Третий. Том 8

Глава 1

Гиперпрыжок отозвался в теле странной, почти приятной невесомостью. Привычный приступ тошноты отсутствовал, присутствовало только ощущение, что меня на несколько секунд выключили из мира и потом аккуратно вернули обратно, ничего не объяснив. Первая мысль была простой и радостной. Раз мы ушли в гиперпрыжок, значит, до места назначения далеко. А значит, есть время подумать, собрать все свои мысли в одно целое и, если повезёт, выспаться. Но лежащее на соседней койке туловище быстро вернуло меня к реальности.

Бари занимал почти всю соседнюю койку. Стандартное спальное место, явно рассчитанное на разумных куда более скромных габаритов, с трудом выдерживало его массу. Одно широкое плечо свешивалось за край, одна нога упиралась ступнёй в переборку, а колено чуть не касалось решётки. Каждый его вздох заставлял тонкий металлический каркас койки отзываться едва слышным скрипом.

Он усиленно делал вид, что спит. Дыхание было ровное, глаза закрыты, поза расслабленная, вполне естественная для разумного, которому больше нечем заняться. Вот только кулаки у него были сжаты так, что костяшки побелели, а надбровная дуга время от времени чуть подрагивала, выдавая работу мысли под показным спокойствием. Бари никогда не умел скрывать напряжение.

Сам я занимался тем же самым, делал вид, что дремлю. Больше в нашем положении делать было решительно нечего.

Никаких разговоров по душам между нами не предусматривалось, даже в теории, да и любых других разговоров, которые развеяли бы тишину. Только два тела на соседних койках, каждое из которых старательно изображает безмятежность и внимательно наблюдает за другим сквозь полуприкрытые веки. Игра, в которой проигрывает тот, кто первым моргнёт.

Наш отсек был узким, высоким и безликим. Стены из матового серого композита. Потолок высокий, с парой тусклых светильников на нём и полосой вентиляционной решётки, из которой тянуло тёплым воздухом с запахом какой-то смазки. Пол под нами тихо гудел, и этот гул был ровным, убаюкивающим. Решётки были выкрашена в тот же бледный, безликий серый оттенок.

Сон не шёл. Отчасти потому, что я всерьёз опасался сюрпризов от Бари. Кто знает, что взбредёт ему в голову, когда он решит, что я действительно уснул.

Хотя, наверно больше сон не шёл потому, что зверский аппетит перебивал любую способность думать о чём-либо, кроме еды. Желудок давно перестал урчать и теперь просто ныл, тихо и настойчиво, напоминая о том, что последний раз я ел почти неделю назад, а, возможно, и больше. Точно, сколько прошло времени, сколько я пробыл в лечебной капсуле, я не знал.

Мысли же упрямо возвращались к пескам. Выстрел из бронетранспортёра, оплавленные ботинки и запах от них, который долго стоял в носу, даже когда прошло несколько дней. Тогда мне порой казалось, что всё и мы не выживем, но я не мог себе позволить сдаться, как сдался тогда Ори. И поэтому тащил его на себе, сжав зубы и назло всему.

— Долго нас ещё будут мариновать? — не выдержал я в какой-то момент.

Вопрос прозвучал громче, чем мне хотелось бы, и никому конкретно не адресовался. Он скорее адресовался пустоте над нами, чем Бари, но Бари, разумеется, его прекрасно услышал.

Он приоткрыл один глаз, смерил меня долгим, ничего не выражающим взглядом и снова закрыл его, так и не соизволив ответить. Впрочем, чего я, собственно, ожидал от него? Беседы? Тёплых слов о том, что всё будет хорошо? От Бари такого не дождёшься даже под пыткой. Мне сразу вспомнилось, как он гонял нас тогда и как его утренних пробежек боялся Ори. А он сейчас там в колонии остался. Интересно, что он сейчас будет делать? Дальше сидеть? Или покинет колонию? А ведь ему нельзя открывать свою настоящую личность...

Накормить нас решили только через несколько часов, и слово «накормить» здесь было очень сильно сказано. Открылась дверь в наш отсек. Я ожидал увидеть Карзая, но появился парень, судя по форме один из экипажа корабля.

