Третий узел

Вступление

Вступление

Я так долго предвкушал эту минуту, что не могу так вот сразу справиться с эмоциями. Письменный стол в комнате с окном, выходящим в сад, белые, ещё нетронутые листы бумаги и чашка ароматного кофе. Мне жаль нарушать собственное предвкушение, и я некоторое время стою в дверях, глядя на пустой стул.Ингрем, моя супруга, видит моё состояние и, слегка улыбаясь, уходит. Она знает. Знает, что это только моя минута. И чем яснее я понимаю неповторимость этого отрезка времени, тем острее чувство неминуемой, приближающейся утраты.В открытое окно доносится мерный звон далёкого колокола. Расплавленным золотом он вливается в распахнутое окно и заливает комнату солнечным светом.Странно. В самые важные моменты своей жизни я всегда слышу колокольный звон. Если всё то, что со мной случилось, чему-то научило меня, так это тому, что случайностей и совпадений не бывает. Значит, колокол — такая же реальность в моей жизни, как рука или нога.Но я замечтался. Сейчас начинается время воспоминаний о временах давно прошедших, о людях, многие из которых уже умерли. Воспоминание о моём большом приключении, о том, что случилось на берегах Балтийского моря много-много тысячелетий назад.Я сажусь и, поставив локти на письменный стол, сцепляю непослушные пальцы под подбородком. Руки дрожат. Да, я очень стар. Но минувшие годы отлетают прочь, как сброшенный порывом солёного ветра плащ. Я вижу не прекрасный сад, а стальную поверхность воды, каждая волна которой похожа на стекло. Я чувствую не аромат роз, а резкий запах рыбы и дыма, и я — это опять я, молодой мастер, выбравший странный, полный опасностей, путь.

Глава первая

Когда кончик шариковой ручки касается листа бумаги, происходит волшебство. Я вновь чувствую в себе силы совершить это путешествие, пережить всë то, что мне довелось вынести.

И не только мне, но и моему брату. Меня зовут Вячеслав Платов, а его — Кирилл. Правда, в своëм странствии мы пользовались вымышленными именами. Я был Сайером, а он — Слаигром. В ходе повествования я буду пользоваться именно ими, потому как и люди, их взявшие, были немного иными, чем мы сами, такие, какие есть.

Слаигр отличался мерзким чувством юмора, что читатель поймëт из дальнейшего рассказа. А я, что греха таить,— излишней эмоциональностью и склонностью к чëрной меланхолии.

Всë имеет своë начало, и моя история — тоже. В то время, о котором я рассказываю, я арендовал небольшую квартиру в мансарде на улице Фрунзе. Мне не нравилось ни моë жильë, ни район, в котором я жил. Но у меня не было достаточных оснований для того, чтобы преодолеть собственную лень. А это необходимо было сделать, чтобы хоть что-то поменять в своей жизни.

Я мастер обработчик камня. И это обстоятельство, пожалуй,— единственное, что тогда волновало меня. И то, что в конце-концов стало главным в моëм путешествии.

Там же, в квартире, я оборудовал небольшую мастерскую. В ней я и проводил бóльшую часть своего времени: работал над заказазами или без особого энтузиазма воплощал в жизнь идеи, пришедшие в голову.

В тот вечер я случайно узнал дату — 14 октября, вторник. Посмотрел на висевший на стене календарь. Просто так, без какой-либо определëнной цели.

В окно надоедливо барабанил дождь. Я не стал включать верхний свет, а устроился в кресле под бра, прихватив с собой чашку кофе и книгу «Сага о капитане Хорнблоуэре».Не знаю, к чему я стремился — слиться с реальностью, которая постепенно становилась даже уютной, или сбежать от неё. Кто-то из соседей готовил ужин: в мою квартиру просочился запах жареных котлет, картошки и почему-то капусты. Пахло сытно и вроде бы даже аппетитно, но я почувствовал тошноту. Захотелось пойти и проветрить весь этот старый, мрачный дом — включить повсюду свет и выгнать притаившиеся в углах тени прошлых владельцев.

Но в глубине души я знал, что проблема во мне. В моём внутреннем мире, который стал тесен и узок, как ссохшаяся обувь: её уже не разносить — развалится.

Но мне не хотелось думать об этом, как и вновь принимать решения, способные вытащить меня из тупика. Низко опустив голову, я заставил себя сконцентрироваться на строчках, смысл которых беспрестанно ускользал. И вот, когда я уже перенёсся посреди бушующего моря, а холодный, солёный ветер хлестал меня по щекам, раздался вовсе не скрип двери или хлопанье паруса, а самый обычный стук в дверь.

Если бы я мог вернуться не много не мало на целых пятьдесят лет назад и знал то, что знаю сейчас, как бы я поступил? С радостью бросился навстречу нежданному гостю? Сделал вид, будто меня нет дома? Или, быть может, открыл окно и попытался спастись бегством? Не знаю. В любом случае я не сделал ни первого, ни второго, ни третьего.

Стук нисколько не удивил меня. Несмотря на мрачный характер и склонность к уединению, я всё же не был отшельником. Нашлась бы по меньшей мере пара-тройка человек, готовых заглянуть ко мне даже в такое ненастье.

Загнув уголок страницы, я закрыл книгу, отложил её на диван и, недовольно поморщившись, пошёл открывать дверь.

На пороге стоял Слаигр. Он не признавал зонтов, и промокшие волосы липли к его лбу. Но вопреки всему он выглядел как всегда превосходно, а его тонкое, насмешливое лицо светилось таким самодовольством, что во мне шевельнулось привычное раздражение.

— Здорóво, — сказал он. — Можно войти?

— Привет. Да, конечно, проходи.

Я посторонился, пропуская брата, и закрыл дверь. Под кожаным плащом, который он повесил на крючок, тут же образовалась лужица. Я поморщился, но решил не обращать внимания — уберу, когда он уйдёт.

Сняв ботинки, Слаигр прямо в носках прошёл в комнату. Там он по-хозяйски уселся в моё кресло и, оперевшись рукой о колено, погрузился в свойственную ему задумчивость. Странная, конечно, привычка, но кто вообще мог назвать этого парня нормальным?

Решив не мешать ему, я забрал чашку с остывшим кофе и вышел на кухню, чтобы сварить свежий. Щёлкнул выключателем, и холодный верхний свет залил крошечное помещение, где почти никогда не готовили и не ели. Здесь я всегда чувствовал себя как в гостях и стремился побыстрее убраться обратно.

Какое-то время я стоял, раздумывая, что делать: допить остывший кофе или вылить его в раковину.

«Ты же не поросёнок, чтобы так поступать», — послышался в голове осуждающий внутренний голос. Быстрым движением я поднёс чашку к губам и залпом осушил горькую холодную жидкость.

В этот момент на кухню вошёл Слаигр. Он мельком глянул на меня и бросил на стол сложенный вдвое предмет, оказавшийся номером газеты «Вечернее время»

Я усмехнулся. Все знали, что Слаигр почитывает прессу. Он любил говорить, что в газетах содержится всего десять процентов достоверных фактов, а остальные девяносто — обычный информационный мусор. Втайне я считал, что таким способом брат пытается придать себе значимости и подчеркнуть собственную исключительность

— Что там пишут? — я кивком указал на газету. Вопрос был задан из чистой вежливости: Слаигр интересовался настолько странными вещами, что я предпочитал держаться подальше от его дел.

— Тебе нужно прочитать одну статью. Собственно, ради неё я и пришёл.

— А ты не можешь пересказать её вкратце?

— Могу, но не буду. Прочитай сам.

— Тогда прочитай вслух, пока я варю кофе.

— Боишься заразиться печатным словом? — усмехнулся Слаигр.

Я обречённо вздохнул и поставил кофейник на плиту. Любой наш спор был заранее обречён на провал. Я знал, что брат всё равно заставит меня поступить так, как ему нужно. Это случалось всегда — так почему сегодняшний вечер должен был стать исключением?

— Тогда займись кофе, — я сел и взял со стола «Вечернее время». Газета была чуть влажной, от неё остро пахло типографской краской. Я непроизвольно поморщился: этот запах неизменно нагонял на меня тоску.

Мне из чистого упрямства не хотелось спрашивать, что именно я должен искать. Но это и не требовалось. Нужный заголовок был подчёркнут чёрным маркером, а на полях красовался жирный восклицательный знак.

Я начал читать: сначала — без всякого интереса, потом — с откровенным удивлением, а дочитав, бросил газету на стол и рассмеялся.

— Ты находишь это смешным? — Слаигр поставил передо мной две чашки.

— А ты — нет?

— Думаешь, я пришёл к тебе, чтобы вместе посмеяться? — тёмная струйка ароматного горячего кофе наполнила чашку.

— Ты действительно веришь в эту чушь?

— Это не чушь. Прочитай ещё раз.

— Спасибо, мне хватило и одного!

— Я не совсем понимаю, что тебя так возмутило. Может, пояснишь?

Я отпил глоток, не зная, что ответить. Что могло возмутить меня в простой заметке? В ней говорилось, что несколько энтузиастов нашли упоминания о сокровищах, некогда принадлежавших двум братьям, основателям Пруссии — Видевуто и Брутено. В тексте утверждалось, что имя грабителя каким-то образом сохранилось, но как именно — авторы не объясняли. Учитывая, что у древних пруссов не было письменности, это обстоятельство само по себе казалось более чем сомнительным. К тому же вору как-то удалось скрыться вместе с драгоценностями и бесследно исчезнуть со страниц истории

Мне не хотелось ничего говорить ещё и потому, что Слаигр и сам должен был всё это заметить. Он, с его умением подмечать чужие промахи, просто не мог упустить такие нестыковки и не посмеяться над ними.

Молчание затянулось. Я пил кофе мелкими глотками, лихорадочно подбирая слова.

— Мы должны туда поехать, — холодный голос рассёк воздух. Я вздрогнул.

— Ты серьёзно? — я с подозрением посмотрел на брата, но его лицо оставалось непроницаемым. По нему сразу стало понятно, что он не шутит. Тем более в конце заметки и в самом деле предлагали присоединиться всем желающим. Только оставалось неясно: какое Слаигру до всего этого дело? И при чём тут я?

— Конечно, серьёзно. Мне кажется, что за этим скрывается намного больше, чем просто поиск некогда утраченных сокровищ.

— Что ты имеешь в виду?

— Пока не знаю. Во всяком случае, принять участие будет очень интересно.

— Мне — точно нет.

— Почему? Ты же всё равно ничем не занят.

— Потому что это глупость. Что с тобой, Слаигр? Ни за что не поверю, что ты говоришь это всерьёз.

— Верить или нет — твоё дело. Ты просто должен поехать со мной.

— Я тебя умоляю! С какой стати я вдруг «должен»?!

— Зато сам сможешь разобраться — правда это или фантазия.

— Но я не хочу разбираться…

Было выпито уже два кофейника, когда я вспомнил про ужин. Сам я мог бы перекусить чёрным хлебом с колбасой, но Слаигр наверняка вышел из дома голодным.

Я уже упоминал, что брат всегда умел «прожать» меня. Стоит ли говорить, чем закончился наш спор?

В два часа ночи я капитулировал. Всё, к чему апеллировал Слаигр, было правдой. Я и в самом деле ничего и никого не терял. Всё, что мне оставалось сделать, — это выключить свет в квартире и повернуть ключ в замке.

Я согласился отчасти и потому, что мне до смерти надоела моя жизнь. Всë то, что теперь составляло мои дни было серым, скучным, неинтересным.

Знаю, что своими словами наверняка разочаровал читателя, но жизнь есть жизнь. Мне надо было сбежать от воспоминаний, от боязни яркого света, обнажающего ненаселëнную даже фантазиями, пустоту. Звенящая тишина в квартире была такая же, что поселилась в моей душе, и я не чувствовал в себе сил, чтобы заполнить еë.

