биографии инженеров, возможные модификации. Порой говорили об истории.

— Резун твой звездобол. Знаешь, почему? — нависал над очкариком из молодых седоватый дядька в свитере.

— Ну давай, давай, совок недорезанный, открой мне глаза! — при общении «среди своих» вольности допускались, как в любой мальчишеской компании.

— Сколько раз он в книгах поминает Мюнхенское соглашение, ась?

Очкарик задумался.

— Нисколько, — не дождался ответа седоватый. — А Мюнхен, на минуточку, отдал Гитлеру Чехословакию, пятую на тот момент экономику Европы. С Зброевкой-Брно, со Шкодой, с ЧКД, где делали твои любимые «Хетцеры».

— Их потом делали!

— Ага, на базе чешского vzor-38, — согласился седоватый и обратился к остальным: — Мне однажды чехи попытались заявить «Ваши танки ездили по Праге в шестьдесят восьмом!», так я им ответил «А ваши по Киеву и Минску в сорок первом!»

Все вежливо посмеялись, и высокое собрание, как обычно, вернулось к обсуждению характеристик чешских танков. Исторические споры, как ни удивительно, к ссорами не приводили — все знакомы, воззрения каждого известны, лучше пойдем чего-нибудь склеим или раскрасим.

Я понемногу прикупал литературу по военной технике интербеллума — периода между двумя мировыми войнами, уж больно лихо тогда конструкторская мысль работала, можно было очень сладкие темы для моделирования нарыть. Историческими исследованиями тоже не брезговал, но особо размахиваться не мог — сама моделька, может, стоила всего ничего, но дополнения к ней и книжки увеличивали цену раз в шесть-семь.

А у меня все-таки на первом месте — восстановление фирмы, так что прочие расходы приходилось урезать. Вот тогда-то Татьяна и принялась зудеть насчет моих «закидонов». При больших деньгах ей пофигу было, что и куда я трачу, а стоило лишь немного ограничить, началось.

— Не стыдно, тридцатилетний лоб, в игрушечки играется? — разнообразием заходов жена меня не баловала. — А ребенок, между прочим, на море не был!

— Как это? А в прошлом году мы куда летали? — оторвался я от раскрашивания танкиста из «Легиона Кондор».

— В прошлом! А в этом Нинка уже дважды летала — в Тай и Дубай!

— Ну ты сравнила! Я бизнес едва-едва восстановил, а Нинкин Вадик к бюджету присосался…

— А тебе кто мешает? — ее глаза сжались в щелочку.

— У меня таких связей нет, — печально смотрел я на сохнущую фигурку.

— Ты говорил, что Сергей Владимирович в администрации работает.

— Не думаю…

— Не думает он! А о дочери ты думаешь???

— Тань, ну погоди! — встал я из-за модельного стола. — Раскручиваемся, скоро все совсем хорошо будет. Давай месяца через три слетать попробуем, у нас как раз один контракт закроется?

Худо-бедно мы ладили, но с ростом Таниных аппетитов концепция, что муж тоже имеет право что-то тратить на себя, воспринималась все хуже. И неважно, что все годовые расходы на мое хобби меньше, чем ее за месяц. Вынь да положь, обеспечь как хочешь! Как такое вырастает из первокурсниц с пушистыми ресницами — просто не понимаю. Наверное, надо было меньше ее хотелок слушать, но тогда мы впервые почувствовали вкус обеспеченной жизни, да и возраст был совсем молодой…

Удивительно, как мозг за считанные мгновения прокрутил все эти картинки из прошлого и прервался только когда совсем близко прохрипело:

— Faccia di merda!

До меня долетел запах пота и я наддал. Бесполезно — у него ноги длиннее, оторваться не получалось.

— Dio boia! — здоровенная пятерня чуть было не ухватила меня за ворот.

Внутри все сжалось, и я старым детским способом, который отработан в тысячах догонялок, резко тормознул, нырнул под руку, а когда он по инерции пробежал вперед, метнулся в просвет между домами справа.

И попал.

Кранты. Тупик.

Пока я судорожно напрыгивал на забор, Розарио вбежал в проулок, увидел, что я в западне и сбавил ход.

— Sei fottuto, minchetto, sei fottuto… — он шел ко мне как горилла, на полусогнутых, раскинув руки на всю ширину прохода и улыбался во всю пасть.

Я еще раз дернулся, попытался влезть на забор, но опять сорвался, а громадная туша, надвигалась, словно танк.

— Faccia di culo! — смрадное дыхание громилы ударило похлеще кулака.

Нет, он не бил меня, а просто сгреб за шкирку и поволок за собой, так, что я не успевал перебирать ногами и запинался, цепляясь носками за землю…

— Эй, отпусти парня!

На выходе из тупичка стояла темная фигура в длинном пыльнике, почти как Одинокий Герой.

— Иди мимо, — рыкнул Розарио.

Он даже не стал доставать кастет, настолько мой доброхот уступал размерами громиле.

— Слушай, гринго, я два раза повторять не буду…

— Гринго? Я гринго??? Vafanculo! — взревел бандюган и ринулся вперед.

Меня он, разумеется, волок за собой, как пушинку.

Он попытался врезать человеку в пыльнике, но тот ловко уклонился раз, другой, и Розарио с проклятиями засунул руку в карман, а затем резко выдернул ее, сверкнув четырьмя кольцами на пальцах.

Но противник вовремя заметил появление оружия и выхватил из-за пояса кривое лезвие. Громила отпрыгнул, ругаясь по-итальянски, но меня не выпустил, в ответ полились ругательства вроде бы на испанском.

Началась пляска, в которой меня мотало, как тряпичную куклу, и я молился, чтобы Розарио не догадался использовать меня в качестве щита, а к тому все шло — неизвестный все наседал и ускорял выпады.

Он задел руку, щеку и, наконец, воткнул нож в солнечное сплетение Розарио. Громила отшатнулся, соскочил с лезвия и тупо уставился на хлынувшую кровь. Наконец, у него внутри булькнуло, екнуло, и гангстер грохнулся на землю, прямо в грязь.

Грохнулся и я — он так и не выпустил мой воротник, пришлось повозиться, пока не освободился. Больше, чем сам труп (на разминировании видал и пострашнее) меня поразил вылезший из задравшейся штанины носок с подвязкой и застежкой, как на женских чулках.

Мой спаситель тем временем обтер лезвие о полу пиджака убитого — в лунном свете я разглядел веретенообразную рукоятку и двойной изгиб лезвия, как у шашки.

— Тебе надо бежать, могу нагрянуть фараоны, — он убрал оружие в ножны из толстой тисненой кожи.

— Меня ноги не держат, — пискнул я, и это было сущей правдой.

Незнакомец тем временем обыскал труп, выудил пару долларовых бумажек и горстку мелочи, презрительно сплюнул, но потом перевернул тело и вытащил из-за пояса сзади пистолет:

— ¡Chinga tu madre! Да нам еще повезло!

Он повеселел, убрал добычу поглубже, подмигнул мне и протянул руку:

— Давай, мелкий гринго, доведу тебя до станции.

— Лучше до дома, — попросил я и, увидев, как он скривился, добавил: — отец даст тебе сто долларов!

Сумму я брякнул с потолка, но она наверняка во много раз меньше затребованного выкупа. Он все еще сомневался и я добавил:

— У нас собственный дом в Лоренсвилле. И конюшня.

Спаситель внимательно оглядел меня, повернул к зыбкому свету Луны. Уж не знаю, чего он там разглядел в моем изгвазданном обличье, но согласился.

Едва мы высунулись из проулка, как чуть не вляпались: напротив стоял человек и таращился на нас, презрительно вздернув бровь. Секундой позже я разглядел, что ее пересекал шрам, и она вообще не двигалась, а человек согнулся пополам, уперся рукой в стену и принялся блевать, распространяя вокруг отвратный запах перегара.

— Пошли!

Но невезуха продолжиась: в улицу, сверкая фарами, въехал автомобиль.

— Бежим!

Видно, в первый раз я бежал слишком быстро — ноги болели, будто их отлупили палками, но когда сзади раздалось «Стой!» и следом «Faccia di culo», сил прибавилось.

Мимо неслись закоулки, пакгаузы и железнодорожные конторы, впереди поблескивали рельсы товарной станции, через которые автомобиль не переедет.

Но щеголь поступил проще — скрипнули тормоза, хлопнула дверца и он помчался за нами на своих двоих. Впереди стоял длинный состав, вдали справа виднелись огни маневрового паровоза и слышалось его пыхтение.

— Давай под вагоны!

И тут меня заколодило. В далеком детстве у малолетних дураков была игра «Кто ближе подойдет к идущему поезду», победитель получал звание «Героя Советского Союза». Но я выпал из этого развлечения еще до того, как абсолютный чемпион уехал на кладбище, хотя я вполне мог занять его место — уж не знаю чем, но поезд зацепил школьный рюкзак и тащил меня за собой, пока не лопнула лямка. С тех пор я панически боялся приближаться к поездам, а тут еще и лезть под него???

Да ну нафиг!

Но щеголь уже близко и спаситель, недолго думая, пихнул меня между тележками. Я влетел под вагон и замер между рельсами в ужасе, а он выскочил с другой стороны и подал руку. Сил заставить себя двинуться не было и я лишь взывал ко всему мирозданью, чтобы меня не увидели в темени под вагоном.

Но щеголь не стал полагаться на свое зрение и чиркнул спичкой. Пляшущие тени от огонька превратили его лицо в страшную дьявольскую рожу. Я шарахнулся и совсем было собрался нырнуть между колес, но тут состав дернулся, лязгнули буфера и вагоны медленно стронулись с места.

Через секунду щеголь увидел меня и осклабился такой гнусной ухмылкой, что меня словно подбросило и, уловив момент, я нырнул между тележек.

Видно, все силы я уже исчерпал и потому приземлился пузом прямо на рельс, глядя на надвигающуюся смерть с ребордой.

Твердая рука выдернула меня в самый последний момент — колесо наехало только на полу пиджака, я рванулся и лишился куска одежды.

Спаситель вздернул меня на ноги и в следующую секунду забросил в открытую дверь товарного вагона, а следом запрыгнул сам.

Силы окончательно оставили меня, и я медузой растекся на полу.

В широкую дверь тянуло угольным дымом и креозотом, посвистывал паровоз. Через полчаса я оклемался, а вагоны заскрипели колесами на подходе к станции. Я выглянул наружу — Трентон. Это мы удачно доехали!

— Прыгаем!

Как ни странно, с идущего малым ходом поезда я сиганул без боязни — шоковая терапия сработала, и то плюс.

Под едва сереющим небом мы выбрались в город и зашагали по утреннему Трентону. Наконец-то я смог как следует разглядеть своего спасителя и это не прибавило мне радости: уж больно он напоминал Юрку. То же округлое лицо, чуть припухлые щеки, чуть суженные глаза, высокий лоб, только кожа смуглая да глаза не серые, а черные. Лет, наверное, двадцать — усы еще толком не растут…

— Чего уставился, гринго? — поддел меня спутник.