Сквозь узкую решётку, отделявшую отсек от коридора, нам без единого слова бросили по прессованному пищевому кубику в вакуумной упаковке и по бутылке воды. Судя по сразу закрытой двери и звукам шагов, удалявшихся от камеры, общение нам точно не грозило. Никаких намёков на то, куда летим и как долго нам лететь не было, не было даже приказа заткнуться, когда я попытался заговорить с парнем. Просто бросили еды, как корм, который выдают животным в зоопарке, лишь бы не сдохли раньше срока.

В ответ я подобрал с пола свой кубик и повертел его в руках. Безликая серая упаковка без единой опознавательной надписи. Ни состава, ни срока годности, ни логотипа поставщика. Даже паёк в карцере колонии, наверное, выглядел аппетитнее. Впрочем, выбирать не приходилось. Разодрал плёнку зубами и вгрызся в плотную, безвкусную массу, стараясь не думать о том, из чего она сделана. Кубик превратился в вязкий ком, который приходилось долго жевать, прежде чем проглотить. Вкуса практически не было, а состав сильно напоминал резину.

Бари, к моему удивлению, своему кубику даже не притронулся. Отложил его, не распаковывая, на край койки, рядом с бутылкой, и снова застыл в прежней позе, глядя всё в ту же точку на потолке. То ли не голоден, то ли из принципа не собирается показывать мне слабость даже в такой мелочи, как обычный голод. В его характере было что-то от каменной стены. Сколько ни бей, не сдвинется и не упадёт, впрочем, на прочность я эту стену уже проверял, при большом желании точно можно уронить.

Не знаю, сколько прошло времени. Думаю, не один час. В клетке без окон и часов время растягивалось и стремилось к бесконечности. Порой я проваливался в короткую дрёму, потом просыпался, разбуженный то скрипом соседней койки, то собственным голодом, требующим добавки к безвкусному кубику, которой не было и не предвиделось.

Бари так и не притронулся к своему пайку. Лежал, глядя на потолок, будто надеялся прожечь в нём взглядом дыру. Иногда закрывал глаза и вроде бы дремал, а иногда неторопливо попивал воду из бутылки, аккуратно, не расплёскивая ни капли, как разумный, который привык экономить каждую каплю.

И тут я вспомнил то, что шепнул мне один из наёмников, когда мы отдыхали. Я его тогда спросил: «а почему грузы не доставляются по воздуху». Он мне тогда ответил с усмешкой, что Бари не любит летать после контузии, и эта контузия у него случилась, когда их флаер подбили. Он тогда ещё пошутил что-то в духе, что таких здоровяков, как Бари не могут поднять флаеры. Я тогда не придал этому значения, пошутили и забылось. Сейчас фраза всплыла в моей памяти, и я невольно покосился на его сжатые кулаки. А ведь это он неспроста. Поначалу я это воспринял как скрытую угрозу, а сейчас понял, что здоровяк просто не любит летать и я здесь ни при чём.

Надо было бы узнать подробности тогда, но Бари тогда отправил меня с поручением в другой конец лагеря, и разговор оборвался сам собой. Теперь я вспоминал ту короткую фразу и взгляд наёмника, брошенный в сторону Бари. Наёмник после этого быстро отвёл глаза, словно поняв, что сболтнул лишнее. Тогда это мне показалось ерундой, и информацией, которую можно смело выбросить из головы. Ведь я думал тогда, что это разовая операция. Тогда я даже предположить не мог, что мы можем вот так вместе лететь куда-то в одной камере.

Видимо, я всё-таки крепко уснул, разбудил меня выход из гиперпространства. Непонятно было, сколько я проспал. Судя по тому, что я ещё сильнее захотел есть, проспал я немало. Бари лежал рядом и вроде тоже спал, а может, и притворялся. Сложно было сказать точнее.