Но какая была цель у Слаигра? Зачем ему было нужно это путешествие? Конечно, немного позже я узнал и это, но расскажу всë в своë время. К чудачествам собственного брата я привык, поэтому, скорее всего, даже не очень хотел знать причину происходящего.

— Когда нам надо прибыть в точку сбора?

— Узнаю завтра, запишу нас обоих и сразу позвоню тебе. Не мог знать — согласишься ты, или нет.

Глава вторая

Глава вторая

— Все за мной! — голос Вито был всего лишь тоненькой, прозрачной ниточкой среди хаоса криков, рыданий, топота множества ног и лязга оружия.

Прищурившись, я смотрю на развернувшуюся бойню.

В моей душе омерзение борется с удивлением. Мне почему-то кажется, что всего этого просто не может быть. Разве могут происходить такие вещи здесь, под весёлым сицилийским солнцем, отражающимся в беззаботно синих морских водах?

Вито дерётся за десятерых.

Я вспоминаю, что именно по моей вине он стал солдатом. Не он, а я должен был поступить на воинскую службу. Сейчас я почти ненавижу себя за то, что когда-то не оставил ему выбора.

Вито умудряется отбиться и прорваться к причалу.

Брат смотрит на меня и что-то кричит, но из-за грохота вокруг я не слышу слов. Он сейчас без шлема и кажется совсем юным, почти подростком. Мне вспоминается наше навсегда ушедшее детство: как мы играли в рощах и Вито вечно на меня сердился.

— Тупи-ица! — доносится сквозь шум боя. Его волосы, как всегда, разлохмачены, щёки горят. — Тебя убьют!

Я знаю: это лишь часть игры, на самом деле меня никто не собирается убивать.

Я запрокидываю голову и смеюсь — Вито всегда всё преувеличивает. Мне хочется подойти, обнять его за плечи и сказать, что всё обязательно будет хорошо. Что всё уже хорошо. Но пробиться к нему невозможно: между нами стеной стоят какие-то люди, и я просто смотрю на брата, тщетно пытаясь внушить ему взглядом эту простую истину.

Мгновение — и я читаю в тёмных, вечно беспокойных глазах Вито страх.

Смех замирает на моих губах: ведь мой брат никогда ничего и никого не боится. Ремень сумки тянет плечо, резкой болью возвращая к реальности. В этой сумке — вся моя жизнь, всё, что имеет для меня хоть какую-то цену.

Вито бросается ко мне, но не может пробиться сквозь толпу.

Напирают не столько готы, сколько беженцы — все те, о ком должен заботиться мой брат. Мужчины кричат, женщины рыдают, тащат за собой ребятишек. Многие из них не доживут до отплытия, но ни одному не приходит в голову сдаться и перестать тратить силы понапрасну.

Я запомню этих людей и потом дам каждому имя.

Я не хочу, чтобы они навсегда исчезли в залитом кровью и солнечным светом порту Сицилии. Кто-то сильно толкает меня в спину, и я позволяю толпе нести себя вперёд, к кораблям. Мы все прижимаемся вплотную друг к другу, и именно эта теснота не даёт мне упасть.

Словно железные клещи, пальцы больно сжимаются на моих плечах.

Вито похож на безумца. Чёрные волосы липнут к мокрому от пота лбу. Лицо перекошено, на виске вздулась вена, а в уголке губ запеклась слюна.

Я вздыхаю.

Знаю, что мог бы отбиться. Но не драться же с собственным братом посреди всего этого ужаса.

— Ненормальный! — звонко кричит Вито. — Беги на корабль! Тебя же убьют!

Я улыбаюсь.

Улыбаюсь не потому что мне весело. Я хочу успокоить брата. Дать ему понять, что со мной всë в порядке, да и с ним тоже.

Я вижу золотую вспышку.

Это настолько красиво — мне хочется сказать Вито, чтобы он поднял голову и тоже посмотрел. Но я понимаю, что он не успеет.

Правда, Вито не нужны глаза, чтобы видеть.

Его яростный, направленный на меня крик обрывается — словно брату вдруг не хватает этого удушливого, зловонного воздуха. Недосказанное слово рассыпается на звуки и исчезает.

Я чувствую свободу.

Вито разжимает пальцы и с силой толкает меня. Я пробегаю несколько шагов в проход, образовавшийся за моей спиной в плотной человеческой толпе. Вижу, как брат приседает, уворачиваясь всем телом. Но вспышка, описав дугу, всё равно находит его.

Я ничего не чувствую, просто наблюдаю за происходящим.

Вито падает. Кажется, что в его теле не осталось ни одной кости, а в душе — ничего, что дало бы ему возможность двигаться дальше. Вспышка боли исчезла, но ведь боль — всего лишь фантазия.

— Вождь погиб! Вождя убили!

Глупости. Я знаю, что Вито жив не менее, чем я сам. Я не могу в это не верить, не имею права сомневаться — ведь именно это сомнение погубит нас всех.

Я расталкиваю толпу.

— Вито жи-ив! — кричу я и машу рукой, стараясь прогнать малейшие сомнения. Люди озадачены, и это плохо — ведь нам нужно отбиться от готов и прорваться к кораблям.

Золотой цветок вспыхивает на земле, неподалёку от Вито.

Это меч, который он уронил при падении. Я бросаюсь туда и поднимаю оружие, на долю секунды касаясь пальцев брата. Меч — моё вечное искушение, борьба, которая была проиграна задолго до моего рождения.

Но я не собираюсь сражаться.

Мне надо унести Вито в безопасное место. Мне надо спасти всех этих людей. Я отдаю приказы спокойным голосом, за который плачу ценой удушливого, мерзкого страха, поднимающегося из тëмных глубин моей души.

Люди слушают меня и идут за мной.

Воины подхватывают Вито и несут его. Мы пробиваемся к кораблям, к спасению, к свободе. Я хочу увести не просто всех — я хочу забрать с собой каждого: от крошечного ребёнка, сидящего на руках у матери, до сребробородого солдата, служившего ещё моему отцу.

— Вито! Вито! Вито!

Крик отчаянный, беспрерывный, каждый звук до предела наполнен болью. Я поворачиваю голову. К нам бежит Харито, девушка Вито, и я с горечью вспоминаю, что над ними так и не совершили обряд — они так и не успели стать мужем и женой.

— Он жив! — кричу я. — Вито жив!

Я не знаю, слышит ли она меня. Еë прекрасные, тëмно-рыжие волосы разбились, в широко распахнутых глазах — отчаяние. Она падает, кровь заливает деревянный настил.

Я чувствую боль.

Понимаю, что наша история оборвана. Гляжу на Вито, которого уже заносят на корабль. Он никогда ничего не узнает.

— Харито жива! Она с братом!

Я кричу, изо всех сил стараясь, чтобы голос не сорвался и не выдал правду. Чем больше людей поверит мне, тем быстрее мы уплывем отсюда. И у Вито появится ради чего жить.

Моих слов достаточно.

Люди пробиваются сквозь живую стену готов, отрезавших путь к кораблям. Они чувствуют новый прилив сил — ведь им надо спасти вождя. Видя это, я чувствую прилив гордости за брата.

Это его войско.

Воины, готовые не только умереть, но и жить ради него. Это многого стоит. Ведь Вито ещё очень молод.

Я чувствую присутствие.

Оно плотное, наглое, навязчивое. Я не люблю чужие прикосновения, не выношу чужого дыхания, присутствия другого человека рядом со мной. Что ему надо и зачем он пришёл?

Надо просто спросить у него.

Я поднимаю голову и вижу ответ. Считываю его из глубины серо-синих, размытых глаз. Между нами — доподлинное взаимопонимание, и нам не нужны слова или длинные объяснения.

— Бруто, спасайся! Бру-то!

Кто-то кричит. Я знаю, что этот голос принадлежит старому воину, служившему ещë моему отцу. Он никогда меня особенно не любил, так, может, и не расстроится, если меня не станет.

Я не правлю миром.

И моя власть над собственным телом конечна. Легкое покалывание в правой ладони — и пальцы сжимаются увереннее, сильнее. Так бывало всякий раз, когда меня учили обращаться с оружием и направляли мою руку.

— Очень хорошо, молодец!

Голос из далёкого прошлого, из моего детства. Он принадлежит Гаю, наставнику, обучающему нас воинскому делу. У меня получается лучше, чем у Вито, хотя я работаю вполсилы.

Гай что-то подозревает.

— Скользкий, никак его не ухватишь! — рассказывает он о подробностях рыбалки и хватает меня за плечо. Я затаил дыхание и стараюсь улыбаться, а его маленькие чёрные глаза смотрят на меня настороженно, с доброй и проницательной тревогой.

— Молодец, замечательно!

Всё тот же голос, звучавший в песчинках моих воспоминаний, возвращает меня в реальность. Мучавшее меня присутствие исчезло, и взгляд, суливший мне смерть, пропал. Моя рука опускается, лишь сейчас ощутив тяжесть меча, который она сжимает.

Я опускаю взгляд.

Я не хочу верить, но есть ли смысл отрицать реальность? Чувство вины, отвращения и обиды витыми цепями оплетает моё сердце. Я предал свою веру, отступился от богов, убил человека.

— Бруто, беги! Быстрее! Спасайся!

Я бегу. Моя беда гонится следом, я слышу еë прерывистое дыхание, звук быстрых и точных шагов. Но впереди — Гай, мой наставник, он всë знает и всë понимает.

Я оборачиваюсь.

Мои глаза слезятся, дым забивает лёгкие. Порт полыхает рыжим, оранжевым, красным. Чёрные клубы возносятся к небу, словно воззвание грешников, неспособных вымолить прощение в минуту отчаяния.

Красиво.

Похоже на страшное, вырвавшееся из-под земли чудовище, гонящееся за мной. За всеми нами.

К горлу подступает комок.

Никого и ничего больше не будет. Последние воспоминания о Харито, об убитых друзьях и врагах исчезнут в ревущем, неистовом пламени.

— Какое оно жадное.

Слова сами срываются с губ. Они — мрачная и тёмная сила моей души. Мой демон и моё наваждение. Даже Вито не знает о его существовании, а Вито знает обо мне всё.

Вито.

Я с трудом отворачиваюсь к кораблям. Смотрю туда, куда унесли моего раненого брата. Вито не умрёт, и я тоже.

Поднимаюсь на корабль.

Захваченные пожаром готы уже не смогут догнать нас. Как и те, для кого эти корабли были последней надеждой на спасение.

Минута тишины.

Внезапная, после урагана сражения и криков. Мы смотрим на землю, которую оставляем, на полыхающий порт.

Мы — семья.

Впервые я остро чувствую общность, принадлежность к группе людей вместо привычного одиночества и обособленности. Теперь мы на долгие дни, месяцы или годы будем заперты в границах корабля. Нам некуда будет деться друг от друга.

Я хочу сбежать.

Меня охватывает панический страх. Я смотрю на свои дрожащие пальцы, вцепившиеся в плащ. Даже глубина морских волн или огненная пучина, поглотившая порт, кажутся мне более заманчивыми, чем открывшаяся минуту назад перспектива.

Короткая, безрадостная команда.

Гребцы налегают на вëсла. Наш корабль уверенно и быстро удаляется от берега. Я смотрю на зарево, не в силах оторвать взгляд от этого зрелища.

Путь к свободе.

За завесой дыма и пылающего сицилийского порта — Рим, моя родина, оставшаяся в прошлом. Место, где на меня, жреца, шла охота и где я каждый день ходил по краю пропасти. Огонь, призванный спасти нас от готов, лишает крова тысячи душ. Но для меня эта великая трагедия оборачивается спасением и открывает двери в новую жизнь.

Глава третья

Глава третья

Звук защëлкнувшегося замка отозвался в моëм сердце ноющей болью. Я, ещë немного постоял, словно ожидая, что запертая пустота откликнется человеческим голосом, быть может — позовëт меня обратно. За закрытой дверью осталась безразличная квартира, прибранная лишь потому, что некому было в ней наводить бардак.