— Я даже не знаю твое имя.

— Франсиско Вилья.

— Мексиканец?

— Да, а что? — с вызовом ответил Вилья, но тут же смягчился: — Меня все зовут Панчо, как генерала.

— Какого еще генерала? — затупил я.

— Ну ты дремучий, гринго! Генерала Панчо Вилья, разумеется. Только он на самом деле Хосе Аранго, а я Франсиско Вилья по-настоящему.

Я пожал плечами — меня в душе не трясет, кто там в Мексике генерал и кто какое имя носит.

— Вот вы, гринго, тупые…

— Джон, — сунул я ему свою ладошку. — Джон Грандер-младший.

— Я буду звать тебя Хуан, — радостно улыбнулся Панчо.

— А я тебя Панчо-с-ранчо.

— Приемлемо. Нам долго пылить?

Я прикинул — немало, километров десять, на всякий случай объяснил Панчо дорогу и мы бодро зашагали к светлой жизни.

К светлой потому, что впереди нас (меня, во всяком случае) ждали горячая ванна, вкусная еда, кофе и постель с чистыми простынями. И любящие родители, не затраханные ежедневным поиском работы, денег, еды, одежды.

По улицам Трентона тащились с ручными тележками или разъезжали на конных повозках молочники из пригородов, оставляя на крылечках где две, где шесть, а где и дюжину бутылок со свежим молоком. Белые куртки и полосатые фартуки отличали свободных предпринимателей от фуражек и униформы служащих больших компаний, передвигавшихся на автофургонах.

Булочники пекли утренний хлеб, и дурманящий запах сдобы заставил прибавить шаг. Мы несколько раз обогнали почтальона-велосипедиста, который останавливался, чтобы положить газету рядом с молоком или засунуть письмо в почтовый ящик.

Обычная движуха раннего утра, на ногах только работающие люди, да сомнительного вида два оборванца. На нас, конечно, поглядывали, но мы уверенно шагали, не обращая внимание на окружающих и даже полицейский на площади только проводил нас взглядом, покручивая роскошные усы.

Через два часа мы добрались до знакомых улочек еще спящего Лоренсвилля, и Панчо с каждым шагом все больше терял уверенность — ну да, солидный пригород, тут живут богатенькие буратины. Дорогие дома, стриженые газоны, живые изгороди, над которыми уже трудились садовники.

Похоже, спаситель не ожидал, что я сказал ему правду, и что отец не раздумывая выдаст ему сто долларов.

Везуха закончилась, когда в конце улочки показалась наша цель — кованые ворота отчего дома.

— Куда это мы так спешим, джентльмены? — вышедший из-за угла нам навстречу мистер Коллинз, местный полицейский, изображал добродушие, но от этого не становился менее опасным.

Глава 4 - История с географией

Отполированная дубинка из крепкого дерева преградила нам дорогу похлеще иного шлагбаума — тот хотя бы неподвижен, а дубинка отжимала нас в сторону.

— Вам нечего делать в этом районе, — недобро перекосил обветренную красную рожу полицейский и ухватил меня за плечо. — Тут живут приличные люди, пошли вон, пока я не рассердился.

— Мистер Коллинз, вы меня не узнаете? — я протер рукавом перемазанное в угольной пыли лицо.

Он сдвинул фуражку на рыжую челку и почесал темя:

— Будь я проклят, это же младший Грандер! Ты почему в таком виде?

— Долго рассказывать, разрешите, мы пойдем.

— А это кто с тобой?

В грудь Панчо уперлась дубинка, и я решительно отвел ее рукой:

— Это мой гость. Все доброго, мистер Коллинз.

— Гость? Ну-ну, пусть твой гость знает, что я буду за ним присматривать.

Я дернул за рукав и потащил за собой Вилью, чтобы он не наделал глупостей. Последнее дело собачиться с полицейским, имея за поясом снятый с трупа ствол.

Запертые ворота преодолели быстро — от конюшни нас заметил Поль и впустил на участок? Поместье? Усадьбу? Черт его знает, как назвать, но гектара два тут точно огорожено, и это только то, что видно с фронта.

Панчо загляделся на двухэтажный дом во французском (кто бы сомневался!) колониальном стиле с нависающим над террасой балконом во всю ширину здания, и Полю даже пришлось подталкивать его вслед за мной.

Горничная при виде меня чуть не грохнулась в обморок, но тут же заголосила:

— Миссис Грандер! Джонни вернулся!

На крик сбежались все домочадцы — садовник, кухарка, Фернан, отец, мама…

— Джонни! — всплеснула она руками. — На кого ты похож!

— На папу, — я еле держался. — Нам нужно поесть, помыться и выспаться.

— А… это кто?

— Это Панчо, то есть Франсиско, он меня спас.

Вилья скинул свою шляпу, совсем по-гусарски прищелкнул каблуками и поцеловал маме руку, не забыв сообщить, что он крайне счастлив.

— Но как… — начал было отец, но вовремя остановился. — Поль, позаботься о госте.

А сам увел меня в кабинет, подальше от мамы, расстегнул шелковый жилет и, поглядывая на часы, довольно долго выспрашивал все подробности. Про Кролика, щеголя на Pierce-Arrow, Розарио, подвал, побег, явление Панчо и так далее. Чтобы дело не дошло до трупа и пистолета, я начал клевать носом — но я и так падал с ног.

— Хорошо, приводи себя в порядок, продолжим завтра.

В ванне я разомлел и чуть не заснул, но Фернан бдел и выгнал из воды. Уже касаясь головой подушки, я подумал — за что мне такое счастье? За что мне новые и явно любящие Джонни родители? Своих-то я схоронил… Я ни разу не верил, что судьба расщедрилась на такой роскошный подарок просто так, рано или поздно она с меня спросит и надо думать, чем ответить.

И вырубился.

Глаза закрыл — провал — глаза открыл — уже следующее утро. И тут же в дверь постучался Фернан:

— Доброе утро, Джонни!

Вскочил и чуть обратно не упал, так ныли забитые ноги. Хреновенько, надо тельце подкачать. Растер, встал, дополз до двери:

— А где Панчо?

— О, с рассвета на конюшне, спорит с Полем о лошадях.

Проковылял на балкон, свесился за перила — точно, гоняют серого в яблоках Грея по выводной площадке и при этом отчаянно жестикулируют.

— А родители?

— Твоему Панчо надо мошенником работать, — заржал Фернан, — всех обаял.

— Что, и маму?

— Да, она заявила, что «мистер Вилья — истинный кабальеро».

Блин, знала бы она, как этот кабальеро человека зарезал…

— Так, а отца он чем взял?

— И отца, и меня, и Поля. Рассказами о том, как воевал в Мексике, ну точно как мы в Трансваале! Почти мальчишки, лошади и винтовки!

Надо же…

Завтрак меня потряс — «такого превосходного фазана по-деревенски под майонезом, начиненного орехами, креветками и плодами манго, я уже давно не едал». Разумеется, это я для красного словца, никакой экзотики не случилось, но: крахмальная скатерть и салфетки, фарфор, серебряные приборы, подавала горничная в белом фартуке, ласково поглядывая на меня.

Горничные должны быть раза в два моложе, а юбки раза в два короче, но меня это не волновало: организм, съевший за двое суток только половину сэндвича, начал жрать. Внутрь ухнули апельсиновый сок, большая миска пшеничных хлопьев с молоком, две свиные отбивные на косточке, горка картофеля в сливках, два черничных маффина с джемом и кофе, не считая вареного вкрутую яйца, поданного в серебряной рюмке. Куда все это влезло — ума не приложу, но от стола я отползал, как заглотнувший целую антилопу удав.

Прошуршал по всем этажам и комнатам дома — спальни родительские, гостевые и моя, кабинет мамы, детская (то есть опять же моя) на втором этаже. Тяжеловесная мебель, кожа и красное дерево. Гостиная, кабинет отца, библиотека, столовая, кухня, комнаты прислуги. В подвал не полез — лениво, только задумался, а где обитают дядьки и куда поселят Панчо? Оказалось, тут не один дом — отдельно стоят гараж, конюшня, дом семьи Поттеров и дом Фернана. Он не женился, вот к нему и подселили мексиканца.

В стойлах шесть лошадей и один пони, в каретном отделении две давно не используемые коляски — понятное дело, на авто быстрей и солидней. В гараже — два автомобиля и два мотоцикла. Машина на каждый день — Chevrolet-490, на ней, в том числе, меня возили в школу и обратно. В качестве представительского — новенький Duesenberg-А, настоящий красавец, глаз не оторвать, весь шик и мощь двадцатых! Мотоциклы больше походили на мопеды: страшноватый Model W нес на плоском баке в проеме рамы гордую надпись Harley-Davidson, а Indian Scout сиял красным лаком и выглядел не стыдно даже для XXI века.

Все это великолепие обеспечивали вложения в сталелитейные, автомобильные и нефтяные компании, сильно поднявшиеся на войне. Еще отец владел громадной фермой, где выращивали коней, апельсиновыми рощами во Флориде, долями в Procter & Gamble, Sears & Roebuck и бог весть где еще…

Блин, какие интересные шляпки носила буржуазия! Я теперь богатый наследник, можно считать, что жизнь удалась и погрузиться в пучину неги, тем более впереди развеселое и разгульное время — «ревущие двадцатые».

Конюшня встретила меня идеальным порядком и веселым ржанием — коники тянулись ко мне мягкими губами, а я, дурак, даже хлебушка с собой не захватил, надо исправиться…

— Держи, — раздалось сзади и я чуть не подпрыгнул, настолько тихо подошел ведающий лошадьми дядя Поль и сунул мне порезанную на крупные куски морковку.

Хотя удивляться нечему — шагов на толстом слое свежих опилок не слышно. Раздав лакомство, я отметил, что сделал это привычно и автоматически, причем с открытой ладони, а не щепотью. И только услышав, с какой силой захрупали челюсти, сообразил, почему — они ведь могут откусить пальцы в легкую.

— Эй, гринго, — Панчо с седлом на плече ввалился в проход между стойлами, улыбаясь в тридцать два зуба, — возьми меня работать конюхом!

Дядя идею немедленно поддержал:

— Мне нужен помощник, тем более он хорошо разбирается.

— Разбираться сейчас надо в автомобилях!

Оба лошадника посмотрели на меня с сожалением:

— Что бы ты понимал, дите неразумное.

При этом Поль уперся рукой в бок и меня постигло второе удивление: под распахнувшейся полой дядиного пиджака висела кобура с револьвером.

— Что смотришь? Мы тут с твоего исчезновения все с оружием ходим.

Мечты о беззаботной жизни сразу померкли. Щеголь наверняка итальянец, если не сицилиец, Розарио он называл fratello — братом, а вендетту никто не отменял. Впрочем, для мальчика тринадцати лет даже Кролика хватит за глаза и надо думать, как избавиться от его внимания.

Но для начала надо определяться с планом действий.