Первым тревогу почувствовал не слух, а живот. Тем самым лёгким, необъяснимым чувством, которое возникает, когда челнок вдруг меняет курс на приличной скорости. Пол под койкой на мгновение заскрипело, а я понял, что пилот заложил крутой вираж, круче, чем позволяли инструкции по управлению челноком. Внутри меня что-то оборвалось и тут же снова встало на место, как сорвавшийся с крючка груз.

Бари сразу после этого открыл глаза. Никакого притворного пробуждения, никакой заторможенности. Одним движением сел, упёршись ладонями в край койки, и уставился на потолок, туда, где гудели от напряжения переборки челнока. В этом движении не было ни капли сна.

— У нас проблемы, — сказал он вдруг, впервые за всё время нарушив молчание.

— С чего ты взял? — спросил в ответ, тоже садясь на койку.

— Служил, — коротко ответил он, словно это мне всё объясняло.

Для него, судя по всему, так и было. Мне же это не говорило ни о чём, но уверенность в его голосе не оставляла места для сомнения. В ответ я подумал, что у каждого есть свой способ чувствовать беду, и мой желудок, кажется, был надёжнее любого датчика на этом челноке. С другой стороны, а что мы могли сделать? Пристёгнутые и запертые, как звери в клетке.

Гул двигателей изменился во второй раз, потом в третий. Они работали как-то рвано и судорожно, совсем не так, как при выходе из прыжка. Корпус отозвался тонкой дрожью, которая прошла по койке, по решётке, по моим всему телу. Где-то в глубине челнока раздался короткий, но безошибочно узнаваемый звук. Глухой удар, отозвавшийся дрожью во всей конструкции.

— Попадание, — произнёс Бари ровным голосом, без тени паники, просто констатируя это, как сообщают о дожде за окном.

— Кто вообще может нас перехватить где-то непонятно где? — спросил в ответ, осознавая, что не понимаю, что происходит сейчас от слова совсем.

— Значит, наш маршрут знали, — также спокойно отозвался Бари. — И это значит, нас кто-то здесь ожидал.

При этом он как-то задумчиво посмотрел на меня. В ответ я также задумчиво посмотрел в ответ. И понял, что насчёт любого заключённого на борту можно было смело сказать, что нас преследуют именно из-за него. Ведь на борту находились совсем непростые заключённые, а те, от кого начальник колонии пожелал избавиться.

За дверью послышались крики, резкие, обрывочные. Кто-то отдавал команды на повышенных тонах, кто-то другой ругался в ответ, и в этой перебранке не было ни одного полного предложения.

Тяжёлые шаги охраны прогрохотали мимо нас в сторону кормы. Видимо, заключённые в списке приоритетов сейчас значились где-то в самом конце, между грузом и мусором. Проснулись. Интересно, где они были всё это время? Кормили нас не они, а один из экипажа. Хотя по уму это была их прямая обязанность. С другой стороны, мы находились на челноке, и экипаж челнока был здесь главными, а охрана колонии вроде бесплатного приложения к нам.

Свет в отсеке мигнул раз, потом ещё два раза и погас совсем, оставив только тусклый аварийный плафон над дверьми. Он заливал всё вокруг красноватым сумраком, в котором лица казались чужими, будто вылепленными из мокрой глины. Где-то далеко взвыла сирена короткими, захлёбывающимися сигналами.

— Разгерметизация где-то по правому борту, — сказал Бари, кивнув на дверь, и добавил: — Судя по звуку.

А я только собрался спросить — как он это понял.

— Тебя это, кажется, совсем не пугает? — спросил вместо этого.

— Пугает, — без всякого выражения на лице ответил он.

Я хотел съязвить насчёт того, но передумал. Из вентиляции наверху стало отчётливо доноситься запах палёной изоляции, едкий, от которого защипало в глазах. Я моргнул, сглотнул и почувствовал, как во рту пересохло, несмотря на недавнюю воду.

Где-то там, в носовой части челнока, сидел пилот, которого я ни разу не видел. Мне представлялось, как он сейчас вцепился в рычаг управления челнокам обеими руками, как на лбу у него выступает испарина, которую некогда стереть. Перед ним мигают индикаторы, часть из них, наверное, уже окрасилась в тревожный оранжевый или красный.

