Третий рейс

Глава 1

За камбузом сильный ветер, в окно бьёт шрапнЕль холодного дождя.

- Боря, подай мне вон ту кастрюлю, - звучит голос жены и она отворачивается ещё до того, как я поднимаю глаза. – Найдёшь?

- Да, - глухо отвечаю, и бросаю взгляд на ряд посудин.

Мне всегда казалось, что в моей внешности сидит какое-то глупое выражение. Особенно, когда я оборачиваюсь на просьбу кого-то, или чего-то, и в то время, когда я ещё думаю о чем-то своём.

«Чудак».

Теряясь в разнообразии кастрюль, спрашиваю:

- Какая из них?

- Милый, ну та, - позади тебя.

Мне приходится сделать шаг в сторону, где я стоял три секунды тому, чтобы сориентироваться на нужную вещь. Выбираю.

Подношу огромную стальную кастрюлю, держа ее перед собой обеими руками, и долго стою за спиной жены.

Она, кажется, совершенно забыла, о чем просила и продолжает нарезать овощи.

О чем она могла думать? О том, как я противен ей, как она мне? С каких пор?

Ее широкая спина непропорциональна другим частям тела, содержит маленькую головку с узким лицом рыжей короткой причёске.

Когда она приподнимает брови - мелкие морщины сухой рябью растаскиваются по лбу, и лицо странным образом все более-более (более того) обесцвечивается, и становится безыскусным.

За что я любил ее когда-то? Не знаю.

«Нет, не за что зацепиться, совершенно нет».

Она знает, как я не терплю этот ее вечный бордовый, простиранных до дыр вида гнилых яблок, сарафан. И промасленный воротничок на ее мясистой шее... И не подозреваю, что она специально носит его, дабы дразнить.

От неё тянет характерным запахом неприязни, отторжения, и – вечным: гнилыми, гнилыми фруктами.

Воротит.

«За что я мог любить ее?»

И задачка: ее ведь тоже от меня отшатывает. И это никак нельзя не видеть.

Но с кем ей-мне общаться? С кем ей-мне находиться рядом? Кому - вопросы?

А вопросов - было.

Когда огромный танкер класса Large/Long Range [Ларж Лонг Ранж] , бродящий месяцами по океану, найдёт причал?

Почему команда состоит всего из трёх человек: меня, жены Раи и капитана, которого никто никогда не видел?

Испариться, сгинуть бы, как пар, вон тот, - струящийся томными волокнами из кипящих кастрюль, упирающийся в потолок. Прямо здесь исчезнуть в пространстве просоленного воздуха кухни. Выбежать прочь, устремиться ли, куда глаза глядят, и тогда, может быть - смысл?

«Появится смысл?»

Глаза упираются бездонные лохмотья океана, бушующего за бортом, гиацинтовое небо - за иллюминатором и почивший блик солнца, чешущийся о стекло.

- Ну, что стоишь? Поставил, иди.

Она кратко оборачивается и лишь блестит краешком косого миндалевидного глаза в привет мне, отворачивается снова, усмехается.

Ах, если бы точно знать, что в этой усмешке есть? Доброе, злое, оборотное?

«Что?»

И тридцати ведь процентов не наберётся благОго.

«Отчего я так чувствую себя разбитым? Будто я есть и не я. И все, что происходит – не моё. Как же это может быть?»

Я ставлю кастрюлю, обжигаясь током холодно-мертвенного голого плеча жены, ретируюсь немедленно.

А ведь стоило задержаться, посмотреть, заглянуть - в неё.

«Мне часто кажется – я упускаю именно эти моменты истины, когда нужно пересилить себя, столкнуться со своей волей и улыбнуться наперекор - себе. Удивить, шокировать мою Раису. Возможно, тогда она поймёт, что я хочу знать ответы на все мои-ее вопросы.

«На все вопросы».

Внутреннее противоречие характера и практичности чокаются бокалами грузного старого вина где-то в крюйт-камере, сходясь в одном и том же тупике эпизода, - узнать, узнать, узнать.

«Сказать, сказать, сказать».

В который раз, оставляя позади прожитОе, я клянусь, что усмехающуюся натуру выявлю, и тайное выражение и все, и все, и все-равно - выведу на чистый пруд. И тогда - станет легче.

«И смысл...»

Танкер класса Large/Long Range [Ларж Лонг Ранж] толчётся в волнах океана, подбрасывая человеческую тушку едва ли ни кверху, но - в несколько сантиметров всего. И оттого создаётся ощущение некоего подташнивания, головокружения, как на раззадоренной качели, когда ты в свободном падении опасным маятником летишь вниз.

- Что ты?1 – Маленькая голова жены с удивлёнными глазками обращается ко мне. – Чего задумался-то?

- Ничего не задумался.

- Приправу в суп класть?

- Не знаю…, только не ту, что в прошлый раз.

- А вот уж этого-то и того мало осталось. В прошлый раз базилИк был. Я бросила совсем чуть. Вкусно ж было?

Она засмеялась, как заскрипела что-то в ней.

Я глядел ей под ноги.

Казалось оттуда из плотных, едва умещавшихся ступнЕй в кожаных тапках раздавался топающий звук даже когда она стояла на месте.

- Мне этого не нужно, - сказал я.

- Что не нужно?

- Я хотел тебя спросить…

- Хорошо. – Она отворачивается, как правилом, отмахивается рукой на мой задыхающийся вид. Забрасывает что-то в рот, скрипит челюстью. То, что заброшено, там пищит и просит пощады. Губы набираются влаги.

Я не могу оторваться от этого зрелища, не могу, не умею.

«Почему?»

- Скоро катер придёт, и запасы тогда пополним, - передаёт она, увлечённо засовывая, так, между прочим, еще, оставшийся кусок моркови в рот и прожёвывает тщательно. Хрустят скулы.

- Этот тот, который приходит раз в два месяца?

- Ага.

- Рая, - спрашиваю и чувствую, как во мне вдруг срывается Дух скорбью и жажде встретить живых настоящих людей, хоть кого-нибудь, чтобы хоть кто-то мне что-то сказал и был бы рад мне не так Рая, по-другому.

«Вот такое вот пожелание».

- Давай уйдём с ними, а? - Повторяю я, который уж раз.

- С кем? – Тысячно чувственное мною искреннее удивляет ее, а в глазах - древесный уголь.

- С теми ребятами, Раечка, давай! Что возят нам продукты каждый раз, а? В том продуктовом катере и уйдем.

«Послушай же, не притворяйся, не притворяйся, послушай же!» - Молча молю я. И она видит это.

И мне хочется верить, верить, видеть, что моя женщина способна сочувствовать мне, сопереживать, она может понимать, может разделить неясную тоску мою, ужас бессмысленного существования на этом пустом дьяволом танкере в вечном скитании.

- Мы не можем уйти отсюда. – Слышу привычный краткий ровный ответ. – Ты знаешь. Нужно держать рейс. И потом, ты уверен ли, что те ребята не ссадят тебя где-нибудь совсем не в твоём воображаемом эдаком, фантастическом, скажем так, месте, а? А где-нибудь ссадят эдак среди пальм-сосен, на каком-нибудь необитаемом, полупустом острове, а?

- Каком ещё острове, Рая?

Жена разворачивается, прячет за поясницу руки, опирается ими о пошатнувшийся разделочный стол. В глазах - мерзкая ирония, которая одновременно является шарадой для меня, загадкой.

Ее локти елозят по столу. Нож внезапно соскальзывает с края и падает на пол с плоским цокотом промежуточной пластины. Жена вздыхает, опускается за ним, поднимает, стучит ручкой по столу и продолжает держать нож в руке. В глазах – суровая ирония.

«Да, на смех я или что!?» - Душу встряхивает.

Мне хочется сказать этой женщине в глаза, сказать - да, может быть, любимой когда-то, может быть, хорошо - пусть, когда-то…: как ненормально я сейчас живу и даже не живу – существую, рассказать о том, как я, на самом деле отношусь к ней, и ко всему, всему, всему, что это происходит.

«Любовь - короткое замыкание с чем-то, кем-то?»

«Океаном, женой, самим собою?»

Короткое замыкание и не более того...

«Довольно ж!»

Я хочу рассказать честно, что не могу разобраться ни в чем, в своей голове не могу разобраться, туман. Громкое чувство приходит на помощь – бездонная пауза, застывшая в лёгких и вопрошающие уста - немые.

- Ты забыл, откуда у тебя синяк-то на шее? – Прерывает она густое молчание.

- Случайность…

- О да, случайность! Матрос дал тебе по шее и убил бы, черт тебя, если б я не вмешалась. Помни! Случайно, ха! Ничего себе – историйца! Сделал бы ты хоть ещё шаг! Да мы б с тобой сейчас и не разговаривали б!

Она смеётся.

- Ты думаешь так?... – Я сверлю глазами.

- Да, дорогой! – Рая понижает тон, - ещё б полслова, и каюк тебе. Точно. Гарантирую.

- Зачем же он лез драться тогда первым?

- Да-а, - продолжая обдумывать свои собственные слова, бубнила жена нараспев, - уби-ил бы, и ему-у бы ничего не было.

- Но почему же? Он говорил со мной нашим родным языком! Он понимал все, что я хотел сказать и, наверное, ответить даже.

- Он не мог говорить с тобой. Не выдумывай.

Мою усмешку она заметила.

- Или говорил? – Она оттолкнулась от поверхности стола, задевая лезвие ножа локтем и тот скрипнул рукояткой странно.

- Он говорил тебе что-то? – Рая уставилась на меня, подбоченись, - говорил?

«Если вся эта громоздкая машина, всей этой моей женщины да двинет на меня – то…!»

Огромная животная фигура с крупным фюзеляжем, висячим животом, бройлерской костью торчащей из грудИны вперёд, низко посаженной ящерной головой на толстенной шее. Ох-го!

«Я никогда и пальцем ее не трогал, но если…»

И вот, вновь - бездонная немота между нами, и моя - затухающая в лёгких...

А в душе задачник открыт: «На-ко, прочитай!»

- Ну, так, он сказал тебе что-то, да? - Повторила она вопрос утвердительным тоном и смягчившись чуть, - да ничего он тебе не говорил.

- Но! - Пробовал возразить я.

- Что-о?! – Смех исказил ее лицо, зубы оскалились, - чт-то-о-о!?

- Он выругался нашими словами, черт возьми!

- И эти слова были: «черт возьми», да?

- Нет!

- Ну-у-у?!

«Зачем серьёзное выражение, которое я видел не раз в подобных перепалках? Зачем такая непритворная ложь?» Капля солёной воды в моих слезах.

- Шучу-шучу, ладно. Дуралей ты, дурашка, дурачо-ок. Шут.

Она отвернулась самым независимым легко-масляным способом, провернувшись на широкой пятке.

Что-то одёрнулось в моем мире, он пошатнулся, - мир этот.

Но я сделал, я – решился! Воодушевлённый шаг вперёд, вперёд – р-раз! Я затараторил эмоционально, волнительно, невпопад, расплёскивая руками перед собою и в самое ухо ей крича:

- Я не буду больше жить в полутьме, не буду! В куче этого чёрного океана. Гадкого! Я не ста-ану больше!

Она лишь рассмеялась. Она даже не обращалась ко мне своим смехом, смеялась в паслён чищеной картошки, смеялась так, что чуть не рыдала.

- Мы живём целый год, год, тупой год, где?! - Кричал я.

Мой взгляд уперся в тело пустой сковороды позади нее, запёкшейся слюной каши по нечисто вымытому краю ее.

«Когда-то что-то обычное станет моим оружием обязательно. Что-то наверняка очень обычное».

И что-то держало меня за руку позади, временно. ОНО, - обида.

- Живём…, - продолжал я сам, сам манипулятивно спокойно принимаясь лгать, - плывём… Ты ведь хочешь жить на суше, счастливо, хорошо, по-людски, правда ж? И…и эта компания какого-то странного капитана – зачем она нам? Которого никто никогда не видел. Зачем нам призрак, крадущий нашу с тобой жизнь, зачем, а?

- Ох, хитрец какой! Да, я лично видела капитана. – Ответствовала она на мои невысокого стиля словосочетания, укладывая аккуратно перед собой потасканную тряпочку. - Вполне даже, очень даже приличный человек.

- И что? И кто он такой, на самом деле? Как он выглядит?

- Кто он, что он… Как выглядит… Какая разница? – Передразнила жена. – Ты гляди ж, ты какой! - Она поджала хлюпкие губы, готовые ужиками меняться каждую секунду передо мной, извиваться, сдерживая хитро следующее слово, но – вот-вот…

«Я хотел бы сегодня больше всего на свете, чтобы она раскрылась. Непременно!»

«Я хотел бы».

Но Рая дАвится, не проронить бы лишнего слова.

«Дать бы высказаться КАК на всю катушку?»

Гадкий плоский огонёк в угольных глазах ее… Деревянная голова – моя.

«И, наверное, в моих ещё: отражение этого страшного пустого океана».

Мне казалось - что-то хорошее в паре нашей ведь, может быть? Может быть, ведь должно же быть?

- В твоей голове все смешалось, Боря. Каша. Масляная мамалЫга. Кем ты там был там раньше, кхе - кхе, я не знаю...

«Ну, ну, давай!»

Ее лицо раскраснелось. Она пыталась что-то сказать. Терпела, дулась, перетирала зубами.

«Ну же!!»

И, обрушивая мысль, далее - копировать из прежних моих рукоплесканий во славу ее – 0, нет! Хоть что-нибудь - выговориться наружу - она следила за собой. Делала всегда так, чтобы заглушить в себе мою же правду.

- Откуда только вы берётесь этакие из мира-то животного, что ли? Кто ты на самом деле, а? Ты думаешь, мне не интересно что-то знать о тебе же больше?

- О чем ты, Рая? Кто берётся знать обо мне больше, зачем тебе? Ты все знаешь. Какого мира?

- У-уф, разбежался, гляди ж! Тьфу на тебя! Такие-сякие живете, как вы – откуда только берётесь, спрашиваю, например, я тебя?

- Раечка, пожалуйста!...

- Что? Что? РаЯчка! Что-о-о!?

- Анна. – Произнёс я вдруг имя.

- Ан-н-нн! – Жена всплеснула плечами.

И иронию «такую-сякую» - долой с плеч.

«Да, я чувствовал – это в десятку!»

Но я не понимал, откуда взялось это «Анна».

- Анна, - твёрдо повторил я.

Губ своих сухих коснулся кончиками пальцев. Они мёрзлые с тех ещё пор, когда я не помнил себя. Я видел - лицо Раи межевалось в сотне микрОметрах, пыталось, желало восстановиться срочно, но – нет.

«Смысл тут где-то. Рядом».

«Плакать ли смеяться, взорваться - что?!»

- Ты спросила, кем я был в мире? Но разве тебе это не известно? - Стал заговаривать я ее внимание. - У нас была свадьба, насколько я помню, шикарная свадьба, на кабриолете, семья, потом этот … танкер. Я как-будто спал какое-то время и все, что я хочу для счастья окончательного – это же просто: хочу просто знать, это же естественно.

Рая белела, опустила глаза.

- И только? Только ли знать? – В ее голосе срыв.

- Только знать, - шептал я в поддержку.

- Да-а-с.: только знать… И только ли? - Все, что она выдавила басом.

В ней все ещё неким срочным образом, все ещё, что-то решалось.

И вот от пола она уже не отрывала глаза, - не могла и поднять, и говорила-говорила, будто с кем советуясь:

- Я не намерена, понимаешь ли, отвечать тут на всякие разные вопросы. Не обязана. Ещё бы! Даже если кто-то из нас из кожи вылезет, никто не покинет этот корабль. Вот и все.

- Корабль? Этот чёртов танкер?!

Сколько же можно перед этой женщиной, чужой женщине-жены, не желающей видеть меня вполне, понять меня, объясниться: сколько же можно требовать?

Ночью потными ладонями она упиралась в мою грудь, закатывая глаза в удовольствии, и глядела пучками паучьих зениц в экстазе своём. Она оскорбляла меня своей жизнью, - присутствием своим, всегда переваренной, жирной, пересоленной едой, от которой болел желудок, ныли почки…

И этот размеренно поскрипывающий танкер, безумный океан, топящий в своей невозмутимой плоти все живое, - меня, который желает жить, жить сам по себе, естественно, осязаемо.

«Расстаться со всем! Вдруг и внезапно - как?»

Зыбкая душа и смысл.

«Смысл…»

Мои глаза начинают бесцельно шарить кругом.

«Началось…»

- Бо-оря! Бор-рюс-ся! – Как сквозь сон слышу я. – Борю-ю-у…

В тумане бессознательного, вижу – двигается фигура в мою сторону.

И жало ножа сверкает в руке…

«Да, это и есть бесславное окончание затяжного рейса, твоей, Борик, и твоей жизни».

Жена подошла, принудила моё нервно-дрожащее тело: преклонила голову к себе в жаркую грудь, обжав руками, словно мячик.

- Ты не волнуйся, Боря... Все ещё будет у тебя хорошо…У нас с тобой все будет хорошо. Наверное… Тебе нужно держаться пока. И слушать надо. А если по-другому, пожалуй, тебе и вовсе не жить. А я? А я тут ни при чем, честное слово. Ты, успокойся, Борюн… Мне тоже не легко, не легко как бы. Рейс? Да и ладно - рейс, что ж… Когда-нибудь и он закончится. Ты терпи и жди. Смирись и поверь, поверь, иначе – тебе не жить, Боря, ох, не жить. На слово пока поверь.

Глава 2

Ты не можешь мыслить на полную катушку? Так бывает? «Да, так - каждый день». Вглядываешься в своё сознание, и одно грезится - оно испорчено. Черными нитями окутана голова, пустыми мыслями бродящей водой, опасными буднями, над которыми следует думать, думать, думать. Иногда ты удивляешься, как странно выглядит твоя собственная рука, вдруг тянущаяся к чистой ложке, к тарелке дымящего супа, а за иллюминатором – океан. Задумываешь: а словно б ты не в самом себе, а - образе себя, например, - в теле, которое ты когда-нибудь сбросишь. И тогда твоя рука и что твоя еда? И куда все это денется, в конце концов? Ты всматриваешься в своё сознание вновь и вновь, и ОНО скверно так улыбается. «Ах, это ещё время, времечка-то так предостаточно! Жди…» Я выхожу на палубу, переступая многочисленные коммуникативные трубы, и здесь дышится легче. «Где-то здесь, свобода ли?» Но ведь я не мог предать самого себя с Самим собой – не мог же? Вступить в сговор с мёртвыми водами океана или того, например, отсутствующего капитана? «Ах, добраться бы туда!» Нет сил. «Врёшь!» «А усмешка?» «Чего?» «Собственная усмешка, как? Не-ет, уважаемый, силы-то ещё имеются!» Рая готовила еду огромными тазАми. И эта еда к утру самым чудным образом исчезала… Она не затруднялась объяснить мне это. Я пил чай и глубоко утопал во снах…Мне кажется, одну часть тайны моего славного бессознания я уловил - она что-то подмешивала мне. Неделю тому я стал выливать эту жидкость, но сон мой становился только тревожней. «Это – ничего, - рассуждал я, - терпи, терпи справедливость». Все лучшее обязательно должно случиться. Я слышал, как, удовлетворившись мною, зА полночь уже, Раиса, тарахтя телом, поднималась с кровати, пристально и долго глядела в моё лицо. Я не раскрывал глаза, и веки мои не дрожали. Привычка ленного сна мною была усвоена на «отлично». Мне все же стоило при том сладко причмокнуть губами и эдак перевернуться на бочок, якобы я чувствовал что-то приятное для себя во сне, воображая некое удовлетворение. Но, на самом деле, на самом деле -не выдерживал Раисин взгляд. «Во сне пусть себе барахтается», - читал я ее мысли. Натянув тапки, уходила. А нечто, что держало меня на привязи всего этого, - бессознание моё милое, упрямое - ОНО, не давало подняться и проследить окончательно за нею. Жена отсутствовала часами. Однажды я услышал мужской смех и бряцание жёстким концом каната сверху откуда-то. Дальше – воздействие артефакта пьяного чая и. И неимоверно все стихало.

Если бы это прозвучало хоть раз – я буду в силах, я бы нашёл мужскую волю и поднялся бы, и вышел бы, и разоблачил бы какую-то страшную странную историю. «Мне бы подняться и понять бы до конца!» Но сон упоенной чашей обливал меня прежней накАчкой одурманивающих лекарств, привычных, и я - просыпал до утра. Прогуливаясь по палубе, меня интересовало: коим образом можно было влезть наверх, - к капитану, и что значат многочисленные крышки трюмов, запертых так накрепко? Меня интересовало, почему чайки, отбрасываемые альбатросами, часто усаживались возле некоторых из тех крышек и нетерпеливо ждали чего-то?

Падая ниц, я исследовал каждую трещинку тех запоров, улавливал запах, - хоть что, - тянущееся оттуда, путающееся со сладкой солониной океана. «Да, Океан, ты всегда прав, ты всегда – не в помощь, увы». «Нет, мне нужно было войти с кем-то в сговор. Мне нужно было найти какого-то собеседника ещё. Серьёзно: войти в сговор - с чем?» Океан - безличен. Он не мог принять, потому что не мог и лгать. Он умел бить, барахтаться сам в себе. «А я уже и передумал отдаться в его объятия. А было…» Моя месть тому была. Скрытые черты характера, невыясненные, кажется, я открывал в себе временами. И в том находилось - Третье Лицо, - даже не ОНО. Мысли чужой рукой не приходят в голову просто так. Я, действительно, наблюдал за собой какие-то странности. Я не мог обладать такой тонкой, излишне тонкой кистью, цепкими, крепкими руками. Они были не морскими. Они были намного слабее моего Океана, они были изящны, нерасторопны, и аристократичны. А на что способен Океан? Брань. На что же способны мои руки? На борьбу. И если хорошенько уцепиться за край таинственного лЮка, то можно б и без инструментов обойтись. Рая тщательно прятала от меня все: хозяйственные дела, принадлежности, ножи, любую утварь, инструменты. Но если Океан гол и был понятен любому мутному сознанию, то мне, наверное, также следовало оголиться по принципу Его природы - и ждать. Ждать раскрытия событий. Я не мог отделаться от мысли – непременно избавиться от своей жены, которая, по сути, ею и не являлась.

«Как же?»

Я чувствовал: что тут что-то не так. Если мои тонкие запястья аристократические ухватятся, да полной свободой сил, сил безликого, но сочетавшегося в чем-то со мной Океана и - воткнутся в масляную шею ее! О-о-о! «Что же это будет?» «Смех». «Но здесь порок – желание убить или истина свободы?» Дуальность сознания. Я производил эдакие некоторые ремонтные вылазки в сторону Раиски, ее шеи, приноравливаясь тайно. Однажды занёс руки за ее спиной, не понимая, как пальцы смогут охватить вообще этот ломоть мяса. Тонкие запястья смогут ли произвести преступление? Я рассмеялся тогда.

Рая обернулась и глядела на меня округлёнными глазами. А я не мог молчать, хохотал, хохотал. - Дур-рак! – Кратко бросила и пошла возить грязной тряпкой по пОлу. - Я бы тебе доверила, может быть, так ты же ненормальный, - говорила она, - откуда я знаю, на что ты способен вообще? Вообще ещё, кроме того, как быть мне мужем, ну-у, скажи? Она спрашивала меня, будто я мог что-то объяснить. - Что? – Задавался я, и усмешка сил моря изъязвлялась в моих губах.

«Ах, Океан, если бы ты мне мог помочь!» - Вот, то-то же! – отвечала Рая, крутя коротким пальцем у виска, - сиди ж и знай своё место. Я ретировался, разумеется, я улавливал триста пятый раз загвоздочку ее незыблемого твёрдого характера и мой порок, - бесславную усмешку. Она развлекала самого меня издёвкой и не могла исчезнуть вдруг. Что я мог прибавить к тому всему, что логарифмировать? Чем и что могло меня практическим образом выручить? Что было по-настоящему того боевого, сокровищного того, заповедного, задушевного того, что каждое утро зарождалось во мне и гасло нещадно уже к полудню? Если б уловить ещё и ещё один порок в себе, что ли? Их всех собрать в кучу, все десять смертных грехов и ринуться в бой с ними. Открыть Третье Лицо Помощника моего в деле полного прорыва осознания, и тогда – что? Все, возможно, станет со мной говорить-говорить иным, праведным языком. «А я тут, в своей картине – упёртый, невменяемый».

« Я это тоже чувствую».

Секрет люков раскроется сам собой - я наберусь сил подняться однажды под грохот шторма в полное отсутствие жены, разоблачить. Я пойму смысл бешеных кастрюль, заполненных адовой едой и исчезающих в неизвестном направлении. «Не кормит же она до смерит Сам Океан этими борщами?» Океан, я и Третье Лицо, и ОНО - моих грехов-мыслей: десятины моей – на что можно надеяться. Путешествовать, терпеливо ждать. Будет рост через опасности. А ты - аккумулируй и жди. - Хоть бы мышки побрила, - говаривал я, забрасывая в рот манерно, как делала сама Раечка ломтик хлеба, - за собой-то смотреть надо. Она смеялась. Я добивался пороков, дряни эдакой в себе, в ней – искал. Искал Собрание сочинений Третьего Лица или «ОНО», всей дряни искал «десятины» смертных грехов - искал. Но она Рая умнее, ловчее. Она подняла, изливающуюся пОтом руку, потрясла подмышкой. - Тут ли, что ли? - Ага, - теряя и заглатывая уверенность, отвечал я. - А кому не нравиться, тот, знаешь что? Ты с костями да сердцем своим куриным помолчи. Навсегда помолчи, пока я так хочу. Мне тебя ни к чему ревновать. Что-то же, что-то же должно было поднять меня в эту минуту из ленного сна! Во мне же что-то должно было восстать! «Да, - только подумалось, - хорошо бы…» Я соскакивал с места, заводя сам себя, влипая в тарелку супа рукой всей, и быстрыми решительными шагами стремился в сторону жены. Моё лицо что-то ужасное выражало. «Ах-х, ужасную мужественность!» Но она стояла кум королём, сведя кулаки на том месте, где должна быть талия. Она не прилагала никаких усилий - даже эмоциональных. Я. Я проносился мимо, мимоходом улавливая каждый подъем ее ананасной груди, прану собственного гнева прожёвывая и счастливо обминая ее тяжеловесную натуру, усаживался где-нибудь. - У-ух ты! Ниче себе! Пикине-ер! Сратисфо-ор! Чуть не пришиб! - Формулировала свою речь непонятными выражениями. Как могла развлекалась - отвлечься от меня. «Как это можно уметь, как!?» «Почему зло всегда верное, сильное? Пока моё «Третье, четвёртое» в поисках себя, аккумуляции каких-то десяти грехов сил набирается, вокруг, тем не менее, разворачивается сама жизнь. И так лихо». «Ладно, ладно, - давился я в подмыленном негодовании, - ничего-ничего, придёт ещё минутка!» - Ну, вот, - задавал я вопрос, - допустим, куда это все твои борщи, картошки, супы, овощи исчезают? Мы же столько не едим. Ты - тоннами готовишь! - Ты знаешь, - краткий ответ. - Что знаю? - Ну-у, заморозка, то-се... Ты знаешь. Я говорила, - спокойный чёртов тон. - Когда приходит тот катер, он собирает все в свой рефрижератор, холодильник и увозит, так что ли? – Уточнил я. - И что? Какая разница? Ты все знаешь, ты - умничка.

- Зачем им тогда столько? - Э-э, танкер по морю гуляет, а людям кушать надо. - Не пойму… - Что ты не поймёшь? - Ах-х, ладно …

Она запутывала специально, все специально запутывала, мой мозг сбивался. - Трахаться-то, пойдём? – Спросила, установив на мне хищнический взгляд. - Ох! – Выпало из меня. - Ну, ох, или идём? Теперь понятно твоё развращённое воображение… Я фыркал себе под нос, и снова не понимал – о чем она? Она сбивала, сбивала мозг… Издавая ещё какие-то звуки в такт Третьему Лицу, выражая сверхъестественное моё великое возмущение, я утопал в идее: она сбивает, сбивает, сбивает, срывает мой мозг. Старался присовокупить полезность происходящего, втащить Третье Лицо, Океан - в грехи «десятины». Лишь бы как набраться сил. Но, кажется, все перечисленное тут, и Океан даже, продолжали смеяться надо мной.