Для этого я потихоньку спер в гараже пару отверток, на обратном пути сгреб радиоприемник из гостинной, а потом улучил момент и забрал второй, из кабинета отца. Там на столе валялась письмо с требованием выкупа — двадцать тысяч долларов, черт его знает, сколько это по паритету.

Радиоаппаратуру притащил к себе в «детскую». Тут, помимо стола и полки с учебниками, нашлись игрушки Джонни — мини-гольф с парой лунок, деревянный конструктор Tinkertoy и классический Meccano, с дырчатыми элементами и кучей винтов и гаечек к ним. Вместо моделек — фанерный аэроплан на резинке и жестяной танк с инерционной жужжалкой. Тяжелое детство, чугунные игрушки, одно счастье, что конфет Джонни перепадало куда больше, чем две в год.

Зато имелся набор типа «Юного химика» — полированная коробка с баночками реактивов, пробирками, колбами, горелкой… Даже с пачкой лакмусовых бумажек!

С некоторым сожалением отложил набор в сторону и принялся разбирать приемники, ловко крутя винты обеими руками сразу.

Так, у меня есть все шансы.

Первый аппарат вообще на кристаллодетекторе — тонкая проволочка упирается в полупроводник, елозишь ей туда-сюда и выбираешь место, на котором приемник звучит громче. Архаика невероятная, даже питания нет — все зависит от мощности принимаемого сигнала. Второй аппарат помодернове, Zenith от Chicago Radio Labs, тяжеленький деревянный ящик, на передней панели хаотично раскиданы пять ручек настройки, индикатор включения и два гнезда для штекеров. Динамиков нет, только телефоны. Хочешь слушать радио в компании? Подключай дополнительные наушники, но больше пяти изделие не вытянет.

А уж внутри…

Блин, если только десятую часть своих знаний реализовать, меня же супер-гением считать будут!

Направлений столько, что глаза разбегаются — пьезодинамики, магнитные сердечники, полимерный компаунд, батареи нормальные, диссектор*, частотная модуляция, пентод, стержневые лампы, усилители с обратной связью, динамический микрофон, стерео, мать моя женщина, стерео! И двухканальная запись!

А ведь впереди война, на которой впервые заюзают радары и магнетроны!

Так, стоп.

Нельзя хвататься за все сразу, как бы ни хотелось. Нужен план — не может ведь подросток взять и выкатить транзистор, для этого нужна солидная лаборатория и лет десять работы. Хотя идея сладкая — за транзистор Нобелевку дали…

Телевидение!!! Блин, дайте мне таблеток против жадности! Хватит, горшочек, не вари! Пусть телевидением Зворыкин и Адамян занимаются. Мне ведь даже «юзер-френдли» идеологии хватит — удобство пользования, модульность конструкции, зеленый глазок индикатора настройки… Да октальный цоколь*, в конце концов! Страх смотреть, как тут радиоприемники собраны — такое впечатление, что в деревенской кузнице, клещами и молотом.

* Диссектор - передающий электронно-лучевой прибор, создан в 1931 году; Октальный цоколь — стандартный разъем для электронных ламп, впервые выпущен в 1935 году.

Ланч я пропустил — приводил радио в первобытное состояние, потом писал план на бумаге, целую тетрадку извел на неизвестные тут слова.

К обеду, который dinner и ближе к ужину, я успел пережечь завтрак и проголодаться. И опять натрескался так, что почувствовал позывы ко сну. Выполз из-за стола в гостиную, упал в обтянутое атласным шелком кресло и задремал.

Лучше бы я этого не делал.

Через полчасика я продрал глаза почему-то на кушетке, а родителей словно подменили: вместо радости обретения похищенного сына и успокоения они включили режим «молчать, я вас спрашиваю!»

— Завтра же в школу! — развернул отец New York Times.

Ну в школу так в школу, но зачем так резко?

— А вечером поедем к мистеру Кроллу, — он отгородился прессой.

Ну так совсем хорошо, зарабтаю себе на велосипед, ха-ха.

Но мое молчаливое согласие чем-то родителей не устраивало: мама смотрела с неодобрением и жалостью, отец прятал свое возмущение за газетой, но долго не выдержал:

— И чтобы без сопровождения ни шагу! Либо шофер, либо Поль, либо Фернан!

— Либо Панчо.

Отец резко сложил газету и отбросил ее на невысокий столик:

— Хватит, я уже наслушался твоих идей!

— Моих? — несколько обалдел я, но он замолчал и снова схватился за газету.

Так, надо подождать и понять, что происходит… и промочить горло.

— А можно мне апельсинового сока?

Мама полуобернулась к двери из гостинной, позвала горничную и распорядилась.

— А еще можно ли мне дополнительно заниматься по физике?

Мама просияла и чуть не выронила свое рукоделие.

— Чем тебя не устраивают школьные уроки? — уже спокойнее буркнул отец.

— Очень много лишнего. Латынь и греческий вряд ли потребуются мне в будущем, грамматика слишком раздута, история перебирает каждый чих в Америке за последние сто пятьдесят лет и почти ничего не говорит о реально больших событиях в Европе и мире.

— Например? — слегка заинтересовался отец.

— Нуу… какое главное событие 1812 года?

Родители, француз и русская, ответили одновременно, но по-разному:

— Русская кампания Наполеона!

— Нашествие двунадесяти языков!

Я позволил себе усмехнуться:

— Ошибаетесь. Главное событие — англичане сожгли Белый дом.

— Да, они в этом ужасные провинциалы, — отсмеялся отец и обратился к маме: — Помнишь, как в августе 1914 они обсуждали договор с Никарагуа и события в Доминикане?

Мама кивнула — и это во время, когда в Европе разгоралась Первая Мировая! — но все-таки спросила:

— А литература?

— То же самое, что с историей. Мне интересна математика, счетоводство, физика, еще хорошо бы курс по законам и налогам… Ей-богу, у мистера Кролла будет больше толка!

Брови отца встали домиком:

— Не понимаю. Ты только что заявлял, что тебе неинтересно учиться, и что ты желаешь стать летчиком.

— Когда???

— Только что, сразу после обеда.

— Но я спал…

Хорошенькое дело, я что, до кучи еще и лунатик?

— Неважно, сейчас я в здравом уме и твердой памяти. Школа не даст мне ничего полезного по сравнению с практикой работы.

— Нет уж, изволь закончить школу!

— Целых три года! — чуть не застонал я. — Три года псу под хвост! В конце концов, можно ведь закончить экстерном?

Отец сжал губы, отчего усы его слегка встопорщились:

— Посмотрим.

Ну да, вежливая форма отказа. Я недовльно пробурчал:

— Дадут мне в конце концов пить или нет? — и отправился на кухню глянуть, почему требуется столько времени, чтобы налить из бутылки сока .

И был сражен наповал роскошной стимпанковской соковыжималкой. В нее загружались апельсины (с собственных плантаций, да-да), а при повороте ручки машинка, поблескивая начищенной медью, разрезала их на половинки, подавала на ребристую коническую насадку, придавливала сверху сферической лапой, а затем выбрасывала пустую кожуру в специальное ведерко.

То есть сока в иной таре, не в апельсинах, тут не водилось и я немедленно задал отцу вопрос — почему? Я-то думал, что кругом если не тетрапаки, то уж бутылки-то в любом случае. Хрена там — только свежевыжатый. Вот я и спросил — а не выгоднее ли возить не апельсины, а сок в бутылках? Или, того лучше, концентрат в бочках? Урожай ведь не круглый год, его же еще сохранить надо… Пастеризацию тут знали и вовсю использовали, но с концентратом оказалась засада: при упаривании, то есть при кипячении, терялся вкус, цвет, запах и смысл.

— А если я скажу, как делать концентрат, разрешишь экстерном?

— Посмотрим.

— И еще, — принялся я ковать горячее железо, — сопровождение это хорошо, но мне не помешал бы маленький пистолет.

Тут даже до «посмотрим» не дошло — нельзя, и все. Но мысль я закинул, сославшись на то, что Грандер-старший сам взял оружие в руки в четырнадцать лет. Во всяком случае, к идее построить небольшой тир и научить меня стрелять он отнесся гораздо спокойнее.

Первый день в роли Грандера-младшего я посчитал успешным: меня приняли, вопросов нет, Панчо остается с нами, сделаны первые наметки, перспективы воодушевляют.

Утром радостное настроение улетучилось, как только шофер подал «шевроле», чтобы везти в школу — Кролик!

Таращился в окно автомобиля и думал, что предпринять, но постепенно переключился на пробегавшие мимо пейзажи. Ни знаменитых американских дорог, ни общества процветания еще и в помине нет. Все довольно серо, «залитая электричеством Америка» только-только появляется. И вообще, Нью-Джерси — штат контрастов, можно в любой учебник о классовой борьбе вставлять: за чистенькими и богатенькими нейборхудами вроде нашего шли микрорайончики победнее, для среднего класса, а за ними совсем пролетарские домишки, особенно вблизи железной дороги.

Школа впечатления не произвела — мрачноватое здание со стрельчатыми окнами, наполненное сворой маленьких крикливых дебилов и чопорных педагогов. Даже девицы старших классов — сплошь долговязые дуры. Вот интересно, это я сам их так ощущаю или это влияние неполовозрелого организма?

В школу я зашел неторопливо и уже у своего шкафчика услышал визг, выбивавшийся из общего гомона. Из-за угла выскочила помятая и растрепанная блодинистая Бетси, по которой воздыхали все старшие классы, а следом — страшно довольный Уолли Кролик.

И довольно гыгыкнув, он уставился мне в глаза.

Мальчик, будь я запуганным Профессором, это сработало бы. Но я-то не он.

Мерзенько улыбаясь я сделал вид, что достаю из-за пояса пистолет, направил на Кролика палец…

— Бац!

Кролик захлопнул пасть и дернулся.

Только такие штучки требуют более серьезного подкрепления.

На втором уроке мисс Винслоу, сухопарая старая дева лет сорока со сжатыми в гузку губами, в темном платье с белым кружевным воротничком, бубнила про президента Эндрю Джонсона — первого, которого пытались свалить импичментом.

А я, наконец, обдумал ситуацию.

Как я понял, отец в полицию не заявлял или не успел заявить, иначе бы меня и Панчо уже потрошили детективы. Никто из учителей не удивился при моем появлении, значит, в газетах тоже ничего не было, а слухи от Лоренсвилля до Принстона не успели дойти. Вероятно, к таким же выводам пришел и Уолли — ближе к концу занятия он повеселел и свободно развалился за партой.

А вот интересно, что он получил за подставу? Надо будет внимательно посмотреть, не появилось ли у него что-нибудь новое. Но мои мысли бесцеремонно прервала училка, выдернув к доске с вопросом про покупку Аляски.

Что отвечать, я не знал и начал тянуть время:

— Аляска, пятидесятый штат США…

Но был прерван веселым оживлением в классе и резким замечанием Винслоу:

— Какой штат, Грандер? Аляска — территория! Неужели так трудно запомнить? Тем более, твой отец разбогател именно там.