Я пожал плечами. Что же, это ещё одно доказательство того, что во всëм есть свои плюсы.

Пора идти. Я закинул дорожную сумку на плечо. Она была зелëного цвета, уже старая, но выглядела, как новая. Я невесело подумал, что такова, по всей вероятности, судьба всех моих немногих вещей — оставаться нетронутыми.

Мысль о том, что перемены зависят только от тебя, была здравой, но не новой. Быть может, именно внутренние изменения толкают человека на путешествия?

Снизу послышались шаркающие но быстрые шаги. Я остановился на площадке, поскольку на узкой лестнице двоим было бы не разместиться. И правильно сделал. Моя соседка, Лидия Ивановна, женщина уже пожилая, но таскает с собой пакеты, каждый размером с хороший арбуз, и беспощадно бьëт ими по ногам тех, кто встретиться на еë пути.

— Уезжаешь? — холодно спросила она. Пакеты звякнули, когда она поставила их на пол, чтобы размять затёкшие пальцы.

— Да, — коротко кивнул я. — Уезжаю.

— Ключи-то хоть отдал?

— Какие ключи?

— От квартиры — какие ещё?

— Кому?

— Алле, кому же ещё?

— Зачем?

— Так раз уезжаешь...

— Лидия Ивановна, мне пора, поезд ждать не будет, — сказал я, боком проталкиваясь к лестнице. — Всего Вам хорошего!

— Так я так и не поняла насчёт ключей! — крикнула мне вслед Лидия Ивановна, но я не стал отвечать. Не потому что не мог, а потому что почувствовал острое нежелание объяснять что-либо. Аренда у меня была оплачена на год вперёд, и лично мне беспокоиться абсолютно не о чем.

Слаигр ждал меня на вокзале. Сидя на скамейке и вытянув ноги, он по обыкновению смотрел перед собой, не замечая никого и ничего. Я остановился, и на долю секунды мне стало страшно.

Конечно, этот человек — мой брат. Мы довольно тесно общаемся, и можно предположить, будто хорошо знаем друг друга. Но что, по сути, я знаю об этом парне? Например, о его привычке сидеть, глядя в пространство? О чём он думал в эти минуты и думал ли о чём-то вообще? Зачем он собрался в это странное путешествие и почему уговорил ехать меня?

— А, это ты! — Слаигр всплыл из размышлений на поверхность реальности и, конечно же, заметил меня раньше, чем я успел натянуть на физиономию радостную улыбку.

Но если Слаигр и заметил тень сомнения на моëм лице, то никак не показал это.

— Немного у тебя с собой багажа, — усмехнулся он.

— Я смотрю, у тебя тоже.

Рядом со Слаигром стоял средних размеров красный рюкзак.

— Ты же знаешь, что я всегда путешествую налегке.

Да, я знал. А ещё я знал, что у моего братца есть замечательная привычка ко всему приспосабливаться. Например, находить в самых неожиданных местах литры своего любимого кофе.

Как ни странно, но эта мысль придала мне бодрости. Всë же лучше путешествовать с человеком, который обладает таким ценным качеством.

— Ты задержался, поезд вот-вот будет. Что-то случилось?

— Встретил соседку. Она пожруга моей квартирной хозяйкии.

—И что, она пыталась остановитьтебя?

— Нет. Скорее, хотела убедиться не украл ли я что-нибудь из обстановки.

— Ты преувеличиваешь?

— Немного.

Казалось бы — самый обычный разговор ни о чëм. Но никто не может предположить, сколько в нëм было натянутости. Дело в том что между мной и Слаигром не были приняты такие вот разговоры на бытовые темы. Он никогда не рассказывал о своих делах и не интересовался моими. Не знаю даже, знал ли он что я арендую квартиру и чтоту меня есть квартирная хозяйка.

Послышался гудок поезда, и я почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Словно я уезжал навсегда, и не из какого-то определённого места, а от самого себя.

Перед тем как войти в вагон, я обернулся. На долю секунды в охватившей меня пустоте мне почудилась тень, махнувшая на прощание рукой.

Я решительно отвернулся и, пройдя проверку документов, зашёл за Слаигром внутрь.

Мне казалось, что я на всю жизнь запомню номер вагона, но нет, не запомнил. Зато в памяти сохранились имена соседей по плацкарту — Роман и Елена, и их детей — Алик, Дима и Аня. Не знаю, зачем я их помню до сих пор — мы больше никогда не встречались. Но жизнь вообще штука странная.

Мы со Слаигром занимали боковые сиденья. Брат как всегда впал в привычную задумчивость, а я от нечего делать смотрел в окно, стараясь справиться с волнением и внезапно охватившим меня смущением.

Было уже поздно сомневаться в своём выборе, и всё же я чувствовал себя до некоторой степени неуютно.

Мимо проносился пейзаж, которого я никогда не видел, хотя и жил в этом городе много лет. Мелькнуло что-то вроде сожаления — неправильно, когда не знаешь того, что рядом с тобой, а знакомиться уже поздно.

Мои размышления прервал Слаигр, вышедший из своего оцепенения.

— Волнуешься? — спросил он, внимательно глядя на меня.Я удивился. Моего брата никогда не интересовало, кто и что чувствует. Даже он сам.

— Да... немного.

— Кофе хочешь? Или чаю?

— С удовольствием.

После чашки горячего, крепкого кофе и съеденных бутербродов стало легче. На еде настоял Слаигр, и он был прав. Окружающая действительность не стала более радостной, но оказалась вполне терпимой.

Слаигр поднял перегородку, отделившую нас от прохода, и достал из сумки газету — ту самую, что принёс в тот вечер когда уговорил меня поехать с ним. Я удивился: зачем он до сих пор с ней носится?

Следом на столе появились записная книжка и ручка. Откинувшись на спинку сиденья, брат внимательно посмотрел на меня.

— Думаю, к моменту прибытия тебе стоит узнать чуть больше, — с усмешкой сказал он.— Но всей правды ты мне всё равно не скажешь, — ответил я.

— Вероятно, — не стал спорить Слаигр. — И всё же есть смысл обсудить детали.

Мне было всё равно. Понимаю, что в это трудно поверить, но это правда. Я уже согласился на поездку, а что там делать — не так уж и важно.

— Это не совсем обычная экспедиция, — вкрадчиво начал свой рассказ Слаигр. Ну, конечно! Я тяжело вздохнул, понимая, что этого следовало ожидать.

— Что ты ещё придумал?

— Я?! — Ну, конечно, сама невиновность! — Лично я абсолютно ни при чём.

— Так что там в этой экспедиции необычного?

— Она не совсем связана с археологией.Ну, началось! Но не выходить же из поезда через окна на полном ходу!

— Что значит — не совсем археологическая?!

— Это, до некоторой степени, мои друзья.

— Только не это!

— И не только друзья.

— Господи... — Здесь вполне были бы уместны слова молитвы, ибо мир моего дорогого братца делился ровно на его друзей и не его друзей. У первых, как правило, пока не было намерения оторвать ему голову, тогда как вторые, как мне всегда казалось, жили только этой целью.

Я сидел и в бессильной ярости (да-да, это пафосное выражение здесь абсолютно уместно) смотрел, как на моих глазах рушится история про заметку в газете. Просто я слишком устал от своей жизни, слишком уж хотел перемен и не обратил внимания на явные нестыковки, на странное поведение Слаигра.

— Что тебе не так? — с некоторой долей претензии в голосе спросил Слаигр.

— Зачем ты втянул меня в свою авантюру?! — вопросом на вопрос ответил я.

— Я втянул?! Я просто спросил, не хочешь ли ты поехать со мной, и ты согласился.

Ну, конечно. Теперь несколько часов уговоров у нас называется «просто спросил»!

Я в раздражении отвернулся к окну. Мы уже выехали за пределы города, и теперь вдоль железной дороги тянулся ряд двухэтажных разноцветных домов с ухоженными участками перед ними. Ветер разогнал тучи, и весёлый солнечный свет золотистыми мазками ложился на крытые красной черепицей крыши.Внезапно для самого себя я ощутил чувство лёгкости и свободы. Несмотря на то что я по-прежнему злился на Слаигра, мне уже стало по-настоящему интересно, во что я ввязался.

— Ладно, выкатывай свою информацию, — сказал я, поворачиваясь к брату. Слаигр с явным облегчением выдохнул.

— Я узнал об этих драгоценностях довольно давно. Лет семь, а может, и девять назад. Произошло это так. У одного из моих клиентов пропало зеркало, оставшееся ему в наследство от прадеда. Зеркало было очень ценным — настоящий антиквариат, но для того человека оно было дорого как память.

Слаигр вынул квадратную фотографию и передал мне. На чёрном фоне было запечатлено бронзовое, украшенное резным орнаментом зеркало. Через всё стекло по диагонали шла трещина. Я удивился.— Почему он не поменял стекло?— Не знаю, — немного помолчав, ответил Слаигр. — Тогда меня это не слишком заинтересовало, хотя, не скрою, позже я часто думал, что именно эта трещина и могла оказаться ключом к разгадке. Меня же больше обеспокоило то, как пропало это зеркало. У того человека была хорошая коллекция египетских богов. Воры вломились в дом, когда мой клиент был на работе. Они не украли больше ничего, но поотбивали богам ноги.

— Как это?!

— Вот как слышишь. У всех статуэток были отколоты ноги.

Я нахмурился. В памяти возникло какое-то смутное воспоминание. Что-то очень нехорошее про одного пропавшего художника, который сделал совершенно потрясающую коллекцию богов. Кстати, не только египетских. Но я решил ничего не говорить, пока Слаигр не закончит рассказ.

— В то же время я узнал, что некий коллекционер занялся поиском некогда утерянных сокровищ Древней Пруссии. А вернее — украденных. В его руки каким-то образом попал фрагмент летописи некоего Диониса, откуда он, собственно, о них и узнал, а также о том, что их украли. Вроде бы никакой связи с пропажей зеркала моего клиента, но ты знаешь, какого принципа я придерживаюсь в своей деятельности.

Я кивнул. Несмотря на упоминание о том, что я всегда старался держаться подальше от дел брата, об этом принципе я знал. И признаюсь честно — он всегда меня восхищал. Когда Слаигр применял его в каком-либо деле, это казалось мистикой, но на самом деле за всем происходящим скрывалась логика.

Смысл принципа, как и его появление, был прост — Слаигр не верил в совпадения. Нет, не так. «Не верил» — слишком слабое выражение, которое можно понять по-разному. Правда же в том, что в жизни Слаигра совпадений просто не существовало.

Каждое событие, каждую новость, даже не имеющую никакого отношения к его клиенту, Слаигр связывал с делом, которым занимался. И оказывался прав.

— И что ты сделал? — спросил я, чувствуя настойчивую потребность рассказать брату о том пропавшем художнике.

— Я, в принципе, ничего не успел сделать, — Слаигр задумчиво посмотрел в окно. — Клиент, будем называть его Виктором, отказался от расследования. Ничего не объясняя, сказал только, что для него всё это уже не актуально.

— А что коллекционер?

— Я узнал его адрес и номер телефона. Поскольку на мои звонки никто не отвечал, я решил съездить к нему под предлогом того, что меня тоже интересует эта тема. Но по указанному адресу проживала лишь одна старушка, которая никогда не слышала ни о каком Романе Скорнякове. Документы на жильё тоже были оформлены на неё.

— Считаешь, она тоже как-то замешана?

— Конечно. Замешаны все, кто так или иначе причастен к этому делу.

Скрытый смысл этих слов дошёл до меня не сразу. А когда дошёл, я внимательно посмотрел на Слаигра, зная, что он ничего не говорит просто так. Брат ответил мне прозрачным, ничего не выражающим взглядом.