Глава 3

Спокойствие – признак благоразумия. Это еще тот перл – равнодушие ко всему, наркотическая глухота, ограничение ума с помощью средств, но – благоразумие? Согласие всех «Трёх Лиц», - сходка Я, ЭГО и прочего, - десяти смертных грехов, в коих применении разобраться надо… Кому-то симпатия - глядеть в одну сторону, кому-то – в другую, покрытую тысячью грядущих поворотов. Но, собрав все семеро - глядишь вперед. Это нужно было хорошенько усвоить для сохранения психического здоровья в полном непротивлении злу, живому, которого здесь не существовало. Единственной возможности в данной сложившейся ситуации здесь существовать – заглотнуть распаренный гул Океана, присутствующего ЕЩЕ НЕКИМ лицом. И оставаться, оставаться, терпеть - на нити благоразумия. Да, у меня была нить, в буквальном смысле.

Я держал ее в руках.

Она возникла, как по волшебству, как все, что доказывает существование Неких Сил и Способностей Извне, возможно, ещё или уже существующих, кроме моей Троицы, по-своему тайно и как-то действительно. Я не думал, что это был Бог. Мне просто казалось - я не имел право рассчитывать на помощь моих Ангелов, так как терялся в полном присвоении собственных же сил собственной же «Тройственности», и не мог сие придать никак. Я имел надёжный камертон настроения, под который каждую минуту, каждый час подстраивался. Но тот чай, чай тот отравленный, в тот час, который подмешивала мне Раечка я не смог - полностью отказаться. Росток сугубо человеческого ощущения драться подтягивал, науськивал, не давал покоя мне, пока не слышался хруст в позвонке и я, поднимаясь, старался всеми моими Тремя Лицами, семью лицами взять себя в руки. После того, как я нашёл нить, - красную нить, - на самом деле, мне потребовалось ещё действие – найти уединение на танкере, в одном из помещений. Место так себе: выбитые иллюминаторы, ржавый пол, обшивка, требующая ремонта. Я пролазил здесь под огромный железный стол с острыми краями, проходя вглубь его плато. На корточках сидел, пытаясь осознать самое себя, успокоиться, думать хоть как о чем-нибудь думать, - о хорошем. И мне это удавалось именно здесь почему-то. Здесь я держал свою красную нить. Это был отрезок денимовой нити, вероятно от джинсов, но - рубиново-красная. Я нашёл ее серьёзным, безупречным, честным старанием, обходя ежедневно запертые люки палубы. Ветер бил рывками, наслаждаясь резкими пощёчинами, режущие лицо. Раечка в то время находилась в камбузе. Точно-то - не вспомню. Но духу ее - не было.

Помню, как схватился за ту рубиновую нить, не веря глазам своим, что это именно нить, а не холодный треск окалины. Трепещущая на ветру, она, высохшая и замлевшая от частых покаянных полосканиях морской воды едва уже была жива.

Она - тростинка, загнутая в последнее приветствие проволочка. На палубу влетела ледяная волна и окатила с ног до головы. И я засмеялся, как это было привычным образом, ощущая ярый крик победы в себе, - своих «Трех семи сильных Я».

Силы вдруг приходят ниоткуда. - Э-э-о! Бо-о-брик! – Звала меня Рая. Мне не было спрятаться. Я поднял голову, расположившись лёжа на палубе, махнул рукой: «все нормально», впрочем и тут, не уверенным будучи, что меня разоблачили. - Бо-о-брик мо-ой!» - Слышал я отзыв. Она чувствовала даже если бы и не видела. Знаете ли, женщина может чувствовать на большой расстоянии: я с ней это хорошо понял. Она чувствовала насквозь. Стоит только слезинке эмоции бы найтись и она… Она чувствовала радужный блеск в моих очах, чувствовала отчаяние глухое. Не говорила об этом, чувствовала - однажды я преступлю, обязательно преступлю. Не комментировала.

И я старался, тем делом, залить солёной водой огни души океана. Нарочно хлопал веками, отирал их эдак, эдак посмеивался нарочно, что «все хорошо», мол, все как прежде. И это всегда меня выручало. Клубки жалости от чужого существа - ужасны. В Раечке интуиция – жалость, но не сама интуиция. Ее интуиция полностью провалена. Она не могла сочувствовать моим трём лицам, потому что однажды пропустила целый виток эволюции развития. Я ещё раз нащупал нить и дёрнул ее. «Да и мало ли, в конце концов, нить и нить, и что? А может, залетела как-то из-за Океана... Может, чайка в клюве принесла, да и мало ли что?» Но каково же было моё восхищение, когда… - Эо-о-у, Бор-рю-юша! – Кричала Рая и двигалась ко мне гигантскими шагами, расшатанной морской походкой, с проломленными коленями внутрь, так тяжело удерживающее грузное желейное ее тело. - Что ты там все ищешь, ищешь, лазаешь да лазаешь? Как дите! Э-эй, натёр всю палубу штанами! Мне что-о? И не убираться, можно совсем, а-а? Может, в зачистную пойдёшь ко мне. Удивляешь меня, удивляешь... «И зачем так кричать издалека?»

Мой товарищ Океан смолк. Шаг ускорялся ее, она не отступала. И вот она уже бежала ко мне, закрывая лицо от расхожих рывков подорвавшегося ветра. «А что если бы ее смыло бы волной бы…» - Представилось мне. Океан - не товарищ, но Раечка – так существенно рядом! Я дёрнул нить так же существенно, и оттуда… - ответили мне.

Оттуда ответили мне! Это был - живой рывок! - Эй, что с тобой, бродяга? – Рая восстала надо мной. – Что с твоим лицом, волосами, рукой, кровь… Чего ты тут дурачишься? - А что? – Я поднял свободную руку, с которой, и правда, текла струйка крови. - И что ты там держишь такое? – Она указала на руку вторую, скомканную в хватке нити. Мои пальцы, онемевшие в агонИи последнего бессилия ловко затолкнули нить под крышку. Моим кровяным клеем они закрепились там. С лица Раи стекали капли брызг океана. - Ты прекра-а-асна, - выпало из меня. Она не должна была понять, ни в коем разе, что это махинация «трёх моих лиц». Здесь, любое словцо не так – враг. «Понять должна была сама - ты прекрасна, гнида.

«А ведь если рассмотреть, Раечка, ты, действительно, не так уж и плоха». - Поднимайся, хватит! Чего разлёгся? Я тут за все отвечаю, и за тебя тоже, за все. Мне калеченных не нужно мужей. Да как бы то ни было, поднимайся! Она нагнулась и ухватилась за пояс. Я не имел право подняться вот так просто, не проверив надёжность закрепления денИмовой нити. Кряхтел, сопротивлялся. Сам факт удаления меня от говорящей нити – ужасен, невозможен! «Я имел право сопротивляться. Ударить по-настоящему: имел право». Но как бы это выглядело – неглиже? Однако, попытался - ногой дёрнуть в противовес. Ударившись тут же сам больно щиколоткой о какой-то выступающий болт я продолжал таки изображать сопротивление. - Ух, гляди ж-то какой - копытом стучит! – Раечка ухватилась потуже и потянула из всех сил наверх меня, упираясь бычьими ногами в сталь палубы. Пояс мой треснул, океан хлестал по щекам, лица раскраснелись. Я видел животную решительность в ней того неизвестного завидного качества, ккоторому мое треличие - ничтожно. Я вернул нить в пальцы и потянул ее. Она оборвалась, но прежде я ещё раз, еще раз убедился и принял живой знак с ТОЙ СТОРОНЫ. Да, еще раз точно и отчётливо я ощутил рывок оттуда - на себя потустороннего ответа. Рая подняла меня и принялась осматривать. Отряхивать ослизлые брюки, задевая и приличное место тут, шаркая по рубашке. Ужас-сно! Пока она там, осматривала швы моих штанов, я сунул нитку в рот и спешно, сотворив крохотный клубочек, подмял под язык. - Пошли,– приказала, удовлетворившись осмотром. Отряхнув с плеча моего ржавчину, а точнее цвет ржавчины, въевшийся уж так давно от давешних нескончаемых моих ёрзаний по этим секретным местам, повторила, толкнула

- Пошли. Смотри мне, как прошлый раз закрою на неделю. Еда - через решётку, пойло в ведре, забыл? Я помотал головой, улыбнулся. Подлая улыбка выдавала бы меня, кому бы ни направлена: ей, иному, треличию, Large/Long Range[Ларж Лонг Ранж], но нить, шёлковая красная джинсовая, скрутившись в клубок котеночком грела меня. Раечка пристально глядела, как мы спустились вниз. - Не вздумай, горюн, не вздумай себе что-то там придумать. Я тебя предупредила… Она потащила меня за руку в наш кУхонный отсек. «Ага! – ликовало во мне. И нить денИмовая выпала изо рта. Легким шепотком воды клубок мой тут же был слизан.

«Но здесь я его потом и подберу». - А ну-к! Чего ещё ерепенишься!– Рая остановилась, поглядела в мой распёртый зев, - рот-то закрой. Что-то ты молчалив, больно стал! Рот закрой, говорю! - Не командуй и отпусти! – Резонировал я в злость и специально, будто ДЕНИМА никакого не терял, не выплёвывал и не заглатывал, выдумано скомкал романтический драгоценный комок и на виду ее «спрятал» под язык. Вытаращил на жену глаза. «На-ко вот тебе!» - Ты коней тут не делай, дорогой друг! Что ты там прячешь? Ро-от! Или зубы посчитать? Ро-от! Рука ее поднялась. Пальцами она схватила за нос, перекрывая дыхание. Я затворил глаза, чтобы не видеть собственного унижения. Пальцами другой грязной руки она залезла мне в рот и тщательно, обдирая слизистую, прошлась по всей полости, оттягивая и язык, как слизняк, отпуская. Я повиновался все то время. Ментальная тайна у меня уже была. «Нет, Океан, если разобраться - был ещё тот дружок». - Идём, идём, дорогуша. Теперь пошли. Чист, так чист – нечего взять.

Рая потащила меня дальше.

– Завтра-послезавтра придёт катер. Надо пополнять провиант, а не липу тут ломать. Я повиновался, повиновался, повиновался.

Пароксизм Раечки должен был угаснуть, угаснуть до конца. Мы, как всегда выяснили отношения вполне, думаю. Она успокоилась. Странности во мне, если я сам принял их законодательно эдак, стал привыкать к ним и вполне родственно сам, и она должна была понять и принять их тоже. Это некая синхронизация моего обмана с ее ложным поведением. И тогда треличие становится легальным. Сильная женщина обязана иметь непреклонную уверенность в себе, и это сейчас сыиграло на меня. Я для нее оказался в нужное время нужным местом – слепое пятно, которое она, к той стати, проглотила, усвоила.

Весь день оттирала спальню, видимо, бессознательно желая найти все же какие-то доказательства моей чУдного состояния вследствие чУдного последнего путешествия. «Впрочем, возможно, я преувеличивал, она - преувеличивала». «Что прям такого изменилось во мне?»

Напротив ли - я старался быть особенно услужлив. Внутреннее сияние, ощущение раздвинутого дыхания. Ну, пойди ж – разберись, прислушайся! Фантазия и все - твоя.

Тактика жены изменилась, когда она поняла, что большего от меня не добиться. Оставила в покое и до той степени, что не обратила внимания, как я снова буквально через час оказался на палубе и снова у того же места, где нашёл нить. Костяшкой пальцев я постучал в люк.

Ответа не последовало.

Прождав ещё четверть часа, я отправился в своё тайное место под палубой, чтобы там все, все обдумать. Катер придёт завтра –да. Он - меня интересовал.

Какие действия я мог произвести с нарочИто немЫми моряками? Кроме разве того ироничного взгляда одного из них, самого такого, как мне показалось, душевного, который и шепнул мне в шорох плещущейся воды, будто себе сам под нос и невзначай: - Счастливчик! «Как было это понимать?» Я посоветовался об этом с женой. Ну! Она мне ответила – известное дело: Рая погрозила пальцем, сведя в угрозе брови: «не лезь и не трогай!» Да-а, и все же там был тот самый диалог, единственный, о котором тогда факт я открыл не полностью. Ведомые ведомым только могли говорить. Один раз… Один раз - это диалог? Результатом: ящики с продуктами подаются на лебёдке, увы. Я кручу-кручу-верчу авральный запрет спуска вниз. Категоричный везде запрет. Она же может позволить себе спуститься по трапу, из нижнего люка танкера, где билась лебёдка, я, вот, нет. Дать ли знак морякам какой ещё?

Бесполезно.

Они и голов не поднимают. «Чужие люди, чужие души, - без треличия». Выполняют работу. Мне нечего предъявить: за полслова - самая жёсткая расправа.

«Совсем не вариант!» Нить - и только. Одна ниточка меня соединяла реальность бесцельного круиза танкера и словом «счастливчик» меня воедино. Вечером, перед сном я просился прогуляться по палубе. У Раи прескверное настроение, она отмахнулась: «да, иди ж куда хочешь». Я снова подошёл к тому необыкновенному люку, из которого была принята нить. Мне уже не верилось, что это случилось со мной. И ответ не вверился. Приснилось ли? Пустота, обременённость обыкновенностью, смиренность – это то, что нормально должно быть с человеком всегда.

«А я?»

Нужно иметь терпение и оно когда-нибудь вознаградится самым малым ответом - пусть. Но это и будет восторг всех Лиц Семиличия и – глядеть бы в одну точку, чтобы не сглазить. Я присел на облюбованное место, невзначай, сунул тонкую проволочку, которую нашёл в тайной своей комнате, в грязном углу. Проволочка оперлась в станину люка, прошелестев царапанием. Я изменил тактику: согнул чуть кончик проволоки, дабы попробовать пересечь усиленный элемент люка и снова-снова сунул ее.

Несколько долгих минут я шарил там, углубляя проволочку как мог, дальше – вариативно- дальше, самого конца старясь достичь, удерживая ее лишь кончиками пальцев уже.

Каково было моё удивление, когда неведомая сила выхватила, потянула ее от меня. Импровизированный ползунок исчез внезапно. Я сидел, недвижимо, в полном шоке. «Ведь это на самом деле со мной?» Постучал по люку. И оттуда глухим звуком ответили.

Ещё полчаса я сидел недвижимо. Я не мог верить, не мог. Хотя все так естественно было.

Жены не было.

Луна ясно озаряла плато палубы. Океан тих. Штиль. Я прижался губами к щели таинственного люка и прошипел: - Кто, кто здесь? В люк ударили силой, оглушающий силой. Я отскочил, но не мог бежать. И мне казалось теперь, что изнутри производились какие-то действия с внутренним замком, дабы выйти, выйти оттуда.

Глава 4

«Ему хотелось фантазировать, с какой бы он хотел жить девушкой. И она представлялась ему: тонкая, аккуратная, отзывчивая, заботливая. И что-то и в ней было не так, как я понимал. Но ведь это, должно быть, какая-то мелочь?» - так я записал в своём новом дневнике, состоявшем из нескольких листов пустой рецептурной книжки. Уже неделю, как Раиса не замечала исчезновения той книжицы, а также исчезновения замусоленного карандаша. Мне требовалось вести записи. Это помогало выживать. Это воодушевляло вроде старой семейной фотографии, где я был бы с любимыми людьми.

Рисунок из чёрточек с ножками - ручками, держащимися вместе… Под образом ее, - надуманной мною девушки, - сдерживаясь несколько раз, я не преминул поставить имя - Анна. «Анна? Почему Анна? Я не знал, и не догадывался даже. Ничего в голову такого… Только оно как-то созвучно было моему имени. Борис и Анна».

«Ах, и вовсе нет». Нет, я не мог проговорить вслух эти имена – на меня вдруг находили какие-то бурные ощущения, физически ощутимые - вполне. Моя тройственность пресловУтая замирала. И это повторялось опять и опять. Странно и странно. Раечка стала мало уделять мне внимания. После того случая и вследствие, что я прИнял свою задачу: терпеть, ждать, плыть, ненавидеть в глубокой тайне. Раечку, похоже, устраивало. Она меня не трогала. И моих занятий не прерывала. - Ну, - говорила, - люки обнЮхал? Я отмалчивался, но как-то признался, что действительно меня интересует преступная запертость их.

«Почему?»

Однако о нити секрет - содержал.

«Это мой секрет».

Но и тут же находил с этим последним случаем истории моей с нитью более никаких знаков оттуда, то есть, изнутри - из люка. Все стихло. И, мне казалось, Раиса тому виной.

Да, она не уделяла времени мне, даром же – зачем?

Особенностям моего характера интересоваться?

А я-то, вот, пожалуй, сумел скрыть безобразие свое, – своё упрямство в достижении цели. Сквозь туман сознания, нетрезвость мысли я цепко держался за одну и ту же идею – достать, достать бы ключ от запертого люка.

Правдой? Правдой ничего не добиться. И силой тоже.

Хитрить! И вот однажды пришёл шанс, - моя Раиса выпила тройную дозу алкоголя плюс я подмешал концентрат, предназначенного для меня того наркотического чая. Она крепко уснула. Та ночь, единственная была моей ночью. Я понимал, что больше возможностей не будет. И, очевидно, за моим проявленным поступком может ждать очень, очень жёсткое наказание – заточение в один из грузовых отсеков с овощами, пропАХшими фруктами, крысами. Там, где невыносимо воняло капустой и огурцами из дубовой бочки.

И так ведь было уже. Но в ту ночь, уснувшей моей царевны, я перелез аккуратно через неё и тихо пробрался к выходу. За дверью нашёл сейф. Рая не успела его запереть. Там были все ключи. Меня удивило обстоятельство, что ключей по сравнению с количеством закрытых люков было как-то намного меньше вроде. Они разделялись на типы, - длинные, сложные, сувальдные, перфорированные. Последних - было два. А всех их насчитал двенадцать. Я взял всю связку, но, опасаясь любого разворота событий, отстегнул один из первого типа ключей, и сунул глубоко в карман. Не знаю точно – что-то почувствовал заранее.

«Свободу?»

«Дух ее?» Со всей остальной связкой поднялся наверх. Стояла жуткая темень. Нос танкера взламывал огромные волны и фонарь, который я прихватил с собой, несколько раз у меня, увы, выпадал из рук. От тряски, от волнения. Когда я добрался до цели, – люка, из которого мне когда-то ответили, я понял, что стекло моего световОго помощника полностью было разбито, и зеркальный конус из него уже выпадал. Океан шумел. Волны бились неохотно. Платформа не успела остудиться от жаркого дня. Но все меня лишь развлекало. Стоило чутко прислушиваться к общей атмосфере тысяча тысячной ночи – стошнит ли? Нужно было сосредоточиться на задаче вскрытия люка. Я не оглядывался - нарочно. Чтобы заранее не пугаться.

Фонарь окончательно потух мой в моих руках. Наощупь мне все же удалось подобрать ключ и с чувством воодушевления, посетившим меня впервые за месяцы-годы неопределённости, наконец что-то определённое случилось, - ключ провернулся в замке.

Дрожащими руками я схватился за выемки и поднял крышку, и заглянул. Млечным завихрением полупрозрачные алюминиевые капли торопились проникнуть в мёртвый распахнутый зев затишья. - Э-эй! – Непозволительно громко крикнул я. Вниз вела железная лестница и оттуда мерцал свет. Вся связка ключей, фонарь, разбитый на части – все вдруг внезапно, выскользнув, полетело вниз. Вариантов – спускаться вниз.

Я опустил ногу. Здесь была иная атмосфера. Нащупав лестницу, трясясь всем телом, едва попадая в перекладины ладонями, я продОлжил действия. Прикрыл за собой люк. «Теперь полностью в западне!» - понял я, и, тем не менее, это радовало. Или освежающий воздух, синеватый свет ли снизу, льющийся из глубины трюма, словно синхронизировали выдуманности Треличию. На ум вдруг потянулись сдобные листочки моего начатого дневника и тот рисунок, и имя - Анна. Я остановил движение, поражаясь, как, на самом деле, это имя близко мне кажется. Вовсе не созвучием: Борис – Анна. Оно было прекрасно само по себе: АННА, и реальностью того лица той Анны, которое, кажется, вот-вот я умел разглядеть… Но. Но времени нет, мне нельзя было задерживаться. Я просто подумал, что когда вернусь – обязательно, обязательно дополню новыми записями свой дневник, наслаждаясь новыми тайнами. Несколько лестниц я прошёл, туго впиваясь ногами и кистями рук в перекладины, дабы не опрокинуться. Меня все больше поражало какое-то чудесное просветление в уме. Будто до сих пор все было сон, и тот сон – это лишь сон. И я понимал сейчас это как никогда.

И теперь при странном схождении, теперь - я пробуждался. Ступив на тяжёлый пол, я огляделся. Глаза не могли так скоро привыкнуть к сирЕни нового вида. Ультрамарин - так непривычен. Передо мной плыло облако пространства более различимого. А дальше точно - сумрак. «Раз я уж оказался тут - рассуждал, - мне нужно продолжать движение». Не было за что ухватиться в помощь. Расплёскивая руками по сторонам, под грозный треск металла под ногами, и наблюдающих за мной блестящих анфАсов заклёпок стали, я проделывал шаги вперёд и вперёд, - неизвестность. Войдя во мглу, я остановился и услышал шорох впереди себя. - Эй-и, ты кто? – Спросил женский голос. Я молчал. Ком в горле не давал произнесть ни слова. За многие декады, месяцы, годы я впервые слышал женский голос не жены – не Раи. Сглотнув ком, наугад я двигался дальше. - Стой же, говорят тебе! – Предупредили.

Это был снова он – женский звонкий голос.

- Стой же, тебе говорят! – Предупредили ещё раз. И я разглядел решётку, перед собой женщину за решеткой, находящуюся в чудном месте чудным образом: на высоком, двухъярусном стуле, пригнувшись к боковой стенке, она глядела на меня круглыми глазами. Ее поза была совсем неестественна. Она изгибалась каким-то неимоверным способом. - Это вы там стучали мне? – Спросила она.

- Это я…, - ответил, и тут же мой глаз самопроизвольно природно стати мужской, - сам собой, стал оценивать весьма стройную эффектную фигуру незнакомки. «Она была похожа бы на Анну, эфемерию? Которая снилась мне?» - Значит, вы тот человек, - продолжали мне, - тот человек, который живёт сверху? - Да, это я. Я и моя жена. - Твоя жена? – Женщина посмеялась. - Что тут вообще происходит? – Задался я.

- Ты лучше стой-ка на месте, пока нас тут обоих не раздавило, - последовал совет. - Но-о…, - я рискнул сделать шаг вперёд, сообразно своему, скажем, противоречивому, не легкому характеру. И тут же ощутил стреляющий пульс в висках. Я взметнул руку к голове, не понимая, в чем дело! - Ага! – Ответили мне, - я ж говорила: стой на месте. Н-назад давай! Или нас обоих раздавит, черт ты стоеросовый!

На этот раз я послушался и отступил назад.

- Я не знаю насчёт энергии – распределиться ли она на двоих, ,ну вот если расплющит, так расплющит, мало не покажется. Вследствие поступка занЯтного благоразумия, меня мгновенно отпустило, - мою стреляющую боль. - Вы, кто? – повторил я вопрос. - Я? Рада! - Я тоже рад, - механически ответил. - Моё имя - Рада. Впрочем, может быть, я могу… я что-то путаю. Мое имя Женя. - То есть: Женя, Рада, не пойму? И как вы здесь очутились? Откуда? Что вы тут делаете? Вы точно не знаете своего имени? – Куча моих вопросов. - Почему вы находитесь в таком виде? - Ух, какой огненный. Это интересно. Тебе многие могут позавидовать сейчас, эх, если бы ты знал…, - не отвечая ни на один заданный вопрос, верещала девушка, - но я не знаю, стоит ли? - Кто – многие? И о чем вы говорите? - Насколько ты здесь долго, чтобы я успеть могла тебе что-то рассказать, а? - Я? Я свободен на всю ночь, Рада. Вы не представляете…, - меня вдруг стали одолевать неизвестные искрометные эмоции, я чувствовал перед собой что-то подлинное, не лицемерное, что-то чистое и задыхался этим свежим пришествием, - необычное что-то, о чем можно было только мечтать. Я задыхался – это странно. Что-то чуткое, древнее, родное прикасалось ко мне впервые - извне. И это был не Океан. - Стоп, стоп, стоп, стоп! У тебя не может быть, наверное, много времени. Здесь на корабле каждый знает время по-своему. - Кто вы? Как вы тут…? - Не понимал я. - Ах, меньше бы слов. Почему так много слов существует, не знаете? Ведь можно одним чувством столько много передать. Одним словом – всю Вселенную. Меньше слов, меньше бы слов... Ах, простите, мне нелегко, я заговариваюсь.

Мы помолчали. Я привыкал к темноте и рассматривал детали происходящего.

- Я вижу, да, - ты хороший человек. И мы, может быть, попробуем выбраться отсюда вместе, а? Только теперь не то еще время. Еще не совсем то. Это я чувствую. Тебе нужно уходить сейчас. Она - найдёт тебя.

- Кто?

- Жена. - Рая? - Рая. Она тревожится. И это Нечто, что содержит нас здесь, ее будит. - Да, но… - Иди же, сказала! - Какая ерунда все… разве мы: вот, я и вы, - разве мы не стоим того, чтобы объясниться тихо, мирно, спокойно. - Прошу, иди, иди вон!

Лицо девушки, странная поза ее еще более деформировались, исказились.

- Сделай копию ключа и возвращайся ровно через три дня,- крикнула она мне на прощание.

- Рада? - Иди, иди, возвращайся. Я думаю, ты успеешь. Я прочёл неподдельную мольбу в ее горящем лице, разЗорившемся лице подлинной паники. Я видел последнее сочувствие в ее больших красивых глазах. Теперь я смог различить перламутрово-серый цвет их. Я видел, как молодая женщина пытается из всех сил сохранять чудную, странную, неестественную позу. Я видел, как это ей сложно. «Зачем?» И, тем не менее, удаляясь к лестнице, чтобы подняться, мои вопросы, общее возбуждение в организме таяло, таяло, испарялось, уходило.

Я поднимался по лестнице. Чистое чутье того воодушевления стало покидать меня - вот. Я и понимал и то, что оставаться никак нельзя, вернуться к той девушке, но и туда, в Ад так - сложно. - Ты обещаешь мне - придёшь? – Крикнула Рада еще раз, когда я, теряясь уверенностью в последовательности будущих событий, – насколько они выгодны, хватался за последние перекладины лестницы. - Да-да, конечно, - ответил я, - я обещаю. Подняться наверх стоило чуднЫх прерывистых ощущений: иногда пальцы настолько ослабевали, что могли просто раскрыться и отпустить мое тело в свободном падении. Я не испытывал подобной амбивертности, наверное, никогда в жизни. И вот, на палубе оказавшись, я автоматически нервно и нехотя передвигал ноги, шагая к трюму спальни с Раисой. Моё сознание поочередно мутилось. И Лица, Три Лица, о которых я имел какое-то мнение, навязчиво рассуждал о них, исчезли тоже. Их смысла, на самом деле – был ли? Я – один. Цельный и просветленный. Отчетливо понимал свои намерения, считал шаги, да сейчас мне нужно было вернуться назад, к Раде. Мне удалось незаметно пробраться к двери спальни, удалось вернуть и связку ключей на место, в железный сейф, за вешалкой. Я пробрался через тело спящей жены и всю ночь, всю ночь так и неё смог уснуть, не смыкая глаз. Навязчивое ощущение потери чего-то, что медленно исчезало, таяло из памяти, тревожило меня до утра. Когда я пробудился, я не помнил, как изаснул. И в общем - смутно: то, что было этой ночью. Ощутил боль на губах, а когда открыл глаза, увидел перед собой Раиску. Притронувшись к лицу своему, я рассматривал пальцы и увидел кровь. - Прости, - улыбнулась Рая, - я так крепко спала, что случайно ударила тебя рукой, прости. - Да-да, я понимаю все, - вышло из меня. «Сном ли то все то было?» «Нет, не может быть». «Раиса? Она действительно, в разбитом состоянии. После моего того тайного крепкого чая». - Ты, умывайся, - сказала она, отталкиваясь от меня, взбалтывая основание нашего ложе, - приходи на завтрак. А губу? Губу потом прижжём йодом. И соду приложим. - Как же ты так неаккуратно могла меня ударить, интересно?! – Сетовал я, ощущая всЕ большую боль. - Что-о? Да ты не в настроении, что ли? Я же сказала: слу-чайно! И в первый раз ли, а? В моем взгляде я выдал гримасу обстоЯтельного неудовольствия, и сполна вЫдал, давая понЯть, что больше, больше не позволю, что больше такого не повторится никогда. Издевательства. Она посмеялась. - Я наблюдаю в тебе этакие какие необратимые свершения! – Заявила, - а ты знаешь, это даже интересно, но вот учти, если я возьмусь за тебя, по-настоящему, о-о-о! Что будет-то, а? И ты, знаешь ли, всЕ шутки шуточками пока. Не будешь на своём месте – попадешь под лопасти, учти. Поймёшь, пробудишься так и пропадёшь. Я - твоя настоящая защитница и жена тебе совет даю мудрый. Я есть хранительница твоего существования и гарантия свободы. Что ты все еще мечтаешь, о чем? Я же вижу по глазам. Ну, а так, на всякий случай: твое дело! Но не пожалей же! Рая развернулась и ушла. Я поднялся с кровати. Все тело ныло, ныло от ночных похождений? Подошёл к зеркалу и увидел изувеченную, рассечённую надвое нижнюю губу. «Не-ет, так больше не может продолжаться, никогда! Неприкрытые издевательства, унижения - отвратительно! Я сделаю копию ключа и вернусь в тот сон ли явь, что бы то ни было - я вернусь через три дня!» И тут я вспомнил две одинаково реальных версии, - что связку ключей вернул назад, за вешалку, в сейф. И вторую версию, что они у меня сейчас лежат в кармане и карман тянул вниз огромным своим весом. Я обратился к брюкам и нащупал ключ, - нет, не связку, который снял предварительно, с общего собрания.