К счастью, прозвенел звонок и одноклассники с шуточками о тупом Профессорое повалили на перемену.

А я вышел медленно — Эндрю Джонсон и развитие радиотехники это, конечно, хорошо, но надо иметь понятие и о грядущих событиях.

Так, ну Вторая Мировая, космос, Холодная война и далее — это понятно и, пожалуй, слишком далеко. До Гагарина я, скорее всего, доживу, но рассчитывать надо на ближайшую перспективу. Первая мировая кончилась, СССР только родился, Ленин скоро помрет и к власти придет Сталин, удушив Троцкого. В Китае этот, как его, Чай Каши, а потом Мао, в Италии Муссолини, в Германии полный трындец и Гитлер. В Америке гангстеры, сухой закон, Аль Капоне, неприкасаемые, ФБР, Великая депрессия и Рузвельт.

Блин, биржевой крах!!! В октябре 1929 года провалились все акции, надо отца предупредить…

Стоп.

Во-первых, он не поверит. А во-вторых, никого предупреждать не надо. Наоборот, надо помочь бирже рухнуть и заработать на этом денег.

Мысль судорожно заработала: взять кредит в банке под залог акций, и не отдавать, пусть после падения забирают залог. Нет, это мало, надо начинать игру раньше, ведь рост был все время, если играть на повышение с плечом один к пяти, то можно увеличить капитал раз в двадцать минимум… А потом разом на понижение… Да еще реинвест… Надо считать, но раз в триста стартовый капитал можно увеличить…

Радужные мечты прервало гыгыканье Кролика. Какие, блин, стартовые капиталы, если этот гаденыш затеет новую пакость? Блин, о чем я думаю? Какой Кролик, если впереди Депрессия и Война?

Разобраться с ним и забыть, осталось только придумать как.

Кто-то из прихвостней подобострастно сунулся к Уилли с парочкой карандашей, и он эдак небрежно достал из кармана перочинный ножик, и заточил их, намусорив стружкой на полу. Последовали просьбы «Дай посмотреть» и общее восхищение новеньким ножом с костяной рукояткой, двумя лезвиями, шильцем и пилкой. Ага, теперь понятно, что этот сучонок сторговал за меня. Дешево оценил, паскуда, но ничго, заплатит по полной.

Дома я забежал на конюшню, нашел Поля и выпросил у него складной нож — попроще, чем кроличий, но мне и того хватит.

— Джонни, мой руки, обедать, а потом за уроки!

— Хорошо, мама, только ты не могла бы узнать, где учат радиоделу? — скорчил я умильную рожицу. — Ты же хотела, чтобы я занимался наукой…

Мама потрепала меня по голове:

— Хорошо, обязательно узнаю.

Уроки сделал быстро, за исключением эссе — любили тут всякую псевдофилософскую муть разводить. Чтобы дать отдых голове, взялся перебирать реактивы в «Юном химике» и сделал выдающееся открытие — нашел баночку с фенолфталеином! Так-то он в наборе работал индикатором кислотности, но я его хорошо знал под коммерческим названием «пурген».

Остаток вечера я планировал операцию и тренировался.

На ланче Кролик, как обычно, жрал в три горла, одно счастье, что не чавкал и не проливал, а когда я хлопнул его по левому плечу, он чуть не подавился и резко развернулся всем телом, чтобы посмотреть, кто там такой борзый. Но я стоял с другой стороны, а когда он повернулся направо, я уже отошел и даже спрятал пипетку в рукав.

Сработало на отлично — уже на следующем уроке Кролик отпросился у мистера Гудмана, вещавшего про натуральные числа и ноль, изображая их точками на координатной прямой. Мы такое проходили классе в четвертом, край в пятом, надо из этой продвинутой школы валить побыстрее.

Минуты через три я скорчил натужную физиономию и поднял руку:

— Мистер Гудман, позвольте выйти, я быстро!

— По одному! Вернется Дьюк, пойдешь ты.

— Очень нужно, похоже, брокколи на ланче несвежая.

Брокколи дружно ненавидели все, от первоклашки до выпускника, и легкий гул поддержал мою просьбу. Впрочем, гул этот больше чем наполовину состоял из шуточек над засранцем Профессором.

— Хорошо, но ты будешь отвечать на следующем уроке!

— Спасибо! — я пулей выскочил из класса, добежал до туалета и бесшумно, на цыпочках, вошел внутрь, морщась от вони. Ничего, потерпим.

Под запертой дверью третьей кабинки торчали башмаки Кролика.

Лезвие ножа вошло между дверью и косяком и легко скинуло поворотную защелку. Одним рывком я распахнул дверь, шагнул вперед и сгреб галстук Кролика.

Или я перестарался с количеством пургена, или от внезапности и страха у Кролика окончательно вышибло днище — дерьмом несло так, что резало глаза.

— Обосрался? — я потянул правой за галстук, а левой приставил острие Кролику под глаз.

Человек со спущенными штанами полностью беззащитен, тем более перед уверенным человеком с клинком — Кролик побледнел, будто старался слиться с фаянсовым унитазом.

— Нож давай сюда.

— К-к-к-какой нож… — над двумя заячьими резцами дрожала губа.

— Тот, что ты за меня получил.

— Я… не…

— Глаз выколю.

Уолли трясущимися руками полез по карманам и выудил ножик, чуть не уронив его в очко.

— Не говори никому. Не надо, — я забрал нож, отступил назад и прикрыл дверь.

Глава 5 - Я купил яблоко за один цент

Командир батареи Абрам Шнайдер залез прямо в разорванный купол церкви и сквозь уцелевший каркас рассматривал подступы к Волновахе. Он вытягивал руку с выставленным большим пальцем или крутил перед глазами коробок от спичек и диктовал Осе дистанции и углы до ориентиров.

Снарядов оставалось мало, Нестор приказал высыпать их все кучно и разом, а если контратаку добровольцев остановить не удастся, спешно отходить на Кременевку. Шнайдер ждал, пока цепи деникинцев дойдут до только ему ведомой черты, а Ося кусал губы и еле сдерживался, чтобы не крикнуть «Пора!»

Наконец, Шнайдер повернулся и негромко сказал:

— По четыре снаряда, беглым.

Над широким осенним полем лопнули облачка шрапнели, вздрогнула старая церковь. Осатанелый восторг переполнял Осю: передние цепи залегли, задние смешались и побежали.

— Огонь в глубину, — все так же буднично скомандовал Шнайдер.

Из улочек Волновахи на простор вырывались тачанки Фомы Кожина и сотня «люйсистов» Батьки…

— Эй, Джое-Шмое, опять спишь? — пнул старший уборщик, здоровенный негр с будто вывернутыми наружу губами. — Никто за нас работу не сделает! Давай, осталось немного!

Иосиф Спектор подхватил чуть было не выпавшую щетку и потянул за собой тележку с ведром, шварброй, тряпками, чистыми емкостями для плевательниц и мусорным мешком. Так себе работенка для бывшего махновского артиллериста, но после двух месяцев в ночлежке общества помощи еврейским иммигрантам «Хиас» он схватился за должность обеими руками. Кто кантовался дольше такого энтузиазма не показали, и только потом Ося понял, почему: среди уборщиков подавляющее большинство составляли негры.

Относились к ним не то, чтобы плохо, но словно к неодушевленным инструментам или мебели. Точно так же, как к иммигрантам на острове Эллис. Всей разницы, что тогда его шпыняли и проверяли люди в форме, а он был в обычной одежде, а теперь все наоборот: на нем фуражка и блуза уборщика с кантиками, а все вокруг носят костюмы и шляпы.

— Встать сюда! Повернись! Смотреть наверх! Дышать! — поток иммигрантов разбивался на ручейки к нескольким врачам.

— Снять! Голову наклони! — звучали команды служителей в кителях с двумя рядами золотистых пуговиц.

— Негоден! — прямо на пальто неудачника мелом нарисовали букву.

— Негоден!

— Но поч…

— Вывести!

И так несколько часов, пока иммиграционный пункт не пройдут все приехавшие. Совали разобранный на части деревянный кораблик — сложить вместе! Кто не сумел — получал знак Х, «слабоумный» и отсеивался со второго этажа, где проходил осмотр, по самой страшной центральной лестнице. Кому повезло — уходили по правой к железнодорожным кассам или по левой к парому на Манхеттен.

Но до него еще одна проверка — отсеивали по малейшему подозрению в принадлежности к анархистам и коммунистам. В который раз Ося возблагодарил судьбу за доставшиеся ему документы! После прорыва через Сиваш, когда пулеметчики Семена Каретника посекли кавалерию генерала Барбовича, в юшуньском госпитале умер гимназист Иосиф Шварц. А через несколько дней, когда вчерашние союзники-большевики рубили и расстреливали махновский корпус, Спектор стал Шварцем.

С этими документами он сумел выбраться из смертельной крымской западни в Одессу, но в тамошней ЧК служили несколько его однокашников по коммерческому училищу. И пошло-поехало — Константинополь, Палестина, Англия, Америка…

Здесь везение кончилось.

— Я бы хотел получить работу, связанную с бухгалтерией…

— У вас есть опыт? — скептически сощурился сотрудник «Хиаса»

— Я закончил коммерческое училище в Одессе…

— В Одессе? Не делайте мне смешно, молодой человек! Тут моют полы выпускники университетов! А за позицию бухгалтера нужен большой залог, наша организация не может такого себе позволить.

Вот так и стал Ося рыцарем метелки, швабры и поворотного совка на палке. Вместо шлема — ведро, вместо коня — тележка, вместо доспехов — стопка чистых плевательниц.

Каждый день он стискивал зубы, постигал науку мытья унитазов и коридоров, зубрил в паузах английский.

Каждый раз, когда Ося разглядывал красоток на афишах кинематографа и перебирал в кармане мелочь, приходилось решать, потратить ли квотер на новый фильм или отложить эти двадцать пять центов на обучение в школе бухгалтеров.

Каждый день, возвращаясь в съемную комнату в Нижнем Ист-Сайде, он разглядывал из окна трамвая людей на Восточном Бродвее. По своим делам спешили уверенные американцы, суетливые итальянцы, незаметные китайцы, крикливые евреи, а Ося уговаривал себя, что он не один такой, что все начинают снизу, что он еще заработает свой миллион долларов…

Все изменилось год назад, в начале 22-го.

По коридору конторы «Майкл Александер Кролл» шел новый посыльный — вроде бы такой же, как и все прочие мальчишка лет четырнадцати, в бриджах, пиджаке и кепке. Но вглядевшись, Ося понял, что бриджи и пиджак из дорогого материала, а галстук, пожалуй, из настоящего шелка.

А еще при «золотом мальчике» неотступно ходил черноглазый смуглый парень с узковатыми глазами — мексиканец, что ли? Вот просто ходил, ничего не делал, всегда рядом. И не светил револьвер под мышкой, который Ося разглядел, в общем-то, случайно.