Глава 4

Плечи болят.

Почти целый день гребли вымотал меня. Несмотря на жару, я чувствую сильный озноб. Меня тошнит, и перед глазами плывут разноцветные круги.

Мы все устали.

Спасение себя — трудное дело. Умереть было бы легче. Но надо принимать эту ситуацию, уметь справляться с ней.

Корабль переполнен.

И уже в начале пути нам не хватает воинов. Вокруг — женщины, дети и старики, неспособные к тяжелому труду и к ждущим нас на пути опасностям.

Я стараюсь найти слова.

Это мой долг. Но любые настоящие слова должны идти из души. А в ней пусто.

Вито очень болен.

Его рана заживает плохо. У брата озноб, он бредит. Из обрывков фраз я понимаю, что ему видится Рим.

Но родина в прошлом.

Всё в прошлом. Мы в том походе, из которого не возвращаются. Вместо нас останутся лишь воспоминания, лишь они будут ходить по тропинкам забытых дней.

Я беру командование на себя.

Гаю, да и не только ему, это не нравится. Мне тоже. Но что поделаешь?

Велю гребцам налечь на вёсла.

Нам надо оторваться от возможной погони. Гай утверждает, что её не будет, поскольку порт в огне. Но я не могу полагаться на случай.

Проверяю запасы провизии.

Увиденное меня радует. Солонины, сухарей, пресной воды и вина на первое время достаточно. Понятно, что надолго этого не хватит — но я и не жду чудес.

Слишком жарко.

Солнце, отражаясь от воды, жжет огнем. Мы устанавливаем навесы, чтобы люди могли укрыться в тени. Кого-то шумно и мерзко рвет прямо на палубу.

Я плотно закрываю глаза.

Вцепляюсь в деревянную балку. С трудом сдерживаю отвращение и ненависть. Чувствую себя в ловушке.

— Ты в порядке?

Спокойный, участливый голос принадлежит Дионису — нашему врачу. Я киваю, с трудом сглатываю и открываю глаза. В любом случае, у меня нет иного пути. Вито может вернуться в Рим. Я — нет.

— Чем я могу помочь?

Дионис спокоен и немногословен. Мне это нравится. Он работает за десятерых и, кажется, никогда не устает.

Беру себя в руки.

Перетаскиваем Вито и еще нескольких раненых под навес. Уводим туда же стариков и женщин. Я снова сажусь за весла — сейчас важна каждая пара рук.

Я ищу слова.

Я должен найти в себе силы вдохнуть в экипаж веру, которую и сам не испытываю. Мне не хватает возможности вознести молитву богам, принести им жертву. Здесь слишком много христиан, и даже малейший намек на мои убеждения — слишком большой риск.

Ночь.

Я развязываю мешочек. Стараюсь не дышать. Здесь всё, что мне дорого, всё, что даёт силы и смысл нескончаемым часам этого мучительного плавания.

Три статуэтки.

Юпитер, Вакх, Плутон. Мне следовало бы просить воли Юпитера, но сердцу ближе Вакх. Кажется, я вижу его в собственной судьбе — такой непростой и запутанной.

Я молюсь.

Не вслух и даже не шёпотом. Доверяю ему то, о чём не могу поведать никому: свои страхи, боль и потери.

Провожу большим пальцем по резной фигурке.

Не видя её в ночной темноте, я узнаю каждую шероховатость, небольшой скол, впадинку. Эти три статуэтки подарил мне Вито — вырезал их сам. Воспоминание разливается в душе забытым теплом.

Я никому не говорил и даже не намекал, какой веры придерживаюсь. Мне хватило ума вовремя сделать выводы из нерадостных наблюдений.

Умереть за собственную веру слишком просто, слишком бесполезно. Не у многих хватало смелости жить ради неё, пройти этот путь до конца. Я знал, что делаю трудный выбор, — прочитал это знание в глазах своего наставника.

Я вздыхаю.

Может, от кого-то из этих мальчишек Вито узнал о моей вере и о моём стремлении стать служителем богов. Я никогда не спрашивал его об этом, да и он не рассказывал. Вошёл в комнату и, убедившись, что никого нет, протянул мне три фигурки.

Я сразу понял, что это. Изваяния были лёгкие, чуть шероховатые на ощупь.

— Спрячь их! — шёпотом приказал мне Вито.

— Ты заказывал?

— Не-а, — мотнул головой Вито, плюхаясь рядом. — Сам сделал.

— Но это же сложная работа!

— Я немного учился у старого Бальбо, — смутился Вито, его уши покраснели. У меня вырвался смешок. Все знали, что Вито влюблён в старшую внучку Бальбо — красавицу Пию. Вито сердито посмотрел на меня, и я тут же перестал смеяться.

— Отец не одобрит, если узнает, — говорю я ему, чувствуя тревогу за брата.— Уж скорее тебя, — Вито ухмыльнулся, толкнул меня локтем и тут же стал серьёзным. — Слышь, ты давай осторожнее.

— Постараюсь, — беззаботно ответил я. Вито кивнул, хлопнул меня по плечу и ушёл.

Я остался один.

Смотрел на кружащееся в воздухе золотистое облачко пыли. Впервые чувствовал что-то судьбоносное в своей жизни. Это было не предчувствие, а, скорее, осознание того, что мой путь уже предопределён.

Я осторожно выпускаю фигурку из пальцев. Стягиваю мешок ремнями.

Мне стало легче. На смену отчаянию пришли уверенность и легкая радость. Я знаю, что это не навсегда, но впервые со дня отплытия ощущаю эти эмоции.

— Господин! — голос раздается надо мной, и я поднимаю голову, чтобы увидеть обратившегося ко мне человека. Это наш диолк¹ Ликар. У него тонкие черты лица, а взгляд смелый и решительный.

— Что?

— Господин, навкли́р просит вас подняться на корму.

— Передай навкли́ру, что я сейчас подойду.

Ликар бесшумно растворяется в темноте. Я еще раз проверяю надежность ремней на мешке и поднимаюсь на ноги. Осознаю, как неуловимо и тревожно изменился мир вокруг.

Даже звуки.

Тяжело, отрывисто хлопает парус. Снующие по палубе матросы против обыкновения говорят вполголоса, почти шепотом. Беженцы тоже не спят, молча жмутся друг к другу, словно находят спасение в обычном прикосновении.

Ночь пропитана страхом. Если ее хорошенько отжать, получится еще одно море.

Присев, делюсь этим соображением с двумя ребятишками, неподвижно сидящими возле дородной особы, с головы до ног замотанной в черное одеяние. Они сначала смотрят на меня непонимающе и испуганно, потом начинают смеяться. Детский смех на время снимает сковавшее всех напряжение.

Даже дородная особа, высвободив из-под своего одеяния две пухлые кисти с короткими, унизанными перстнями пальцами, треплет ребятишек по головам. Я смотрю на робкое оживление, овладевшее людьми, и понимаю, что уже не чувствую к ним злости. Обещание, которое я даю сейчас, намного сильнее любой клятвы, но я не могу высказать его словами.

Я чувствую ответственность.

Я сделаю все, чтобы мы спаслись, чтобы смогли найти дом на неизвестных нам еще землях. Не всегда жизнь — самый легкий путь, а когда выбираешь его не только за себя, он кажется и вовсе тяжким грузом. Но я должен, и другой дороги у меня нет, равно как и у этих людей.

Море тяжело, печально вздыхает. О чем его грусть, кого оплакивает оно, в ком ищет и не находит сочувствия?

Я понимаю, что раньше не слышал этих звуков. Мне не по себе. Ночь становится густой, жаркой. Волны настойчиво стучат в борт корабля, словно просят, чтобы их впустили.

— Надвигается буря, — голос, сильный и густой, принадлежит дородной особе. В его интонациях нет ни особого страха, ни удивления. Так мог бы оценить ситуацию Вито — коротко, в двух словах.

Я киваю.

Не знаю, видит ли меня дородная особа, но это и неважно. Мысль о раненом брате заставляет меня действовать. Я должен полностью заменить собой Вито, как можно быстрее предотвратить надвигающуюся угрозу.

Я иду настолько быстро, насколько позволяет усиливающаяся качка и люди, сидящие, лежащие или бегающие по палубе.

На корме рядом с навклиром стоит Гай. Не могу сказать, будто рад видеть его здесь. Они о чем-то говорят, но, когда я подхожу, замолкают.

— Долго же пришлось тебя дожидаться, — ворчит Гай.

Я с трудом подавляю въевшуюся привычку отчитываться за свои действия. Молча смотрю на него, пока он не отводит взгляд.

— Зачем ты меня звал? — быстро спрашиваю у навклира.

— Я хотел узнать, куда мы держим путь, господин.

— Куда держим путь? — повторяю бессмысленно, не сразу уловив суть вопроса, ведь мои мысли целиком были заняты бурей. Эта заминка позволяет Гаю раздраженно фыркнуть.

— Да, господин. Мне нужно знать, какой курс заложить для судна.

— Не знаю, — вырывается у меня прежде чем я успеваю подумать, и я пожимаю плечами.

Навклир смотрит на меня с удивлением, Гай — с насмешкой. Я пытаюсь сосредоточиться, но меня отвлекает участившееся хлопанье паруса и усилившаяся качка. И в самом деле — куда я веду всех этих людей? Побег произошел спонтанно, мы ничего не планировали с Вито, никогда даже не обсуждали такую возможность. Стремление забраться в голову брата и прочитать хоть какие-то его мысли по этому поводу столь же заманчиво, сколь и невыполнимо.

Чувствую себя беспомощным.

Лицо покрывают мелкие капли пота, и я лишь надеюсь, что в темноте этого не видно. Но Гай, знающий меня с детства, сразу улавливает мое настроение. Он демонстративно, тяжело вздыхает, всем своим видом показывая, насколько он мной недоволен.

— Я считаю, нам надо повернуть к Сардинии или Корсике, — заявляет Гай. — Раненым нужен лучший уход, многие могут остаться там, да и мы сами...

— Нет, — резко прерываю я его.

Его самовольные слова возвращают мне уверенность в себе. Сейчас я чувствую только злость, вызванную дерзостью Гая и его явным нежеланием подчиняться.

— И что же ты предлагаешь?

— Плыви к Новому Карфагену, — я нарочно игнорирую Гая и обращаюсь к навклиру.

— Будет сделано, — отвечает тот, явно радуясь четкому указанию.

— К Новому Карфагену? — взрывается Гай. — Да ты с ума сошел?!

— Если тебе что-то не нравится, можешь возвращаться в Сицилию.

— Я не позволю тебе везти всех этих людей в такую даль!

— Ты собираешься ослушаться? — я понимаю, что это подло. Знаю, что Гай — преданный солдат и нельзя так поступать со старым наставником. Но у меня нет выхода.

Навклир и его помощник испуганно отступают от Гая.

— Да, — Гай кладет руку на рукоять меча, его голос дрожит. — Да, мальчик, я это сделаю.

— Позвольте прервать вашу увлекательную беседу? — слышу тихий, знакомый голос.

Я поворачиваю голову. Перед нами стоит Вито. Бледный, тощий, но живой. С одной стороны его поддерживает Дионис, с другой — та самая дородная особа в черном.

— Хочу обратить ваше внимание, что начинается буря, — со сдержанной яростью продолжает Вито. — Почему не убран парус? Почему не сделаны приготовления и не дан сигнал на другие корабли?

— Не знаю, — я пожимаю плечами, уже чувствуя полное безразличие к неуместности своего ответа.

Но Вито меня не слушает. Он поворачивается к навклиру.

— Плыви в Новый Карфаген. На время моей болезни я отдаю командование брату. Тот, кто ослушается его приказа, будет немедленно казнен. Ясно?

Гай медленно склоняет голову под пристальным тяжелым взглядом Вито. Но я знаю, что это далеко ещё не конец нашего спора.