Челнок тряхнуло снова, куда сильнее прежнего. Я едва успел ухватиться за решётку, чтобы не рухнуть с койки на пол. Бари, наоборот, воспользовался инерцией броска: качнулся вперёд и одним движением, несмотря на массу, оказался у решётчатой двери. Пальцы его заскользили по панели замка, ощупывая каждый стык, каждый контакт, словно слепой, читающий текст по буквам.

— Вот ведь… — констатировал он без малейшего удивления. — Электронный, а не механический. Такой без ключ-карты не откроешь.

— Замечательно. Умрём в клетке, как груз с пометкой «осторожно, опасен».

— Зря иронизируешь, разгерметизация быстро убивает, особенно если пробоина большая, — невозмутимо ответил он.

— Открою тебе небольшой секрет, даже если ты откроешь этот замок на решётке, там за решёткой ещё одна дверь и в ней тоже есть замок.

Сирена взвыла снова, на этот раз с новым, куда более тревожным тоном. Где-то в стороне грузового отсека раздался грохот, будто что-то тяжёлое сорвалось с креплений, и следом приглушённый вопль, оборвавшийся почти сразу. Мы оба замолчали, прислушиваясь к звукам корабля.

— Кардай, — сказал я вдруг, сам не зная почему. — Готов спорить, он сейчас первым бежит к спасательной капсуле.

— Логично, — пожал плечами Бари. — Я бы тоже побежал. Была бы такая возможность.

Мы помолчали. Тишину нарушали только сирена и далёкие удары, которые ритмично отдавались в полу.

— Он не побежит один, — вдруг сказал Бари, будто продолжая мою мысль. — Кардай всегда тащит с собой тех, кто может пригодиться.

— И кого он возьмёт?

— Того, кто умеет держать язык за зубами, а таких с ним немного.

Слова были мимолётными, брошенными словно между делом. Но я понял, что он тоже знал Кардая, и знал его, пожалуй, лучше меня.

— Ты всегда так разговариваешь, или сегодня особый случай?

— Сегодня особый, — сказал он, и в его голосе впервые за весь этот долгий день мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Мы сидим в клетке, которую не открыть без карты, а где-то рядом кто-то сейчас решает, что с нами делать.

— Тогда зачем вообще ты заговорил?

— Потому что ты бы начал задавать вопросы, — спокойно ответил он. — А на них ответов сейчас нет.

Бари помолчал секунду, разглядывая замок, потом перевёл взгляд на меня. Взгляд был тяжёлым и оценивающим, но лишённым прежней враждебности, будто вражда между нами вдруг превратилась в непозволительную роскошь перед лицом более насущной проблемы. Так смотрят на инструмент, который может пригодиться, а не на врага.

— Слушай меня внимательно, — сказал он наконец. — Я не собираюсь подыхать в этой клетке из-за наших старых счётов. Запаса времени у нас нет, предлагаю на время отложить нашу разборку. Будем решать потом, кто кому и что должен.

— Временное перемирие, значит, — я усмехнулся, и усмешка вышла кривой. — До первого удобного случая перерезать друг другу глотки?

— До момента, когда мы выберемся отсюда, — поправил он невозмутимо. — А там видно будет.

— Ты и правда думаешь, что мы сумеем выбраться? — честно говоря, я оценивал наши шансы как нулевые.

Он не ответил сразу. Посмотрел на решётку, на тонкую полоску дыма, которая уже начинала проявляться в красноватом свете плафона, потом на свою руку, лежавшую на замке.

— Думаю, что у нас есть шанс, — сказал он. — А шанс лучше, чем ничего.

Посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Перед глазами снова появился тот выстрел из бронетранспортёра. Вспомнилось и то, как он смотрел на меня тогда, когда отправлял вперёд на разведку. Спокойно, без единой эмоции. При других обстоятельствах ни за что на это не согласился бы. Но обстоятельства, судя по нарастающему вою сирены и запаху палёной изоляции, которой всё настойчивее просачивался из вентиляции, не сулили нам ничего хорошего. Здесь не было места для вариантов.

— Договорились, — сказал ему и тут же добавил: — Временно.