Через пару дней по всему зданию на Тринити-Плейс расползлись слухи, что новый посыльный — сын миллионера Джона Грандера, а премудростям трейдерства обучает его сам Майкл Кролл. И, говорят, бесплатно.

Ну как, как так??? У него — все, у тебя — ничего! Ты каждую ночь ворочаешься на узкой койке под грохот поездов сабвея на мосту Вильямсбург. Он живет всего в двух блоках от конторы на Тринити-плейс, в доме с консьержем, лифтером, электричеством, газом, водопроводом, пнемопочтой и прочими удобствами.

Ты бережешь каждый цент и покупаешь только ношеные вещи, чтобы сэкономить. Он носит новые «рабочие» ботинки, о которых настоящим рабочим можно только мечтать.

Даже язык — то, что тебе приходиться учить урывками, он знает с рождения!

Как ни крутись, а жопа сзади — сколько ты не бейся, а золотые мальчики всегда будут впереди.

Однажды Джонни увезли из конторы на автомобиле, и Осю накрыла густая классовая ненависть. В тот вечер он впервые в жизни напился, спустив отложенное за неделю, и до койки добрался только потому, что пил в занюханной забегаловке на первом этаже прямо в доме, где он снимал квартирку на троих с такими же иммигрантами.

Ночью он разрывался между самоубийственными желаниями податься в мойщики окон на небоскребах и там сигануть вниз или придушить Джонни и получить пулю от телохранителя, а утром мучался от сушняка.

На работу поехал без завтрака, все валилось из рук и старший уборщик, устав покрикивать на Осю, просто покачал головой и сказал:

— Смотри, парень, как бы тебе сегодня не лишиться работы.

До полудня Ося кое-как вытягивал свои обязанности, намывая туалеты и выкидывая очередные мешки с ворохами тикер-тейп — ленты с котировками, но за полчаса до обеда не успел увернуться в коридоре от стремительного коротышки, брокера с поребрика*. Толчок был так силен, что Ося не удержался, упал на колено и попутно свалил тележку, залив грязной водой из ведра весь коридор.

* Брокеры с поребрика, curbstone brokers — низшая страта биржевиков, торговавшая буквально на тротуарах финансового дистрикта Манхеттена.

— Шлимазл!* — завопил брокер, потрясая короткими и толстыми, как сардельки, пальцами. — Понабрали поляков!

— Я не поля… — возразил было Ося и потянулся за шваброй собрать воду.

Но страшно деловой брокер не стал терять время, убежал за своими гешефтами*. В тот же момент лифт бодро тренькнул звонком, бой услужливо распахнул дверцу, и в коридор совершенно некстати вышел менеджер здания.

* Шлимазл (идиш) — придурок, неудачник; гешефт — сделка.

— Что здесь происходит? — под его взглядом Ося почувствовал себя блохой под микроскопом. — Кто это все устроил?

— Прошу прощения, — неожиданно раздалось сзади, — это я бежал с поручением и налетел на тележку.

— Вам надо быть внимательней, мистер Грандер, — скривил лошадиную морду менеджер и двинулся к одной из контор.

Джонни подмигнул Осе и умчался, а менеджер, прежде чем замер перед дверью, обернулся и добавил:

— Когда я закончу разговор, тут должно быть чисто и сухо.

— Будет сделано, мистер менджер.

— Я, конечно, верю мистеру Грандеру, но это значит, что ты поставил тележку поперек коридора. Поэтому вместо ланча вымоешь оба туалета на этаже.

Ося едва успел и удостоился сухого кивка менеджера. Кружилась голова — то ли от вчерашнего, то ли от голода, то ли от нервов. Когда Ося собрал свой инвентарь, погрузил его на тележку и потащил ее к служебному лифту, ему навстречу попался Джонни:

— Блин, парень, ты в порядке? На тебе лица нет.

— Спасибо, все окей.

— Менеджер заставил его работать весь ланчтайм, — негромко шепнул в ухо Джонни телохранитель.

— Ого, а ну-ка, пойдем с нами, — и Джонни целеустремленно, как муравей гусеницу, потащил Осю за собой.

Каморка, в которой стояли плитка, кофейник и стол, была пуста — клерки и служащие уже съели содержимое своих ланчбоксов, но телохранитель принес еще два, а Джонни разделил их на троих.

Наверное, потому Ося и не сдох в тот день.

За едой (никаких лобстеров и фунтовых стейков — вполне обычные, но очень вкусные сэндвичи) Джонни понемногу вытягивал из постепенно розовеющего Оси подробности иммигрантской жизни в целом и сегодняшнего происшествия в частности.

Бонусом Осе достались старые учебники английского языка, из которых «вырос» телохранитель Панчо. А чуть позже — личный подряд на уборку около «доски Грандера-младшего».

Торговавшие под открытым небом на тротуарах у Нью-Йоркской биржи местные брокеры делали такие деньги, что известные в Одессе маклеры в пикейных жилетах просто удавились бы от зависти, а сам Ося просто не мог вообразить таких сумм. Год назад «брокеры с поребрика» обрели собственное здание, New York Curb Exchange. Новая «Биржа-на-Поребрике», расположилась прямо на том же Тринити-плэйс, через здание от того, где снимал помещение под контору Майкл Кролл. Вместе с новым зданием пришла и новая техника — десятки телеграфных аппаратов под стеклянными колпаками, беспрерывно печатавшие ту самую тикер-тейп, сотни телефонов, машинки для передачи запросов и так далее.

Тогда же в количестве появились специальные доски, аккуратно разлинованные на графы для записи ордеров или котировок. Одну такую доску лично для Грандера-младшего затащили в контору Ося и Панчо и, пока устанавливали, успели услышать заявку Джонни:

— Торговать мне еще нельзя, но я попробую представить, что торгую.

И золотой мальчик вывел мелом ордера на продажу двух акций и на покупку пяти других, где-то на «тысячу долларов».

Из своего кабинета выплыл мистер Кролл с неизменной сигарой.

— Зачем тебе это, Джонни? — он показал на доску вынутой изо рта гаваной.

— Учиться!

— Чему ты можешь научиться, не рискуя своими деньгами? — хозяин конторы уцепился большим пальцем за жилетный кармашек, из которого вилась золотая цепочка для часов.

— Хотя бы как открывать и закрывать ордера, — насупился Грандер, а потом вдруг поднял голову: — Хотите пари, что у меня за месяц получится не меньше ста долларов прибыли?

Те вокруг, кто понимал в биржевой торговле, посмеялись — кто тихо, в кулачок, кто громоко, как мистер Кролл:

— Спорить тебе не на что, но посмотрим, посмотрим…

Ося протирал вокруг «доски Грандера» и мало-помалу проникался происходящим в конторе — для почти что выпускника коммерческого училища и артиллерийского вычислителя особых хитростей тут не было.

Персонал конторы поделился на два лагеря: половина болела за Джонни, половина против, и первыми торжествовали скептики — через неделю «торговли» Грандер зафиксировал «убыток» в двадцать долларов.

— Мал ты еще, опыта не набрался, — покровительственно гудел мистер Кролл.

— Посмотрим-посмотрим, — таинственно улыбался Джонни.

И в самом деле, когда через неделю его «торги» вышли в плюс на двадцать пять баксов, торжествовали уже оптимисты. Через две недели — еще пятнадцать в плюс, через три — целых сорок… К концу месяца «на ум пошла» сотня с хвостиком.

Еще на сотню стали бедней скептики и богаче оптимисты — клерки и брокеры делали ставки на результаты Джонни.

Первым успехом дело не ограничилось — Джонни понемногу объяснил Панчо и Осе, какую информацию для него стоит выуживать из носившейся в воздухе, на лентах и в биржевых сводках. Во второй месяц торговых позиций стало десять, «прибыль» вплотную подошла к двум сотням. В третий — пятнадцать позиций и двести пятьдесят.

Кое-кто из старших брокеров конторы, да и парочка младших партнеров даже воплотили сценарии Джонни в реале и малость наварили.

Наконец, в «торговлю на доске» вложился мистер Кролл. Вложился на полном серьезе, рискнув тысячей долларов, чем мгновенно превратил «чистую математику» в реальные деньги. На взрослых условиях — двадцать процентов с прибыли за квартал отходило Джонни, при успешных операциях сумма вложений увеличивается.

Вторую тысячу, узнав об этом, вложил Грандер-старший.

— Итак, джентльмены, наш трест заработал первую сотню долларов, — высоко задирая нос, сообщил через месяц Джонни.

Впрочем, долго он не выдержал, расплылся в улыбке и хлопнул Осю по плечу:

— Сегодня отмечаем, тут рядом с церковью Троицы есть бар, где обычно гуляют брокеры.

Впустили их туда не сразу, а только после клятвенного заверения, что они — сотрудники брокерской конторы и менеджмента здания, где эти конторы расположены. Да и то этого оказалось маловато — все портил возраст Джонни. Но один из мелких брокеров его узнал и заступился:

— Эй, Пол, пропусти мальца! Он действительно трейдер у Кролла! И позаботься о нем как следует — может, это твой лучший клиент в будущем!

Отмечали стейками под содовую — сухой закон свирепствовал, тем более никто бы никогда не налил пятнадцатилетнему. Веселье не портил даже своеобразный пейзаж за окном — кладбище при церкви Троицы, старейшей в Нью-Йорке.

— Вон, белая пирамидка, надгробие Александра Гамильтона, создателя здешней финансовой системы, — показывал Джонни местные достопримечательности. — А вон там лежит Джон Астор, самый богатый человек в стране.

— Тут что, только банкиров и хоронили? — удивился Панчо.

— Полно юристов, конгрессменов и прочих. А, еще Джон Фултон.

— Кто? — хором спросили не-американцы.

— Фултон, изобретатель парохода. Большое дело сделал, доказал, что можно без паруса. Мне бы так.

— А ты разве не по финансовой части хочешь? — на этот раз удивился Ося.

Джонни сморщился и потер глаза.

— Мне радио интересно. Кстати, есть у меня одна идейка, только времени на нее нет. Бли-ин, — он повернулся к Осе, — а ты потянешь нашу торговлю, если я на месяц отключусь?

— Совсем? — рисковать чужими деньгами казалось страшнее, чем собственной жизнью.

— Ну, я буду рядом, общее направление, а вся рутина твоя. И вся прибыль за месяц тоже, — поспешил добавить Джонни.

— Мне придется бросить работу, — печально улыбнулся Ося. — А что потом? Обратно ведь не возьмут.

— Так, давай тогда на постоянную, пэйчек у тебя будет в полтора раза больше, чем сейчас, плюс процент.

— Давай его к нам жить заберем, — предложил Панчо. — Все равно комната пустует.

Еще месяц Джонни, от которого несло канифолью и особым запахом радиоприемников, появлялся в конторе от случая к случаю, что-то вымеряя, или тихо советуясь с вызванным электриком, или затаскивая в каморку мотки провода.