Глава пятая

Когда мы вышли на станции, был уже поздний вечер. Круглые оранжевые фонари отражались от поверхности луж. Они были похожи на тыквы и напоминали о том, что скоро Хэллоуин.Воздух был наполнен запахом кофе, яблочных пирогов, корицы и железной дороги. Неожиданно для самого себя я почувствовал радостное предвкушение — такое, как в детстве, когда ждешь праздника и твердо знаешь: чудо обязательно случится.

Я посмотрел на Слаигра, чтобы узнать, испытывает ли он такие же эмоции. Но лицо брата оставалось как всегда слегка насмешливым и абсолютно непроницаемым.

Я вздохнул, как никогда четко осознавая собственное одиночество. Такими моментами надо делиться с кем-то, кто действительно тебя понимает.Мой брат не относился к числу таких людей. Он никогда ни из-за чего не расстраивался и ничему не радовался, держа свои чувства, если они у него вообще были, в секрете.

— Давай зайдем в кафе, — предложил я, повинуясь внезапному порыву.

— Зачем? — искренне удивился Слаигр. — Можно поесть, когда будем на месте.

— Я не хочу есть. Я хочу выпить чашку кофе за столиком. Это не займет много времени, обещаю.

Слаигр пожал плечами, и в этот момент я увидел, как справа, у старого заброшенного здания, метнулась чья-то тень. Словно кто-то не то подслушивал, о чем мы говорим, не то подсматривал, желая узнать, что мы собираемся делать.Я огляделся по сторонам. Люди, вышедшие с нами, шли в сторону улицы, где приветливо светились огни магазинов и закусочных. Там, куда метнулась тень, было почти совсем темно, лишь луч света падал на траву из неплотно задернутого окна дома напротив.

— На что ты смотришь? — спросил Слаигр.

— Ни на что, — я покачал головой, решив пока не рассказывать ему о своем наблюдении. К тому же таинственной тенью могла быть бродячая собака или кошка, а то и вообще воришка, каких в нашу пору не так уж сложно встретить на вокзалах.

На арочных окнах кафе белой краской были выведены витиеватые буквы, задорно складывавшиеся в слова: «Счастье рядом», «Будь здоров — не болей», «Жизнь прекрасна». Я провел ладонью по массивной дверной ручке, носившей на себе тысячи нестертых прикосновений, и толкнул тяжелую дверь.

Мы погрузились в особую атмосферу уюта. Было точно так же, как когда после долгого перехода садишься с друзьями возле костра с чашкой чая. Самое простое становится изысканным, и даже чёрный хлеб приобретает особенный вкус.

Неяркое освещение и тихая музыка придавали помещению особую таинственность. Обшитые тёмным деревом стены располагали к доверию и, казалось, хранили тайны многих посетителей.

Мы подошли к стойке. Меню было не слишком разнообразным, но выведенные на чёрных досках белые буквы привлекали своими не слишком понятными названиями.

Я заказал себе яблочный пирог и кофе. Слаигр, к моему удивлению, не стал ограничивать себя десертом и взял двойную порцию картофельного пюре с котлетами и кружку пива.

Хозяин кафе — невысокий, весь круглый и не в меру добродушный человек — проводил нас к стоявшему возле окна столу.

Несмотря на поздний час, народу было немало. За соседним столиком сидела пожилая пара, сразу за нами — компания молодых людей. Все были заняты едой и негромкими беседами, каждый создавал собственный смысл жизни и вкладывал его в это время, сотканное из чужого смеха и тихой музыки.

Вкус пирога заставил меня забыть, что я не очень люблю яблоки. Пропитанный кремом бисквит и пряная, нежная начинка, таявшая во рту, возвращали неясные, смутные ассоциации. Воспоминания тихонько стучались в дверь моей памяти.

— У нас дома кто-нибудь делал такой пирог? — спросил я у Слаигра.

— Не знаю, — пожал он плечами. — Вроде нет. Кстати, котлеты тоже очень ничего. Зря ты не заказал.

— Я думал, что ты не хочешь есть.

— Ну, раз уж мы здесь оказались, надо же чем-то заняться.

Я рассмеялся, откинувшись на спинку кресла. Давно я не чувствовал себя так хорошо и спокойно. И в этот момент я поймал её взгляд. Пристальный, проницательный, властный, и не то чтобы дружелюбный или недоброжелательный. В сверкнувших тёмных глазах было узнавание.Незнакомка сидела чуть по диагонали от нас. Она была в просторном чёрном одеянии, а в руках то и дело мелькали и стукались друг о друга длинные спицы.

— Ты знаешь, кто это? — тихо спросил я у Слаигра.— Не-а, — ответил тот, осторожно глянув через плечо. — А что?

— Да просто она постоянно смотрит в нашу сторону, как на знакомых. И мне тоже кажется, что я откуда-то её знаю.

— Ну так надо подойти и узнать.

— О чём говорить?! Я не пойду!

— Я тоже.

Заметив, что мы обсуждаем её, женщина собрала своё вязание и подошла к нашему столику.

— Это же вы приехали на расследование? — осведомилась она зычным, громким голосом, усаживаясь в свободное кресло. На колени ей упало полосатое зелёно-бело-синее полотно, клубки ниток и спицы, а поверх них тяжело легли две большие руки с короткими пальцами.

— Да, — кивнул Слаигр. — А в чём, собственно, дело?

— Мой муж организовал эту экспедицию, — пояснила она, спокойно взяв с моей тарелки недоеденный кусок пирога и с удовольствием съев его. — Он сейчас сидит в машине.А я пришла сюда, чтобы вас дождаться.

— Откуда Вы могли знать, что мы зайдем в кафе? — искренне удивился Слаигр.

— Ах, ерунда! — женщина махнула рукой. — Все обязательно заходят сюда. Сложно пройти мимо, не соблазнившись таким аппетитным запахом.

— Это мой брат решил выпить кофе. Будь я один, то сразу отправился бы к автобусу.

— Ах, вот как, — она рассмеялась, но совершенно невесело, словно отвечая самой себе на какую-то догадку, и обратилась ко мне: — Кстати, когда приедем, я испеку яблочный пирог не хуже, чем этот. Вот попробуешь! Ну, ладночки, пора идти, а то доберемся только ночью. Кстати, меня зовут Марина.

Слаигр представил нас обоих, и мы последовали за нашей новой знакомой к выходу. Я покидал уютное заведение неохотно, почти через силу. И сам не смог бы объяснить почему. Быть может, дело в чувстве тревоги и неопределенности, поджидавшей за порогом. Но существовало еще нечто — такое неосязаемое, чему трудно подобрать название. Воспоминание? Звучит слишком конкретно. Скорее, смутный, неясный образ, подобный призраку минувших детских лет.

На улице слегка моросил дождь. Промозглая сырость забралась за воротник куртки, мокрый асфальт тускло блестел.

Игорь ждал нас на стоянке, сидя в видавшем виды, некогда белом микроавтобусе. Это был худощавый человек невысокого роста. Как-то сразу становилось понятно: даже если он и являлся организатором экспедиции, командовала и распоряжалась всем его достойная супруга.

После короткого знакомства Игорь пообещал ввести нас в курс дела по прибытии и велел забираться в салон.

В тот момент когда я, открыв дверцу, поставил ногу на ступеньку, за спиной послышался отчётливое шорох. Сердце грохнуло, и я круто обернулся, поскользнувшись на мокром асфальте. С трудом сохраняя равновесие, огляделся, но никого не увидел. Ни тени, ни малейшего движения.

— Что там? — спросил Слаигр, когда я в конце концов занял свое место.Я вполголоса рассказал ему о том, что разглядел на перроне после поезда, о странных ощущениях в кафе и о случившемся только что. Но брат только пожал плечами.

— Ты себя слишком накручиваешь, — сказал он. — Завтра тебе станет легче.

Я ничего не ответил, отвернувшись к стеклу, залитому усилившимся дождем.

Слова Слаигра не успокоили меня. Почему я ввязался в эту историю? Почему дал себя уговорить? Быть может, по той же причине, по которой так и не рассказал ему о пропавшем художнике? Чувствовал собственную вину, ответственность, которую привык не замечать все эти годы?

Мысль была настолько же неприятной, насколько и правдивой. Я убедил себя, будто стал невольным свидетелем странного происшествия — и только. Но в глубине души засела заноза, о которой можно почти забыть, пока ее не трогаешь.

Машина плавно ехала по шоссе. Из приемника негромко лилась приятная музыка, Игорь и Марина разговаривали о чем-то вполголоса, а Слаигр молчал, по обыкновению уставившись в одну точку.Ничто не мешало мне погрузиться в воспоминания. Но я медлил, как человек, который осторожно подходит к приоткрытой двери в чужую квартиру, чтобы заглянуть в щелочку. Он точно знает, что там никого нет, и от этого страх становится еще сильнее — только вот пугает пустота и причина, ее создавшая.

На самом деле, в моей памяти на первый взгляд не крылось совершенно ничего примечательного. Ни единой детали, которая имела бы непосредственное отношение к повести, которой меня удостоил брат. Кстати, не слишком подробной и не очень понятной, где утаено было намного больше, чем рассказано.

Из его слов следовало, что это дело заинтересовало его исключительно в связи с отказом клиента от расследования и исчезновением коллекционера. Зная Слаигра, я не находил в его поведении того, что удивило бы постороннего человека, оказавшегося на моем месте. Просто я чувствовал, что в этой истории не хватало ключевых моментов, о которых он явно знал. К тому же он дал понять, что не доверяет мне.

Ну и пусть. Кроме случая с художником я от него ничего не скрыл, да и не знал больше ничего.

Сейчас я могу подробно вспомнить все, что тогда произошло. Это событие очень сильно повлияло на мою жизнь, на мое восприятие действительности.

В то время мне было лет двенадцать или, может, чуть больше — этого я точно не помню. Никаких особых склонностей к рисованию я не имел. С Алексеем, у которого была художественная студия в нашем городе, познакомился случайно, благодаря моему приятелю Давиду и его сестре Соне.

Мы учились в одном классе и очень дружили. Отношения с братом у меня уже тогда не складывались, но ни он, ни я от этого не страдали. После уроков Слаигр исчезал в до сих пор неизвестном мне направлении, а мы втроем шли к нам домой делать домашние задания.

Все немного изменилось, когда в городе открыл художественную школу довольно известный в то время мастер — Алексей Игнатьев. Родители Давида и Сони сразу отдали детей учиться. Соня страстно хотела стать художницей, а вот Давид к этому не стремился. Он и взял с меня клятвенное обещание, что я тоже поступлю, чтобы ему не пришлось ходить туда одному.

Я согласился. Отца несколько удивило мое решение, но он не стал спорить и оплатил мне занятия.Теперь, закончив уроки в обычной школе, мы вместе шли в сторону невысоких двухэтажных домов.

Глава шестая

— Надвигается буря!

Кажется, стихия только и ждала крика навклира. Не успели последние звуки его голоса затихнуть, как раздался оглушительный гром. Молния разрывает чёрное, распухшее небо, из которого, против ожидания, падает лишь несколько тяжёлых тёплых капель.

Корабль кидает назад.

Не ожидая толчка, я больно ударяюсь спиной о борт, в который и вцепляюсь, стараясь удержаться на ногах. Навклир кричит что-то ещё помощнику, и тот на четвереньках бежит вперед, чтобы передать команду.

Я смеюсь.

Гай смотрит на меня как на сумасшедшего. Через секунду судно швыряет обратно. Как-то странно взмахнув ногами, старый солдат улетает в темноту палубы, откуда разносится чей-то сдавленный крик.

Ночь взрывается звуками.

Тревожный голос горна, грохот волн, треск мачт, плач, вопли, мольбы, стоны раненых и над всем этим — оглушительные раскаты грома. Холодная вода заливается за борт. Эйфория сменяется паникой, вспыхнувшей на корабле.