«Да, он был. И все, значит, случилось!» «Из чего делать копию и зачем, когда он у меня уже есть?»

«Я его украл. Украл законно».

«И почему эта мысль так сладка?» «Из того, что осталось на вешалке, что Рая может заметить отсутствие дубликата? И что? Я украл законно. Имею же я право хоть раз что-нибудь украсть? И тут еще время играет: успею - нет, повезет – нет: сделать копию». Умылся, прижёг губу. Вышел наверх, пошатываясь на плато танкера.

Воздушно капельным путем во мне передвигалась кровь – медленно, и океан, Океан способствовал тому движению и всякому моему дыханию помогал. Горизонт прояснился. Альбатрос, одиноко повисший над палубой в полЕте, перекликАлся, будто со мной своей душой – Desert Eagle [ ДиСЕРТ ИГЛ], с моей – живой и счастливой - Large/Long Range. [ЛАРЖ ЛОНГ РАНЖ]

Глава 5

- Да-с, - сказала мне в тот же день Рая, - что-то наши морячки-то запаздывают.

- Да-с, - вторил я, насколько мог пошевелить разбитой Губой.

Она поглядела на меня с открытой печалью.

- Простил? – Спросила.

Я махнул:

- Да, ничего…

- Это, правда, случайно. Сама не знаю, как так получилось. Со всего размаху – да эдак по самой морде!

- Аг-га, - вторил я, выбрав позицию со всем, со всем соглашаться.

- Дай-ка посмотрю-ка!

- Нет-нет, спасибо, - я отошёл в сторону, не в силах, чувствуя, держать эту рамку необходимой хитрости да и говорить, говорить от кровоточащей боли не хотелось больше.

Она подумала, переминаясь с ноги на ногу и верно решив, что именно, все-таки боль заставляет меня быть не тем, каким она привыкла меня видеть.

- Ты, вот, что, мужик, разбираешься в насосах?

- Насосах?

- Поможешь? – Она сощурилась, - черт тебя знает, чем ты там занимался-то в мирное время? Не только в постели же мастер, а? На что-то же ещё годен?

Я ждал.

- Там внизу, я дам ключи тебе - имеется два помещения – носовое и центральное. Палубные трубопроводы и все такое. Ещё, черт знает что – я не разбираюсь. Ну, так если, одним словом: шипит – гремит, нужно поглядеть: в чем проблема и почему глохнет линейная система, понятно?

- Я? – Вырвалось у меня и я тут свёл брови, углубляясь в режим обдумывания ЯКОБЫ.

«А разве это не тот ли счастливый случай сейчас? Мне нужно было получить доступ хоть к чему, - свободный, лёгкий доступ».

Жена подумала ещё минутку, не сразу решаясь даже на то, - своё предложение, которое выскочило из ее уст.

- Нет, - наконец, утвердилась, - надо ! Все же надо тебе посмотреть-ка: кто знает, чем все это может закончиться, пока ещё - те мастера прибудут. Пойдём-ка за мной.

Я покорно следовал.

Я летел на крыльях, точнее сказать. Я … Сама судьба дарит мне билет к железкам, - к разным всяким железкам, где могут быть нужные инструменты, чтобы изготовить копию ключа от люка раз и навсегда, где происходили бы мои свидания с Евгенией или Радой, освободить ее от плена зиждилось в моих планах.

И в голове стучало: нужно, нужно скорее-скорее вернуть-вернуть оригинал ключа на место!

Мы прошли к сейфу.

Рая открыла его, сняв с груди крохотный ключик.

«Ломом бы давно поддел и всю, - думал я, - ещё раньше поддел бы, пока она полностью доверялась мне».

- Что? – спросила Рая.

- Ничего, - помотал я головой, отводя глаза.

- Ладно, - она потрясла гремящей сворой ключей. Среди них я узнал тот, которым воспользовался прошлой ночью. Он и мой был – один в один. И теперь старался изучить его наиболее тщательно, исключительно, мысленно сравнивая с тем ключом, который находился у меня в наличности.

«Один ли в один?»

В наличности ключ – значение которого я ещё не распознал вполне.

Рая выбрала из связки, протянула мне.

- Вот. Куда идти знаешь, герой?

- Ну, не запутаюсь: один, вот, ключ для одной двери, - рассудил я, тыкая пальцем в ободок ключей, не показывая и виду, что один из связки ключ исчез, - другой – от другой двери…

- Ну, другой тебе пока рано. Знаешь ли, ещё доверия к тебе не так очень, но секрет скажу: здесь много таких отпорчиков, которые отворяют разные люки.

Ну, а этот, - она ткнула пальцем в мой зажатый кулак с ключом, которым посвятила меня – только к машинному отделению. И только! Так что никуда более его не суй, понял?

Неожиданно для нас обоих я разразился в нервном каком-то смехе.

«Нервы!»

Абсолютный я предоставил ответ – мне казалось: чуть-чуть сумасшедший. Все – по правилам моего сознания. Это должно было ее удовлетворить сполна. Рая, впрочем, удивилась, как хорошо у меня получилось.

Она замедлила действия, раздумывая все же ещё о чем-то, потом таки махнула рукой, толкнула в плечо.

- Иди!

Я старался не спешить, делал вид , что де торопиться, собственно, некуда. Соблюсти полное равнодушие, безличность, бесстрастность – первейшая моя задача теперь! Соблюдать ровный, ровный, ровнейший шаг…

Но как только я выбрался наверх, - на палубу, меня закачивало от пьянящей радости, триумфа - почти до обморока. Я ускорил, ускорил шаг как мог.

Насосное отделение нашёл быстро. Открыл.

Оттуда - неимоверный шум.

Множество перемычек нужно было преодолеть, пока перебрался, как можно дальше от входа, и сыскал то прежде всего, что мне нужно было: огромный неподъёмный ящик с множеством инструментов. Съёмники, плоскогубцы, молотки, надфили, куски арматуры, даже ёмкие тиски были.

Это безусловная, счастливейшая, судьбоносная удача!

Вынул украденный ключ из кармана. Не ориентируясь во времени, забыв обо всем, события упуская, зажал в тисках заготовку, которую сумел найти среди подходящих кусочков металла.

Час, два, три я трудился – не помню. В поту, не взглянув и не выходя наверх. К заклИнившим пОршням, которые продолжали свой нещадный гром, которые вполне выглядели, ВПОЛНЕ работоспособными, я приблизился лишь раз. Ничего, не понимая в том, - насосных делах, я нашёл банку масла, и влил в пазухи корпусов все, чем было, равномерно распределяя между двумя шагающими поршнЯми.

Это все. Все, увы, на что я был способен.

К обеду я вылез и явился в камбуз. Рая, казалось, не обращала на меня внимание. Я ел с особенным аппетитом.

Она подливала мне горячего, я взамен издавал «вкусные-вкусные» звуки из себя.

Еда как всегда была пересолена, но это было, это совсем было не важно.

Все теперь было не важным.

- Молодец, какой, смотри-ка! – Поощряла хозяйка, - жена моя, поглядывая на желвАки, мощно катАвшиеся, потрескивающие в моих скулах, - я и не знала, что ты эдакий мОлодец! МолодЕц эдакий - на все руки! Думала – интеллигЕнтишка засратый, а ты, видишь ты, моторист настоящий! Молодчинка!

После обеда я, не подозревая ничего дурного, вернулся в новую мою мастерскую и продолжил труды над изготовлением ключа, раня пальцы, портя несколько примерок.

«Это – ничего».

Я понимал одно: мозг работает в пол оборота, и даже если так. И если риск и если я что-то делаю Алогично – все-равно, - одно: требовалось спешить.

Рая? Рая, наверное, меня с кем-то путала. Никакой я не молодЕц. Может быть, с тем мужчиной, которым она в тайне от меня встречалась по ночам? Это было тоже неважным сейчас. Отмычка, свобода Жени, Рады – кто бы она ни была – один животворящий мотив.

К вечеру у меня кое-что получилось. Копия ключа выглядела отменно. Я вертел ее в руках. Я вернулся совершенно изморённым к ужину.

Передал ключ от машинного отделения Рае - подлинный.

- Ну, вот, я в тебе и не сомневалась. ХорОш! - Объявила, - лицо загорело как! И меньше скорби в нем, а то - шумишь-шумишь, как баба, честное слово. Возьми-ка ключ, вот, - она сняла с шеи - от сейфа, - пока мои ручки заняты: открой и повесь свой назад, и запри. Я думаю, пришло время теперь тебе запирать его, а?

Я двинулся исполнять данное желание, даже не подняв и вид на заданную интригу жены.

Действительно, я устал.

Мало ли что она подразумевает под непривычным тоном своего задания, например?

«Мало ли?»

Да, она в курсе всего, по-другому быть не может. Она в курсе полного количества всех ключей. И мне не стоило бы с этим шутить. Но – так получилось. Ловко получилось и следовало вернуть на место и мой украденный отвор, так как копия уже была у меня.

После того, как я совершу обряд закрытия, жена обязательно проверит и перечтёт связку.

«В этом нет сомнения. Доверие доверием, а проверка проверкой».

Я вернулся с высоко поднятой головой, передавая ключ от сейфа.

- Слышу, и насос вроде гудеть перестал. Очень сильно раньше гудел, - лукавый бросила на меня взгляд.

- Да, я там кое-какие гайечки подкрутил, смазал там, - отвечал я, невольно густо краснея.

- Ну-у, что сказать? Иди. Иди, отдыхай, - воля!

Я уходил с чувством удовлетворения, смыслом жизни дня, но и, чувствуя, одновременно обременённость усталостью небывалой работой мышц. Как нелегко все же удалось мне проделать сие дельце – удивительно!

Вот только за спиной ощущал я что-то неладное, нехорошее.

«Я устал, устал, устал, просто устал, и мне многое может мерещиться. Скоро, скоро, очень скоро в моей жизни, наверное, многое и непременно изменится!

***

В ту третью обещанную ночь, - третью ночь расставания с Женей- Радой, когда тогда я шаг за шагом крался к люку, и минута моего замешательства – я все ясно помнил… Но мне показалось, что на палубе возник странный свет. Он исходил из капитанской рубки, капитана, которого никто никогда не видел.

И сейчас, в мою святую ночь, когда выбрался наружу, и Рая спала, этот свет вновь объявился. Я остановился, спрятавшись за одной из пустых бочек, присел на корточки и долго всматривался: что бы значил этот свет?

Но ничего не случилось, ничего не произошло, ничего не изменилось.

Все так же шумел океан, так же шелестели волны о борт. А свет?

Внешние события иногда не замечались мною: все новым могло, просто померещился. Но вот стоило мне выйти из укрытия, как, лишь бросив взгляд себе под ноги, отскочил, словно ужаленный в сторону. На полу - лежала капитанская фуражка.

Белая тулья, эмблема в форме якоря, обвитый сложным гербом, жёлтый рант, чёрный козырёк. Я не верил глазам.

Я поднял ее - фуражку, поднёс ближе. Провёл пальцами изнутри. Она была влажна. Казалось, она только что слетела с человека, - того невидимого капитана, четвёртого неизвестного, который был, кроме меня, Раи, Рады-Жени на этом танкере.

Я не понимал, терялся, что мне делать со всем этим. Осознавал - Рая точно заинтересуется данной находкой. А если?

«А если».

Если обнаружится связь глубокой ночи, моей тайной и знака падения фуражки, то мне станет непросто.

Исходя из этого, фуражку я оставил на том же месте, где нашёл. Моя задача первостепенной – открыть люк и встретиться с запертой девушкой.

***

Итак, я вновь. И так я вновь здесь, - у заветного люка.

Несколько минут ковырялся в замке отмычкой. Она не работала. Не работала, чертова вещица! И я уже отчаялся и отмычка искривилась. Кажется, надежда угасала, но замок все же провернулся. Я открыл люк и стал спускаться.

Вниз - на железную лестницу с ледяными перекладинами: все так же.

Осторожно, медленно делал шаги. Как в прошлый раз, как глаза мои привыкли в темноте, я различил тусклый свет, льющийся из-за решётки, за которой была моя девушка. И, как прежде, она находилась на металлической тумбе в той же неудобной изогнутой форме. И этот раз я наблюдал тяжело ей, - ее неловкие изгибы тела, как - ей даются.

- Рада? – Позвал я.

- И я рада, - ответила она.

- Как дела? – Проделал вперёд в ее сторону смелых несколько шагов.

- Стой-й! Стой там!

- А! Стою, - замер, ощущая на своём лице нестерпимую улыбку долгожданной усладой встречи.

- Моё имя Евгения, - произнесла девушка, стараясь приспособиться в нещадной позе.

- Ты представилась Радой вроде сначала, - напомнил я.

- Нет, теперь я точно вспомнила. Радой, хм. Странно. Что за дурацкое такое имя! Евгения, Женей меня зовут – это точно. И вот, что, ты меньше перебивай своими предположениями. У нас очень в обмаль. Времени – граница, понимаешь?

- Почему ты не выровняешься как положено? Что с тобой? Давно ты здесь так стоишь, с каких времён сюда являешься, а? И где живёшь там?

- Ох, много у тебя вопросов. Где живу, почему стою… Ах, у тебя так много вопросов, Боря! Тебе повезло, что это твоё настоящее имя. И она, на самом деле, настоящее. Как это тебе удаётся?

- А вы меня знаете откуда-то?

- Да, и не понаслышке.

- Откуда же? Вы слышали, как меня называет жена?

- Я говорила: не жена она тебе. И ты – не ты. Разве только имя твоё. Присядь-ка, пожалуйста, вон там, - Евгения кивнула на деревянную табуретку у стенки.

Я прошёл, присел.

- Ну, что скажешь новенького? – Услышал.

- А что сказать? От меня ведь ничего тут не зависит. Я итак едва понимаю, что и как происходит. И вот, встретив вас, надеюсь…

- Что чувствуешь ты сейчас? – Спросила она.

Я подумал, ответил, что - на уме.

- Странное ощущение такое… Будто тут подвал, закрытое помещение, а дышится легко, свободно как. Там наверху - дУшит.

- Вот-вот. А теперь следующим созрело: почему я в такой позе корчусь.

- И? – Я поднялся с места.

- Нет, ты пожалуй, сядь на место. Тебе оттуда легче будет понять.

Я присел обратно.

- Как ты думаешь: танкер пуст? – Спросила Женя.

Я пожал плечами.

- Пуст – не пуст, не знаю. Зачем тогда он – танкер, если он пуст?

- Вот! Я, ты, твоя жена и ещё кто?

- Капитан? – Угадывал я. – Ты, знаешь.., с него слетела шапка, то есть эта…

- Ты его уже видел?

- Нет, я его не видел, но как бы это объяснить…

- Говори.

- Я не видел никакого капитана. Может быть, его и нет, на самом деле. Только я нашёл его фуражку – все. И значит – он существует? Вот, честно, обнаружил сегодня фуражку на палубе прямо.

- Не тарахти, пожалуйста, - попросила девушка.

- Мне показалось - он сам выбросил, - продолжил я медленнее, - сам выбросил ее. Но зачем все это так?

- Да-а, - девушка снова пыталась изменить положение тела на более приемлемое, которое бы не приносило ей таких страданий.

- Скорее всего это так,- говорила, - он существует, да. Скорее, что так. И эта фуражка, наверное - хороший знак для нас обоих.

- Вы мне можете объяснить как-то все поподробнее? Я не могу понять, мне трудно, мозг словно под колпаком, - просил я.

- Сложно объяснить сразу. Но, ты задавай, задавай вопросы.

- Эм-м, - почесал я переносицу, - во-первых, почему вы, Евгения, вчера назвались одним, а сегодня другим именем?

- Каким?

- Рада!

- Тьфу ты, Рада-Рада, забудь! Впрочем, - думала она над ответом, корчась в муках неудобного положения тела, - ну, понимаешь ли, здесь все может быть, на этом танкере. Имена перепутаны… Вот ты сказал, что здесь именно ты чувствуешь себя лучше, чем наверху, да? А понимаешь ли почему?

- Да нет.

- Ты сидишь в том именно месте, где меньше всего воздействие соленоида этого судна, - в наименее намагниченном месте, чем был бы там - наверху. Это измеряется несколькими степенями. Это трудно сразу понять. И я. Я в таком положении потому, что только так могу улавливать своё психически нормальное и уравновешенное состояние. Собственное, личное, мне принадлежащее по закону рождения, состояние, понимаешь?!

- Это как же так?

- Это так же. Видишь ли, как выкручиваться приходится! Эх-х, мне бы… Стоит рукой дать в ту или иную сторону, как в голове – муть какая! Мне бы усесться нормально бы, да поговорить с тобой. Как о том я мечтаю: поговорить с нормальным человеком. Но я могу тут же потерять память: кто и что с тобой, и кто ты, и кто я – забуду в миг.

- Хорошо, - что-то понял я, пошевелился на табурете и заключил, - теперь-то я совсем ничего не пойму.

Евгения бесстрастно, болезненно посмеялась. Горько посмеялась.

- Не спеши. Тут особенно некуда спешить. В этом танкере полно народу. Танкер забит до верху. Здесь, может быть, полтысячи людей.

Если ты думаешь, что на нем находится так называемая твоя жена, и ты, и невидимый капитан - ошибаешься. Нет. Здесь не менее четырёх сот народу точно.

Я сидел недвижимо. По моей спине покатилась холодная капля.

Изморозь жути непредвиденного чего-то коснулась и моих ног, будто здесь стало присутствовать НЕЧТО, - то, с чем я всегда боялся встретиться. Исток того был скрыт.

Полминуты мы молчали.

Потом на все эти речи я издал простой вопрос, который до сих пор стоял колом в моем сознании, в моем полу прозревшем сознании:

- Анна… Это - кто?

Глава 6

- Ты имена не спрашивай, не тревожь этим, это бесполезно, - говорила Евгения. - Здесь каждый имеет несколько имён, я говорила, потому что никто не помнит ничего, кроме того, что все мечтают, мечтают о том – рейс когда-нибудь закончится. Если я завтра назовусь другим именем – не удивляйся, не обессудь, я говорила… - Ну, Евгения? Девушка задумалась, брови сошлись, в глазах – растерянность. - Да-да, - ответила, и более уверенно повторила, - Женя, да. Я хорошо помню это имя с детства еще, так звали меня родители. Да, да. - Так, как же это все можно объяснить, в чем секрет? – Спросил я, - полтысячи народу и я? Наверху, и ещё этот - капитан. - И твоя сожительница, - напомнила девушка. - Ну, да, жена. - Жена! Она не жена, как я – твоя сестра: жена она тебе. - И? - Этот танкер - огромный соленоид, вырабатывающий невероятную, необычную энергию магнитных сил каких-то… Этот танкер, энергия…, она что-то делает с нами: с тобой, мной. Но люди не остаются на одном и том же месте. Природа такова.

Здесь происходит перемещение: из трюма в трюм. Регулярно. Если кто-то меняется с кем-то местами, из одного помещения в другое, перемычки переводятся в другое положение и двери сами собой раскрываются. Об этом никто не должен знать только. Только ты и я.

Иначе. Иначе что-то тоже невероятное и бесповоротное случится навсегда. Но случается, что значимой перемены, собственно, и не происходит, и не закрепляется в человеке тем истинным, что наверняка обязано было бы быть, и тогда этот путешественник возвращается назад, на место и смиряется со своей долей… - Интересненько. Кому, например, все это надо? - Ты меня спрашиваешь? – Она рассмеялась. - А я. Я вот точно и не знаю! Ты видишь, в какой я невероятной позе, это потому, что я так могу хоть что-то осознавать, что-то хоть вспомнить о себе, - из детства, юности, и вообще хоть как-то здраво мыслить. Я нашла это место сама, - освобождающее место, моё тайное место.

В некоторых других местах, я поняла одно - соленоид малоэффективен или даже бессилен в этих других местах. Потому, потому я здесь. И вот теперь ты сейчас, находишься в таком же месте, где существует энергетический разлом некий такой разлом, и магнетизм ослаблен. Запомни это состояние. - Эту клетку можно распилить? – Указал я на арматурную решётку, где Женя была заперта. - Наверное - да, а наверное - нет. И в этом есть необходимость? Мне кажется, ВСЕМ надо помочь выбраться отсюда, мы ВСЕ кое-что значим. А поодиночке, так - ничто. Но тут важно угадать время, понимаешь ли, угадать, когда это все точно можно сделать. Ошибка - очень дорого стоит. - Вначале я помогу тебе, правда? - Вначале, да, мы выберемся с тобой вместе, а потом потянем других. Но твоя дама не должна знать ничего, ни йоты - не должна! - Это разумеется, само собой. А катер как? - Катер? Ты знаешь, когда он явится? О-о! Нет-нет, - отреагировала девушка, когда увидела, что я снова поднялся. – Сиди, сиди там, я знаю – тебя тянет. Тянет на приключения. Прошу, сядь. Там лучше будешь понимать. - Хорошо, да, хорошо, сижу. Ты сказала: человек меняется, и его переводят в другое помещение, и… и что с ними такое происходит? Сознание… - С кем? – Ей трудно стало говорить. - С этим, например, человеком, который меняется как бы... - Он меняется? – Сознание ее мутилось, я видел. - Ну-у, как это происходит, а? - А! Не знаю! Догадываюсь. Надо каждую мысль повторять десятки раз, чтобы что-то запомнить. Прости. - Тебе же удалось как-то выбраться из общих камер. Как? - Да, мне удалось. И, как видишь, не очень-то до конца. Стоит мне изменить позицию - я забываюсь, забываюсь, словно в яму валюсь. Чувствую – мозг - камень. И главное, что на дверях нигде - ни замков. Нету! Они раскрываются сами по себе ,черт знает коим образом, - в определённое кем-то время. Это секрет. Я лишь догадываюсь… Мы помолчали. Я сомневался в здравости рассказа всего того. Но мне с Евгенией просто - было хорошо. - Может быть, - предложил я, - все не так, как ты думаешь, как ты фантазируешь? - Как не так, Боря?! – Оживилась она, - как не так? Как – по-другому-то? Есть вещи в коих ты начинаешь сомневаться, и остаётся лишь одно, - верить в то, во что ты ещё способен верить. У меня на тебя - последняя надежда. И мне снился один и тот же сон. Я просто видела тебя, именно тебя, в нем. А ты говоришь – не так, не так… - Ну-у, мало ли… - Да, сны изменчивы. Когда меня переводили из одного в другой отсек, где меньше людей, качество снов иное там. Чем выше уровень внутри танкера, тем меньше людей, тем лучше соображаешь. И ты имеешь возможность часто оставаться наедине самим собой по-настоящему, что недозволенно в социуме толпы тех на самом деле остро нуждающихся, но бессознательно живущих, и тогда много думаешь-думаешь, - там в одиночестве. - Мне, вот, интересно: я тебе снился как? Ты же меня никогда раньше не видела? - Снился и снился. Это точно. Ты - снился. Я увидела тебя в отверстие моей темницы во сне, и поняла, что ты - это ты. Ты же помнишь нить, мои попытки связаться со тобой. Сигналы, помнишь? Я звала тебя тогда. Я звала то, что мне было небезразлично. Снилось, и я знала точно... Наугад звала. - И все же: каков интересно может быть механизм изменения сознания (чуднО как!) в отдельно взятом человеке, что двери сами по себе даже могут открываются вдруг? - Сначала мне было жаль себя, - собиралась с мыслями Женя, - жалко тебя было заодно, и за себя жаль, за то, что я могу показаться грязнулей перед тобой, и теперь. Ты прости…

Видеть массу людей, как ты представляешь, что я там – в той нищей духом толпе, - жалко было и - себя, и - тебя… Глупых людей - жутко, беспечных людей, безрассудных, позволившим себя здесь замкнуть, и радующихся даже этой запертой своей существовательности. Будто они не понимают, как плохо здесь, на самом деле. Они не имеют вид с чем сравнить. А я - вот! Не понимали, что наша жизнь – это вовсе и не жизнь…

Люди развлекались, находили забавы, заботы какие-то, самые серьёзные заботы на их взгляд, на их вкус, несмотря на то, что трюмы практически пустынны. Они находили щепки, ломти от Ушедших одежды. Выискивали какие-то камушки, щебёнку, железки и забавлялись ими. Затевали азартные игры, делали ставки, как-будто бы на деньги. Ах, здесь нестерпимо как воняет испражнениями… Мужчины с женщинами совокупляются за жалюзями и там друг за другом всегда очередь.

Но здесь и она существует, - она, - любовь…

Если дверь однажды отопрётся, ты сможешь перебежать в другой трюм…, - она снова путалась в мыслях.

- Там иное, - тише, покойнее, - собравшись, продолжала девушка, - есть кровати вместо лежаков, удобные такие, есть вода для умывания, душ есть. Но еда все та же. Это твоя Раиса так - прескверно готовит! - Тебе удалось выскользнуть из общей массы, значит, вот как... Без посторонней помощи? - Капитан… Капитан помог, - ответила Евгения. - Он говорил с тобой? Ты с ним общалась? - Он ни с кем не может говорить. Мысленно он помог. Вообще, это какая-то депрессионная личность, кажется. Умная, но жутко унылая личность. Подозрительный человек, я бы сказала. У нас в такое настроение никто не падает. Я и сама не пойму, - почему он решился помочь мне. Однажды я заметила его в одном из иллюминаторов – его фуражку, как и ты. - Он бросил ее тебе? - Да. Я подобрала ее. - И я. Я видел фуражку! - Да-да, мы с тобой об одном и том же. Это знак тебе, как и мне, - нам знак, чтобы мы объединились на этом втором рейсе. - Второй рейс? - Второй. Я его чувствую всеми жилами. Это именно второй рейс. Когда танкер развернулся в обратный путь – я чувствовала это. Это рейс второй, да. Это, кстати, один из признаков, - чувствовать перемену координаций извне происходящего, когда ты осознаешь, что что-то не так в этом мире. С первого раза может не получиться , но со второго раза… Это второй рейс. Подавляющее большинство людей, находящихся тут имеют понятие только о первом рейсе и ждут, ждут исключительно его, его окончания. А это ловушка.

Надежда ведь умирает последней, правда? Но чудится мне – не в надежде дело. Далеко не все отсюда выйдут, живыми выберутся, и надежды никакой не существует. Нас вводят в заблуждение надеждами, обещаниями. Обещая не смыкаемыми какими-то образами, понятиями.