Ося с головой ушел в котировки, биржевую прессу и тикер-тейпы. По вечерам он падал от усталости, но выслушивал указания на следующий день от вымотанного не меньше Джонни. Кому было легче всех — так это Панчо, он разве что таскал ящики с деталями и складывал многочисленные непонятные чертежи.

Наконец, Джонни представил Майклу Кроллу доску наподобие телефонного коммутатора, только с медной шиной вдоль каждого ряда гнезд, и нескольких коробок с лампочками, кнопками и наушниками.

— Начинаем демонстрацию! — провозгласил Джонни.

Несколько клерков, внимательно изучавших инструкцию, надели наушники и уселись перед коробками, а две барышни, точь-в-точь как телефонистки, встали у доски.

— Мистер Кролл, выставьте маржин-коллы.

Глава брокерской конторы свел брови к переносице и на каждой шине подвинул полозки слева и справа к отверстиям, под которыми были подписаны цены.

— Берем вчерашнюю ленту, — продолжил Джонни и принялся диктовать котировки.

Барышни у доски переставляли медные штекеры с разноцветными шляпками в то или иное гнездо под нужной ценой. В двери торчала целая куча зрителей, стараясь пролезть вперед, пихаясь и сдавленно шипя.

Когда первый гвоздик встал в гнездо над полозком, на одной из коробок загорелась лампочка.

— Продаю! — немедленно отреагировал клерк.

После нескольких минут имитации работы Кролл пожевал сигару:

— А если она промахнется и вставит не в то гнездо?

— Ошибки бывают всегда, даже без этой системы. В конце концов, мог ошибиться и телеграфист на той стороне.

— Так удобнее, мистер Кролл, — подал голос один из клерков. — Не нужно держать все цифры в голове и постоянно смотреть на доску.

— Нда? — хозяин забрал наушники и сел за стол сам.

Через неделю система работала в полный рост, а Кролл, убедившись в ее полезности, расширил число позиций и с гордостью демонстрировал ее коллегам.

— Где взять? Кто делает? Как заказать? — сыпались вопросы.

Так возникла Grander Commutations. Нанятые сотрудники паяли схемы, Джонни заказывал материал и контролировал процесс, а вся биржевая активность осталась на плечах Оси. Как ни странно, прибыль даже выросла.

— Пошли, сегодня тебя заменит Смит, — Джонни выдернул Осю из тумана котировок. — Монтируем в одном очень интересном месте, прямо в Нью-Йоркской бирже.

За три дня Ося увидел столько людей в белых шелковых кашне и цилиндрах, сколько раньше не видел даже в кино. Клиентами их клиента были самые известные промышленники и банкиры Америки — Форд, Морган и сам Рокфеллер.

Вкалывали Грандер и Ко так, что под конец монтажа Джонни заснул на стуле. Ося шел мимо на цыпочках, но его вдруг ухватила рука шефа:

— Ты поедешь со мной в экспедицию?

— Какую? — обалдел Спектор.

— Открывать новые земли! На Клондайк! В Россию! Мы построим самолет! Я буду Одинокий Герой, а ты…

Больше, чем несуразные призывы Осю напугали остекленевшие и почти неподвижные глаза Джонни, но ситуацию спас Панчо. Он грубо встряхнул своего подзащитного, а когда это не помогло, влепил ему пощечину.

Джонни вздрогнул, проморгался и неожиданно сказал:

— Mat’ moya zhenschina…

— Ты что, русский??? — обалдел пуще прежнего Спектор.

— Мама из России, — массируя шею, отозвался Грандер.

— А что это было?

— Никто, блин, не знает. Главное, не давай мне дремать днем и все будет хорошо.

— Эй, парни, — прервал их Панчо, — невежливо говорить на языке, который не все понимают.

Ося и Джимми переглянулись, ойкнули и перешли обратно на английский.

После заказа из Биржи бизнес крепко встал на ноги — брокеры стояли в очереди, Грандер-младший свалил всю работу на специально нанятого инженера-электромеханика, а сам вернулся к Кроллу, торговать.

На ланче, когда все давились у кофейника, Джонни выудил бутылку с желтой непрозрачной жидкостью и налил себе полный стакан. Комнатку наполнил запах апельсинов…

— Свежевыжатый? — с завистью спросил Смит.

— Нет, в бутылках, продают по двадцать центов.

Через минуту бутылка разошлась на «дай попробовать!» А потом и вторая.

— Где купил?

— В гросери*, на Олбани-стрит.

* Гросери, grocery — бакалейная лавка.

С того дня апельсиновый сок прочно прописался на ланчах — сперва у Кролла, затем у других брокеров и вскоре по всему городу. Дотошный Ося полез читать мелкий шрифт на этикетке и поднял глаза на Джонни:

— Доллак, Грандер и компания?

— Ага.

Чуть позже Ося узнал, что именно Джонни подсказал отцу способ получения концентрированного сока при пониженном давлении, оттого из Флориды в Нью-Йорк и другие города повезли не вагоны апельсинов, а цистерны концентрата, а цена стакана сока во всех заведениях составила те же пять центов, что и чашки кофе.

Работа бок о бок начисто вышибла из головы Джозефа Шварца (то есть Иосифа Спектора) классовую ненависть. Как можно ненавидеть человека, который работает не меньше тебя, знает больше и ни разу не поц и не жлоб? Да еще вытянул тебя со дна жизни и дал неслабую перспективу.

В конце августа по коридорам конторы шатался строительный подрядчик с карандашом за ухом, рулеткой и блокнотом. Он вымерял расстояния, заходил во все незапертые помещения, что-то строчил и выглядел как строительные подрядчики — кепка, костюм из прочной ткани, башмаки, в которых можно и на стройку, и в сабвей.

Но некая странность напрягала Осю — даже не шрам на неподвижно вздернутой правой брови. Ося пару раз прошел мимо, подглядел через плечо в блокнотик — ничего особенного, чертежик с размерами и указанием куда открываются двери.

Тихо напевает? Ну, привычка такая.

Напряженный взгляд? Ну так человек работает.

Военная выправка? Недавно кончилась война, кругом полно отслуживших.

Излишнее любопытство? Вроде по делу.

Только когда подрядчик затеял мерять комнату для ланча, где его не заглушал шум работы, Ося допер — тот дудел не что-нибудь, а махновскую «Эх, за матушку Галину!»*

* Эх, за матушку Галину — она же «Марш дроздовцев», «По долинам и по взгорьям» етс.

Но весь образ подрядчика никак не вязался с Революционной повстанческой армией Украины или с Рабоче-крестьянской Красной армией.

Озарение накрыло внезапно и Ося метнулся к Джонни:

— Это не подрядчик!

— А кто?

— Он напевает «Марш дроздовцев»!!!

— Ну, блин, эмигрант, то есть иммигрант.

— И сразу подрядчик?

— Панчо, — распорядился Джонни, — посмотри сам на него, а я позвоню менеджеру.

Через пять минут слегка побледневший Джонни положил трубку телефона:

— Никаких подрядчиков менеджер не вызывал.

— У него глаза убивавшего человека. Я прогоню его, — доложил Панчо.

А Джонни повернулся к Осе:

— Ты стрелять умеешь?

— Спрашиваешь!

— Тогда держи, — на самом дне саквояжика Джонни нашлись пистолеты.

— Думешь, ограбление?

— Что здесь грабить, Ося? Тикерную ленту мешками? Деньги-то в банке лежат. Это за мной.

Историю с похищением Ося уже знал, поэтому сжимал пистолет так, будто хотел выдавить из него апельсиновый сок.

А в коридоре Панчо и подрядчик бодались взглядами. И штабс-капитан Михаил Крезен, стрелок Дроздовского пехотного полка, ходивший в штыковую на пулеметы, впервые столкнулся с равным противником — Панчо тоже участвовал в самоубийственных атаках на пулеметы, пусть без штыков и верхом.

Крезен отступил.

Почти сразу на лифте приехали служители и вежливенько вывели его из здания.

А троица, ежесекундно озираясь, добралась до квартиры и только там расслабилась. Панчо прямо в одежде упал на свою кровать, Ося отправился на кухню готовить ужин, а Джонни разбирал почту.

— Эй, парни… — негромко позвал он, закончив шуршать бумагой. — Собирайтесь, завтра мы переезжаем.

— Куда? — спросил Панчо, не вставая.

— В Бостон.

— За каким??? — тут уж мексиканец поднялся.

— Массачусетский институт технологий зачел результаты моих школьных экзаменов, сданных экстерном. Меня зачислили в студенты.

Глава 6 - От сессии до сессии живут студенты весело

Бостон понравился мне куда больше Нью-Йорка — почти европейский город, даже трамваи катили по улицам степенней, чем в суетном Нью-Йорке. Больше Желтогорск, чем Москва, если в привычных мне терминах. Плюс здесь столица самодельной американской аристократии — «бостонских браминов», полусотни семей с родословными от первых колонистов, а то и дальше (кое-кто утверждал, что аж с XIII века). Из них вышли десятки и сотни сенаторов, мэров, губернаторов, банкиров, промышленников, филантропов, ученых… Президентов? А как же — Адамс, еще один Адамс, будущие Кулидж (нынешний вице-президент) и Франклин Делано Рузвельт как раз из «браминов».

Хороший город. Не задушенный сверху небоскребами, а с боков — фабриками и предместьями, не исчерченный надземным сабвеем. Тут все человечней, даже Boston Braves* лупили битами по мячу интеллигентней, чем New York Giants*.

* Boston Braves, New York Giants — бейсбольные команды

А еще тут не давило ощущение Вавилона — вихри от пылесоса, тянувшего в страну тысячи иммигрантов, сюда долетали краешком.

В кабинет декана электротехнического факультета Массачусетского института технологий меня привела юридическая коллизия.

— Видите ли, мистер Грандер, — осторожно начал Роберт Вандерграф, — все студенты бакалавриата обязаны проживать в общежитиях института в течение первого года обучения.

— Прекрасно, я готов.

— Однако, мы не имеем права селить в общежития лиц моложе восемнадцати лет, а вам пятнадцать.

— Погодите, — посмотрел я в добродушное лицо декана, усеянное веснушками, — а как же меня приняли?

— По результатам экстерната, — вздохнул Вандерграф. — Это наша ошибка, что не обратили внимания на возраст.

Блин, эдак меня сейчас с извинениями выпрут на мороз и прощай диплом? Не-ет, мы так не договаривались… Тем более, что я сам собирался жить отдельно — лабораторию в общаге не развернуть.

— Но за меня уже внесена плата за первый год.

— Все так, мистер Грандер, — сокрушенно развел руками декан, а потом спросил с надеждой: — Может, вы вернетесь к нам, когда вам исполнится восемнадцать?

Ага, разбежались. Чем себя занять три года, я найду, но мне нужны кое-какие сведения местного, так сказать, происхождения, чтобы легализовать мои знания. Можно пойти по пути «самоучки», но диплом МИТ сильно облегчит процесс «врастания» в инженерную и научную среду.