Как же сейчас нужен Вито! С этой мыслью приходит другая.

Вито передал командование мне. Наша безопасность — в моих руках. Вцепившись изо всех сил в борт, стараюсь успокоиться, оценить ситуацию так, как это сделал бы он сам.

Я чувствую несоответствие времени. Мои мысли длинные, а события короткие, но первые прекрасно помещаются во вторые. Как — не знаю.

Судно разворачивает боком.

Я смотрю на рулевого. Он наваливается на рычаг изо всех сил. Но их недостаточно, как и втянутых весел, которые, судя по хрусту внизу, ломаются словно палочки.

Корабль разворачивает всё сильнее.

Ещё секунда — и мы все погибнем.Бросаюсь к рулевому, отталкиваю его ниже по рычагу. Сжимаю верхний конец и наваливаюсь на него, принимая чудовищное сопротивление на себя. Вкладываю в это движение всю свою жизнь, всю свою надежду, молюсь сам себе так, как не молился никогда ни одному богу.

Руки сводит судорогой, ноги в поисках опоры скользят по мокрой палубе. Но я должен жить, я хочу жить! Давлю сильнее и чувствую, как совсем чуть-чуть корабль поддаётся и начинает поворачиваться к волне носом.Слышу восторженный крик рулевого.

Молча, не открывая глаз, даю ему знак, чтобы не прекращал давить на рычаг. Не успокоюсь, пока хотя бы в этот момент не буду твёрдо уверен, что корабль в безопасности. Чувствую, как слабеет напор воды, но мне кажется, что я уже никогда не смогу разогнуться, разжать сцепленных словно спаянных одна с другой рук.

— Молодчина! — Гай, успевший доползти обратно, тяжело хлопает меня по плечу.

Я насколько могу быстро передаю рычаг рулевому. Меня захлестывает радость пусть и небольшой, но уже одержанной победы. Нахожу в этом чувстве силу, но не поддаюсь ему окончательно, не растворяюсь в нём.

Быстро просчитываю ситуацию и понимаю, что мне не нравится поведение навклира. Он не прикладывает всех усилий, чтобы спасти корабль. Его команды невнятны и неубедительны.

Вспоминаю Вито.

В его войске у него почти не было друзей. Два-три человека, да и то из тех, кто уже пошёл выше по службе. Временами мне казалось, что Вито опасается за свой авторитет полководца, и только сейчас я понял, что это не так.

Другу надо доверять. Но если ты доверишь ему управление — он рано или поздно потопит твой корабль или выбросит тебя за борт.

Я перевожу взгляд на навклира, вглядываясь в него и цепко оценивая обстановку. Смотрю на нишу позади рулевого, где за толстой роговой пластиной фонаря отчаянно мечется язычок пламени масляной лампады, освещая грубо сколоченное распятие.

Навклир намертво вцепился одной рукой в крест, болтающийся на его шее.Христианин. Он не боится смерти — ни своей, ни нашей.

— Я заменю тебя!

В глазах навклира — недоумение и обида. Мне не всё равно, но другого выхода нет. К тому же здесь он будет только мешать.

— Идем со мной!

Гай хватает навклира за плечо и подмигивает мне. Я киваю, но не знаю, успевает ли заметить это старый солдат. Ещё один толчок — и их уносит в непроглядную тьму.

Я не знаю, что происходит на корабле, и меня это очень волнует. Хаос и грохот смешавшихся в одно целое звуков ничего не говорят моему неопытному слуху.

Я даже не пытаюсь успокоиться — знаю, что бесполезно. Приматываю себя верёвками к борту. Я должен погибнуть вместе с кораблем, но не раньше. Только когда не останется и малейшей надежды на спасение, когда будет сделано всё, что только возможно, и иссякнут последние силы.

Руки дрожат, пальцы скользят по мокрой верёвке.

Подбежавший помощник навклира помогает мне завязать узел. Я чувствую зависть, видя, как хорошо он держится на ногах во время бешеной качки. Наконец я плотно примотан и теперь чувствую себя пленником, который во что бы то ни стало хочет оказаться на свободе.

— Беги на палубу и отправь двух человек на помощь рулевому! Узнай обстановку, возьми ещё четверых и возвращайся сюда!

Я почти счастлив, что выкрикнул именно эти слова вместо рвущейся из глубин души просьбы отвязать меня, вернуть моему телу свободу. Помощник кивает и исчезает в темноте. Корабль снова швыряет, а вместе с ним — и меня.

Отныне мы — одно целое, вот только я, к сожалению, не деревянный. Верёвки больно врезаются ниже рёбер, и всё съеденное и выпитое за день вылетает под ноги, на палубу. Мельком вижу сочувственный взгляд рулевого, но мне почти не стыдно — настолько плохо я себя чувствую.

— Дай-ка... — кто-то вытирает мой лоб. Звуки и запахи вновь возвращаются.

Я с содроганием осознаю, что потерял сознание. Сквозь туман в глазах и пелену дождя различаю ту самую дородную особу в чёрном, с которой разговаривал на палубе и которая привела Вито, когда началась буря. Теперь она стоит передо мной: в одной её руке зажата ткань, которой она обтирает мне лицо, в другой болтаются чётки.

— Что вы здесь делаете? — кричу на неё. — Возвращайтесь на палубу!

В этот момент двое матросов кидаются к рулевому, выхватывают рычаг.

Рулевой, не разжимая судорожно сведённых рук, падает, дёргается, и я, к своему бессильному ужасу, понимаю, что он умирает.

— Бедняга. Прими его, Господи, в Царствие Твоё, — вздыхает дородная особа и поворачивается ко мне. — Мы хотим помочь! Надо организовать экипаж, чтобы каждый был занят делом! Иначе нам не пережить эту бурю!

Вито прогнал бы её. Я хочу поступить так же, но задумываюсь на секунду и понимаю, что она права.

— Хорошо! — кричу я. — Делайте всё возможное! Я дам команду!

Протягиваю руку к медному рожку, которым так непростительно пренебрегал навклир, и, приложив его к губам, подаю свой первый приказ.

Стараюсь не смотреть на тело рулевого и, когда приходят люди, велю унести его. Но взгляд то и дело устремляется туда, где он лежал — на то место, которое теперь безжалостно топчут ногами.

Я и раньше видел смерть.

Но гибель в бою — это одно. И совсем другое — такой вот уход, почти незаметный, делающий грань между бытием и небытием слишком тонкой, прозрачной. В этом не было ничего величественного или красивого, напротив — произошедшее вызывало чувство бессильного отвращения.

Я вспоминаю сочувственный взгляд рулевого. Быть может, он уже умирал, когда посмотрел на меня.

Знал ли он, что конец близко? О чём думал? Быть может, молился, вспоминал близких или своё собственное имя? Чувствовал ли хоть какую-то надежду, исполняя долг далеко за пределами человеческих сил?

Я чувствую страх за Вито. Впервые допускаю мысль, что мой брат тоже смертен, и куда ужаснее предчувствие, что это может произойти вот так — нелепо, посреди чужой стихии. Желудок скручивает, я хочу броситься к нему, но верёвки держат меня крепко.

Я в плену у собственной воли.

Я — сам этот корабль, который мне предстоит спасти или погибнуть вместе с ним. Осознание этого вновь возвращает меня в реальность, из которой я время от времени выпадаю. И я продолжаю отдавать приказы, не успевая, не имея возможности подолгу обдумывать их.

Как ни странно, мы обретаем слаженность.Теперь не только я стал единым целым с кораблем, но и все остальные. Несмотря на то, что мы почти тонем, на хлещущие через борт волны, на потери, о которых я не могу думать без содрогания — каждый, от последнего матроса до испуганного беженца, занят спасением судна.

Мысль о том, что никого не надо тащить силой, придаёт силы мне самому.

После случившейся трагедии рулевых меняем теперь постоянно. Я очень хочу спуститься на палубу, но с трудом сдерживаю себя, напоминая, что моё место — здесь, пока не пройдёт буря. Я знаю, что там тоже не обошлось без жертв, однако из коротких и слишком поспешных докладов помощника сложно разобрать, насколько большой урон мы понесли.

Не могу понять: не то начала стихать буря, или я просто привык.

Надеяться на первое не смею, а последнего — очень боюсь. Паника — это плохо, но привычка в подобной ситуации может означать усталость и потерю контроля. Я жадно пью пресную воду из фляги, которую подал один из матросов, стараясь не выдавать собственную растерянность.

— Буря стихает, господин! — помощник навклира похож на утопленника.

Его одежда промокла насквозь, с волос течёт вода, но на лице играет искренняя радость, словно это самый прекрасный момент в его жизни. Я чувствую глухую зависть и теперь понимаю, почему Вито так редко радовался победам. Когда всё закончится, этот человек вернётся к своим делам, к чётко прописанным обязанностям.

А что делать мне? Разбираться с последствиями, масштаб которых трудно даже вообразить. Не желая сейчас погружаться в эти мысли, отсылаю помощника, чтобы тот разыскал и привёл Гая.

Гай является незамедлительно.

Я очень хочу услышать от старого солдата хоть какой-то совет, опереться на его опыт. Но Гая, оказывается, беспокоит совсем другое. Разговор с ним с первых же слов подтверждает мои худшие опасения.

— Ты хотя бы примерно знаешь, в каком направлении мы сейчас плывём?

Глава 7

— Здесь начинается Витланд, — Игорь останавливает машину, голосом подчеркивая важность момента. — Предлагаю вам на минутку выйти.

Я чувствую легкое раздражение из-за того, что мои воспоминания прервали, но вовремя соображаю, что уснул. Просто реальность причудливым образом смешалась со сновидением.

Сон был на удивление ярким. Мне редко что-то снится — в основном какие-то размытые образы, которые я тут же забываю.

Вслед за Игорем мы выходим из машины. Темный лес стоит перед нами густой стеной, и лишь кое-где между деревьями мелькают огоньки, усиливая чувство оторванности и одиночества.Мне становится неуютно. Хочется вернуться в город — в теплый, привычный, наполненный светом и людьми мир.

— Здесь начинается Витланд, — вновь произносит Игорь. Над головой совсем низко с тихим шумом пролетает вертолет, помаргивая красным огоньком на брюхе. Подняв голову, я провожаю его взглядом.

— Рыбнадзор, — поясняет Марина.

Вертолёт улетает, исчезает в темноте, и я вновь чувствую тоскливое одиночество.

Кажется, лес дышит мглой, я ощущаю прикосновение его дыхания к своей коже. Мне чудится, будто он спрашивает меня о чём-то, говорит со мной на языке, которого я не знаю. Голос Игоря, приглушённый моей тревогой, доносится словно издалека.

— У этой земли очень древняя история, — говорит он. — Но в этом вам самим ещё предстоит убедиться. Существует легенда, что призрак короля Пруссии до сих пор ночью объезжает на своём прекрасном белом коне эти владения, проверяет — всё ли в порядке. Их видели часто — коня и всадника...

Ну, конечно, этого ещё не хватало! Морок, владевший мной с той минуты, как мы вышли из поезда, рассеялся. Я с раздражением посмотрел на Слаигра. Мне не удалось рассмотреть выражение его лица, но я очень надеялся на то, что он видел моё. Конечно, только его друзья способны на полном серьёзе рассказывать истории о привидениях ночью посреди леса!

Внезапно мной овладело желание оказаться в собственной квартире, которая отсюда уже не казалась такой неприветливой и пустой, как раньше.

— Игорюня, у меня от твоих рассказов мороз по коже, — с деланым смешком выразила общее мнение Марина. — Поехали-ка уже домой.

— Ну, это же первое знакомство, — весело рассмеялся Игорь, забираясь на водительское место. — Помните, как в «Алисе» Льюиса Кэрролла? «Алиса, познакомься, это пудинг. Пудинг, познакомься, это Алиса».