Нет надежды - есть рейс, который вот-вот закончится. Но он не заканчивается пока. Танкер разворачивается всем этим скрипящим своим телом, воющим корытом в океане и дальше, дальше - все его несёт, несёт, и все повторяется одно и то же. Девушка помолчала. - Мне нелегко находится в таком положении, ты видишь. Я хотела бы дотронуться до тебя: какой ты, а? Какой ты есть на самом деле, а? Ах, я хотела бы так удостовериться в том, что ты не снишься мне сейчас. Ах, как бы я хотела! Я вот что: спрыгну-ка с этой тумбы да подойду к решётке. Что будет? Только мгновенно. Брошусь. Это будет лишь мгновение. Как ты думаешь?

А ты. Ты возьми меня за руку, ладно? Только не слушай, не слушай, что я буду говорить. Я поднялся с места в готовности. Евгения остановила меня жестом и предупредила, что должна сделать шаг первой. Я ждал. Девушка, поразмыслив, страдальчески сморщив лоб, распрямилась, села на тумбу, поболтала внизу ногами, спрыгнула.

- Иди сюда - же! – Приказала. Я соскочил и подошёл к решётке. Евгения протянула руку. Я видел, будто цвет глаз ее изменился, потускнел, угас. На губах – дрожащая улыбка. Я взялся за ее руку, она была холодна. - Это ты? – Спросила она с придыханием. Поднимая взгляд, она глядела куда-то поверх меня. - Да - я, - волнуясь отвечал я. - Я не вижу, сейчас ничего не вижу, но чувствую. Ты рад мне? - Конечно, - отвечал я, как находил возможным. Лицо ее исказилось, током пронеслась конвульсия. Интуитивно я схватил крепче ее руку, но она уже желала освободить ее. - Не трогайте, не трогайте, отпустите! - Женя, Женя, Евгения, послушай, - трепетал мой голос, - послушай… Больше ничего не приходило на ум. Мне казалось магнетизм, вырабатываемый этим - тем соленоидом, о котором говорила девушка, стал воздействовать повсюду, и на меня тоже. Мы оба крепко держались рука об руку. - Не отпускай меня, – шептала, - не отпускай… Что бы ни случилось, как бы ни тяжело: не отпускай. Помни – Анну… Меня сломило. - Анну? – Переспросил я, - ты знаешь ее? - ТЫ знаешь ее, - сделала акцент. - Ты скоро вспомнишь ВСЕ. Мы молчали.

Мгновением понимая, что в нас обоих нашлось что-то глубокое, исключительно общее. Соленоид, возможно, не обладал такой силой – сверхчеловеческой. Моё сердце прониклось особенным ощущением и кольнуло внутри его. «Неужели, это и есть настоящая любовь? – Пришло ко мне спонтанно, - это так похоже - на любовь». - Все, прости. Нам - разойтись, - продолжила шептать Евгения, - но ты не отпускай, не отпускай все-равно, не отпускай. Внутри себя – ты не отпускай. Прости за все, что я сделала до сих пор в отсутствие тебя, прости. Я не находила выход другой. Ты - прости, ладно? - Не пойму, за что?- Отвечал я, - что ты хочешь сказать? - Не поймёшь? И хорошо. И лучше, и не знать. Стоит только раскрыть душу, ты знаешь как эт-то, - туда раскрыть ее, как в воронку раскрыть: полетит грязь, тонны грязи, захлебнёшься... Ты, главное, не разочаровывайся в людях. Не разочаровывайся, будь доверчив до конца. И во мне не разочаровывайся. Мы обязаны с тобой выйти отсюда. Это край… нам нужно вытащить…, - речь ее сбивалась, - …каковы ни каковы были бы все … ни были. Даже если эти люди – нЕлюди. - Но как же, Женя? Зачем? Если им тут хорошо… - Им не может быть хорошо. Нужно показать, что им не хорошо. Это пройдёт…, - она прямо глядела на меня, но не видела.

Осматривая все лицо попеременно моё, она не видела, взгляд ее был пустым.

– Я вижу тебя, ты хороший. Чувствую - ты необходимый. Я – люблю тебя. При этих словах рука моя ослабла, и я отпустил девушку. В ее фигуре возникло беспокойство. Она моргала, смущённо опустила взор, подняла руку ко лбу, зацепившись о прут решётки. - Что я такое сказала?! Я молчал. Она развернулась и пошатываясь направилась к месту прежней дислокации. Приблизившись к нему, не разворачиваясь ко мне, сказала: - Иди сейчас, пока. Потом, придерживаясь края тумбы, и не заходя на неё, шагнула в сторону, тронула дверь, где и исчезла. Я стоял ещё долго на том одном месте, межуясь в блуждающих ощущениях. Я чётко осознавал магнетические нити работы соленоида танкера прямо сейчас.

Слова Евгении, наверное, были правдой.

Не помня себя я вернулся на палубу, запер люк и отправиться восвояси. Как во сне, я пробирался к каюте. В темноте увидел фигуру Раисы. Она была не одна. Но мне, мне было все-равно. Мне нужно было вернуться в спальню и только. А там. Что будет, то будет. - Э-и-эй, мор-ряк! – Крякнула она меня, заметив ход. Фигура, которая была с ней мгновенна бросилась за ближайшие бочки. - Где тебя носило? Я бы даже если хотел, не смог ответить. У меня дико стучало в голове, разболелась губа вновь, боль которой волшебным образом исчезла там, - внизу и проявилась тут, явственно и с ещё новой силой. - А ну-ка, ну-ка, расскажи-ка! – Жена приближалась. Я почувствовал головокружение, незаметно хлопнул по карману ладошкой, нащупывая ключ, проверяя свою память, и все, все, все. Не ощущая под собой ног, повалился без сознания.

Глава 7

- Ну, очнулась, девушка? – Первое, что я услышал, когда открыл глаза, лёжа на кровати. Рая склонилась надо мной, бережно отирая пот с моего лица.

Бьющееся сало плеча ее надо мной ходило, тряслось, производя под собой хлюпающие звуки.

- Совсем ослаб, кавалер! – Говорила она, - или я тебя не кормлю? Истощённый, гляньте ж какой! Деликатный.

Я снова ощутил резкую боль в губе. Кажется, с ней было хуже, хуже с того времени, как я разбил ее: она еще больше набухла и ныла нестерпимо.

Я поморщился и издал стонущий звук.

- Приходил врач, приходил, не волнуйся. Микстурки выписал, лекарств разных, мази тоже. Терпеть тебе осталось немного. Терпел уж сколько, так потерпи чуть ещё. Отлежись, красавица моя.

Рая улыбнулась широко, щедро, оголяя рад торчащих вперёд зубов.

Что-то излишне честное, особенное состояло в ее взгляде теперь, - более чем доброта и сочувствие, которыми я был знаком.

«Что-то более прежнего».

И, казалось - не к добру.

Она отошла от меня, присела на вскрикнувший под ней пошатывающийся стул. Стояло раннее утро, настолько раннее, насколько это можно было представить. Иллюминатор покрылся влагой.

Восход солнца чётко там, - за ним, обозначался сверкающими лучами искажающих прямой свет, шагал решительно, растапливая день.

- Так, что ж? – Услышал я голос Раисы, - пришло время рассказать тебе все, так, что ли получается, а? Как думаешь? А то ты мне так весь корабль перевернёшь вверх дном.

- Катер был? – Произвёл я.

- Катер? А! Да, был и сплыл. Куковать нам, дружок, ещё пару месяцев, а дальше, дорогой, как всегда ехать и ехать.

Но если ты не желаЕТЕ спокойной жизни себе, а желаЕТЕ эдак глаза раскупорить, глаза, значит, раскрыть на все, чем требуется тебе, нудится знать, и отправиться подпол, куда вас всех чертей так и тянет, таки тянет, то я не стану держать, Боря. Не стану. Я не стану держать тебя за ноги, умолять, просить, вымогать, выручать и прочее. Любви если нет ко мне, то ее, как видно, не прикажешь.

- О чем ты, Рая? – Прокряхтел я, пытаясь подняться с подушки. В голосе моем смешивалось: ощущение опасности, и извинение, и страх, и догадка, что жена в чем-то очень права, что она - все знала.

Рая смотрела спокойно, непрерывно, как она умела делать.

- Изменять, значит, решил? – Спросила она ровным тоном, - нашёл таки даму сердца, значит, да?

Я упал на подушку, оставляя итак бесцельную попытку подняться. Но если бы сейчас прятаться, провалиться, убежать в мой железный подвал…

Душевная авантюра свидания с Евгенией – неужели она была разоблачена?

Той таинственной узницей танкера, единственной частью живой моей души вдруг представилась мне ничтожной, бесцветной, возможной даже к осуждению, и даже с моей стороны.

«Со мной - что?»

Нынешняя жена, какой бы отталкивающей ни была, знала больше, чувствовала лучше, продуктивнее, практичнее, и могла помочь действеннее.

«А Евгения - что?»

Мне нужно было только слушаться ее, - настоящую жену свою, Раю. С радостью странной ко мне пришло и то, что я не ощущал того вредного давления на мозг, одурманивание, к которому давно уже кажется привык на этом танкере, на этом месте, на этой кровати.

«Может быть, - думал я, - в сознании моем что-то перевернулось? Вырезалось, вызрело - не знаю - так как надо, по-настоящему? И я, и никто другой больше мне не нужен, и я, на самом деле, никем не обманут? И это и есть хорошо?»

- Ну, так, что рассказать тебе сразу или потом? Чтоб не мучался ты вовсе и не придумывал в головушке разных соединений, или наказать тебя для начала?

Я прикрыл глаза, не желая слушать подобные рассуждения – они были несправедливы. Но при том из-под век своих, против собственного желания выступили вдруг ещё скупые слезинки, явления которых я никак не ожидал. Это было излишне, но они выступили. Что-то устарелое, деревянное, соком осиновым во мне содержалось. Природа моя – я ее как-будто впервые изучал, - сам в себе. От этого, наверное, следовало бы поскорее избавиться. Тот прежний образ мой, прескверно сложившийся в жизни не особенно счастливой, что вырисовал из меня покорного, послушно-трепещущего мужчину, вину которого не стоило даже обсуждать: я и сам себя всегда умел судить. ОН продолжал ли во мне своё существование?

«Зачем ОН был?»

- Так вот, милый друг, - продолжала Рая, тем временем, с усилием перекинув ногу на ногу, скрестив и придерживая рукой толстую верхнюю ляжку.

- Плывём мы, значит, на преступном танкере, вот. Преступников значит здесь – ого! Около тысячи народу, наверное, будет. И, суки эти, гады, то есть, видно все как на подбор: кто за убийство, кто за воровство, мошенничество. Сидят они, как мыши до сих пор, - тихо, низко, и сидеть до тех пор, пока эт-тот танкер…, - Раиса помолчала, задумалась. Поглядела на меня пустыми зрачками. – И зачем я тебя в то посвящаю, а? Милый ты, мой друг.

Она некоторое время молчала, размышляла, сомневалась. Это был момент истины. Он явился, наконец. Ей стоило усилий - продолжить.

- Да-с, сидеть вам, - продолжала она, - пока ваше вот это, - она подняла палец к голове, постучала по лбу своему, - пока вот это: это. Вот, эт-т-то, сознание внутри вас не изменится в порядочную сторону, понимаешь?

Я глядел, едва понимая и больше удивляясь концентрату новостей последних прожитых суток, - как насыщены они были. И чему ещё удивляться?

- Так вот-с. На корабле, значит, установлен, черт знает, какой механизм, - дьяволов механизм. Я в этом не разбираюсь, конечно, да и кто разбирается? И мне, в общем-то, знаешь ли, плевать. Я всего-то делаю свою работу, за деньги делаю. И не каждая ещё согласиться, с эдакой вредностью связаться. Так, что дальше? А! Механизм этот, значит, для того, чтобы перевоспитать вот эт-т-то ваше - она снова подняла палец и постучала по лбу на этот раз тверже, - чтобы из этого, из него, драгоценнейшего, то есть сознания вашего тупого вышло все дурное самим собою, естественным способом, то есть, понимаешь? Выдулось на ветерку и обратилось в порядочное состояние, как у всех нормальных, законопослушных. А ты, дорогой друг, выкобениваешься излишне совсем, совсем излишне. И пресекаешь собственное же избавление от собственных дурачеств и преступления. Это ведь даже я не знаю, что ты там, на воле чудил!

И я, дура, взяла на себя такую ответственность, тьфу! – Ее палец взмыл ввысь.

- Был избран мною лично из тех одиноко едва выправившихся подонков, из подпола, из самых черных мест! А я ж тебя… Я же тебя сама присмотрела, указала и полюбила. Думала, стать тебе настоящей женой, королевой твоей, мамочкой, кормилицей твоей, а ты, что же? Да и чтобы нам обоим скучно же не было здесь, - ты и я, понимаешь? - Рая сделала выдох шумный, густой. Она была искренне, как никогда.

В это время я внезапно, помимо воли своей, стал проникаться чрезвычайным и необъяснимым для себя, чувством к этой женщине, - жене своей. Будто волна, сияющая, прозрачная, плескающая прокатилась от меня к ней, и от неё – ко мне, обратно. Энергия - живая волна, подобна всплеску океана по долгожданному жаркому песчаному берегу.

- Но видно, - продолжала Рая, - добро - наказуемо. Да-с, вот так-с всегда…И что мне теперь с тобой делать? Я не знаю, - она помотала головой, - отправить назад бендеролькой вниз? Там, где темно, грязно, противно, в исправительные трюмы вернуть? Да, ты же, поросёнок, забудешь меня ту же минуту. Ты же все НАШЕ забудешь. Можешь, это понять? Ты себя забудешь, дурень! Ты будешь мечтать о чем-то никогда не сбывающимся, никогда! Ты здесь можешь вырасти, хоть как подняться на ноги, хоть как, пусть через себя переступить, через неприязнь свою дикую ко мне же, но переступить и выжить, и выйти на землю. А там…там ведь памяти никакой нет. А я, что же тогда без тебя? Как же я? Ты бы радовался любому лучику, поднимающемуся к тебе из палубы от меня, как свету, когда забыл бы о моем существовании. Я бы, я передавала вашему брату еду вашему, и мы бы переглядывались с тобой родственными душами. И ты чувствовал бы, но не мог, не мог ничего бы изменить. Я бы видела твои серые мышиные глазки, просящие, вымаливающие, как у всех тех безродных -вымаливающие, скользящие. Что, что-то нечто, что-то есть у меня, что исключено в вас, ваших душах… И все. И все, Боря. Все! Ты так хочешь?

Глаза Раи наполнились влагой. Она спустила ноги, подалась вперёд, устанавливая на колени локти, опустила голову. Да, повторюсь, она была искренней.

«Ведь я люблю ее! - Пронеслась тугая мысль во мне, - люблю?»

Сквозь редкий рыжий волос я видел пятак просвета ее обширной замасленной макушки.

«Но это – ничего».

Я, навязчиво, думал о ее безобразии, нескладной, нехорошей, некрасивой, далеко некрасивой фигуре ее. Дурному врождённому складу души ее, наверное, ещё раз поражался.

«Но это – ничего».

Что-то человеческое и в то же время постороннее – божественное коснулось моей души.

«И в ней, наверняка, сие есть также!»

И те слова, Евгении-Жени-Рады мне не в радость слыли. Мне, о ее непроизвольной любви Евгении-Жени-Рады, от которой солоно на губах. Она там, в подвале отреклась ли? Никакого отзыва в душе не находила.

«Так, где же истина, и где же ложь?»

Рая взглянула на меня исподлобья, наверное, также чувствуя некий привкус буквального момент, желая читать каждый слог моих мыслей.

- Тягаться нам ещё долго, дорогой друг, - продолжала успокоившимся тоном, - по морю-океану болтаться, пока вы все тут поочерёдно не исправитесь. Механизм танкера, он уж таков. Это чёртово психическое дело, психический эксперимент над вами, ну-у, не я придумала. И, знаешь ли, я пришла из своего нормального рейса, другой совершенно компании, не подозревая обо всем этом. Я пришла из самого нормального дальноплавания, работала и матросом, и кухаркой и черт знает, чем ещё, но до такого безобразия, не думала, что доберусь.

Я понимаю - каждый собой представляет бабочку. Эдакую – из гусеницы. Но не беги же назад! Дай себе путь! И назад нам в гусеницу не вернуться же никогда, как тебе не понять? Каждая тварь – ценность. На материке все живут просто и давно. Но здесь, на этом танкере, ещё можно видеть настоящее отличие между людьми. И я увидела. Во мне тоже что-то перевернулось, но от этого необходимо отречься, чтобы не представлять особой ценности соленоиду и – капитану. Физическое отличие – самое верное и самое точное, поверь мне на слово. Не стоит углубляться в духовное развитие. Оно тут смерти подобно.

Она выпрямилась. Грудь ее в плотной футболке сотряслась, замерла. Мне казалось, она вот-вот треснет.

- Что делать-то будем, принц ты несчастный? – Спросила, - приготовить тебе что-нибудь особенненькое, вкусненькое и так далее? Жить-то как будем? Жить-то будем? Получится ли у нас, а?

Мы глядели друг на друга. Волшебное понимание, волшебное внимание, чрезвычайное чувство? Медленно пришло и медленно испарялось. Все становилось на круги своя? Но где-то наверняка оставляло след? И лишь этой идее, - оставить след, я решил принять все условия.

- А, знаешь ли, твоя дама, как ее там…? – Рая уставилась на меня радикальным видом, поджала губы.

- А…? - прозвучало из моей пикколо голоса.

Рая подождала, наблюдая мою растерянность.

- Вот! Даже имён своих возлюбленных не помнишь? Чудило! То Анна какая-то, то ещё кто. Так как ее имя?

- Кого?

- Послушай, я не дура настолько. Той, которая привлекла тебя вниз, как?

- Евгения?

- А-а, у-ух ты! Евгения! Надо же! – Рая снова нырнула лицом вниз. Посмеялась, потрясывая плечами.

Подняла кривой ироничный взгляд.

- Евгения! Ну, так вот, Евгения твоя ведь тоже, не забывай - преступник. Ты не думал об этом никогда? Я не знаю, что вы тут все понаделали, по разнообразию вашему характерному, своему индивидуализму и фантазиям, но то, что вы тут все бандюги – это сто процентов! Сквозь сантиметр металла видно – изуверы!

- Я не пойму, Рая, - начал я возражение.

- Анна, Евгения – это жертва современного мира. Это неверие, предательство, измена, навязываемая тебе самым примитивным образом извне. В одном, при чем, лице. Втолкнуть в твой ум пытаются назад твое же отвращение, чтобы ВВернуть в темноту. А ты думай – хочется ли тебе этого или нет? Да, я согласна - я не в том образе, который мечталось бы. Пусть. Я несколько полновата, да, ну, так, немного фигурка подкачала, понимаю... Но о чуткости человеческой ты подумал? О моей душевности, расположению моему к тебе? О доброте моей, подумал? О реальной доброте, не теоретической какой-то, соленоидной, а? Подумал? – Она мягко притронулась плюсной руки к своей взмокшей груди, мягко, как умеют это делать женщины, отирая скопившийся пот, продолжала, - ты подумал о душе своей, например? О моей-твоей душе? Куда ты меня со своими симпатиями, черт полосатый, тянешь? О привязанности меня к тебе, тебя - ко мне, - о нашем всеобщем сочувствии и любви, а? Прежде чем отказываться от сладенькой жизни своей теперешней и лезть к дьяволу под юбку, через запретный порог, ты подумал?

- Если я виноват, - начал я, проталкивая эмоциональный комок в горле, - прости…

- Вот! Ну, вот-вот, правильно! – Погрозила жена мне пальцем, - э-эх, мужички, мужичками, а ты - останься человеком. Вам бы покрасившей, это понятно, да поглупее, да-с, понимаю. Не цените женского изначального добра вы, - великого рассвета женского. Понимание приглушённо в вас до поры. Что внутри - не интересно, видите ли. А ведь рассвет, доверие наше к вам - это самое, самое важное!

- Рая, мы здесь одни? – Вдруг спросил я вопрос.

«Зачем?»

Чтобы прочувствовать ещё раз ее дыхание, ее близкое присутствие, искренность? Чтобы прочувствовать разницу Духа Евгении и Раи?

«Зачем так резко, необдуманно спросил?»

Грудь, объятую тканью ненавистного мною платья в цветок, понять нужно было прямо сейчас, незамедлительно.

Молчали.

Рая безуспешно пытала меня взглядом.

Я запер дыхание, ждал.

- В общем, - пошевелились ее губы в изменившемся голосе, - я тебе тут все высказала, а ты выбирай – любовь или там притворную подвальную свою с тремя именами, или жизнь подлинную - со мной. Контраста хочешь, изволь, лезь вниз, хоть ЩАС. Понимания и реальности желаешь – оставайся.

Она поднялась, развернулась ко мне широкой спиной. Долго плотно вставляла ноги в тапки. Кровать качалась. Обратилась ко мне. Снова я увидел необъяснимое откровение в ее разгорячённом лице. Она была искренней – да. Она приблизилась ко мне. Жаркая рука, воняющая отвратительно овощами, рыбой, луком трижды пропавшем, легла на мой лоб - ладонь, - прижимаясь плотно мякишами.

Лежала долго и, наверное, приятно.

- Дорогой мой, друг, любовник мой, муж мой, я по-честному к тебе. Хорошо и по-честному к тебе отношусь. Ты должен понять и только. Ничего лишнего. Сейчас лежи, потом я тебе покормлю, дурашка. Спи…

С этими словами она надавила на мою голову, как на мёртвую сыромятину. Мозг содрогнулся в парадоксе отношений данных, всего того… В бессилии того…

В подушке вдавилась пойма – место от пота моих переживаний.

Шумя носом, растоптанными тапками, тряся ягодицами, она удалилась. Вышла, мягко прикрыв за собой дверь. Дверь скрипнула полозьями уплотняющих прокладок

«Ничего себе! - Думал я, - история!»

Сбивчиво, сотрясая своё тело, едва перевёл дух.

Глава 8

Я удивился, когда увидел в нашей с Раечкой спальне наглухо прибитую к стене капитанскую фуражку. Она отметила мой интерес, пояснила кратко: - Больше этому придурку я не буду поднимать шляпу. Пусть плывёт с лысой головой. Я промолчал. Капризы людей на танкере меня начинали раздражать. Мне нужно было привыкать к новому образу жизни, – реалиям жизни. Я ощущал некоторое прояснение в голове и былая тяжесть, дымка улетучивались с каждым днём. Заскочив в трюм заключённых под палубой дважды, утром и вечером, я не встретился с Евгенией. Оставляя, как прошлый раз продукты у решётки, на следующий день, не обнаружил их. «Она все поняла, - решил я, - и общаться со мной не хочет именно поэтому. Возможно и даже очевидно - у неё там, в подвале есть даже какой-нибудь Ухарь. И все, что она говорила мне о той самой любви ко мне (смешно-то как!) было бредом, магнитным бредом, соленоидным». Нужно начинать, поздно или рано, подлинную жизнь, трезвую, рассудительную. Все-равно от факта данности не скрыться, не спрятаться. И даже если предположить, что слова Евгении и Раечки о моем преступном прошлом справедливы, я постепенно обрету здоровый настоящий образ мыслей и жизни, как того требует Система. А к примеру: исчезли идеи убить жену, исчезли дурные, комичные попытки внезапного наскока-нападения на неё. Возражения и недовольства исчезли вроде, вообще – недоумения между нами исчезли сами собой! И это правильно!

Я научался, научался доверять Раечке, прислушиваться к ее словам, советам. Стал понимать, что она, наверное и действительно, по-своему страдала из-за своего веса, - комплексовала и все такое прочее. Разве она виновата - в ее жизни эта штука сыграла какую-то горькую роль. Может быть, сейчас она была бы совершенно счастлива и не отбирала из количества преступников меня одного, но любила бы единственного, неповторимого, кто бы точно ответил ей взаимностью. Да.

«А я?»

…который бы сам выбрал ее, из мирских, из мира обыкновенного, существенного, земного.

«А я?» Я перестал надоедать вопросами о бесконечности нашего пути на танкере. Все в этом танкере мне теперь казалось подозрительным в той мере, которую я сам себе заслужил и не более того. Ночь за ночью таяли. ВетрА становились прохладнее, и вот-вот должен был прийти последний летний месяц. Солнце все больше клонилось к горизонту, обдавая, тенистые барашки волн особенным серебристым цветом. И я подолгу любовался той картиной, просиживая часами на боновых заграждениях. Казус же, упомянутый мною и перевернувший сложившийся образ жизни, случился однажды глубокой ночью. Мне приснился сон, в котором я видел Евгению. Она разговаривала со мной. Сначала я не слышал ее, потом услышал имя «Анна» и ее, - Евгении, знакомый пытливый взгляд увидел, будто она мне и во сне хотела напомнить о том, что я якобы законно забыл. Потом я услышал слова девушки о том, что пожалею ещё, что бросил ее (но я не бросал никого!) что, недослушал и редко навещаю подвал. А самым странным - стоило мне чуть прийти в себя,- в полудрёме между сном - явью, - я чутко ощутил тело моей героини. Я поднял руку и провёл по ее тонким плечам, губам. Да, я нащупал губы ее и вдруг сорвавшееся слово из них. Я ощущал запах ее волос и думал: как чуден сон этот, как реалистичен и разноцветен он. Я слышал призыв девушки пробудиться и ещё что-то. Ещё что-то многое. И во мне снова родилось то пренебрежительное чувство ничтожности, даже враждебности ее слов, ее жизни вообще – никчёмной, презренной, низкой, навязывание гнилой философии ее о всеобщем благе и освобождении, и тогда я, не открывая глаз, напрягшись, изо всех сил сжал кулаки и бросился - на нее.

Да, это было во сне: она терпела, скрестив руки на груди, принимая гулкие, тупые удары, бессильные, впрочем.

«Это же во сне».

Ее лоб покрывала испарина и вОлос прилипал к коже. Она кратко взглядывала на меня между зАмахами, болезненно поводя плечами, ожидая, когда же, когда же я успокоюсь. «А я?» А мне хотелось уничтожать, унизить ее до конца, утопить. Потом она мягко сползла, увлекаемая нестерпимой болью. И это была победа - моя. Мне тут же захотелось посмотреть, что с ней, коим таким образом по-настоящему я смог ей навредить и каким образом она исчезнет навсегда даже из моих снов. Исчезнет навсегда. Но характер мой был твёрд, - кремень и я не желал больше с ней иметь никаких дел. Даже тут, во сне. Я отворил глаза и передо мной на пустой подушке увидел пятна крови, и это по животному обрадовало меня. «Значит, хорошо поддал! Отличненько!» Это чувство было удивительным, скверно-удивительно-восторженным. Будто и я был, и не я.

«А я?»

А то, что-то, ТретьеЛистное, Третичное, что прижилось ко мне и во мне хохотало, клокотало само по себе, - триединое. Я вспомнил слова затворницы о том, что скоро все двери могут открыться, магическим способом освободяться засовы, и все, кто-то, - те, выйдут наружу. Если правильно смогут себя вести, если изменят сознание… И эта кровь… Эта кровь, факт избиения мною Евгении мог легко трактоваться, как злодеяние, которое будет преследуемо и наказуемо. «Возможно».

«И, значит - я снова преступник!» Я протянул руку к кровавой подушке, и она провалилась в венозный полОй. Я стал бить по этой луже крови изо всех сил, потом просовывал пальцы глубже, глубже до крика и дикой боли собственной, когда мои пальцы Демоном мести были прикушены. Но боль я ощутил вполне правдоподобно, реалистично и отобрал руку. Я открыл глаза от безумного сатанинского крика и удара по челюсти чем-то мощным. - Ты с-с-с-ума сошёл! – кричала спросонья Рая, отплёвываясь и тряся кулаками надо мной. Я получил ещё один выразительный тупой удар по голове, отчего последняя слилась с моей же подушкой. И - неизвестные радиоволны наполнили слух. Рая размахивая кулаками вразнос, соскочила с постели, едва не перевернув кровать. Ее груди от столь активных движений оголились и вывалились из ночнушки.