— Не хотелось бы терять три года.

— Понимаю, мистер Грандер, понимаю. Тогда вам предстит беседа с президентом института мистером Страттоном, это уже его компетенция.

Страттон выслушал меня, пошевеливая жесткой щеточкой усов на пятиугольном лице, заверил, что если меняются времена, то должны меняться и правила, и после короткой консультации с юристами, нашел выход: меня зачислят «вольнослушателем», то есть не совсем полноправным студентом, но с допуском к занятиям и экзаменам, через три года их зачтут, а меня зачислят сразу на четвертый курс. Но я не уверен, что так бы обошлись с обычным талантливым парнем, а не с Грандером-младшим.

Подходящее для моих целей жилье нашлось сразу же — множество студентов обитало в так называемый «братских домах», принадлежащих обществам вроде Фи-Каппа-Тета, Сигма-Альфа-Эпсилон или Дельта-Каппа-Бета. Любое сообщество в высшей школе тут почему-то принято именовать греческими буквами, от большой образованности, наверное. Так что ситуация, когда молодые люди из МИТ или Гарварда снимали целый дом, никого в Бостоне не удивляла, удивляло другое — мой возраст. Пришлось телеграфировать отцу, вызывать юриста с полномочиями, вся эта морока заняла еще неделю, но в итоге у нас образовался двухэтажный викторианский домик красного кирпича с неиспользуемым зимним садом. Что характерно — в Кембриджпорте, несколько на отшибе, а не в самом кампусе и не на другом берегу Чарльз-ривер в Бэк-Бее, где каждый третий дом занят будущими инженерами.

На первые лекции шел с некоторым трепетом — пусть я на сто лет впереди, но МИТ это серьезно. Что подтверждала солидная архитектура кампуса — классицизм, колонны-пилястры-капители, дорохо-бохато, чисто римский Форум. Американцы вообще прибивались по Римской империи, чуть ли не духовными наследниками себя числили.

Над главным зданием возвышался купол, Дум, как его называют; между крыльями, вопреки ожиданиям — не вымощенная камнем площадь, а широченная лужайка. Несколько корпусов, все в одном стиле и построены пять-десять лет тому назад. Поначалу я все гадал, откуда у технологического института деньжищи на такой размах, а потом мне разъяснили: некий анонимный благотворитель с 1910 года ввалил в МИТ двадцать (!) миллионов долларов. Это нынешних, тяжеловесных, а в ценах моего столетия раз в пятнадцать больше. Все, разумеется, гадали, что же это за филантроп такой, а пару лет назад выяснилось — Джордж Истмен, тот самый, который «Кодак» придумал и одноименную корпорацию основал. Вот так вот, люди по всему миру фотоаппаратами щелкали, а на их копеечки, центы и пфенниги построили университет в Бостоне.

Вопреки внешней тяжеловесности строений, студенты тут такие же веселые разгильдяи, как во всем мире, только с поправкой на «инженерный подход».

— Мальчик, а ты что тут делаешь? — четверо старшекурсников, дежуривших у входа, нависли прямо надо мной.

Сзади придвинулся Панчо.

— Доброе утро, джентльмены, я вольнослушатель факультета электротехники, — попытался я пройти внутрь, но тщетно.

— У нас нет такого факультета, — с серьезной рожей ответили главный, — и нас не предупреждали, что слушателями могут быть дети.

Эту фишку узнал Ося — тут факультеты принято называть по номерам, нечто подобное было в свое время в Московском авиационном институте. Машиностроение — второй, материаловедение — третий, строительство — первый и так далее.

— О-кей, шестого факультета, мои сильно взрослые друзья, — и я протянул старшему ладонь для рукопожатия.

Он машинально подал руку, я крепко сжал ее, чтобы не вырвался и взялся поверх второй рукой. Старшекурсник с воплем дернулся обратно.

А всего-то делов — ручная динамо-жужжалка, конденсатор и два проводка в рукавах.

Двое дежурных хрюкнули и спрятались за спины товарищей.

— Ну так что же, меня пропустят или нет? — я протянул ладонь следующему, но он почему-то спрятал руки за спину.

Первый месяц ничего интересного на лекциях не давали, новички знакомились, старшекурсники ходили смотреть на новое чудо МИТ — вундеркинда в моем лице, а мы с Осей и Панчо каждую свободную минуту тратили на обустройство дома.

На новоселье нас посетили мистер и миссис Грандер. Мои биржевые успехи и твердое стремление к инженерному диплому вселили в них уверенность, что мальчик, наконец-то, взялся за ум и двинулся по правильному пути.

Я представил им Осю как своего сотрудника, отец отнесся беспристрастно, а вот мама…

— Джозеф, то есть Иосиф… Он что, еврей? — похоже, происхождение Оси восхитило ее значительно меньше, чем способность изъясняться на русском.

— Осип из Одессы, мама, — чуть сместил я акценты, — там все такие, ты же знаешь.

Мама промолчала, только скептически приподняла брови,

Отец прошел по всему дому, оценил двери (сплошные, в отличие от принятых тут с витражными окошками), ставни, спальни, общую комнату, кухню и вообще все на свете.

— Прислугу уже наняли? — только и спросил.

— Пока обойдемся, убраться и приготовить поесть несложно, доллары сейчас не лишние, мы будем делать лабораторию вместо зимнего сада.

— Это на какие деньги?

Я малость опешил:

— Доходы от биржи… от фирмы…

— Нет-нет, прибыль я перевожу на специальный счет, чтобы оплатить следующие годы твоего обучения.

Мать моя женщина, это все планы псу под хвост!

— Но мы заработаем еще!

— Вот и зарабатывайте. А пока на эти глупости нет денег.

— Это не те деньги, которых у вас нет, — мягко, но вместе с тем непреклонно вступил Ося.

— Знаете ли, молодые люди, не в деньгах счастье, — отрезал отец, — вам учиться надо.

— Согласен, не в деньгах, но хотелось бы убедиться в этом лично, мистер Грандер. Хотите пари?

— Какое, Джозеф?

— Если за месяц мы заработаем на следующий год обучения, то вы не будете переводить прибыль.

Я кивнул, подтверждая участие.

— По рукам.

Чуть позже, я припер Осю к стенке:

— Ты что-то знаешь?

— Ну, там впереди две большие сделки, и мы можем перекредитоваться и показать прибыль.

— Действуй.

Гигантские планы пришлось отложить и пока делать лабораторию «на медные деньги». Мы сильно урезали расходы, выгребли резервы, и даже пригласили студентов-волонтеров помочь. Слух об этом прошел по всему институту и в одно из воскресений возле дома остановился автомобиль, из которого вылез пожилой человек в рабочей одежде. Слегка сдвинув с высокого лба пролетарскую кепку, он расправил жесткие усы, вытащил из багажного отделения ящик с инструментом и через минуту позвонил в нашу дверь:

— Добрый день, это здесь требуется помощь?

— Мы не нанима… Мистер Страттон??? Вы?

Нас явился поддержать лично президент МИТ — в юности он работал плотником и столяром, а потом превратил это занятие в хобби.

После чего от добровольцев отбоя не было, а на два рабочих стола, вкусно пахших свежим деревом, мы заказали и с помпой приколотили маленькие бронзовые таблички «Изготовлено президентом МИТ Самуэлем У. Страттоном». Но больше всего меня растрогала уверенность Оси и Панчо в успехе — ребята вложили в лабораторию все свои небольшие сбережения.

Месяц мы пахали как проклятые, Ося не вылезал из телеграфного отделения, но пари выиграли. Ну как выиграли… Недобрали малость и в долги влезли, но если дальше пойдет хотя бы вполовину так же хорошо, то месяца за три-четыре мы все закроем. Но вообще надо думать, как увеличивать доходы.

Стратегия-то более-менее ясна — средний американец как следует не напуган, верит в непрерывный рост рынка, чем беззастенчиво пользуются брокеры, владеющие инсайдом: кто больше знает, тот и капусту рубит. Да еще неразвитая информационная сфера, достаточно заплатить одному журналюге, чтобы он тиснул в газетку нужную статейку, как цена дрыгается вверх или вниз. И этим тоже широко пользуются умные люди — организуют вбросы, от публикаций до слухов. Сегодня «все пропало!» и цена вниз, завтра «да все отлично!» и цена вверх, вот на эти два процента и живут.

Дикий покамест тут рынок, за него еще толком не взялись регуляторы, даже законов нормальных нет. А вот как Депрессия грянет, тогда-то мужики и перекрестятся — и законы нужные примут, и за инсайд штрафовать станут, и даже за махинации сажать.

А сейчас нужно неотрывно следить за ключевыми игроками. Если дело просто в инсайде, первыми начинают два-три «самых догадливых», следом их ближайшее окружение, а уж потом спохватываются остальные. То есть, если знать, куда смотреть, и смотреть внимательно, можно ловить такие движения на втором такте, вместе с «приближенными», и присоединяться. Или наблюдать за действиями «организованных брокерских сообществ» — за два года работы мы определили десяток таких групп. Собираются, составляют планы, сговариваются о действиях и давай качать рынок!

Но если идти след в след за ключевыми, можно перескочить с сотен долларов в месяц на тысячи, может быть, на десятки тысяч. А мне нужны сотни и миллионы. Вот если бы иметь возможность вбрасывать информацию или, по крайней мере, знать о планах заранее…

И вот тут меня клюнуло — мать моя женщина!!! Я же миллионер! У меня же в руках…

— Эй, ты чего вскочил? — Панчо, как обычно, сидел после трудов в кресле и читал газеты.

— Идея пришла, сейчас я ее думаю, — помчался я в зимний сад.

А оттуда в кухню. В гостиную. В спальню. Обратно в зимний сад. Канифоль. Кофе. Табак. Лаванда. Канифоль.

Ком-му-та-то-ры! Наши биржевые коммутаторы. Готовая сеть для прослушки, даже с питанием морочиться не надо — все подключено стационарно. При техобслуживании втыкаем пару-тройку лишних деталек и вуаля, можно слушать… Даже не обязательно слушать — достаточно качать данные, где и как выставлены полозки.

Богатая идея, очень богатая… А если сделать нормальную прослушку и внедрить ее туда, где собираются ОБС — еще богаче. А если вбрасывать им свою информацию и отслеживать реакцию…

Но здесь нужны подставные фирмы в три-четыре-пять слоев, ведь если какой сукин сын вычислит, что тут замешана Grander Commutations, то мне конец. Тут такие деньги, что гангстерам и не снились, утопят даже не с тазиком, а с ванной цемента,.

Я даже вспотел, пока обдумывал. В любом случае, такое с бухты-барахты не внедрить, нужно время создать технику, подставные фирмы… А самому потихоньку пролезть в «биржевые гуру» — ну там, статеек напечатать с предсказаниями и вообще понадувать щеки, уж всяких умных слов я накидать могу столько, что местным мало не покажется.

Стану создателем «технического анализа рынка», или лучше назвать его «инженерным»? Неважно, мэйнстрим определен.