Машина сделала поворот, и мы словно бы окунулись в призрачный, чуть зеленоватый свет. Здесь деревья уже не росли так плотно, и по обе стороны от дороги спускались вниз пологие склоны.

С оглушительным лаем к машине кинулась стая собак — не меньше пяти штук, а может, даже и больше. Игорь слегка притормозил и несколько раз нажал на клаксон. Услышав резкий, пронзительный звук, животные бросились врассыпную, и только один пес — большой, черный и лохматый — продолжал преследовать нас, пытаясь укусить колесо.

— Рекс, а ну пшел отсюда, собачина бестолковая! — крикнула Марина, открыв окно.

К моему удивлению, пес послушался ее и, отбежав к остальным, только продолжал время от времени взлаивать.

— Это ваши? — поинтересовался я. Должен признаться — в то время я довольно сильно боялся собак, без всякой видимой на то причины. Стоит ли говорить, что из-за этого несколько раз попадал в глупые ситуации, которых сам же потом стыдился.

— Нет, не наши, — покачал головой Игорь.

— Общие, — рассмеялась Марина. — Они из здешней воинской части. Рекс, Пальма, Смелый, Промокашка и Каштан.

— Пальма и Промокашка?! — удивился я нелепым собачьим прозвищам.

— Да. Звучит, конечно, дико, но мы уже привыкли. Так их назвал сторож воинской части. Вы с ним ещё познакомитесь — очень неприятный человек!

— Он просто необщительный, дорогая, — мягко поправил жену Игорь, поворачивая машину. — Не такой открытый, как ты.

— Ах, вот как! — громко рассмеялась Марина и стукнула мужа вязаньем по плечу. — Хочешь скомпрометировать меня при гостях?

— Нет, сразу предупреждаю о возможных опасностях. Всё, приехали.

Мы вышли из машины. Ночь казалась светлой, почти прозрачной, слышался шум моря и свист ветра в верхушках деревьев. Большой дом песочного цвета с яркой вывеской «Шиповник» как-то радостно светился многочисленными окнами.

— Мы все живем здесь, — сказал Игорь. — Это гостевой дом «Шиповник», хозяева — Генрих и Анхен, мои хорошие друзья. Генрих очень заинтересован в том, что мы делаем. Вы это и сами увидите. Наша экспедиция занимает часть дома на втором этаже. Но уже поздно, и с участниками команды вы, я думаю, познакомитесь уже завтра. Пойдемте.

Мы прошли на деревянную веранду, освещённую фонариками, и вошли следом за Игорем и Мариной в дом. Когда тяжелая старинная дверь захлопнулась за нашими спинами, я почувствовал покой. Словно случилось то, что уже давно должно было произойти.

Мягкая, теплая тишина была похожа на дружеское прикосновение. Как будто кто-то невидимый положил руку мне на плечо.

Первый раз в жизни я оказался в такой странной атмосфере. Если бы всё было сделано нарочно, для привлечения постояльцев — один разговор, но здесь чувствовалось присутствие привычного, давно сложившегося быта.

Коридор, освещенный ровным, каким-то торжественным светом керосиновых ламп, казалось, был населен тенями. Их присутствие считывалось из воздуха, словно это были люди, чьи глаза внимательно наблюдали за нами.

— Придется тебе привыкать, — рассмеялась Марина, увидев, как я оглядываюсь по сторонам. — Здесь всё время такое чувство, будто кто-то смотрит тебе в спину.

— И не только в доме, — поддержал её Игорь. — На улице тоже.

Конечно, так себе утешение, но разве у меня был выбор? Помимо этого мне стало казаться, что в стенах дома живут какие-то голоса. Насколько бы странным или смешным ни было это утверждение, сейчас я не смог бы выразиться иначе.

Чуть громче самого тихого шепота, они посмеивались над шутками друг друга, делились новостями, жаловались на жизнь. Кем были эти хранители секретов — ожившими воспоминаниями сменявших друг друга поколений хозяев «Шиповника» или заблудившимися в бесконечных переходах голосами гостей?

— Вы приехали! — радостное восклицание, донесшееся из полумрака коридора, испугало меня. И не столько своей внезапностью, сколько тем, что я поймал себя на этом странном подслушивании, домысливании несуществующих фактов.

Женщина, вышедшая нам навстречу, улыбалась во весь рот, словно ничего приятнее нашего прибытия в её жизни не происходило.

— Это Галина, — представила её Марина. — Правая рука Анхен и её лучшая подруга. Человек, на котором всё тут держится и без которого мы бы пропали, честное слово.

— Ну, ты как всегда всё преувеличиваешь, — со скромной гордостью отмахнулась Галина и, повернувшись к Слаигру, сказала: — Рада тебя снова здесь видеть, милый. А это твой брат? Вы так похожи!

— Мы близнецы, — Слаигр положил руку мне на плечо. — Я вам о нем рассказывал. Его зовут Вячеслав, но он тоже предпочитает пользоваться детским прозвищем — Сайер.

— Ты же знаешь, что для меня это не вопрос, — рассмеялась Галина. — Сайер так Сайер. Но вы, наверное, голодны? Пойдемте, провожу вас к Анхен, и там решим вопрос насчет ужина.

Едва успев договорить последнюю фразу, Галина повернулась и тяжело пошла вперед по коридору. Лампа, которую она держала в высоко поднятой руке, с характерным скрипом раскачивалась из стороны в сторону. Этот звук придавал обстановке еще больше мрачной, почти мистической таинственности.

— Ты не рассказывал, что бывал здесь раньше, — сказал я Слаигру.

— Да вроде ни к чему было, — пожал он плечами. — Ты бы все равно не захотел сюда поехать.

Дальнейший разговор не имел смысла. Я задумался. Что, собственно, я знал о Слаигре, кроме того, что он мой брат, а доверие к нему было чем-то, что не могло оспариваться? Но, собственно, почему?

В любом случае он знал о моей жизни намного больше, чем я — о его. Даже цель, которая привела Слаигра сюда, оставалась для меня загадкой. Я вспомнил его взгляд в поезде, и мне стало не по себе.

«Замешаны все, кто так или иначе причастен к этому делу», — сказал он тогда. Я убеждал себя в том, что согласился поехать сюда только потому, что мне хотелось хоть как-то изменить свою жизнь. Но что, если это было не совсем так, а вернее — совсем не так? Что, если я скрывался, прятался в невзрачной квартире за своим серым существованием от правды, которую знал?

Нет, не просто знал. Несмотря на желание оправдать себя, я понимал, что положение требует полной откровенности хотя бы перед самим собой: я был причастен к случившемуся и постарался забыть собственное участие в нём.

В кухне, залитой светом, было жарко, несмотря на приоткрытое окно, и очень вкусно пахло выпечкой. Анхен стояла спиной к нам у мойки, но, когда Галина окликнула её, обернулась и улыбнулась, отведя тыльной стороной руки упавшую на лоб прядь.

От её улыбки стало легко и спокойно. Страхи, хотя и не исчезли полностью, но отступили, как тьма отступает перед сиянием. Только свет этот был таинственным, словно подёрнутым туманом.

— Привела я их, — представив меня, Галина грузно опустилась на деревянную лавку и потёрла лодыжку. — А то без меня и дороги бы не нашли. Ну что, будешь их кормить или пусть так идут спать?

— Эти двое пусть так идут! — решительно ответила за Анхен Марина. — Я их, если хотите знать, вообще из кафе выудила. Так что они уже не голодные. А я...

— А ты украла мой кусок пирога и съела его! — решил я к радости присутствующих восстановить нарушенную было справедливость.

— А я и не крала! — под общий смех возразила Марина. — Я дегустировала!

— Получается, единственный голодный человек здесь — это я, — сказал Игорь. — Но прежде чем доказать это, мне надо пойти поставить машину в гараж. Так что извините, я на минутку уйду.

— Ладно, так уж и быть, прощаем, — проворчала Галина. Встав на ноги и уперев руки в бока, она грозно посмотрела на нас: — Ну что, Анхен, как считаешь — будем мы кормить эти заблудшие души?

— А что они сами думают? Еда есть, но праздничный ужин мы традиционно устраиваем на следующий день после прибытия гостей, потому что люди, которые приезжают вечерним поездом, добираются до «Шиповника» только к полуночи.

— Если никто не возражает, я бы поел у себя в комнате и лёг спать, — вмешался в разговор молчавший до этого Слаигр. — Думаю, завтра у нас будет много дел.

— И правда — ребята же не на отдых сюда приехали! — рассмеялась Марина. — Анхен, будь душечкой, дай этому страдальцу кусок пирога, который я испекла на прошлой неделе. Пусть попробует.

Глава восьмая

Глава восьмая

— Куда мы плывём?

Я совершенно забыл об этом. Да и можно ли было думать о курсе посреди всего этого хаоса? А даже если бы я и вспомнил, то как бы смог угадать, в какую сторону нас несёт?

И как определить это теперь? Вокруг непроглядная, словно залитая водой, насквозь промокшая ночь.

Смутные воспоминания — уроки навигации, которые казались мне такими бесполезными и так нравились Вито, — вдруг вспыхивают в голове.

— Бросать плавающий якорь! — кричу я, с радостью слыша, как мой голос перекрывает рёв утихающей бури. — Надо измерить, на какой мы глубине. И помогите развязать эти верёвки, я хочу пойти проверить, что происходит на палубе.

Меня отвязывают.

Против ожидания я чувствую неуверенность и дрожь в ногах. По всей видимости, я успел привыкнуть к собственным узам. Меня знобит, подташнивает, но я не хочу обнаруживать слабость перед командой.

Вторая хорошая новость — нас не унесло в открытое море. Измерения глубины показали, что корабль находится совсем недалеко от берега.

Посоветовавшись, мы принимаем решение остаться на якоре до окончания бури. Только при свете дня мы сможем точно определить направление, в котором нужно плыть. Оставив Гая за старшего и отдав несколько команд, я обещаю совсем скоро вернуться и спускаюсь на палубу.

Странное чувство: будто всё это время я существовал где-то вне материального мира, а теперь мне приходится заново обживать собственное тело. Промокшая насквозь одежда сковывает движения. Я ощущаю острую боль там, куда недавно безжалостно впивались верёвки.

Я должен.

Должен перебороть слабость, заглушить постыдное желание укрыться под одним из навесов и уснуть. К собственному стыду, ловлю себя на зависти к Вито, чья болезнь позволила ему не принимать участия в пережитом кошмаре. Почему-то именно сейчас я кажусь себе слишком уязвимым, неспособным совладать с эмоциями.

Качка ещё не закончилась. Каждый шаг даётся с трудом, и я до смерти боюсь упасть на глазах у людей.

Но то, что я вижу на палубе, заставляет меня мгновенно забыть о собственных бедах. Первое, что я осознаю: смерть рулевого была лишь одной из многих. Матросы хватают мертвецов и хладнокровно выкидывают за борт, чтобы те не мешались под ногами.

В какой-то несуразно короткий миг человеческая жизнь полностью утрачивает свою ценность. Смерть всегда казалась страшной, но то, что происходило прямо сейчас, делало её близкой и обыденной. Теперь моя вера в нашу с Вито неуязвимость превратилась в подобие оставленного дома перстня, которым я некогда очень дорожил, но потерял.

— Что случилось?

Я не могу справиться с растерянностью, а вокруг стоит такой шум, что солдат, к которому обращён вопрос, просто не слышит меня. Тогда я повышаю голос, кричу ему прямо в ухо. Желание узнать правду становится нестерпимым — до такой степени, что я не сразу замечаю, как корабль наконец выравнивает свой ход и замирает на месте, удерживаемый плавающим якорем.

— Что с этими людьми? От чего они умерли?!

— Бочки с вином, водой и провиантом, — солдат устало вытирает лоб от пота. — Сорвались с крепежей в качку. Кучу народа передавило, да ещё и навесы посносило.

— Почему вы выкидываете их за борт? Неужели нельзя сложить в стороне, чтобы потом достойно похоронить на земле?