Я не мог понять - что? Что и как могло - что случиться? И как я мог бы … и что… Это получается – я! Я ковырялся рукой в ее рту. Полночи полной… Это, действительно, было бы больно и смешно, если бы не вторая часть авансцены. А было: я чётко различил тёмную фигуру, отползающую к двери и скрывающуюся за ней. Это было нечто грязное и вытянутое. Я не мог оторваться от зрелища. Раиса ещё долго ругалась самыми бранными, бранными выражениями. Пыталась обратить удары на меня, но сдерживалась, ах, как сдерживалась. Я только и успевал закрывать глаза от брызгающего и пышущего на меня пота ее взмокшего тела. Но ночь есть ночь. Кое-как улеглись. Моя дама отпилась водою и долго ещё бурчала себе под нос, прежде чем успокоиться, предупреждая неоднократно, что если ещё раз… еще хоть разок подобное произойдёт – вторым после капитанской фуражки к стенке буду прибит я. Скоро. Скоро стал слышен ее неповторимый, непринуждённый храп. Я долго не мог уснуть, проверяя свою память и воображение насчёт правдивости и границ возможного, - виденного сна и реальности. Так прошла ночь, а к утру, поднявшись раньше жены, я покинул спальню и пошёл умыться.

На раковине я увидел то, что привело меня в смятение: у крана, с краю раковины лежала красная нить. Это была та нить, абсолютная той, которая свела нас с Евгенией в самом начале мнимой дружбы.

Как она могла попасть сюда, или это было знаком свыше? Ответ двойственен. Нужно было все обдумать, все проверить. Евгению, к тому времени, я не видел больше двух недель. Неужто ей довелось выбраться из подвала? Неужто двери открылись сообразно «социальному» механизму, что в этой девушке что-то чем-то так-то кардинально изменилось? И тогда, получается, что она нигде и не пряталась? И тогда получается, я зря ее искал на старом месте – ее там не было, черт! Она находилась в другом месте. Раечка долго умывалась, тщательно полоскала рот. Блеснув на меня белками, ничего не сказала, пролетая мимо. Она чувствовала себя на крыльях – у нас был классный секс. «А ведь случалось бы такое еженощно, ничего бы не изменилось. А теперь, удостоверившись доказательствами моей привязанности, она получила статус кво и жалеет, вишь, как искренне жалеет!» - Размышлял я.

«А я?»

«А я люблю ли ее?»

- Иди жрать! – Был приказ спустя четверть часа после подъёма, ей - не в честь церемониться, я поплёлся на завтрак. Раиса принимала пищу вместе со мной, что бывает не так уж часто, - нам сложно уместиться рядом с одного краю стола. - И что на тебя нашло этой ночью, а? – Спросила она, прожёвывая корочку яичницы и отплёвывая брызгами в сторону, заводя глубоко пальцами в рот, - вроде ты и лучше стал было, а тут помешался. С кулаками полез! Идиот! Вроде и отдача от тебя брызнула струйкой, и мужем назвать можно в полной идеологии, так сказать, а тут – тебе, выкинул! И что тебе приснилось такое, ихтиандр ты эдакий? И хочется тебе быть побитым мною? Вот губу опять разбила! А ну, башку поверни, покажи! Я не успел ничего предпринять, выстроить защиту - мой подбородок, пожёвывающий мирно доселе капусту, был обут в жёсткий кулак, и отворочен так, как тому кулаку требовалось. Поглядела, отпихнула. Я лишь за все то время успел щёлкнуть зубами да рот правильно прикрыть, чтобы не вывернуть себе что-то ненароком. - Вот, ишь, дурак-то какой! Тихий, ласковый, понятливый, услужливый, а то - как буянь!

*** Выскочив на палубу после завтрака, я направился к старому месту свидания, - люку Евгении. Открыл, не стесняясь, не прячась, спустился. Ее не было. «Да, она, на самом деле, могла покинуть клетку, да!» Я пробовал оттянуть магнитный замок двери. Тщетно. Вылез наружу, испытывая жуткое обидное чувство, не понимая почему. Ведь и ненавидел же обоюдно, и проклял уже - Евгению. Евгения обманывала ли меня? Она пыталась натаскать моё сознание какими-то выдумками?

И теперь тоже? Она манипулирует мною?

И то, что я видел, - отползающее, скрывающееся за дверью ночью – это был кто? Это было во сне ли? Эта кровь на подушке от побоев Раечки, или? Полдня я вынашивал мысль, как жёстко отомщу ей: той и той, - обоим, проучу всех их бессмысленную назидательность, - обоих, покажу подлинный образ жизни – свой, - свой порядок! И обязательно, обязательно покажу, как сильно-сильно люблю, люблю …

«Кого?»

Против этого у соперницы, кто бы она ни была, исчезнут все аргументы. Вся привязанность пройдёт. В кармане талисман - красная нить. Я присел и достал, рассматривал под разным углом, - на Солнце, в тени, на облике Океана. Мне казалось, непременно - нить должна была нести какую-то информацию, и когда я на ней обнаружил три тоненьких узелка (три узелка!) и посчитал трюмы от люка затворницы Евгении, ко мне чётко пришло осознание, что третий трюм был моим, - тайным моим. И, да - именно он! Где я часто проводил время, прячась от Раисы. Третий узелок – ключ. Недолго думая, я направился. Дверное пространство затянуло паутиной. Липкой, скрипящей белкОвой лентой спидроидов она протянулась по моим ушам. Мне нужно было осмотреться. Трюм тщательно прошарил. Никого здесь не было, и никаких следов. Я постоял еще какое-то время, и вдруг озарило! Бросился к секретному сейфу, где хранил мой дневник и не нашёл его там. - Вот с-сука-то! – Произнёс, - ты же должна понимать, что все, что там написано – в прошлом, в прошлом навсегда, и тем уже не есть правдой! «Да, я страдал романтизмом, мечтательностью, лиризмом, было. Бродили этакие буйные противоречия детерминантные, но жизнь, жизнь-то показала, каков я есть, каков я стал! И не стоит принимать всерьёз и романтизм, и лирику ту. Тьфу и растереть! Ничего лишнего! Ах, особенная чувственность, пронизанность Совестью – ведь это ничто! Все, что творится, все, что живёт тотчас, сиюминутно, животным живет, то есть подлинным, настоящим мгновением! - Вот с-сука-то! – Произнёс повторно. И вновь неугомонное желание расправиться с той, кто украла дневник…. А сие была никто как Евгения... Как только попадётся мне на глаза…,- установилось во мне до корня костей. Я вернулся в камбуз в раздражении, прескверном состоянии. Раечка, как всегда повАрила. Мне хотелось все рассказать ей, рассекретиться незамедлительно, спросить совета, как действовать. И более того – просить сопутствовать в поиске сбежавшей из государственного законного заточения Евгению, а потом затащить, усадить ее обратно в святую ту конуру. - Чем так расстроен? – Спросила жена, завидев мое состояние. «А, может быть, стоит досчитать до десяти: раз, два…» - Начал отсчёт. - Ты не дури, не берись меланхолией, механикой не заражайся. Она сама по себе, мы – сами по себе. У нас семья и чувства и все такое прочее, не так ли, голубок? Это тебе не идёт, - бровки-то расправь! Взбодрись, слышь? – Услышал я. «…шесть, семь…» - А если бы на нашей палубе появился бы ещё человек? – Выдавил я. - Какой ещё такой человек? – Рая обернулась. Поварёшка наперевес качнулась в руке. - Ну, э-э…, - я похлопал ресницами. - Говори, распотронься-ка, милок. Люди наперёд ведь знают многое. И я знаю многое наперед. Ну? – Она давила на меня. - Ну? Не советую интересоваться планами капитана, например, которого там (она ткнула поварешкой вверх) может быть, уж совсем и нет. Ты можешь получить самый большой удар в своей жизни от своего поганейшего любопытства. О котором я тебя не однажды остерегала! Подумай-ка, не стоит ли просто ограничиться нормальным оптимизмом и жить в свою и мою также сторону. Для себя, и для меня, но прежде, отметь – для себя любимого. Ведь, если разобраться никого из нас лет через тридцать – сорок не будет в живых. А стоит ли тратить минутУШки, минуТОчки, часики на разные МЫсельки, обдумывания, капитана бесшляпного, несуществующего и безголовых тех заключённых вспоминать, а? - Но ведь кто-то танкер ведёт, и он отчего-то движется? - От бессовестия он движется. Тут даже не в электрике дело. И ты думаешь один человек что-то может изменить в этом? Один! Способен? Нет. Никто никогда того и не было здесь, и никогда того нигде не будет. А ты учись у меня, пока я жива! Сам - один ничего никуда никогда не ведёт. Все всегда случается ВКУПЕ. И лишь вкупе, запомни! Нужно почувствовать себя винтиком, - крепким стальным винтом и знать свою гайку - где. Вот вся премудрость. Так, что не приумножай. Девяносто девять процентов ты живёшь именно по этим законам, правилам, и не приумножай! В голове – вишня, а косточка от неё – в почве. Понял? Я кивнул, не вполне понимая. Рая скептично присмотрелась ко мне. Она могла, я чувствовал - могла прочитать теперь мои мысли насчёт всех моих проделок, и – Евгении... И мои губы стремились сами разверзнуться для этого. И что-то заставляло меня держать паузу.

«Что-то»

И чтобы не насиловать себя излишне, я пОднялся и покинул камбуз. - Всего хорошего тебе! – Услышал я в спину, - хорошего дня, до новых встреч! И, вот что-о, - она кричала вдогонку, - помо-ожешь мне ко-ое-что перенести скоро-о, э-у! - Да-да, - отвечал я, скрываясь. «Нет, мне нужно быть мужчиной, разобраться самому в поступках сбежавшей Евгении, и всех, всех, всех. Всех последствий. Нужно быть мужчиной и справедливым, если надо, судьёй!» До вечера я провёл тот день в поисках следов сбежавшей девушки. Потом помогал таскать обещанные тазы жене. А как звезды воссияли в сиреневом небе, я устроился на пустые поддоны на палубе, - поддоны от овощей, фруктов, сидел, подложив руки под себя, болтал ногами. «Во многом большинство подавляюще правЫ. И даже этот танкер, наполненный половиной тысячи людей, преступников тоже, тоже говорит, не объявляя - говорит об этом!» Вдруг я услышал, как за моей спиной что-то зашумело. Шатко раздавались действия, загремели шаги. Они были тяжелее-тяжелее, скорее-скорее. Пригнувшись рефлексивно, я оглянулся, ожидая чего угодно.

Это была Раиса. Она улыбалась. Жидкие волосы трепались на ветру. - ДАрАгой, - сказала она, бережно подталкивая меня в сторону, устраиваясь рядом, прищемляя, между прочим, до боли край моей ляжки, - ты не видел ли на раковине красную ниточку? - Нить? - Ага, нить, - она распахнула рот именно в вопросе. Он был язвителен. Лицо ее было лаконично язвительно, - я ею зубы чиСТЧу, - передала она и еще пристальнее, прищурив глаза, взглянула на меня. - Откуда она у тебя? – Лился я в примитивности. - А вот-с, - она подняла подол дрянного пропахшего, истрёпанного платья, - вот-с отсюда и вытащила. Синтетика – крепкая веЩЬка. Я же не могу полностью распустить свою одежду, все нити красные, да? Даже для тебя, милый… Я молчал, поражённый невежеством, аномалией положения. - Так, что: не видел? Я перевёл вид в тающий, громыхающий горизонт океана, славного Океана.

«Где же тот пропавший капитан этого судна?»

- Нет, я не видел, - ответил. - Ну, славненько, и добренько, и хорошо. Вот посидим вот так, да и пойдём спаТУШки. Я горячая такая сегодня! Красной яблунькой выцвела, ах-ха-ха! Тяжёлое чёрное кропотливое, кОпотное небо нависло над нами, - мной и женой, мятежным своим настроением.

Глава 9

Как было до того, как потерял связь с затворницей?

Жена узнала тогда и не препятствовала моему очередному походу в трюм, - под палубу. Мало того, она передала пакет с продуктами, чтобы я передал его Евгении.

Когда я не спеша, спускался по лестнице, из содержимого пакета стали выпадать фрукты и хлёстко биться о дно трюма.

- Да тише же вы! – Слышал я просящий голос моей знакомой.

Я спустился и увидел ее, сидящую, как прошлый раз, в невыразимой позе на столе. Она выгибалась, как могла, как это было раньше, подпирая потолок клетки спиной, хлопала на меня глазищами.

- Как дела? – Сторожким шёпотом спросила.

- Ничего, нормально, - отвечал я спокойным голосом.

- Ты люк не закрыл, вернись! - Она указала наверх, - закрой!

- Ничего страшного. Мне нечего бояться.

Евгения подумала, сдвинулась и стала усаживаться на стол.

- Я не пойму, - спросила она, - что произошло?

- Ничего не случилось, ничего не произошло. Просто я знаю все. Вот, только роль теперь не пойму вашу здесь. Я знаю, да, что танкер напичкан не простыми людьми – преступниками, и они исправляются. И ты - вы тоже одна из них, правда?

Евгения глядела на меня во все глаза, пытаясь сохранять равновесие ума (ах, я это наблюдал отдельно: эмоции сохранения разума!), который мог быть нарушен неправильным расположением относительно соленоида корабля.

Как в прошлый раз она спрыгнула с места, рискуя рассудком, и подошла к решётке.

- Дай мне свою руку, - попросила.

- Зачем? – Мне было смешно, - за-ачем? Что ты мне хочешь внушить, что-о? История повторяется?

- Дай мне руку! – Требовала.

Но я и мышцей не повёл.

- Но ведь ты тоже преступник, - говорила она, протягивая мне ладонь, - дай руку, я хочу понять…

- Я не желаю быть под чьим-то колпаком, - отвечал, - мне довольно и того, что здесь итак все пропитано исправительными механизмами, магнитами и… мерзкими личностями! Вот я принёс еды, можешь угостить своих - там.

- Ты так просто отказываешься от нашего откровенного разговора, того, - той прошлой нашей встречи? Я открыла тебе душу…

- Ты не говори мне этого. Ты хорошая, может быть. Может быть, ты по-настоящему исправилась где-то, или сама по себе ты хорошая, но, может быть, ты убийца или вор порядочный, а я не хочу углубляться в это.

- Я? Дорогой, я? Посмотри же на меня. Какая я…

- Одно то, что наверху я, на свежем воздухе, понимаешь, осознай, что я – наверху, а ты? А вы ещё здесь – за клеткой, это многое, я думаю, объясняет. И что бы ты-вы ни говорили мне о любви там и все такое – это, может быть, манипуляция. Это чистой воды манипуляция, да!

- Но ты ведь тоже преступник, вспомни, если ты утверждаешь, что те люди внизу – преступники.

- Нет-нет. Уж, позвольте, нет! Я есть я. Вы - это вы. Когда-нибудь я сойду на берег и навсегда покину этот танкер. А вы – будете ещё долго тут скитаться по океану. Я есть я, извините-с. А вы – это вы-с. Не путайтесь и меня не путайте!

- Она не твоя жена, не твоя. Ты не смей ее слушать, свою Раечку, - Евгения зло и напряжённо посмеялась.

У меня не было слов, не было слов, не существовало, чтобы выразить, выразить всю неприязнь, все негодование своё вдруг нахлынувшее так на меня, дикое негодование. Она же не убирала призЫвного взгляда, выпрашивающего, выпЫтывающего что-то, сверлЯщего.

Мне захотелось молча развернуться, уйти навсегда, задраив люк и - навсегда, и никогда-никогда больше здесь не появляться, никогда, но что-то держало.

«Что?»

- Она тебя использует. Она выбрала тебя из сотни таких же оборванцев.

- Ну, и? Я и это знаю. Допустим. И что?

Девушка пошатнулась, видно было, что сознание подводило. Она взялась пальцами за виски и сильно зажала их, прикрывая глаза.

- Ты упоминал имя Анна, помнишь?

- Да, вроде, да.

- Мы тут лучше ориентируемся: кто есть кто. Так вот она твоя бывшая, настоящая жена.

- Ух, ты! Новость-то! И где же она? Там, с вами?

- Я не знаю, что ты сделал с ней, но ты сидишь из-за неё. Здесь ты был все это время из-за неё. Из-за неё – по-закону. И здесь ты помнил свой проступок, грех свой помнил. Но там, наверху – все по-другому. Там все забывается. Потому ты не хочешь объединить знание и чувства в себе?

- Знание и чувства? – Повторил я забавную мысль. – Интересненько. По крайней мере, - подумал, - зачем мне это?

- Затем, что тебе никогда не выбраться отсюда. Если даже капитан не может сойти на берег, что говорить о нас?

- А Рая, а те люди с катера? Мне показалось эдак странное, веришь-верите ли, что все намного проще. Я думаю – все намного проще! И ей, например, как нормальному человечку, как и мне –такому же, очень даже несложно будет однажды покинуть это суденцо.

- Ты веришь ей, и не веришь мне, - Евгения поморщилась. Головная боль мешала ей говорить. – Вы, как бараны, мужчины – любите одну и ту же женщину, и придаёте ее же с другими. Одна женщина и одна судьба, вы этого не можете понять…

- То есть, твои слова о любви ко мне якобы – была фальшь? От группы тех женщин, которые презентуют себя единственными?

- Я хотела проверить тебя, я хотела напомнить тебе чувства. Мне не удалось, да. Я подумала, что тебе придёт воспоминание об Анне. Что ты с ней сделал?

- Да, ничего я ни с какой Аней не делал. Я вообще не понимаю о чем речь? – Я помолчал. Евгения ждала.

- Сделал, сделал.

У меня снова вызрело стойкое желание – уйти, уйти, выскочить. Развернуться, уйти. Не глядеть в эти пусто-грустные глаза, в чем-то определённо лгущие, скудно лгущие мне.

- Вот ты говоришь, - продолжил я, - капитан, ладно, не может покинуть судно. А у меня есть догадка, что он также взаперти, а? Только его одиночество куда круче вашего преступного товарищества.

- Его одиночество? – Переспросила Евгения. – Его одиночество будет понятно тебе, когда ты поднимешься в рубку.

- Да, что-то не больно мне нужно то.

- И только тогда, послушай меня, для тебя, для нас с тобой начнётся второй рейс. Тогда…

- То есть?

- То есть, только тогда танкер развернётся в другую сторону, и будет держать курс к земле. К настоящей земле, где нас ждут.

Евгения зажмурилась, жестко тёрла рукой лоб.

- Мне немного худо, я сейчас не могу... нехорошо. Я, наверное, снова сделаю, скажу какую-то глупость, но это, поверь, все это ради нас.

- Ради кого, Женя? Ради своры бандЮГАНОв?

- Ради нас с тобой.

- О, да! Ха-ха! Почему ты меня перетягиваешь на свою сторону, а? Что за игрушки? Ты хочешь освобождения? Ты хочешь подняться со мной на палубу, ага? Или хочешь, чтобы я отыскал у жены ключ и просто выпустил тебя запросто, да? Зачем выдумывать все такое?

- Ты забыл - двери замков не имеют. Все может вдруг раскрыться само собою. Если правильно пойдёт исправление этих, как их ты называешь, преступников, хотя я сомневаюсь, что они являются таковыми – все выйдут на волю.

- Ты сомневаешься, что там все бандЮГИ?

- Не говори так. Там все, все там умеют менять осознание. Это только дело труда, времени, может быть. Осознание себя... И, во многом… и не суди их.

- Зачем мне какое-то там чужое осознание, когда это никому не нужно? И мне не нужно, например.

- Затем, дорогой, чтобы проще было расстаться в будущем со своим телом. Иначе все снова повторится: круг преступлений, грехов – маленьких, больших. Тело должно обновиться через мысли. Через - третий рейс.

- Третий рейс, третий рейс, ах-х! – Воскликнул я, - отличненько! Какая ферзь! Шах и мат просто! Мне только тут толковали о первом, с которого тысяча людей слезть не могут, а тут тебе уж третий! Замечательно! Тебе, Евгения, не кажется, что все это фантастика или в лучшем случае легенда?

- Ты изменился...

- Нет, ничего нет, кроме одного, – понять, какого черта мы все здесь делаем, и как отсюда выбраться поскорее. А кто тут плавает, кто тут страдает – какая разница? Да и сказать честно, даже если… Что ты хочешь увидеть в том новом мире, умозрительном твоём мире, который окажется не таким спокойным и сытым, как, например, этот – танкерный?

- А ты разве не желаешь знать: как там, на воле? Ты забыл это… - Девушка попятилась к столу, - я теперь очень устала, мне нехорошо, мне ничего… ничего не понимаю совсем... Пожалуйста, приходи ещё. Прошу. Очень.

- Вот, - я опустился, чтобы передать пакет с продуктами, - угости там.

- Это подарок? О, да. Хорошо, спасибо. Поставь пока здесь вниз. Я сейчас должна уйти, вернусь, заберу. Завтра придёшь?

Я пожал плечами. Я ничего не терял, в принципе даже: если прийти. И поговорить на разные темы, послушать небылички – почему: нет? Скучно ведь бывает.

- Придёшь? – Просила Евгения.

Я кивнул, опустил пакет на пол, тронул ногой, подталкивая к решётке, развернулся, направился к лестнице.

Когда я поднимался и преодолел уже половину подъёма – обернулся. Девушки не было. Пакет, преломляясь от перегруженности рисковал опрокинуться.

«Но все-равно».

Вылез, запер люк.

Меня встретила Рая, проходившая мимо с ведром воды.

- Ну, в гостях побывал?

- Да, - ответил я, не поводя и бровью.

- Как там? Тоскуют? Свихиваются? Вот то-то ж. Смотри, чтобы не вернуться назад. Гордись своим высоким положением. И заметь, - она остановилась, ведро качнулось, выплёскивая воду, - заметь – в высоком моем выборе тебя, как своего любимого мужа – цени!

Весь последующий день я чувствовал себя привольно, раскрепощено. Будто что-то грязное с меня смылось. Да, и по-прежнему не испытывал ничего к своей Рае. И что? Да, можно было допустить, что все рассказанное обеими моими знакомыми женщинами – правда. Пусть. Но душе было легко. А сие есть главным!

Ах, как воздушно-то!

Здесь, на танкере, много намешано, много зАпертых тайн, но мне-ТО какое дело? Для меня на одних весах стояло вольномыслие Евгении, ее не сдержанные высказывания, эмотивные, грустное выражение лица и другое -незатейливая рваная бодрость Раисы, логичный энтузиазм, ловко управлявшееся всеми тазАми, мисками, продуктами.

Я верил в то, что реализм моей названной жены, - Раисы был намного крепче, круче, чем выдуманный мир Евгении с ее непонятными счЕтами рейсов.

Да, я думал навестить камеру Евгении (ну, и думал, ну, и что?) предполагал, не пренебрегал такой возможностью, но, рассудив благоразумно и счастливо, решил, впрочем, не делать этого, по крайней мере, завтра, как мы с ней, несчастной овечкой, договорились.

Моя душа освобождалась, освобождалась от нелогичности существования и на этом обосновывалась редкая радость эдакая, в природе которой не хотелось копаться – нет, не хотелось, но желалось купаться, купаться, ощущать, тонуть, ласкаться.

И все же, за собой я замечал - странные качества.

Я громко и жадно стал поглощать пищу, мне не претило то, как на меня с удовольствием смотрит Рая, при том. И я улыбался ей в ответ.

Я стал находить в ней какую-то прелесть, красоту - даже. Красоту движения ее обширных бёдер, раскачивающейся груди в грязном халате - да. Еда не столь казалась пересоленной - также. И голова ее, причёска, плечи, огромные руки очень даже подходили, гармонизировали в ней - природно.

Так продолжалось ещё несколько дней. Ещё большее равнодушие я испытывал к тем и той – ко всем, закрытой, запертых под стальными люками, пока не случился один казус.

***

Три дня бил нещадный шторм. Танкер бросало из стороны в сторону. Мне было страшно покидать каюту.

Рая сделала перерыв в работе и сутками валялась на кровати.

Я глядел в раскисший иллюминатор на драчливые хлопки воды, пытающиеся плотно овладеть всем, до чего могли добраться, оставляя мыльные пены на стекле. Деревянные ящики, опустошённые разбиты напрочь и сосновые дОсточки разносились по всей палубе, сталкиваясь, скрещиваясь, словно мушкетёры, сражаясь, один с другим.

Хорошенько отоспавшись, Раиса включАла бра и бессмысленно, минуя сразу несколько страниц, читала книгу.

- А скучно, однако, - говорила, шумно переваливаясь с боку на бок, подбирая подолы халата, хватая их так, что они трещали.

Она плевала на измасленный листок какого-то любовного романа – даже не на палец, и продолжала бегать глазами, раздувая ноздри, широко раскрывая рот и зевая.

«Может ли быть такое, - думал я, глядя на все это, - что я, действительно, люблю Женю, а? Откуда она взялась в моей жизни? Неслыханно, нежданно проявилась…

Однажды признавшись в жаркой непроверенной любви, вдруг исчезла.

Или это ревность? Ревность к тому или тем, кто теперь владеет ею?

«Ого!»

Ревность к собственной несостоятельности или? Что?»

- Хочешь почитать? – Задавалась Раиса, отбрасывая роман в сторону, - дрянь какая! Пишут, пишут и ни грамма ничего съедобного. Если жизнь так скучна, так хоть что-нибудь бы интересненькое описали.

- О чем там? – Спросил я, хриплым голосом, не заинтересованно.

- А, ерунда. Тот полюбил ту, та бросила того. Через короткое время последний разлюбил. И та – жалела. Чушь!

- Правдиво, - заметил я и помолчал.

Раиса долго думала, прежде чем ответить, потом вовсе передумала. Продолжала ворочаться на кровати, скрипящей похлеще буйного раздражения стихии за пределами каюты.

- Ты там понимаешь, что, ха! – Наконец прорезалось в ней ответом, глубоко всхрапнула, собираясь снова впасть в сон.

«Все ведь начиналось правдиво и со мной: я ненавидел жену, которая не является мне женой, я лез, черт знает куда, чтобы выяснить, черт знает что, но выяснил же. Выяснил же! И отступил. Отступил - и отпустил. Разве, например, с выдуманной Анной не могло бы быть точно так? Разве сие сложно – просто отпустить, отойти, не жалеть, прости… Ничего нельзя вернуть теперь, - чувства и Евгению… Хотя бы поглядеть в ее глаза, объясниться… А зачем? Находиться в плане магнитного исправительного соленоида корабля? Где тут ложь, где тут вариант неправды? Пойди, разбери. Разве могут быть так правдивы наши отношения здесь или где-то ещё? Надо по-справедливости обладать тем, что имеешь сейчас. Но Анна… Ха!»

Анна. Что было мне в имени том? Настоящая жена?

Если я, допустим, преступник и, действительно находился в исправительных трюмах - там, и помнил все… То почему забыл? Значит, это было не столь важным? Грех мой был зачтён, запечатан, и он уже не является ошибкой. Значит, все ерунда, как этот любовный романтический роман, ёмко пересказанный Раечкой. И, значит, надо просто тащится до полной победы швартовки танкера, этого дьяволова, дьяволова танкера. И – плевать на страницы. С какого бы перепуга я лично полюбил Евгению, например? Она-то тут при чем? Просто я переживаю. Ну, да, где – то так…

«А зачем: навязчивый дурной вопрос?»

Как начинается это ощущение привязанности кого-то к кому-то? С переживания. Доброты, отзывчивости начинается, с крючка начинается. Горячего или горящего сердца?

«Ну, не смеши!»

«Ах, как же и когда же все это кончится!?»

Раиса громко всхрапнула.

В иллюминатор влетела доска, перекрывая собой рыдающий горизонт неба. Волны вздыбились, зашипели, подняли крыла коршуном и упали навзничь, рассыпаясь тонами воды по палубе.

«Что за чёртово чувство, чертово? – Продолжал думать я, - и не было бы его вовсе, если бы я точно знал, что Евгения исчезла навсегда, то есть, не исчезла, а есть – ничтожество, изменница, но это было бы точно. И ничего не могло быть с ней итак дальше, то есть, никакой перспективы. И тоже даже если бы и была – зачем?»

И тут я вспомнил, что служило явным доказательством присутствия Евгении наверху судна – пропавший дневник мой. Ведь Раечка в краже не призналась. И это, может быть, подлость Евгении! К тому времени я пересмотрел все вещи, все шкафы, всю посуду, дабы найти его. Даже в сейф жены подглядел. Нет-нет, его не было.