Первый курс в Бостоне пролетел пулей, только к лету мы немного наладили все направления и даже выкроили немного свободного времени. Панчо и Ося дозубривали английскую грамматику и в целях выработки навыка, читали друг другу вслух газеты. В гигабайтах порожняка о местных выборах, заседаниях городского совета, бутлегерских перестрелках тонули сообщения о событиях в мире. Гиперинфляция в Германии (вот бы мы порезвились, только не дотянуться), гражданская война в Ирландии, британский мандат в Палестине. Красные сбросили белых в Тихий океан, турки греков в Ионическое море, гангстеры очередную жертву в Гудзон.

После марша сторонников на Рим премьер-министром Италии стал некий Бенито Муссолини, после смерти президента Гардинга его пост занял Калвин Кулидж, а семью Дженовезе возглавил Джузеппе Массерия.

В апреле женился английский принц Альберт и американские газеты неделю сходили с ума, описывая приготовления и церемонию. Говард Картер открыл гробницу Тутанхамона и американские газеты неделю заламывали руки, подсчитывая стоимость найденного. Полицейский департамент Нью-Йорка упек за решетку некоего Амброзио Маццарино и американские газеты неделю обсуждали, как правильно бороться с мафией.

В тени таких эпических событий, как первый полет дирижабля «Шенандоа», пятнадцать сантиметров снега в майском Мичигане и сооружение знака HOLLYWOODLAND в Лос-Анджелесе, затерялись и военный переворот Примо де Риверы в Испании, и даже создание СССР.

Панчо очень огорчился в июле, когда застрелили его тезку генерала Франсиско Вилью, но малость воспрял при новостях об аграрной и социальной реформе в Мексике.

Ося к тому же пытался отслеживать влияние новостей на курсы акций, но пока получалось плохо — информационная связность общества маловата. Если, скажем, известие о дирижабле могло заметно подстегнуть котировки причастных компаний, то приход Муссолини к власти влияния почти не оказал, хотя масштаб и воздействие на историю несравнимо. То есть мое весьма общее знание о дальнейших событиях XX века позволяло неплохо играть «в долгую». Но для этого нужны большие-пребольшие деньги, которые можно получить только игрой в короткую, а для этого необходимо помнить буквально по дням, что и когда происходило.

Мы даже пофантазировали о том, как можно качать курсы акций, если владеть собственным новостным агентством. И перешли к более насущным делам — к пентоду.

— А что это? — полюбопытствовал Ося, когда я обозначил цель.

— Вакуумная лампа для коротковолновой связи.

— Так все патенты на вакуумные лампы у RCA, для нас тут денег нет.

— Во-первых, не все патенты, а во-вторых, нам нужно имя.

Во всяком случае математический аппарат для расчета имелся, вакуумные триоды выпускали уже лет десять, тетроды существовали как предпромышленные образцы, так что пентод должны были создать вот-вот. Даже если взрослые дяденьки из Radio Corporation of America (патентного объединения Westinghouse, General Electric, AT& T и, внезапно, United Fruit Company) оттягают права, то приоритет в любом случае останется за нами.

Уже при планировании выяснилось, что моих компетенций недостаточно и нужно привлекать химиков с десятого факультета.

Поиски нужного человека привели меня в новолуние под восточную трибуну Harvard Stadium.

Цок-цок-цок — подковки на башмаках стучали все ближе и ближе, звук шагов в ночной тишине разносится далеко и четко.

Мы лежали в глухой тьме, укрывшись темно-серыми накидками и напряженно вслушивались — сторож совершал полуночный обход.

К «мальчику» в МИТ за год привыкли, но все равно настоящим «инженером» я пока не стал — мало учиться, надо участвовать в «общественной жизни».

Многие забавы, вроде загулов с выпивкой (несмотря на сухой закон) или игры за спортивные команды института для меня пока недоступны в силу возраста, оставались студенческие пранки.

Руководство смотрело на них сквозь пальцы: лучше пусть студенческое буйство выливается в дурацкие шуточки, нежели во что-то иное. Так что тут как здрасьте при большом скоплении гуляющих швырнуть кусок металлического натрия в Чарльз-ривер, втащить карету в ректорский кабинет или обложить снежными блоками дом конкурирующего братства, начисто перекрыв вход. Или начудить в рамках традиционного противостояния ВУЗов.

— Школа выше по реке играет с Йелем через месяц, — флегматично сообщил Генри Хикс, практически двойник Бастера Китона.

Гарвардский университет действительно находился выше по Чарльз-ривер, в Кембридже, и такое именование было своеобразным шиком «инженеров». На Хикса же я вышел в поисках химика, а уж он пригласил меня на собрание некоего «оргкомитета». В комнате плавали клубы дыма, но в отличие от сигаретных, трубочные были куда приятней. Выделываясь друг перед другом, химики ароматизировали табак кто вишней, кто апельсином, кто черносливом, а кто и коньяком.

— Нужно засветить название МИТ, коллеги, — Хикс изо всех сил подражал «каменному лицу» Китона.

— Воздушный шар! Фейерверк! Покрасить трибуны! — посыпались предложения.

— Фейерверк неплохо, но он быстро закончится. Нужно, чтобы буквы «МИТ» возникли внезапно и остались до конца игры. Думаем, инженеры.

— А если выгоревшей травой? Кругом зеленый газон, а посередине желтые буквы.

— Красиво, но как?

— Подобрать реактивы, полить, чтобы пожухла…

— Но вот как сделать, чтобы это произошло быстро…

И вот тут черт дернул меня за язык:

— Пропитать ночью горючим составом, на игре поджечь.

— Лихо, Джонни, лихо. Но так можно спалить до черта лишнего.

— А есть ли у вас детонирующий шнур, мистер Хикс? — проснулся во мне сапер.

Полторы сотни метров шнура добыл Элайя Кроненшилд, чей отец служил полковником в Инженерном корпусе армии США. Секретность и режим вообще не конек американцев, тем более сейчас, когда после Великой Войны склады раздулись, а численность армии, наоборот, сократилась.

Забор с торцевой стороны Harvard Stadium, построенного подковой по типу римского ипподрома, мы перемахнули около полуночи и затаились в тени, А пока дотошный сторож закончил обход, совсем задубели — не май месяц, градусов сорок богопротивного Фаренгейта или пять православного Цельсия.

В эту авантюру я окончательно вписался только после серии экспериментов с подрывом удаленных лужаек. Определили нужную глубину залегания шнура, заготовили специальные лопатки и накидки, дождались безлунной ночи…

Сложнее всего оказалось с разметкой, но здесь выручили химики с люминофорами — маячки на стенах трибун давали направление длинных ножек букв. Дальше просто: подрезать дерн на нужную глубину, отвалить, проложить шнур, завалить обратно и слегка прибить. Шнур таскал Панчо, наотрез отказавшийся отпустить меня одного.

Мы успели сделать все три буквы, оставалось только присоединить электродетонаторы и проложить кабель, когда внутри стадиона стукнула дверь.

Блин, до обхода еще час!

Цок-цок-цок.

Из тоннеля на поле показался луч света, а затем и сторож с фонарем.

Я чертыхнулся — ведь говорил же, надо создать группу для отвлечения сторожей, если вдруг они нарушат расписание обходов!

Хикс тогда отмахнулся трубкой:

— Мы не можем раздувать состав участников, иначе секрет не сохранить.

Ну вот и не раздули.

Пятно света ползло вдоль стенки, отделявшей трибуны от поля, а я молился, чтобы никто не забыл прибить дерн.

Первым в луч сильного фонаря попался именно Хикс. Нервы не выдержали, он вскочил и кинулся бежать к забору, сторож засвистел и бросился в погоню, тут уж сорвались и остальные…

Через пять минут на лужайке стадиона остались мы вдвоем с Панчо. Пользуясь суматохой, добрались до кучи инвентаря и заныкались между тачек и газонокосилок.

Выбрались мы только за полчаса до рассвета, но домой я едва дошел — шарахнула температура, последние метры Панчо буквально тащил меня, он же уложил в постель, вызвал доктора и вообще исполнял роль сиделки.

Через работающих в лаборатории студентов новость дошла до «оргкомитета» и на следующий день меня визитировали Хикс и Кроненшилд.

Панчо принес стулья и гости уселись в моей комнате, пропитанной благоуханиями анисовой микстуры, лимона и меда.

— Не расстраивайся, Джонни, — потрепал меня по руке Хикс. — Не вышло в этот раз, выйдет в следующий!

— Я не расстраиваюсь, — прохрипел я закутанным горлом. — Тем более, мы с Панчо все проложили.

— Там же приезжала полиция??? — ахнул круглолицый Элайя.

— Как приехала, так и уехала, нас не нашли. Да и не сильно искали.

— Погоди, ты и кабель проложил?

— Да. И детонаторы поставил.

— Не отсыреют?

— Нет, — я страшно чихнул, отчего слушатели отшатнулись, и продолжил: — Все сделал, как планировали, в резиновых трубочках.

— Вот молодец! — Хикс даже не удержал бесстрастное выражение лица и расплылся в улыбке.

— Главное, чтобы сработало на игре.

Ребята очевидным образом прислушивались к звукам из лаборатории — наверняка их сюда привела не только забота о товарище, но и банальное любопытство.

— Панчо, покажи гостям, над чем мы работаем, — махнул я рукой и откинулся на подушки.

Оклемался я как раз к матчу Гарвард-Йель, входившего в программу принципиального соперничества двух университетов из Лиги плюща*. К полукруглой стороне стадиона, до одури напоминавшей Колизей (я говорил про зацикленность американцев на всем римском?) валили толпы студентов с подружками, вились флаги и вымпела, публика рассаживалась на бетонных ступенях амфитеатра. Мы же наблюдали из-за забора с открытой стороны «подковы».

* Лига плюща — объединение восьми самых престижных университетов США.

Оркестры отыграли обязательное приветствие и бодалово началось. Команды, на мой взгляд, примерно одного уровня, нынешняя тактика в американском футболе туповатая, но надежная — игрок получал мяч при розыгрыше и ломился носорогом вперед. Его через два-три шага валили, судья разгребал свалку, назначал новый розыгрыш и так ярд за ярдом куча-мала приближалась к воротам Гарварда.

Ор на трибунах стоял неимоверный — красно-белая сторона бесновалась не меньше синей:

— Go, Yale, go!

— Hold, Harvard, hold!

Как ни упирались гарвардцы, йельцы к перерыву оторвались на пять очков и завоевали право выпустить на поле свой оркестр. Повинуясь жезлу тамбурмажора, трубачи и барабанщики на ходу выдали гимн Йельского университета — под овацию синих и насупленное молчание красно-белых. Оркестранты маршировали, разделялись на части, проходили строем сквозь строй, а дирижер всячески выделывался перед Гарвардской трибуной и, в особенности, перед понуро молчащим оркестром хозяев.

Наконец, йельцы свернули показательные выступления, а из тоннеля на поле показались обе команды.

Я замкнул контакты.