— Навклир так приказал.

— Какой навклир?

— Которого ты, господин, отставил от управления.

В глазах темнеет от злости. Мне не нужно много слов, чтобы понять суть происходящего.

— Прекратите это немедленно! — я подношу к губам медный рожок, который всё это время, не осознавая того, сжимал в кулаке, и даю трубный сигнал. — Оставьте мёртвых в покое! Займитесь откачиванием воды, ремонтом и помощью раненым! Делайте то, что действительно важно, и слушайте только мои команды!

— Будет сделано, господин! — доносится со всех сторон. — Слушаемся, господин!

— Где навклир? — оборачиваюсь я к солдату.

— Не знаю, господин, — тот испуганно осматривается по сторонам. — Только что был где-то здесь.

Меня подгоняет неясное чувство тревоги.

Пробираюсь вперёд, стараясь не обращать внимания на нарастающую боль слева под рёбрами. Краем глаза замечаю дородную даму в чёрном. Она сидит неподвижно на груде досок, только пухлые пальцы торопливо, словно боясь не успеть, перебирают бусины чёток.

Хочу пройти мимо, но останавливаюсь, услышав из-под капюшона, которым скрыты лицо и голова женщины, глухие рыдания. Наверное, кто-то из детей погиб. Я не хочу становиться соучастником чужого горя, но в этой женщине ещё прежде я разглядел союзника.

— Что случилось?

Впервые в жизни самый обыкновенный вопрос кажется таким страшным. Я приседаю на корточки — не потому, что сочувствую, а потому, что боюсь, не вынесу, если она прямо сейчас посмотрит на меня. Но она не отвечает. Понять, что она заметила моё присутствие, мне удаётся лишь по тому, как сильно дрогнули сжимавшие чётки пальцы.

Сейчас Гай, да и что скрывать — даже Вито сказал бы, что я попусту трачу время на пустяки. И у меня не нашлось бы достаточно убедительных слов, чтобы возразить им.

Но никого из них нет рядом, и потому я упорно жду ответа. Наше молчание, пропитанное невысказанным горем, становится общим.

— Где ваши дети, госпожа?

— Это не мои дети, — хрипло говорит она, прерывая молитву, и поднимает голову, чтобы встретиться со мной взглядом. — Просто я забрала их, чтобы... чтобы заботиться... чтобы они не погибли!

Выкрикнув последние слова, дородная особа пытается заплакать, но вместо рыданий издаёт лишь короткий, глухой, протяжный стон.

— Да, но где же они? — допытываюсь я, вспоминая недавний детский смех, который так вовремя отогнал от нас страх. — Скажи мне, госпожа, где они?

— Навклир... — она выпрямляется, её голос теперь звучит неожиданно холодно и спокойно.

— Что — навклир? — я замираю, не в силах принять жуткую догадку хотя бы до тех пор, пока никто не подтвердил её достоверности.

— Навклир велел бросать за борт всех, кто не может помочь команде. Раненых, больных и детей... Мы пытались остановить его, но...

— Что?!

— Он сказал, что это твой приказ, господин.

— Я не отдавал такого приказа!

— Я знала это тогда, знаю и сейчас. Но что нам оставалось делать против вооружённых матросов?

Невесомость.

Чувствую себя частью какого-то несуществующего, нематериального мира. Мои мысли улетают в прошлое, в те дни, которых уже не вернуть.

«— Наставник, но что мы будем делать, если тебя поймают и убьют? Всё и так плохо...

— Не говори так. Видишь вот эту звезду в небе?

— Да, наставник, вижу.

— Когда жизнь покажется тебе слишком тяжёлой или совсем невыносимой, когда молитвы богам не принесут прежнего успокоения, просто посмотри на неё. Посмотри, вспомни себя некоторое время назад и подумай о том, что всё обязательно будет хорошо.

— А если я вообще не смогу увидеть звезду? Что, если она будет наглухо скрыта от меня тучами?

— Тогда ты поймёшь, что всё уже хорошо».

Долгие годы этот разговор казался мне бессмысленным, но поиск этой звезды на ночном небе со временем стал необходимостью. Теперь, когда это потеряло всякий смысл, я нахожу успокоение в самом этом действии.

Такое же горькое утешение люди находят в безответной любви: в бесполезном, обречённом стремлении к объекту своей привязанности они сами становятся чище и лучше.

Я знаю, что должен немедленно вскочить на ноги. Знаю, что должен броситься искать навклира. Я всё это слишком хорошо понимаю.

— Я не могу, — слова срываются с губ помимо моей воли. — Я не могу командовать... Не могу управлять этим проклятым кораблём...

— Можешь, — полная рука женщины сжимает мои пальцы с неожиданной, стальной силой. — Можешь, потому что должен.

— Но я не хочу!

Последние слова — всё, что остаётся от меня прежнего. Надвигавшаяся, как грозовая туча, лютая ненависть к навклиру полностью захватывает моё существо, мешая дышать. Я рывком вскакиваю на ноги.

— Прости, госпожа, я должен идти.

Надеюсь, она слышит меня. Я ищу навклира глазами, не находя в себе сил спросить о нём у команды. Но его нигде нет.

Меня окликают матросы, но я делаю вид, что оглох. Кто-то из солдат осмеливается схватить за рукав, требуя распоряжений, но я грубо отталкиваю его в сторону.

Я чувствую, что если разомкну губы и начну говорить, то попросту разрыдаюсь. Слёзы непроизвольно, обжигающе текут по моим щекам.

Я понимаю, что с треском провалил задачу. Что подвёл Вито. Занимался тем, что казалось мне самым значимым, положившись на людей, которым нельзя было доверять ни в чём. Опять с горьким прозрением вспоминаю, почему Вито никогда не заводил друзей среди команды.

Вито... «Навклир велел бросать за борт всех, кто не может помочь команде. Раненых, больных и детей...»

Раненых. Больных...

Я задыхаюсь. Невыплаканные слёзы огнём обжигают горло. И вот вроде бы надо действовать, но отчаяние обездвиживает меня, лишает воли.

Заставляю себя торопиться, с трудом преодолеваю нежелание двигаться дальше. Расталкивая локтями людей, бегу туда, где должны быть навесы для раненых. Некоторые из них упали во время бури, и теперь их чинят и поднимают под присмотром судового лекаря, Диониса.

— Где Вито?

Я стараюсь изо всех сил, чтобы голос не выдал моих эмоций. Дионис поворачивает голову и смотрит на меня. Он молчит, на худом, всё время усталом лице — печать сочувствия и глубокого горя.

— Где Вито? Что с ним?

— Здесь я, — от навеса отделилась тень и медленно подошла к нам. — Ну, что случилось?

— Я искал тебя, — против своей воли начинаю оправдываться. — Думал, что навклир...

— Ясно, — брат кивает.

— Твои подозрения не были напрасны, — мягко говорит Дионис. — Он и попытался.

— И что?..

— Я отправил его обратно, управлять кораблём, — сухо отвечает Вито.

— Но... — не могу сказать, что именно я чувствую. Радость от того, что брат жив и чувствует себя здоровым, смешивается с удивлением перед его лояльностью по отношению к навклиру.

— Что — «но»?

— Но этот человек переубивал половину людей! И тебя...

— ...попытался убить, — закончил фразу Вито. — Но знаешь, это твоя вина, братик.

— Что?!

— Когда ты решил отстранить навклира от управления кораблём, какое распоряжение ты ему дал?

— Ну...

— Так какое?

— Ну, вообще никакого. Они ушли вместе с Гаем, и...

— Вместе с Гаем! Ты считаешь, что это правильно?! Гай — простой солдат, и я это лично доказал тебе. Навклир не обязан его слушаться!

— Так и в чём моя вина? Я пытался спасти корабль...

— И спас его ценой жизни других людей. Всё, нет времени на бесполезные споры. Помоги Доминику поставить ещё один навес, а я должен немедленно поговорить со штурманом.

Глава девятая

Я почувствовал огромное облегчение, когда захлопнул дверь своей комнаты и наконец остался один.

У меня болела голова, и есть, в сущности, не хотелось. Аппетитный вид бутербродов, которые дала с собой Анхен, вызывал некоторое отвращение и тоску.

Я положил их на стол, скинул болтавшуюся за спиной сумку с вещами на пол и подошёл к окну. Фонари, горевшие вокруг дома, освещали круто уходящий вниз, заросший кустарником берег. Море светилось собственным, таинственно-зеленоватым светом, и далёкие огни казались похожими на окна домов, жизнь в которых была утрачена для меня навсегда.

Что я здесь делаю? И почему задаю этот вопрос не себе, а как будто бы дому — словно в надежде, что голоса, которые я слышал, ответят мне? Что я здесь делаю?

Но ответа нет. Ничего, кроме смутного, тревожного беспокойства, являющегося всё тем же вопросом по факту своего существования.

Море кажется предельно неинтересным, и я отхожу от окна. Моя тень в точности повторяет мои движения, и эта чуть замедленная изящность почему-то кажется слегка странной. Словно в комнате, кроме меня, находится ещё кто-то посторонний.

Сажусь на край кровати и понимаю, что мечтал всю дорогу об уединении, к которому привык в своей квартире. Думал, что найду его здесь, но «Шиповник», несмотря на свою оторванность от цивилизованного мира, не был тем тихим, одиноким пристанищем, которого я ждал.

Рокот моря, вздохи ветра, долгие гудки кораблей, доносящиеся с улицы — лишь малая часть звуков. Я слышу долетающие голоса из кухни, из соседних комнат, шаги в коридоре, лай собаки. Но и это ещё не всё. Кажется, будто сам дом живёт собственной жизнью. Я словно чувствую его дыхание, слова в стенах, взгляд — доброжелательный и внимательный.

Я хочу подумать об этом. Как и всегда, мои мысли и ощущения связаны с определённым действием. Я не могу, как Слаигр, сидеть, глядя в одну точку, и упорно обдумывать конкретную мысль. К тому же он убеждён, что это единственно правильный метод решения проблем, а вот я — нет.

Вынимаю из сумки скетчбук, карандаши и сажусь за письменный стол. Через минуту я уже полностью погружён в работу. Каждая линия — моя мысль, каждый штрих — чувство, ей вызванное, каждая подпись — завершение и начало.

Смотрю на завершённый эскиз нового изделия, но чувства удовлетворения не испытываю. Почему? Что с ним может быть не так? Или что-то не так со мной?

В основе — обычный принцип матрёшки, только не статичный, а пребывающий в бесконечном движении. Мир, которым является Витланд, в этом мире — «Шиповник», а в нём — я сам, как малая подвижная часть. Но что, если это ещё не конец? Быть может, самое главное — неподвижный элемент, всё то, из-за чего случилось событие, воссозданное мной на листе бумаги.

Я отложил карандаш в сторону. Теперь мне показалось, что вокруг царит абсолютная тишина, подтверждающая мою догадку. Вновь в памяти всплыл спокойный район, невысокие двухэтажные дома, мои друзья — Давид и Соня, и я сам, после школы тащившийся без особой охоты в художественную мастерскую.

Нет, не так. Моя взрослая версия улыбается и качает головой, поймав себя не столько на лжи, сколько на попытке даже сейчас скрыть от самого себя истину.

Да, уроки рисования меня не увлекли, но мастерская оказалась сказочным местом — особенным, волшебным миром. Здесь я учился резать по дереву, работать с камнем. Но самое главное — именно здесь Алексей объяснил мне, как создавать изделие, основываясь на мысли и тех чувствах, какие эта мысль вызвала.

В то время я ещё не до конца понимал ценность этого урока, как и смысл создаваемых вещей. Восхищали меня копии, созданные Алексеем на стыке этой его идеи и древнего оригинала. Такими были те статуэтки египетских богов.

Стук в дверь прервал мои воспоминания. Я огляделся по сторонам.