«А что если она утонула вместе с ним, Евгения моя? Не смеши!»

Я сверился с собой, собственными ощущениями, и ничем во мне не отозвалось.

«Да, - приходил я к выводу, - это просто самобичевание, самолюбие, честолюбие или ещё что такое. А жизнь это, на самом деле, презирает. А, вот, совесть, сука, забавляется!»

«Если бы Райка стянула мой дневник, она бы давно бы его предъявила, мы бы посмеялись, все забылось. Океан забрал мое прошлое. Океан забрал Евгению. Евгения того заслужила!»

В эту минуту, показалось, сама вода успокоилась, утих вой. Волны лишь бесшумно качали судно, не достигая верха палубы.

«Рая все контролирует. Все объясняет, - думал я, - ещё бы мне рассказать о трёх рейсах. Это, наверное, бы хорошо позабавило жену. Край. Апофеоз! Мой край и крах, полное погребение всех идеализаций. И я и так я и сделаю! Абсолютно бесспорно!»

Одна из волн хлопнулась о борт танкера таким образом, что все в каюте нашей зашаталось и, обернувшись к жене, я увидел, как дрогнуло ее объёмное тело на кровати.

Но она - крепко спала. Ещё несколько минут я глядел в иллюминатор.

Меня завораживало иссиня-чёрная атмосфера происходящего. Но вот-вот, скоро должен был закончиться шторм и вновь танкер поплывёт по плавким волнам в бесконечное путешествие.

«А что если бы было правдой рассказ Евгении о рейсе номер два или три? И тогда, выходит, танкер изменил бы курс? И почему – нет: тоже?»

Эта мысль меня взволновала, и все переживания вернулись вспять.

«Черт бы побрал эту девку! Где она?»

Собираясь уже покинуть свою позицию, дислокацию наблюдения, я вдруг увидел женщину, бессильно цепляющуюся за шлюпку руками, - там на палубе.

Она была в белой длинной одежде, босая. Я узнал Женю. Минуту я не мог поверить глазам. То, оборачиваясь к Раисе, то, возвращаясь взором к иллюминатору - девушка не исчезала. Она стояла и глядела в мою сторону. Она видела меня. Я оторвался от окна и, переживая внутри себя рычащие противоречия, пересел на ввинченный к полу стул. Жена спала. Я слышал ее привычное ровное дыхание и был уверен, что отдых надолго.

Оделся, натянул куртку, обул резиновые сапоги. Подумал. Подхватил тёплую кофту жены и ещё кое-что из обуви. Тихо пробрался к выходу, открыл дверь. Колючий ветер тут же сбил меня с ног. Я едва удержался на ногах, приседая и выкручиваясь всем телом, стараясь не ронять вещей, прихваченных мною. Девушка, держащаяся за борт шлюпки наблюдала за мной.

Да, это была Евгения! Я поспешил к ней.

Сгущался вечер. Это - на руку.

Первым делом, мне нужно было одеть, обуть мою пропажу, отвести куда-нибудь, где-нибудь спрятать. Подобравшись к Евгении, я, так же, как она крепко схватился за борт шлюпки и держался изо всех сил. Руки Евгении были покалечены. Пальчики худы, белы и кровили. В два последних шага, я подлетел к ней, обнимая промёрзшее тело ее, охватывая тёплым объятием ее, прижимая всем сердцем к себе.

Волосы мокры, грязны. Лицо испачкано, и, мною предположилось - намеренно. Возможно, таким способом она маскировалась какое-то время, прокрадываясь ночами к еде, ходя по нужде, следя за нашей парочкой. И все же была при своем преступном мнении?

- Ну, что ты! – Крикнул я ей в ухо.

Она закрыла его, не выдерживая больше никакого шума, и все также крепко держась другой рукой за лодку. Я попытался оторвать ее и набросить на неё кофту, скидывая под ее ноги сапоги. Она поняла, и принялась натягивать на себя все, стуча глазницами, зубами, краешками солёных волос, обдавая меня жутким ознобом, проистекающим на расстоянии.

- Я искала тебя, - говорила девушка, - я долго искала тебя, запутавшись в этом танкере. И вот – нашла!

Набросив на себя свитер, обув обувку, она тут же кинулась снова ко мне в объятия.

И я принял ее, как первый раз, но теперь, кажется, это была и не жалость, помощь или поддержка? Это была тайна? Это было чувство, пронизывающее нас обоих до мозга костей? И мы так стояли ещё минуту, оба, понимая, что это было в то же время очень опасно.

- Идём, идём! – Потянул я ее в сторону.

Я знал, где есть отличное убежище. Та моя тайная дневниковая каюта, где чрезвычайно редко была Раиса - она годилась. Девушка была совершенно ослаблена. Она старалась делать шаги по громыхающему плато разъярённого танкера, где за бортом пылали страшные волны. Я поднял ее на руки, и она показалась мне невесОмой, легчАйшей, и именно это спасло от яростной волны поднЯвшей на нас силы и ударившей - в меня. Я смог удержаться на ногах, несколько раз переступая с одной на другую шатко маятником.

Евгения прикрыла глаза, прижалась ко мне сильнее. Казалось, она была без чувств. Стоило огромных усилий, чтобы по скользким доскам и кишАщему на нем разбитыми телами шевелящихся медуз добраться до Избранной каюты.

Я бережно спустил безжизненное тело к своим ногам, чтобы открыть дверь.

Не спеша, подхватив снова на руки, и внёс в уютную, тёплую каюту, положил на тахту, вернулся и запер дверь. Несколько минут прошло в полной тишине. Я слышал ледяное дыхание. Я разглядывал каждую черту ее лица и поражался, как раньше не смог разглядеть эту красивую женщину. Колени ее вдруг дрогнули, она глубоко вздохнула, приходя в себя. Откашливаясь словно от утопления, задыхаясь одновременно, раскрыла зелёные глаза.

- Да, это ты, - прошептала, - я точно вижу, что это - ты. Я искала тебя, я заблудилась. Мне было плохо.

- Где ты была все это время, пряталась? – Спросил я, отирая воду с ее лба.

- Я искала. Я глядела в вашу комнату, видела и тебя на палубе, и не узнавала почему-то. Я боялась, я думала, что попала в какое-то иное странное место, на чужой корабль - думала, но, возвращаясь к своей клетке, понимала, что все ещё - здесь. Мне пришлось жить в той лодке, под брезентом. Моя комната меня уже не могла впустить.

- Что же случилось, почему это так стало? Ведь я приносил тебе еды, и она исчезала.

- Ты приносил? Нет, я не брала. Значит, кто-то там ещё освободился?

- О, да! История! Скоро, хочешь ты сказать, здесь на палубе соберётся куча народа?

- Но нет. А хотя… Они не могу понять механизм соленоида танкера. И, скорее всего в помутнённом состоянии только способны принять подарки, но мы, вот… Боря, мы теперь должны быть вместе навсегда!

- Ах, да, конечно, - говорил я, пытаясь успокоить девушку, - безусловно - и навсегда.

Я медлил в продолжение речи. Я не понимал, как все вдруг могло перевернуться во мне, обратиться на сто восемьдесят градусов, - где-то как-то: то туда, то сюда. И был ли я верен себе, произнося эту или ту клятву?

Евгения пытливо глядела в мои губы.

- Да, - повторил я, - навсегда, да, ладно.

В дверь, как молнией ударила волна и растеклась там лезвием проникая, струясь тоненькими, острыми струйками в нашу каюту.

Мы посмотрели в одну сторону разом, потом обратились друг другу.

Евгения делала очередную попытку подняться.

Глава 10

К жене я возвращался счастливым. Рая бросила на меня поверхностный взгляд, очевидно, ничего не подозревая в моем противоречии. Сел ужинать.

Она поднесла тарелку и, как всегда, только теперь обратила на меня пристальное внимание, анализируя мои состояния.

Руки невольно задрожали. Я поднял глаза:

- Что?

Она чмокнула язычком, потрясая телом и автоматически постукивая ступней по полу.

- Да, ничего.

Я не мог понять идею, посетившую меня вдруг: может ли она знать об освобождении Евгении?

- Кушай – кушай, - приказала она и отошла в сторону. Села на кровать расчёсывать волосы.

Я принялся за еду, будучи сегодня как никогда голоден, обдумывая заодно план, как бы мне накормить мою Евгению.

- А ты знаешь, - сказала жена, - зелёные глаза у людей - очень большая редкость.

- Глаза? Цвет, то есть, глаз?

- Ага. Кажется, около двух-трех процентов на всей земле имеют.

Я посмеялся.

- И что? Я тут при чем?

- Вот и подумай, - продолжала Рая, ухватив маникюрную пилочку и занося над ногтями, - как это так на танкере вдруг ни с того ни с сего могут быть у всех разбойничков зелёные глазки, а? Кроме нас, с тобой, разумеется, - продолжила Раиса, откладывая пилочку и снова занывшись волосами.

- У тебя – карие, - отметил я.

- Ага.

«А Женя! Какие у нее глаза?»

Закашлялся крохой разваренной картошкой, угодившей не в то горло.

Запивая конфуз холодным компотом, думал: к чему это все?

- Ну, понял? – Спросила Раиса, откладывая действия.

- Я не люблю, ты же знаешь, когда со мной - разными загадками.

- А я - люблю. Люблю правду, понимаешь ли. Характер этакой. А ты слушай-слушай, кушай-кушай, да улавливай. Я дурного не скажу. Только истина не сразу доходит, правда-то эта, истина-то.

- И что?

- И что. Потому-почему у всех заключённых зелёные глаза, хочу спросить тебя и дать понять.

- Почему зелёные глаза? – Задался я смешком, - что ты хочешь? Почему-почему, это меня лично должно интересовать?

- Ха-ха-ха, личность! - Посмеялась Рая, - на поверхности этак разные чувства летают: любовь там, сочувствие и все такое. А на душе-то, что при этом остается? Каждый за себя, закон не нарушай!

- Нет, - решительно вернулся я к ужину, - я не понимаю…

- А на душе – тоска, дорогой, правда? А почему? Зелёные глаза, э-э, – лживые и умные, наполненные тАнкерной смолью. У тебя ведь тоже были тогда - травяные, когда я тебя вытянула оттуда.

- Да я особо себя не разглядываю себя...

- А жаль, - многозначно заключила Рая.

- Пусть даже если и так. Были глаза, и что? Цвет глаз может меняться в течение жизни, тем более в этом намагниченном месте.

- Ну-у, а откуда ты знаешь об этих свойствах, а? Откуда?

Я промолчал - она села мне на хвост. Можно было только надеяться, что жена не допустит скандал и не выбьет моего признания в существовании побега Евгении.

- Здесь имеются свободные места, не намагниченные, и ты знаешь. Мы здесь с тобой - вольные люди, например, а вот те, те, травяноглазые, - кто пытается выскользнуть, выудить из судебного плана, из законного заключения, исполнения наказания - тот не имеет право менять цвет глаз. А почему?

- Удивляешь ты меня, Рая, всеми этими делами...

- Да, нет, дорогой. Удивляешь - ты меня. Это жизненно необходимо знать Тебе особенно сейчас, в твое перемЕнчивое время, чтобы ты эдак не вытворил делов-то каких ненужных. Если вдруг ты поможешь кому-нибудь из них, - слушай, вслушайся, что говорю тебе, - ты не ведаешь, чем для тебя это окончится. Ох! Если ты вышел сухим оттуда тогда, - стал избранным, - из сектора преступников и не помнишь, каково твоё прошлое преступление – это ладно, Бог с ним. Но зеленоглазая твоя душа ещё не забыла. Ваше нутро, Ваше Сиятельство - Эго – Истина ваша преступления, мне неизвестна. И может Оно воспользоваться старыми привычками, твоими, например. То есть, применить тебя на себе свое присутствие и выдать некое преступление. Ты подумай, стоит ли рисковать?

- Ерунда, какая, - отвечал я, громко стуча по дну тарелки ложкой.

- Почему я тебе все это сказала, спросишь? А ты как-нибудь между делом взгляни в зеркальце.

- Не выдумывайте, – я посмеялся, рот мой невольно искривился, выронив лапшичку. Отставил тарелку, пил напиток, стуча зубами по краю стакана.

Рая молчала.

Закончил обед, поднялся, лениво подошёл к рукомойнику, чтобы всего-то прополоскать рот, обмыть руки, но, а заодно глянул в лекало зеркала. Роговица глаз моих преломлял изумрудный цвет. Замер.

- Ну-с? – Вмешалась Рая, - Ниче себе, да?

Я не верил и изучал - зелёный оттенок, действительно, едва угадывался, он был несвойственен мне никогда, но теперь - очевиден. Оттянув веко, я продолжал изучать.

- И из этого следует вопрос какой? - Продолжала жена, - где ты был, что ты уже от кого-то какую заразу подхватил? Все тайное становится явным, милый друг – явным!

Я обернулся к жене. В фигуре ее ничем не состояло враждебным, а напротив даже - сочувствие. Мягкая фигура расплывалась на матраце.

«А если ей все рассказать, исповедаться, как на духу? Предать все: итак мутное дельце?»

- Не знаю, - кратко бросил, не спеша с выводами, - может быть, ветром надуло. Сегодня ветер, шторм такой…

Я направился к лежаку длинными шагами, путаясь на ходу, но - избежать неотрывного изучающего внимания жены.

- Гляди ж, сам решай, чтоб поздно не было, - предупредила она, теперь размазывая увлажняющий крем по рукам. Тюбик раскрытый лежал на одеяле, из него висела жирная капля масла.

- Ничего, Раечка, я тоже себя уберегу, не волнуЙТЕСЬ. Уж, сберегу. Все будет хорошо.

- Ну-ну, да-да. Вот, ещё! Не ложись-ка пока, не раздевайся. Давай-ка тарелочки отнеси в посудомойку, - вниз.

- Там же черте что творится! А мне бежать! Как бушует, слышишь?

- Ничего не бушует. Давай! Три часа болтался нЕвесть где, а теперь - бушует. Будь добр, шагай! – Она исчерпывающе убедительно уставилась на меня.

- Ладно, хорошо, - повиновался, возвращаясь к столу, - ладно.

Подбирал тарелки.

- Но имей в виду: больше не ходи никуда. Сейчас следы на палубе, ой, как видны. А я могу выйти да проследить.

- Ладно-ладно, хорошо-хорошо.

Собрал тарелки, миски, погрузил в кастрюлю стаканы, направиля к выходу.

Дверь за мной закрылась, а я - все о феномене изумрудных глаз – о них думал, - в частности - изменения цвета собственных».

«Удивительно! Разве свидание с Евгенией могло так изменить?»

Как предотвратить дальнейшие перемены в своей внешности? И то ли ещё будет? Контролировать походку, мысли – это возможно. Но изменить цвет глаз!?

Я спустился в камбуз. Включил свет.

«А ведь она голодна, истощена, - думал я об Евгении, - вариант: скоренько набрать еды и выставить наружу, а потом забрать? Или просто не запирать камбуз? Женя сама придёт, пусть - нарушая все правила. Но все-все связано с магией механизма тАнкера».

Я медлил, не решаясь ни на что.

«Истерику - и объявить развод на одну ночь-то всего-то. Удалиться, запереться, все обдумать хорошенько?»

Уложил тарелки в посудомойку. На ум ничего решительного не приходило в плане решительных действий. Механически поплёлся назад, рассуждая, что все вопросы сами себя как-нибудь уложат? Нужно остыть, мне - прежде всего. Не подавать причин, не сомневаться, держать марку – это главное сейчас.

«Кто я, и кто она, - Евгения, какая разница? Главное - между нами возникло что-то живое».

«И что?»

Я вернулся в каюту, запер за собой дверь. Рая лежала лицом к стене.

«Не спит».

Раздевшись, улёгся рядом, скрестил руки, прикрыл глаза.

- Я сама, - услышал голос, - точно не знаю, на что способен этот чёртов соленоидный танкер, и это меня тоже сильно эдак напрягает. Думаю, и люди – конструкторы этого тюремно-исправительного мОнстра тоже не того, - не догадывались вполне, что он – танкер из себя это-того представляет. Может быть, самостоятельно мыслить может?

- Вздор, какой! – Прошелестел неуверенно, и шумно развернулся на бок.

- Ты спрашивал, где капитан? Тебя удивило, что кепка прибита к стене? А это, как память, - лениво зевнула Рая и на том смолкла.

Данные слова напрочь сняли сон. Она молчала - я молчал. Я считал секунды, пЫхающие с грохотом извне. Бой ветра, шорох палубы, канонада стихии.

«Можно ли, безопасно ли поинтересоваться, что она, - Рая имела в виду о капитане?»

Прошли минуты. Раиса молчала, и не спала - я слышал. Я не улавливал ритмично-глубокого дыхания ее лёгких.

- Творческая деятельность танкера, - проговорил я так, между прочим, - это забавно конечно, интересно, но если предположить, что он самостоятельная штучка, то-о, - протянул я.

Безмолвствовала.

Я подумал, что думать: танкер – отдельно мыслящее существо – собственно лишь догадка жены, и только. Если она напугана, то и я напуган. И если отбросить кризис, то вернётся все на свои прежние места. Ведь обязано же что-нибудь само за себя разрулить.

Мой размЫтый план, - доставить еду Евгении, единственным есть актуальным. Нужно было именно на этом сосредоточиться и думать. Нужно было хорошенько притвориться теперь, будто б уснул - уловить сон жены и дальше действовать-действовать на усмотрение.

«Действовать, действовать!»

Раиса, грохоча, развернулась на кровати. Я ощутил тяжёлое дыхание ее на себе.

- Я поняла одну вещичку, хочешь поделюсь?

- Ну? – Глухо резонировал, не окрывая век.

- Грех ведь не лежит на поверхности. А под грехом ещё три подушечки и тот, третий, - низший самый - намного существеннее сверху положенных, так же? То есть, он и пребывает настоящим, понимаешь?

Я кивнул, понять – эка новость!

- Интересная мысль, - ответил прохладно.

- Ты спи, спи, Борюся, потом пойдёшь к этой своей свечке. Топор с собой прихвати - совет.

И с этими словами жена с грохотом развернулась обратно.

Я думал.

«Какого черта это все сказано? Что думать? Какая же это жена - манипулятор!»

Я думал, чувствовал - решимость моя, оголтелость, рискованность, дух замирал, утихал.

«Спи себе, а под утро пойдёшь!»

«Реалистичность Раи – недвижим-валун. Она все знает. ВедУнья. Она не может прочувствовать, что иным чувствую я. Что чувствуем, например, мы с Евгенией».

«Факт сущностей преступников – хорошо. Затеявшиеся события – ладно-ладно – это два. Проигрыш ситуации? В чем?» - Витало в засыпающем мозгу.

«Проигрыш ситуации, в чем? Необходимо проиграть ситуацию до конца – это точно».

«Если человек делает другому добро – это проигрыш? Нет. Сие - поступок, включая и привкус риска, справедливости, законности, всего-всего, но не проигрыш это, нет. Если этого ничего не делать, пропустить снихождение звезд, то есть ничего не делать вообще - ничего и не перевернётся же! Все останется на местах и сдохнет, как и я, чувствую - умру».

На память плыл эпизод с Евгенией прощания, когда она искала сил подняться, отбросить одежду, пойти к воде умыться.

- Ударь меня! – Вдруг выкрикнула она над бочкой с краемводы.

- Что ты, успокойся!

- Ударь, прошу! – Повторила она и глядела на меня из темного угла. Сосредоточенное зло колотилось в глазах.

- Женя, тебе нужен отдых, отдых, тебе нужно прийти в себя, - мысленно пытался я обнять ее, но она ускользала от объятий, так же ментально. Умылась, раскидала подложку, улеглась, подложила руки под голову, молчала.

Ничего не предпринимая, я вышел, не тревожа ее больше, заверив ее в том, что скоро вернусь.

«Не забудь прихватить топор!» - Проснулся я.

***

Хмельное утро.

Долго намеренно прислушивался к ритмичному храпу жены, поднялся в несколько приёмов. Аккуратно перебирая ногами, спустился на пол. Несколько минут замер мышью, прижав руками намЯтое место, тихо поднялся и медленно оставил ложе. Исключительно неслышно, как никогдА, пробрался к выходу, щёлкнул затвором замка. Чрезвычайно скрупулёзно притворил за собою дверь, щепетильно проделал шаги прочь.

И вот я уже мчался со всех ног в камбуз, чтобы набрать еды Евгении. Влетев на кухню, нашёл большую рыхлую корзину и забросал до отказа продуктами, особо не разбираясь.

Вышел на палубу. Тишина. Мгла крЫла невидимое слившееся с небом полотно океана. Прошёл к заветной каюте и отпёр дверь.

- Э-эй! – Позвал, - как ты?

Ответа не последовало. Скорыми шагами стремился вниз.

Там, где была раньше девушка – ее не было. Я осмотрелся, поставив корзину с провиантом. Нигде не было! Я перерыл все уголки, поднял брезент, раскидал тряпки. Сверху дверь скрипнула.

- Э-э-эй! – позвал, - ты там?

- Там, там, - слышал я и рванул к лестнице. В дверях - Раиса, взлохмаченной шевелюре, наспех завёрнутой халатом, хохотала, опрокидывая лицо.

- Ну, принц, вот принц-то! И где твоя королева?

- Что, что ты с ней сделала? – Закричал я с желанием вылезть и вцепиться в ее горло – то, о чем всегда мечтал. Мне лишь стоило - четверть минуты.

На пороге Рая наступила мне на руку.

- Постой-ка. Ну, понял ли ты все?

- Отпусти, - требовал я, - где она?

- Кто она?

- Евгения!

- Ах, Евгения, ага!

- Значит, не понял ещё, - спокойно произнесла жена, - а ее и нет, и не было.

- Где ее нет?

- Нигде нет.

- Что ты …

- Ее нет, и никогда не было, дерево ты ходячее.

- Да что ты, черт тебя! – Кричал я.

- Ее нет, и никогда не было. Это твоё воображение нарисовало тебе девочку в кортокой юбочке, - покойся же теперь. В охотку идеи влюбить в себя кого-нибудь странствующего, хоть кого, кроме меня – спасИтельницу, и использовать потом обоих, а? Ишь чего вздумал! Да и не просто использовать, а истязать, скажу тебе, взломщик ты!

- Отпусти руку! – Требовал.

Рая отступила.

- Вылазь.

Я выбрался.

Жена стояла и что-то снова – не злое, умилённое что-то состояло в ее глазах.

- Эх, ты, думал – просто. Танкер способен на собственную забаву, художничество. А ты защищаешься сам от себя, принимаешь всерьёз то, чего не существует.

Она подняла руку и хотела дотронуться до моей головы.

Я отстранился.

- Объясни: куда ты ее дела?

- Никуда ни дела, соленоид дел.

- Что ты еще знаешь?

- Я - начало и окончание твоё. Я жена и Евгения в одном лице, можешь так считать. Ты меня растащил на две части, можешь так считать. И любишь, и ненавидишь, и все, все, все. Я вытащила из глубины тебя, - твоих самых грязных предубеждений, самых низких оттенков судна. Ты мне понравился, да. Потому я с тобой тут и вожусь. Это было условие, а также пунктик контракта дальнейшего моего пребывания на этой работе. Договор, контракт, понимаешь? Все законно. Я пыталась однажды прервать этот контракт. Ух, было! И об этом тебе говорила. Я чувствовала – ты можешь бросить. Но ты не помнишь ничего и никогда не вспомнишь. Ты – формат сам себе. А, вот, механизм танкера способствует только ясномыслящим. Он сочувствует мне, например. Уважает, дорожит и даже любит. Как, впрочем, и ты любишь меня. Ну, признайся, скажи. Не хочешь, не желаешь в том честно, от души признаться?

- Я-а?! – Мною овладел сардонический смех, - я - тебя? Посмотри на себя!

Рая сделала шаг назад.

- А что? Со мной что-то не так, любезный друг? –Она повертела головой.

- Как тебя можно любить? Ты же – ку-ку-харка!

- А Женечка твоя ка-кто?

- Кто?

- Она - никто. Пшик! Пус-то-та. Это дороже стоит ли? Но я – реальность, а девочка твоя - голь. Голь и ничто… И ничтожество!

- Нет, подожди-ка! Я разберусь. Я…

Я отлично помнил плотность тела Евгении, ее горящие слезы, просьбы, слова, мольбы, чувства, я помнил ее поцелуи, взгляд, - особенный взгляд. Я помнил. И это не могло быть выдумкой.

- Может, спать пойдём, а? – Спросила жена.

- Я не пойду теперь никуда. Мне проясни все, все досконально расставь, а тогда: скажи, куда дела ее?

Рая рассмеялась.

- О-ой! Ох-х! Удивляюсь вам. Сделав раз ошибку, тут же сможешь ее исправить, да? А попросить хорошенько? Я же говорила о глубине, трёх подушках, о масштабе грехов вообще, о третьей - вниз подложенной, а ты ничего не понял.

- Она нуждается во мне, - выдавил я.

- Она? Ха-ха! Она всем это говорит. Вы все цепляетесь на одну и ту же шлюшку. А теперь она говорит то же самое кому-нибудь другому. Вот, сейчас прямо и говорит. И говорит все эти слова, вздохи-ОХИ, что говорила тебе, а ты чувствуешь при том совершенство и блаженство. Какая прелесть! И в этом соль, друг, и твоя деревянная стоеросовая солонка. И именно это для исправления тебя и подобных разбойников - нужно думать, прежде чем что-то делать. Танкер, он – не дурак!

- Одинокость, одиночество – вот, что надо принять, - продолжала она, - каждый за себя, без обиняков. Пока сам с собой не познакомишься – ничего не выкрутишь. Доживешь разве до второй глубины. Третья глубина – ого! Это – да! Третья ступень (ого!) на переходе терминатора - суть твоего личного, индивидуального преступления. Только мне это лично, это неинтересно совсем. Вот не интересно, и все. Мне ты сам нужен. Каков есть – пусть – таков нужен. Разве это не масштабно, а?

- Евгении нет, значит?

- Нет никакого Евгения, идём спать.

- А Анна?

- Ах, Анна! Вспомнил. Эта та, которую по ревности ты зарезал?

- Я? О чем ты?

- А разве ты не хотел меня множество раз стукнуть эдак лезвием. ПриУжить так, а? Я все, все читаю по твоим глазкам. Я - насквозь вижу. И что тебе мешало? О, да - моя крепкая статура тебе мешала. Я женщина не вша - тебе, и ты получал мощную мгновенную отвЕРтку, физический опыт, значит, приобретал на свои, мною дарованные же месяцы жизни, - здесь наверху. За астрономические притязания взялся? Но ведь душа моя – это та же Евгения. Приглядись.

- Ты!? –Ничто не могло быть в этом утверждении – и части.

- Ладно, хватит, долой. Успокойся. Идем.

Она кивнула, ублажающая улыбка расползлась по лицу, - идём, не дури. Со временем придет, усвоишь правила. Я сама не сразу поняла. Но разберёмся вдвоём. Это даже интересно. Ведь ты умненький, реактивный. Именно ты-то мне и нужен. И, кажется, я не ошиблась. Меня тянет к тебе со всей-всей размаха душой, - она каснулась широкой груди кулаком, - всей-всей, честно.

Закатила глаза. Это было уж чрезмерно театрально. Я не мог понять, где придурь, где безусловность.

- Смирись, будет легче, - кратко закончила.

Разбит на тысячи осколков - я. Я будто терял вес, меня будто взмывало по ветеру и могло подхватить и унесть за борт. Всеми молекулами ощущал прилив пронзительного холода чужеродного океанического Нечто и всего теперь, - всего, что окружало меня. Ванильных звёзд: ясных, тихих, прорезавшихся в сладком бархатном небе, отражающихся в плескающемся компоте за бортом, изломанной искривлённой лунной пахвалЫ дорОжкой, - лунной дорожкой.

«Все ложь? - Воскликнуло во мне, - ложь! Неусыпная, бдительная ложь! Все пытАние и пытка. И к этому дню рождения дОлжно привыкнуть и - совсем не страшно же. Как жить же с этим?

«А, как и раньше…»

«С чужим любящим тебя человеком, не резонирующим ни единой фиброй, не понимающей тебя, надсмехающимся. Жить в среде стойкого обмана, безостановочных манипуляций, жить вообще… Чтобы провести время, чтобы исключить и применить образ того всего, что еще нагрянет, что было бы против тебя или за тебя, но - по законам Танкера».

И тут за спиной жены я разглядел фигуру Евгении.

Рая остановилась, она отреагировала на мою рАдость, на изменившийся ритм сердца (она чувствовала насквозь) и обернулась.

Девушка со всех ног бежала в нашу сторону, вытянув руки вперёд. Да, она бежала навстречу. Я понял зАмысел, - столкнуть Раю на дОски, потом оттащить в трюм. Доля секунды - интуитивно я подставил ногу, чтобы жена споткнулась, повалилась под гнетом слабого еще тела Евгении. И тогда мы могли б…

Яркое чувство бунта, намешанное на страсти животной искры, чистой единственной грани ее, - Третьего лица, где оно раздвивалось, пробудилось во мне, овладело мною. Я готов был.

Евгения, мелькая пятками, открытыми локтями налетела на Раису. Я применил свой прием. Раиса повалилась на бок, тут же выворачиваясь на живот, кОрчась, хрипела и терпела нЕсколько ударов по голове худенькими запястьями Евгении. Мне не удавалось подобраться к жене. Отовсюду – крик, мощь, слезы, кулаки.

- Ну, что же ты стоишь?! – Кричала девушка, - у меня нет сил больше! Тащи!

Но Раиса, обладала крепостью, на что и оба мы не рассчитывали.

Зарабатывая множество скользящих и ослабевших ударов по раскрасневшемуся лицу, ей удалось подняться. Рывком (я только рот раскрыл), она схватила за край рубашки девушку и швырнула ее вдоль палубы так, как та, как бильярный шар со всех Жениных сил залетела в трюм. Лишь пальцы последними фалангами успели треснуть, задев дверной косяк, и не помогли остановить инерцию. Исчезла, растаяла. Рая, запыхавшись, подняла тяжёлый взгляд на меня.

Я хотел что-то передать. Должен был состояться диалог! Может быть, что-то я не понял? Но она уже схватила меня за грудки, наступая на ноги, потянула треснувший ворот, далА в затылок, и я - нашел себя в дверях того же трюма.

- Ту-уда-а, гадёныш, ту-уда-а, - за ней. Сдохни!

Снизу я видел лежащую навзничь Евгению.

- Стой, погоди! – Кричал я, упираясь в отсеке.

Словно арматурными прутьями ударила по моим локтям, - мое сопротивление, ослабляя мое упорство.

Сорвавшись, и я полетел вниз, обдирая кожу, ударяясь всеми костями о лестницу, мне едва удалось захватить одну из перегородок, чтобы не смертельно не пораниться, и - рухнул на железо. Сверху дверь заперлась, щёлкнул замок.

- Все! – Сказал я, - кОнчено.

Подобравшись к Евгении, я принялся ощупывать ее, - не сломлено ли в ней. Она медленно приходила в себя, стонала от боли.

- Ну, и что же ты, что ты наделала?

- Я не знаю. Мне нужно было расправиться с нею.

- Зачем, Женя? Все можно было хитро, хитро проделать.

- Хитро? - Она улыбнулась сухими потёсанными губами, - хитро-а… Давай хитро-а, - она улыбнулась. Я рада, что ты со мной. А ты? Что хитрее уже может быть? Хитростью сможем, да, дорогой мой? Нет, правда, в хитрости есть что-то праведное, а?

- Смелость…

- Смелость? И да, и любовь, да? Иначе все канет в пропасть, и мы с тобой – в пропасть и снова там, вместе со всеми. Но я так не хочу, этого.

- Но разве мы уже не здесь, не в пропасти?

- Нет, ещё нет. Ещё шанс, есть ещё. Золотой шанс будет. Я тебе потом расскажу. Сейчас у меня нет сил, извини. Положи, пожалуйста, меня куда-нибудь, я должна отдохнуть. Со мной что-то совсем не так.

Бережно подхватив Евгению, я отнёс ее на тёплую тонкую подложку за бочкой, где она раньше пряталась, - единственно удобное место. Уложил, желал помочь чем-нибудь.

- Оставь, я сама, - просила девушка, - вода есть?

- Полная бочка и ещё продуктов припасено, я успел занести.

- Хорошо-хорошо, я верю, - она указала на тёмную бутылку, торчащую из корзины. – Это что?

- А-а, да, это вино, настоящее красное вино.

- Дай, пожалуйста. Нужно продезинфицировать раны. И ты тоже себе. Поможешь?

Я раскупорил бутылку. Евгения оторвала край одежды, намочила ткань. Я наблюдал, как она протирала свои раны, синяки, регулярно приподнимая острый подбородок, жмурясь и сжимаясь от боли. Помощью моей не воспользовалась. Сама закончила – предложила мне проделать тоже с собой.

Ночь игриво постукивала в стены. Плавное качание немного усилилось.

Мы обнялись и лежали молча. Евгения не хотела ничего говорить. Мне нечего было сказать.

Под утро синий роЯл зарева опасливо заглянул в верхний наш иллюминатор. Вспыхнула заря, лучики солнца, бодрствуя и искрясь, загуляли по стенам нашего заключения. Я крепче обнял Евгению.

- Ты не думай, - шептала она, - не пропадём, будем жить. Будем жить вместе, хорошо вместе.

Волнение перехватывало моё горло.

- Я все помню лучше тебя, но пока говорить не стану. Рано. Но мы будем жить, обязаны жить.

Она уснула. Я глядел на ее просветлённое лицо, ее полупрозрачные потемневшие от мук и боли веки.

- Такие красивые у тебя реснички, - шептал.

«Какой же все это абсурд!» - Теснилось во мне.

Я попытался также уснуть, и мне это удалось. Я освободился от объятий девушки. А на расцветшее дУшное утро мы пробудились от тяжёлого жёсткого грохота сверху.

Глава 11

Кто-то бегал по палубе и стучал чем-то увесистым, издающим скрежещущий металлический звук. Я поднялся к двери, прислонился, дабы расслышать театр действий. Я был уверен: один человек не мог издавать столько шума.

На дверь навалилось тело, я отскочил – трухлявые щепы дверной коробки куриными перьями разлетелись по сторонам, затягивая застарелую пыль и здесь и снаружи.

Там - кто-то с кем-то боролся. Слышалось кряхтение, сдавленные голоса, смысле которых я мог только догадываться. Наконец, раздался выстрел, за которым одно из поверженных тел гулко повалилось и все стихло. Слышен лишь бой волн в борта судна и множественный крик чаек, говорящий о том, что мы проходим где-то близко с землёй.

Это обстоятельство, это осознание берегов рядом безудержно спровоцировало мои дальнейшие действия, - я стал, что было сил барабанить в дверное полотно, продолжавшее, между тем, дальнейшее своё разрушение. Ещё один выстрел раздался и - мгновенно разъяснения извне:

- Не стукай, а то В лоб прострелю! – Это был голос Раечки.

Перетяжка приключений и их ощущений с такой интенсивностью может показаться смерти подобной – мне бояться нечего.

- Открой дверь и принеси воды, мне нужно промыть раны девушке, - передал я, послушал тишину и добавил, - нам нужны дезинфицирующие средства, йод, как минимум, ваты ещё…

- Будет тебе и йод, и ватка! – Отозвались снаружи, - сейчас катер пришёл, я пойду принимать корзины. Вот ты, негодяй, сейчас мне, сейчас, не поможешь, а помощь твоя требуется!

- Выпусти же!

- Выпустить? Ага, жди!

Шаги утопли в мякИне влажной морской атмосферы, я надолго потерял связь с Раей.

Я не владел теперь настроением авантюризма, тем более что нутром чувствовал – с Евгенией совсем плохо. Всю ночь она пробыла в жару. Я то и дело подкладывал под неё подсушенные куски чистых тряпок, которых мог найти, но они все пропахли дИзелем и мне приходилось часто подниматься наверх к струям слабого ветеркА, сочащегося из щелей выхода. Я устал и вернуться вниз, - к больной мне тоже было страшно. Плохие предчувствия так явно ещё никогда не казались так мне.

Прошло битый час, пока за дверьми нашей железной палаты я услышал приближающиеся шаги жены.

- Что там, живы? – Спросила. Одышка обгоняла голос.

- Живы-живы, - ответил добродушно (с хитрецой), - принеси, пожалуйста, то, что я просил.

- Погоди чуток, - стал ответ.

И за сим послышались шаркающие движения посторонних людей (их было несколько), которые убирали с палубы убиЕнное тело. Это нельзя было ни с чем спутать.

Прошло ещё с четверть - по моим расчётам.

- Отойди от двери, чтобы я слышала. Когда услышу твои шаги вниз, открою и брошу тебе вЯзанки с пищей и лекарствами. Пока сидите там. Мне нужно подумать, что делать дальше.

Немедленно я направился вниз ко дну камеры.

Дверь распахнулась, показалось лицо Раи, дальше - на меня полетели сумки и корзины. Буквально вторая из них сбуквально сбила меня с лестницы, я находился на предпоследних из них - я полетел вниз. Ничего удивительного – сознание сбилось, я потерял его по дороге.

Очнулся в комьях провианта и запахом нашатыря. Рукой дотянулся к Евгении. Она была холодна, ее рот приоткрыт, глаза глядели в пустоту потолка.

Я не понял, я не верил, я закричал, я торопился реанимировать, но тщетны, тщетны попытки безграмотного волонтёра. Все, что умел: давить изо всех сил на грудную клетку и дышать рот в рот девушке.

Она умерла.

Это было безусловно, безупречно. Это было безупречно исключительно, - оставить меня в одиночестве в борьбе за свободу.

«За мнимую свободу».

Я поднял ее ледяную руку, прижал раскрытой, неокоченевшей еще ладонью к своей щеке. Она была грязна. Линии жизни. Линии жизни, сердца на ней пересекались рОвными, глубокими бОроздами. Я видел.

Через некоторое время они полностью исчезнут. Программа судьбы свершена. На низИну ладони падал свет. Я пригляделся и заметил какую-то надпись. Капиллярная ручка откатилась в сторону от тела ее. Девушка что-то пыталась записать на своей ладони перед смертью?

Я распахнул ладошку и прочёл:

« Ты узнаешь меня, не сопротивляйся!»

***

Прощание – эх, такая грустная вещь. В этом есть что-то птичье, что превышающее настоящий опыт. В том есть понимание, что прощание обязано когда-то посетить тебя, - прощание с близкими друзьями, надёжными товарищами и просто - проходящими людьми. Прощание с родными и, казалось бы, с той душой, без которой ты уже никогда, никогда не станешь цельным.

Прошло двое суток наедине с Евгенией. От неёисточался трупный запах, и я мог бы здесь, на дне, протянуть еще несколько дней: воды, еды было достаточно, так как расчёт состоял на две персоны, одна из которых теперь - лежала подле меня.

Мне приходилось каждый час подниматься наверх, к расщелинам двери, чтобы отдышаться свежим воздухом, однако сил удержаться на трёхдюймовой ширине ступени было не так уж просто. Все чаще клонило в сон. Я осознавал: ещё немного - задохнусь в смраде нетерпимых жидкостных выделений трупа.

Звать Раису - тщетно. Никто за последние дни даже не приблизился к моему заточению. За то за все я стал различать голоса. Сначала мне казалось - это та Третья личность, моя. Которая законно заняла свой земельный удел в моей серёдке.

Потом я стал слышать ее, - Евгению.

Чудилось в кромешной темноте серебром отзеркаленные от поверхности стальных стен, запястья рук ее. Поднимались и выражали что-то в символах, но я ничего не мог разобрать в них.

Мне просто было жутко.

Запирал глаза до боли и терпел, терпел превосходящих моих сил, сил темных, тайных, потусторонних… Вкарабкиваясь и зАполночь на самый верх лестницы, оттуда я наблюдал поднявшийся силуэт Женечки, которая манила меня вниз, - к себе. И вот тогда я вспомнил, и сие озвучилось вдруг в моих ушах той памятной последней запиской:

«Ты узнаешь меня, не сопротивляйся!»

Я спускался вниз, шарил по всем цветам темной сиЕны углам, возя колпачком ручки по всяким стыкам, надеясь найти хоть что, хоть оскОмину какого-либо отверстия, с которым бы я мог ввязаться в бой, последний бой за выживание, чтобы развИть, разбИть дыру и влезть в неё всем, что от меня живым оставалось.

И на третьи сутки мне удалось настукать в плотности стали некоторое проседание. Всеми силами, что зиждились еще во мне, я налёг на данную находку. Треснуло в ушах, треснуло дно танкера, треснула обшивка и локоть мой проделал дыру в стене. Пару часов работы и рваные листы были разоблачены в разные стороны передо мной. Мне нужно было лезть. Наугад.

Может быть, последний раз. Я оглянулся. Мне было неразличима увядшая фигура, расползшаяся на полу, Евгении. Бросил в окончание нашего союза:

- Прости, прощай…

Площадь вентиляционного короба, наверное, чуть превышала размеры форточки, но я карабкался неустанно. В какой-то миг мои изорванные штаны крепко сцепились с выступом моего хода и никак не отпускали дальше. В какой-то миг мне захотелось сдастся, и я чувствовал, что именно теперь сам Господь разрешает мне уйти, по Всей Мощи Справедливости Своей, уяти из существовательности.

Пусть не разобравшись в этом дьяволом танкере, людьми, запертыми в нем, женой – отомстить или простить – пусть, ничего. Даже предать земле тело Евгении…

Сам Господь, я ощущал, разрешает мне расслабиться, разбиться, наконец, в крысиной дыре этой, испарить дух. И вот уже галлюцинации, а именно – масса голосов, звуков, запахов разнообразных, щипали, насыщали моё бессознательное. Я даже услышал ответ Раи на мои последние просьбы выпустить на волю:

- Да, выходи уже, негодник эдакий ты! Жить будем, продолжать жить будем вместе. Ты же все-равно любишь меня, правда?

И ответил я, не смущаясь:

- Да, да, да! Дорогая, многоуважаемая Раиса Матвеевна, я люблю вас на всю оставшуюся жизнь, всею душою. Я буду класть на вашу могилу цветы, поверьте мне на слово…

Бредил.

И самым, что ни на есть бредОвым способом, наконец, выбрался из стальной ловушки. Выпал на свет. Он, конечно, не был таким, как на палубе. Это был свет двадцатиметровой глубины Океана за бортом в самый лучший лучистый день лЕта: монументальный мрак бездны.

- Смотри-ка, - услышал я над собой, - а это кто такой?!

Первым, что я сделал, когда пришел в себя – скрестил на груди руки жестом защиты.

Надо мной теснились двое мужчин в темных замасленных одеждах, рукава на рубашках закатаны по локоть. Руки черны от работы. Я оценил и то, что в глазах моих двоится – первым видом они были абсолютно схожей внешности: один рост, одно и то же лицо, улыбки идентичные и даже говорили, подставляя фразы один другому в одно предложение, чередуясь речью, которая в гуле эха, отражающегося в обширном пространстве, доносилась ко мне.

- Наверное, тоже…, - я слышал суждения в мою сторону.

- …тоже из утопленников.

- Да. Желание поиграть судьбой.

Второй посмеялся, и первый закончил смех.

- Тебя как зовут?

- Что-то я не помню: откуда ты?

- Сверху, - ответил я.

- Какой регистрации? Третьей, пятой?

- Он похоже – ниже.

- А сколько их? – Поинтересовался я, вяло возвращаясь в нормальное состояние и пытаясь подняться на ноги.

- Их тридцать три,- ответил один, второй закончил:

- В зависимости от этажа, отсеков, секторов - разное.

- Так ты откуда: сверху?

- Какой номер на тебе?

- Я, - повторил, - я сверху. Я - с палубы.

- Ого! - Незнакомцы переглянулись, развернулись и ушли. Я видел, как они разговаривали между собой и жарко жестикулировали, тыкая друг в друга пальцами.

Я присел на ящик, который нашёл рядом и стал обдумывать дальнейшие действия.

«Если я сейчас в полном и буквальном провале, то есть где-то на самом дне какого-то отсека, какого-то сектора, какого-то инженерного мира и выбраться отсюда не предвидится никакой способности и возможности, то – что?»

В мою сторону шагала целая артель из нескольких людей. Это были и мужчины, и женщины. Их походки, одежда, лица на этот раз различались, были индивидуальны.

Третий за спинами лидирующих, когда они приблизились ко мне, выскочил вперед и задал привычный вопрос:

- Ты кто?

- Я? Боря.

Бригада переглянулась.

- Кто знает его?

- Боря-а?

- У нас Барс, Богорис. Бори никакого нет.

Ко мне:

- Расскажи о себе.

- Я сверху, из палубы. Я там жил с женой, потом она мне изменила… То есть, не изменила, наверное, но… Впрочем, я ничего такого пока не могу утверждать…

- Он из третьего этажа, я сразу поняла, - резюмировала женщина из бригады.

- Почему так думаешь? – Среди - шумок.

- Потому, что он путается в силлогизмах!

- Ах, Леночка, давай не будем вашу эту…

- Забыл? Филантропию!

- Не филантропию – философию!

- Ну, ладно-ладно…

- Ребята, а не пора ли нам хлеб насущный зарабатывать, а? – Все ещё в среде толпы разговоры. От моей персоны отвлеклись.

И, верно, все разом уставились на меня (я лишь державал взгляд), потом все, как по команде развернулись и пошли прочь.

Это было удивительно!

С полчаса я просидел на ящике, поднялся, струсился от пыли и налипшей грязи, направился на шум, где кто-то чем-то занимался, - какой-то ритмичной работой.

Преодолев пустынный отсек, я шагнул через порог, и передо мной раскрылась жарОвня. Здесь человек сто или полтораста работали с каким-то горячим материалом, что-то перенося, забрасывая в яры печей, в которых временами вспыхивали языки пламени, опасно вырывающимися прямо на руки трудяг. Последним же приходилось ловко уворачиваться от этого, отскакивая и забирая руки за спину.

Мне крикнули издалека.

- Э-э-о! Чего стоишь? Иди сюда, принимай работу!

НЕчего делать – без лишних слов я пошагал на призыв. Мне тут же вручили железную лопату с железной рукояткой, кинули взгляд на груду угля, который я обязан был перетаскивать из одной кучи в соседнюю.

Я подумал: зачем?

- Не рассуждай! – Крикнули мне в переменчивом грохоте труда, - таскай, без рассуждений. Надо – значит надо. Кушать любишь, а? А сегодня ресторанные закуски и, э-хх! – по моему плечу была произведена дружественная утряска и этот кто-то, - средних лет мужчина в совершенно сумасшедшем, - женском халате в огромный цветок, род который было не разобрать, тронулся в сторону от меня. Я видел его нагИе икры в коротких гУльфиках носков, которые свободно гуляли в растоптанных башмаках с огромными клоунскими бульбами впереди.

На минуту я застыл. Бросил взгляд по кругу. Все люди были одеты как-то странно. Часть - в одном прикиде, часть – в другом. Их можно было, если хорошенько рассмотреть, классифицировать по наряду, возможно. Женские халаты в цветах, голых коленки, бутсы встречались - на одних. На других -коричневые халаты, универсального применения, их носили и женщины. Третьи - в тельняшках с широкими линиями. Четвертые…

- Э-оу! – Ко мне подошёл парень интеллигентного вида, в пенсне на переносице, поднятым чубом, белым строгим лицом. Он вынул из кармана жилетки карандаш и блокнот, приготовился записать, изучая, прежде всего мою внешность. На вскидку оценив ее, он отшагнул от меня и спросил все тот же привилегированный вопрос:

- Ты кто? Откуда?

- Я…

Я не успел ответить, как получил огромный (иными словами и не скажешь) хлопок по спине полной чьей-то ладонью. Это было больно, правда.

- Он - из наших, - услышал звон в ушах. Я обернулся, и ничто, ничто не могло меня оставить в сознании: передо мной стояла Евгения.

Это было ее лицо, ее фигура, ее глаза. Это была она. Ноги мои подкосились, и я который раз - потерял сознание.

Глава 12

- Какой-то он припадочный, - слышал я.

- Он, скорее всего, переходнОй: из одного отсека – в другой, вот нервишки и не держат.

- Оставьте, я за ним присмотрю. Если не очнется, надо звать Реформаторов, пусть отбарабанят куда надо.

- Симулянт! – Высказал некто на прощание, и голоса стихли.

Я пришел в себя, открыл глаза, и снова передо мной была Евгения.

- Ну, - задалась, - что с тобой, хлюп?

Я приподнялся на локтях.

- Как ты тут оказалась? – Спросил, - ты же умерла.

Она подумала. Линия озабоченности молнией пробила ее высокий лоб, она поднялась и, оставив меня лежать, ушла, ничего не поясняя.

Так я ещё просидел на бетонном полу некоторое время. Но все округлилось: день за днём, сон за сном, жизнь шла. Каждое утро нам выдавали задания, которые выполнять. Сроки не жёсткие, просто нужно было все время двигаться, двигаться, двигаться и не важно, сколько кучек из одного короба ты перенёс в другой. Многое, что производилось здесь и не производилось, и было бессмысленным: все-равно. Со временем я узнал, дабы получить более менее знАчимо смысловУю деятельность, я должен был повысить квалификацию в этом безумном муравейнике.

Зарплата?

Зарплата зависела от твоего ранга служению дела, - бесплодного дела. Однако лишь высшие касты, действительно, совершали кое-какую пользу во благо всех нас черных, - они топили печи и механизм танкера, о существовании которого только я один из всех знал, питаясь этой трудной работой, шагал поршнями.

Скоро я привык к совершающейся жизни. Но игнорирование меня Евгенией – это было непонятно. Возможно, она знала некую тайну, чем необходимо было молчать. И я, в принципе, не был против, однако я желал видеть Отклик хотя бы в ее жестах. Она была нема ко мне совершенно.

Евгения состояла в той высшей касте бригад, кои считались избранными. Трудилась честно, крепко, чутко, соблюдая все правила и нормы. Выдавалось лишь несколько минут для отдыха, когда рабочим позволялось присесть, перевести дух. То, что им позволяло это делать, - короткую передышку. Но кто все это контролировал? Ведь надзирателей или мастеров даже, никаких не было. Кто же был тем, кто принуждал работать в поте лица? И она…

И, вот, когда она присела на отдых, я подлетел к ней и попытался заговорить:

- Ты спишь в дальнем отсеке от меня, там твоя спальня, я знаю. Где мы можем с тобой после работы встретиться?

- Зачем? – Спросила, неподдельно изумляясь. Я снова не угадал ни единого звонка в свой адрес, - никакого отклика, дабы хоть что прочесть. Она будто вовсе не знала меня, не помнила, что ли?

- Почему ВЫ, - спросила она, - меня преследуете? Что ВАМ от меня надо?

Я сделал плечами, не находя ответ.

- Если ВЫ думаете, что я одна, по жизни одна - вы ошибаетесь. У меня есть друг – Кип, вы его видели, кстати. Он настолько здоров, что вы поместитесь на одной ладошке, так что… А ещё он – бешеный ревнивец и дай ПогребщИк, чтобы он вас не заметил, например, хотя бы вот именно, сейчас.

Она повертела головой по сторонам. Мне стало не по себе, однако вопрос другой:

- Кто такой ПогребщИк?

Евгения поднялась:

- Кто такой ПогребщИк!? С ума сойти! Вы издеваетесь? Вы, я так поняла, не только моего имени не знаете, вы тут никого по именам не знаете и даже нашего бога!

- Я, э-э… Женя-я! Я пытаюсь выбраться отсюда, и мы с тобой выберемся, и-э-э, из этого тёмного царства.

- Женя-а? Моё имя - Рада! Это так, для информации, дружок! А теперь, будьте любезны, идите в зад!

Она поднялась.

Крепкие руки ее, бицепсы заиграли в полозьях серебряного отсвета грязного дна куч угля, она подняла огромные рабочие клещи для шихты и принялась продолжать события труда.

Я ретировался в свой рабочий угол, и думал-думал-думал о том, что Евгения все же существует на самом деле, и имя ее Рада – это же просто второе имя ее, но она почему-то не помнит о сочетании их. Мне нужно было что-то предпринимать в самом ближайшем времени.

Ужин.

Сидели в столовой, ели «ресторанные» блюда: картошка с майонезом, пару луковиц и что-то еще. Подобная подача совершалась благодаря нашим хорошим трудовым показателям. Здесь не было пятилетки, здесь была ежедневка.

Главное, как ни странно (меня не переставало сие удивлять) в сути труда – это добротно пропотеть, добротнейше! Вернуться на свой лежак полностью и исключительно изнеможённым. И тогда к тебе – никаких претензий, никаких вопросов, ты – герой дня!

И так. И так постепенно ты зарабатываешь статус настоящего человека,- труженика, так ты имеешь возможность подать рапорт на повышение статуса от чернорабочего до условного сталевара или каптЕрщика. Последним - занятого порой в каком-то углу одиночкой и медитирующего до того же знаменитого пОта на лице и майке. Главное – пот!

Сие все было забавным – с одной стороны, но все же так вечно продолжаться не могло быть.

Лучшее иное ресторанное блюдо состояло в объёме полОвника гречки, намешанной мелкими камешками и квашеной капустой, либо отпЕтыми трехгодичной свежести помидорами. Их ели с удовольствием этаким – тошно было глядеть. Прикрывая веки, смакуя, пробиваясь на «толковые» разговоры. Даже те, кто предпочитал отмалчиваться вступал в задушевный, задорный диалог ближайшего сообщества на длинной деревянной скатерти (с выжженными узорами и какими-то символами) бесконечного стола. Мне следовало также говорить хоть что, невзирая на внутреннее сопротивление. Невзирая на Третье Лицо, о котором я вспоминал, что оно все же еще существует во мне, мне приходилось городить всякую чушь. И моя чушь, как бы я не старался подражать стилю и теме присутствующих, все же выглядела как чушь.

Сообщество моё, ставшее мне единым социальным выбором часто упоминало имя какого-то ПогребщикА. Это был их бог. Они молились ему и благодарили неустанно.

Один раз ко мне подполз людишко на четвереньках. Он не мог по-другому передвигаться (здесь было таких немало – отдельная группа) и потребовал от меня повторить отпуст (окончание молитвы), с которым все брались за работу. Я глядел на этого «людишку» сверху вниз и надеялся, что он самопроизвольно отползёт (гад ползучий) - и даже губами своими не пошевелил, чтобы вступить в диалог, но поднял глаза и …

Тысячи глаз уставились на меня, ожидая дальнейшего действия моего. Рот мой дрогнул, губы зашевелились, и я произнёс какую-то ахинею, чем последним, им, запало в память. «Людишко» в удовлетворении отполз.

А я? А я чувствовал себя униженным и оскорблённым.

Состоявшаяся, независимая, потрясающая – разве только я видел в Евгении-Раде эти свойства? Я ли один любовался, иной раз, затаив дыхание, - наслаждался ее фигурой, упражнениями ее над грязными кучками.

Мне чудилось – она светилась светом, который могли видеть только избранные. Но здесь никто ни на кого особого внимания не обращал. Все были рАвны, усугублено равнЫ. Ах, как мне это не нравилось!

- Я думаю, тебя можно взять на воспитание, - услышал я в тридевятый день моей жизнедеятельности на дне, - я могу поспособствовать. Ты – способный.

Это говорила Е-Рада.

Разогнув спину, опершись на почти разрушенный совок лопаты, мне нужно было ответить правильно.

«Это же женщина, что ни говори!»

Мне не стоило выражать восторг, восхищение уж только тому обстоятельству, что моя любимая женщина сама подошла ко мне. Ведь никто ее не принуждал и не просил.

- Да, - как можно суше выбросил я и, невзирая на то, что голову вскружило, окунулся вновь в дело, застыв вниманием на тулейке лопаты.

- Странный ты, - поглощал я ее слова, - странный ты какой-то. Будто инопланетянин. Иногда мне кажется, что ты что-то больше знаешь, чем мы о тебе предполагаем.

«Да-да-да!» - Хотелось выкрикнуть мне. Но рот - замок!

- Ты мне снишься, - вдруг после длительного слежения за моим состоянием, сказала Е-Рада, - ты зачем мне снишься? Ты гипнотизёр?

- Я никакой не гипнотизёр, Рада!

- Нет, милок, я тебя познакомлю со своим бой-френдом, чтобы сразу между нами все прояснилось.

Мне и слова не дали вставить, как она выкрикнула:

- Эй, Кип!

Не так скоро сказка сказывается. Прошло немало времени, прежде чем тот Кип проявился.

- У него неотложные дела. Он сейчас на подъёме, - все пустое время ожидания нами Кипа, объясняла Е-Рада, - очень много энергии тратится и большая часть в никуда. Следует много молиться и принимать множество аскез, чтобы подняться хоть на дюйм.

- И куда вы поднимаетесь?

- Ну, не мы. Мы иной раз не понимаем: куда и что. Только те просветлённые, которые слышат ПогребщикА глас, могут что-то нам разъяснить. Здесь много просто тёплых людей, просто людей, которые не могут не жить. Они не могут ни покончить с волочением этого воплощения, ни высказать от души своего мнения, все это тепло зиждется внутри у всех. Мы – все не умеем высказаться от всей души. И только такие, как Кип…

Наконец, Кип прибыл.

Это был карлик ростом чуть больше метра, в тридцать килограмм. Моё внимание перемещалось от Кипова лица до Евгении. Я не мог понять…

Меня разобрала эдакая эмоция, и я едва не взорвался смехом. В ней – жалость, смелость, скорбь, прощение, что угодно, но ничего гомерического. Это впервые у меня – от души. И вдруг я ржал.

В секунды вокруг меня собралась толпа. Они сверлили меня насквозь, не дотрагиваясь ко мне, но я не мог остановиться.

Эта женщина… Она сама будто была изумлена моим рефлексом на карлика -ее. Эта женщина… я любил - ее, у меня были определённые задатки на посягательство, моё, законное посягательство на суть - ее. Она моя – Евгения!

Я не мог остановиться от хохота.

Ко мне подошли, не разбираясь в причинах истерики, загребли жёсткими сухими руками и поволокли куда-то.

Снова мои руки в целях безопасности автоматически скрестились на груди. Я не смог, не умел контролировать их – они просто сложились, как у покойника на груди.

Физика одеревенели и спина – кол. Меня несли словно на погребение. Словно был бы я, был бы я обындевевший покойник. Никто ни слова не проронил за те шаги, - эти люди - никто. Все происходило в глубине пантолетов тихого ангела. Никто ничего в путь не обещал, не напутствовал - из них, никто. И в который раз я уже дал себе слово, что выберусь, выберусь отсюда, с этого пагубного заглушенного места. Но в этот раз и ко мне вдруг пришли сомнения, что выберусь я со своей Евгенией вместе, игнорировавшей меня на выживание, но выберусь хотя бы один!

«Да, пусть, я полностью капитулирую, - рассуждал я, - это не моя борьба, ладно, хотя бы потому – не моя, что это вовсе и не моя жизнь, так нельзя жить, нехорошо. Хотя бы потому капитулирую, что ею жить я не желаю больше. Хотя бы потому, что теперь я вроде бы, как и не мёртвый!»

***

Лист жестянки, наподобие которого я подорвал таким неимоверным усилием, чтобы попасть в сферу данных дураков, - темных дураков, вновь восстал передо мной. Я узнавал этот лист, однако не узнавал почерк свой, работы своей прежней.

Людишки-дурачки опустили моё тело на пол, отогнули упомянутый лист и стали просовывать меня, полностью парализованного в дыру.

За мной тщательно заперли отверстие, оставив лежать меня там, на иной стороне, на дурно пахнущей влажной площадке.

Аммиачный запах отрезвил, и я поднялся на ноги.

Тишина, темнота. Если там, откуда меня изъяли, был хоть какой свет, здесь – точка Сириуса далеко-далеко впереди. И по той точке мне приходилось ориентироваться в пространстве. Ощупав все вокруг, я натыкался лишь на тот же мерзко пахнущий влажный пол, политый какой-то вяжущей массой.

«Сириус» дёрнулся: на мгновение исчез и снова воссиял. Это значило одно – кто-то смел, пересечь огонёк. Это значило – здесь я не один.

Глаза привыкали к темноте, и я подумывал о пище, которую сегодня, вероятно, я пропущу на ТОМ СВЕТЕ. У меня стояло твёрдое убеждение, что сие действие дураков-чудаков не есть наказание, а исполнение, в коем мне придётся не одни сутки пребывать. Их ход моего погребения произошёл так уверенно, стабильно, что Третье лицо во мне даже если б сильно захотело - не сопротивлялось. Теперь очередь развернулась – я докажу, что не лыком шит.

В поисках чего-нибудь необходимого и новенького, моя рука оперлась о кожаный мяч. Мяч был сдут, и мне удалось по ходу нащупать дыру, сквозь который вышел воздух. Вопрос: зачем тут мяч? - ещё не успел созреть, как мяч стал жевать мою руку.

Я отскочил.

В ответ - мне послышалось одно мычание, мычание, потом присоединились рывки артикуляции, где-то чем-то разумеющимися в моем собственном мозгу. Я понимал, что передо мной НЕЧТО НАВЕРНОЕ разумное. В меня полетел осколок стекла. Отблеск его падения удалось отметить. Я потянулся за ним, поднял. Это был кусочек зеркальца. Я стал ловить луч Сириуса, совмещая его на вид, обозрение, в котором нуждался так.

Да, передо мной были существа. Мячи – их головы. Ничего обезьяно-подобного, это были люди, но люди иного качества. Я не знал, как объяснить себе ощущение того, что понимаю, что происходит.

«Вот оно – исполнение! Вот почему они так акварельно гордо молчали, сопутствуя мое погребение».

Меня ввергнули в ещё более нижний мир с организмами, пышущими лишь одними мечтами, бездеятельных, в тумане сумрачных ожиданий и подарков. И сейчас я для них был подарок, сюрприз судьбы.

Несколько из существ, умеющих передвигаться только ползком, набросились на меня. И было шесть или восемь, - их было много, но мне совершенно не стоило труда отбросить их назад. С визгом жестоких увечий они взвыли на железном полотне нынешнего дна.

Да, им ничего не оставалось, как признать моё первенство. Они вновь накинулись на меня вдесятером еще, и еще - я вновь отшвырнул их посягательство.

«Им ничего не оставалось, как признать за мной первенство», - эта мысль материализовывалась.

И я услышал их голоса. Они были безобразны, и едва в них - живой слог, но я, к удивлению, все понимал.

Скоро мне удалось разглядеть ту тяжёлую нижнюю палату собрания. Множество их было. Стояли стаей передо мной и ожидали моих слов, - божественных слов, и я сказал, придавая каждому своему слогу особенное величественное выражение:

- Мазюки, баразЮки! – Начал я.

Существа разошлись в стройные ряды, расселись. Как могли, подняли мордочки.

«Чего это я сказал?» - Неслось в моей душе.

«Ведь если я сейчас ударю, так сказать... грязью в лицо…»

- Базюки-паразЮки! – Вещал я торжественно.

И тут раздалось, - всеобщий грохот аплодисментов!

Я уж не знаю, чем они хлопали, и - без понятия: отчего мои слова таковы, но что-то, наверное, в том-то было! А жить захочешь, власть захочешь – заговоришь черт знает коим образом! И - понесло:

- Кваки проки! Здравучи хренОки! Яше маше задарАше. Жмыри хмыри мы прибЫли!

Меня постиг истинный восторг, фурор да и… и просто - щенячье наслаждение, когда из меня выскользнуло всего лишь два нормальных слова!

Я просто поймал кайф от себя самого. От «мудрости» эдакой! На меня толпой повалили поклонники и поклонницы. Наверное, в среде той были особи обоих полов, судя по тому, что одни из них стали лезть по карманам, другие - лизать щеки. Ох, как это было мерзко!

К этому миру я также привык.

Привык каждодневным обращением ко мне как государю, наставнику, вельможе. Привык раздавать дырявым слогом советы, рекомендации, консультации. Я научился различать в полудреме событий самок и самцов. Самки были более активны. Они были повсюду, хотя численность не была превышающей общую половину данного рода.

Все все понимали. Здесь было тепло. На людях росли волосы отовсюду, самки раздвигали ноги передо мной, бесстыдно демонстрируя все свои особенности, навязывая интимную связь. Нет, я не буду рассказывать, как все это было. Просто - это было мерзко.

Когда кто-то над тобой покрывается раздражением кожи от эйфории, а ты – ничего собственно не получаешь, а так – делаешь добро, то… То все одно нужно хоть что-нибудь поиметь, и мне приходилось напрягать все драйвы своей фантазии, чтобы вообразить какая тушка красивее была иной тушки. И мечтать о той, которая подходила моему авторитарному якобы характеру, - харизме моей больше. И это… И это - была Любовь!

Это была любовь в самом прямом смысле, здесь, - в лунной слякоти нег и блаженства мы. Мы синхронизировались своими умами и чувствами, и постигали совершенство желаний, высших желаний. Высших потому, что здесь имели место быть интриги, соперничество и расхоложенность чувств изжитых. Здесь были сталкеры и поклонники здравого смысла тоже, приверженцы твоей короны и ярые оппоненты - тоже. И все это по сравнению с тем, что было со мной в других, высших мирах – все это было легко, забавно, но жутко, жесточайше скучно. Из этого мира, смысл – искать выход.

История повторялась.

Глава 13

У неё были узкие зрачки рептилоида. Ее ручки крохотные, взятые узлом в узком запястье будто были приподняты выше костлявых плечиков. Малахитовая кожа вплоть до высветленных изумрудом век и губы яркого лайма.

Она все время ждала минуты обнять меня. Она часто усаживалась подле и глядела на мои руки, на то, как я просто держал их перед собой, потом клал на колени. Она не упускала ни миг моего дыхания. Во все вслушивалась, и все желала прочувствовать. А я думал: как в такой мелкой пташке, - попугайчике кольчатом может существовать то, например, что я мог бы себе предположить.

Однажды я заметил, как она сильно смутилась, стоя передо мной, когда в следующий раз после сонного отрезка суток, вернулась ко мне.

- У тебя родители есть? – Спрашивал я.

Она раскрыла глазки, и даже, кажется, зрачки округлились: так ей хотелось понять мою человеческую речь. Ею - речью - я пользовался в исключительных случаях, уже сам, забывая ее.

Она не сходила с места, по-прежнему стесняясь чего-то, но понимала – ждать, бесконечно не стану. Возможно, от меня ожидать что угодно, как прошлый раз - я без стеснений прогнал ее от себя.

Она развернулась тогда и показала руку, засунутую в шортики, из них вываливался кончик хвоста.

«О, ПроводнИк, что это!»

Она вновь повернулась ко мне грудью и жалобно лепетала сквозным шёпотом на своём языке что-то. Она не знала, как избавиться от своего хвостика, он ей был не нужен.

Я нечеловеческим языком обратился, объясняя, что, мол, есть эдакие операции, пластика такая, что поможет избавиться ей от чего угодно и даже цвет лица…

Она подошла и вскарабкалась мне прямо на коленки. От нее ужасно несло болотным запахом, ручки - ледяные. Их она нарочИто прибрала назад, за спину и держала там, запрещая себе прикоснуться ко мне.

- Нэникэ, - услышал я ее имя. Язык глубоко западал в нЕбо.

- Нэникэ, - повторила она, щелкая острым язычком.

- Наника?

- НЭникЭ, - закивала она, соглашаясь, как красиво, - по-моему звучит ее имя.

- Ты не знаешь, как отсюда выбраться, а? – Продолжал я, оглядываясь - рядом никого не было, - как найти выход, знаешь?

Она резво помотала головой на тонкой шее так, что я засомневался, как бы голова удержалась. Тугие вязаные косички жёстко хлестали по ее щекам.

- Может быть, - пытал я, - кто-нибудь знает? Может быть, секрет, а?

- Сэ, сэ! – Она выплеснула руки вперёд и я ощутил колющие объятия крохотной лягушки. Мне чуть-чуть стало не по себе. Я бы высадил Нанику с себя и пустил восвояси, но она что-то важное мне могла сообщить именно теперь, и я ждал.

Она изъяснялась на своём языке, лепеча детским языком своим о существовании какого-то особенного места с фонтанчиком, куда сейчас, именно сейчас предлагала мне пройти. Она соскочила тут же, кивнула головой, глядя строго на мои руки. Она ориентировалась по моим рукам. Высоко поднимать голову на мое лицо ей было тяжело. Будущее настроение ловко угадывала по движениям моих пальцев.

Я поднялся, развернул ладонь, показывая, что – да - могу идти, и она рванула вперед-вперед-вперед вприпрыжку на длиннющих ступнях, хлеща по полу, подлетая едва не в три - выше своего роста.

Мы направлялись среди глыб натёчных известковых сталагмитов, обходя кОнусные наросты. Нам попадались ползающие существа, - люди этого мира. Лишь дети до коих-то лет созревания ещё умели держать спину вертикально, позже – под грузом работ, собственного веса или слабости костной системы, их тела пригибались к земле, заставляя пресмыкаться большинстве случаев. И только на работе, упираясь в колья, лопаты, ломы, - там они могли выровняться.

Мы шли некоторое время. Наника, не унимаясь радостно скача впереди и оборачиваясь на меня иногда, указывала путь.

А я думал интересную идею: Рада-Евгения-Анна…

«Наника - как Анника, как Аня и как Анна?»

Девочка остановилась, зАмерла. Она ждала, когда я подойду. Она не решалась зайти в тот проход, куда указывала узловатым пальцем. Это был вход в какое-то серЕбряным цветом озаренное место.

Я вошёл. Стены светлого иранского травертИна, местами гладко шлифованного, точно специально.

Это была площадка метров двадцати площадью. Пол устлан металлическими листами, расположенными в связку, но не скреплёнными друг с другом ничем. Здесь, вероятно, должны были проходить еще дополнительные ремонтные работы.

Я прошёлся по кругу. Нэникэ следила за мной издалека, и насколько позволял ей обзор, старалась не упускать меня из виду, но и шагу вперёд не рисковала пройти.

- И что-о!? – Крикнул я в комнату, - что-о-о!?

Мне хотелось, сам не понимаю почему, изумить, удивить, поразить девчуху того ещё производства. Может быть, мог думать я, она больше никогда ни от кого не увидит подобного чудАчества. А кто, как ни человек может чудачить эдак так, чудачить на все сто двадцать пять с лишним размера!

В это время Нэникэ не видела меня, а когда я вышел из-за стены, ее уже не было.

«Испугалась!»

«Смешная».

Я решил вернуться, так как ничего в данном волшебном месте мною не было обнаружено, но при выходе задержался, словно что-то меня не отпускало. Я слушал немоту пространства. Оно, действительно, было особым. И тут явственно услышал:

«Ты узнаешь меня, не сопротивляйся!»

***

Летом в лес лучше надевать брюки и рубашку с длинным рукавом. Где-то может объявиться гнУс, его разведётся видимо-невидимо. По стволу старого дерева цепОчкой бегают муравьи. В листве щебечут птицы: дрозды, синицы, соловьи. Я помнил это. Мне это снилось.

Как снились заветные слова «ты узнаешь меня…». И мне приходилось ещё не раз возвращаться в ту волшебную комнату, чтобы понять эффект этого предложения, которое звучало именно эффектом, - лишь эффектом и не был произведён, увы, оригинально. Он искажал голос Нэникэ коим-то чУдным способом, которая кричала что-то на своём языке (и даже мне непонятной фразой), кричала в эту комнату из дальнего райка длинного коридора.

С тех пор, ясное дело, мне выгодно было брать ее с собой, нести на руках, чтобы понять коим образом данные звуковые метаморфозы производятся. Мне было ясным делом и то, что ряд: «Рада-Евгения-Анна…» - в этом что-то было не шуточное. И малая девочка, действительно и наверное, была связана с этими именами.

После труда – покой.

Я был в курсе критической массы информационного наваждения, - а именно, если ты о чем-то слишком заботишься, оставив заботу – получаешь неоспоримый результат. Ещё позже ты можешь вернуться к волнующей проблеме. Это возможно. И все же, странный футуристический пейзаж на берегу твоего ума, мёртвого, загрязнённого на фоне бодро шествующего фрегата запечалится и не исчезнет, как рисунком со старой картины.

«Только, где же ему, судну, здесь место?» - Размышлял я.

Логика не играет такой большой роли, как ей ее присуждают. Мечты более привлекательны и в них всегда сЫщется подлинная точка опоры для того качества нервной системы и психики, что принадлежит сугубо тебе. И это так оригинально, своеобычно.

«Оригинально, своеобычно».

Мне больше не на что было надеяться как на собственную физиологию: звону кровообращения, слышимую невооруженным слухом, скрипу суставов, синовиальных полостей, ходу тягучей лимфы… Мне чудесным манером приходилось обращаться внутрь себя, как слоганом «познай себя!» Здесь, в этом миропроизводстве, чтобы разъяснить себе что-то, нужно было отталкиваться от всего животного, - животного происхождения, как начала отсчёта натурального ряда чисел. Но меня не покидала идея быть чутОк ниже абсолютного ноля, - «минус ноль», а сие означало: идти на явный риск, безусловный пуск, совершать необдуманные, алогичные поступки. Ах, как дорого было здесь сохранять их неподвижность!

Необходимо было создать ситуацию оглушающую.

После сильных гложущих сомнений определённо она должна была подключить мое подсознание к ключу местонахождения панно преображающего звук.

И я искал его денно-нощно, - бодрствовал, спал и искал.

И вот, осознав простую, казалось бы, идею семейственности, то есть, приложил идею эволюции даже в том минусовом месте, где находился, я.

Я преклонил свою голову и увидел красную пресловутую нить. Она краешком торчала из-под меловой стены, мне стоило ее ухватить ногтем, чтобы потянуть к себе и получить ответный рывок.

Разумеется, этого не видела – Нэникэ - не видела яркий отсвет в моих зрачках эврики. Но она не могла не заметить дрожь по всему моему телу, когда я вновь взял ее нА руки и понёс домой искалЕченную тушку.

Она молчала, прижавшись там – за спиной острым подбородочком. Ее ледяные ручонки мне показались тёплыми и тело лягушачье вполне эстетичным. Ещё было – дороги, когда она залепетАла жалобно, скорбно какие-то свои слова. И в них нельзя было не разобрать эмоции настоящей грусти, последней грусти перед расставанием.

Я отпустил ее, она ушла не оборачиваясь.

Я желал бы покрепче стиснуть ее ручку и, пожалуй, обнять, как мы делали это иногда с ней на время разлуки. Нет, она ушла, она понимала: с ее великолепным кумиром, кумиром данного темного царства случилось что-то не так.

Мне требовался лом.

На рабочих участках их было не счесть. Внимание рабочих больше увлекали их разношенные тела, разболевшиеся суставы, подагра, чем какие-либо революционные события извне.

Мне пришлось добираться в темноте до волшебной комнаты.

За спиной рюкзачок, в руке – тяжеловесный лом. Я не успел даже переобуться или поменять одежду. Мне следовало быть особенно и благоразумно осторожным последних двое суток. Истинная паранойя поселилась в моем мозгу, сердце трепетало, сознание не верило, что я когда-нибудь выберусь из этого вечного бродящего сна.

И вот – минута.

Я поддел зубом край стены и оттуда посыпался серый порошок. Это было похоже на сожжЕнный прах животного происхождения, и прах этот сыпался неустанно. Отступать было некуда и некогда. Применив весь массив сил, что оставался во мне после трудовой варты, я поднапрягся.

Все изобилует чУдными, яркими, весёлыми красками. Недаром время года – золотое. Я не любил осень, в отличие от поэтов, но теперь жёлто-золотистый цвет в моей существовательности нынешней был остро необходим.

Прах сыпался, сыпался. Мне казалось, я вижу части скелетов. Это были останки то ли животных, то ли людей, то ли крох подобием Нэникэ. Передо мной открылось полотно двери. Отбросив лом в сторону, я ожидал ее максимального очищения, и когда всевозможный мусор отторгся от неё, я тронулся с места и нажал на ручку входа.

- Здравствуй, уважаемый! – Передо мной стояла фигура Рады, - я именно сегодня почувствовала, что ты, наконец, найдёшь выход. Ты, знаешь, я не спала двое суток. И, знаешь почему?

Я не понимал, почему ее речь так спокойна, уравновешен взгляд и где-то защемлён (если можно так выразиться).

Я же спешил пересечь границу миров, но Рада остановила меня:

- Не спеши. Ты один пришёл?

- Ну, конечно, как же, с кем же?!

- Кто у тебя за спиной? – Ее взгляд уперся мне за плечо. Я обернулся и увидел уродливую головешку Нэникэ.

- Че-орт, как ты здесь очутилась?

- Так-так, - говорила Рада, сверля восторженные и одновременно испуганные мерцающе-синие глаза Нэникэ. Я не мог ничего ответить, как то, что ответил:

- Познакомьтесь: это - Рада, это - Наника.

- Наника! Отлично! – Повторила моя знакомая из нового мира.

- Нэникэ! – Пафосно поправила девочка на рюкзаке, вытянув ниточную шею.

- А она - бойкая! – Заметила Рада.

- Да, она такая.

- Зачем ты ее припёр? Ты же знаешь условия перехода: каждый сам за себя. Что бы ни случилось судьбоносного в твоей нынешней жизни, как бы ты не обожал события и лица при этих обстоятельствах, ты должен сделать переход единолично. Иначе быть никак, никак, дорогой, не может. Никак не может быть.

Я терялся.

У меня нашлось время в это исключительнейшее время снять со спины мешок, придерживая в высшей степени аккуратно мою пропащую девочку.

- Ты с ней, как с куклой, - заметила Рада. Она пригнулась, чтобы лучше рассмотреть сие внеземное сумасшедшее создание, будто любуясь ею. Мне так показалось. И сердце во мне провернулось в крови надежд и чаяний ровно три раза.

Последним с рюкзака снялась костлявая ножка Нэникэ.

Рада поднялась на ноги.

- Ну, что ж, - сказала, - прощайтесь.

- Ну, ты…, - я взялся возражать так жарко, что сам не ожидал от себя этакого, - но ты же понимаешь, она сдаст всю нашу контору. И следы, следы этого… пороха перед дверью…

- Они исчезнут, - объяснила Рада, - они исчезнут, не волнуйся. В мирах существуют чудеса, да уж, не без этого – особенно при переходах. Знаешь ли, когда умрёшь – удивишься тоже.

- Но…

- Разумеется, ход в одну сторону.

Но даже если бы какое-то малодушие в степени превосходной обрушилось на меня, это… Это бы ничего не разрешило – мне было: умереть в какую-то одну сторону? То есть, либо умереть эволюционно, либо зависнуть между мирами на тысячи лет, а точнее – на неизвестность?

«Как качественно мне умереть?»

Я уже смог различить некую полость между стенкой нового воплощения мира, и нынешней дверью, - порога который мне предстояло всего лишь перешагнуть.

«Всего лишь шаг».

- Ты не сомневайся, - повторила Рада, - с ней я тебя не пущу.

Нэникэ стояла позади меня, опустив голову, спрятав руки за поясницей, она, кажется, понимала, о чем речь.

- Знаешь, что будет, - сказала Рада, придавая каждому слову однозначный смысл, - ты ее будешь жалеть, потом в твоей голове, как положено во всех земных мирах, - в твоей голове возникнет неких два скрещённых меча, поднятых кверху. Это дуальность, ты должен знать. Это плохо или хорошо, это свет или тьма и так далее. Это жалость или ты сам, - твоё Эго. Но ты – это ты, и не прерывай себя. И ты, как «ты», будешь бороться лишь и только за «ты», понимаешь, но не за эту пиявку.

Нэникэ подняла голову и улыбнулась, как могла. Ее зубы торчком торчали. Всем стало интересно, где резцы ее, где клыки, где премоляры. Девочка смутилась и прикрыла рот.

- Видишь она какая, - очарованно я произвёл.

- Какая? – Точно в тон попала Рада.

Мы молчали.

Нэникэ и думать не думала уходить. Ей было прохладно. Лиловые, отличавшиеся цветом остальной кожей локотки, отчаянно торчащие по бокам тельца как скудный орнамент бледной луговой бабочки…

- Она, что замёрзла, что ли? – Поинтересовалась Рада.

- Тебе не кажется, что мы тут не успеем? – Не выдержали мои нервы, - и я, наконец, ёлки-палки, я тут могу остаться на неопределённое время, а!?

- Время ваше двухмерно, - тараканье время, его, собственно, у вас и нет. Когда нора отперта из одного уровня на другой, начинают преобладать превалирующие свойства, то есть свойства уровня выше. А время – это наша мерность. У вас времени нет. И меня как раз это часть и беспокоит, глядя на эту девочку. Она совершенно и чудовищно нечеловеческого вида. Это какая-то квакушка, или ещё что-то ...

Нэникэ снова погрузилась в себя. Снова, казалось, она понимает, о чем речь. Она различала тот пренебрежительный, высокомерный, наверное, или оценивающий взгляд Рады, - оценивающий ее, ее ничтожный вид. Плечики девочки почти сомкнулись, она вот-вот могла свернуться в трубочку.

- Да, - подтвердила Рада, - ей холодно, видать. Хотя по всем параметрам, у неё даже крови не должно быть, слизь какая-нибудь.

- Так, что же? – Странно, но я не сомневался, как-то так: не сомневался ничуть, что Ненике пойдёт со мной.

«Пойдет и все!»

Рада думала. Тем временем я взялся вытаскивать кое-какие тряпки, точнее платочки из своего рюкзака и как на вешалке для сушки влажного белья, развешивать их на девочке.

- Ты, извини, - определила Рада, - но ты не сможешь с ней пройти. Мне жаль.

- Смотри, какая она…, - продолжал я упорствовать. Нет, меня не устраивал ее строгий холодный тон, - Рады. Я его здесь, в этом мире «минус ноль», навидался, наслышался. И Нэникэ… Она была бы живой, она мне – родной была, она…

- У тебя пол минуты, - передала Рада, и жёстко уставилась в мои зрачки, - пока я говорила - осталось двадцать секунд, решай!

Глава 14

Дверь стала закрываться. Брутальные события. Борьба бесполезна.

«В моей жизни нужно было случиться чему-то эффективнее, чем борьбой».

- Ходят слухи, что красивые виды становятся все более и более редкими, - услышал я за спиной слова Нэникэ. Она - говорила!

- Те прекрасные места, которые мы с тобой когда-то лелеяли, могут надолго исчезнуть, могут и навсегда, если мы не примем меры для их защиты…

Я телепатически слышал голос Нэникэ. Она помогала мне.

Дверь закрывалась.

Я попробовал вставить ногу, чтобы препятствовать, но ее тащило по внутренним роликам непреклонной силой.

Я бросился вперед и успеваю проскочить в тридцатидюймовую щель. Нэникэ же слетает с моего плеча и глядит на меня убитым видом.

Рада кивнула и направилась прочь тут же, не завершая сценария дальнейших происшествий, она не видела, что случилось дальше. Я втиснул руку в дверь и раскрыл ладонь. Нэникэ схватила мои пальцы и по руке молнией взобралась на мои плечи.

Дверь захлопнулась. Замки несколько раз скрежетом подтвердили переход, - переход в одну сторону. Мы: я и моя рептилия шагали за Радой, в новый мир.

- Я знала, что ты так поступишь, - произнесла Рада, лишь вскользь оглядываясь на нас, взглядом, задевая тощую фигурку Нэникэ.

- По-другому ты и не смог бы. Смешной. Это понятно, это гуманно, конечно, но ты не учел, что это и странно, и неестественно, - гуманно, собственно.

- Разве так может быть? – Задался я, и сердце мое обливалось чем-то неслучайно случившемся, - злокОзненно, по чьему-то злобному умыслу.

- Ну, ты должен сам понимать, дорогой. Чем выше поднимаешься по этажам, тем больше включается эдакое внутреннее чувство.

- Интуиция?

- Да, - остановилась Рада, - да, интуиция.

Она уставилась на тщедушное тельце моей девочки. Я ощущал, как кровавые пяточки Нэникэ дрожали на моих плечах.

- Страшненький, неколоритный ребёночек. На тебя похож, - она пошутила, - хоть убей, но что-то вас, действительно, связывает. Впрочем, это ясно как Ярило. Грешок, какой общий имеете, а?

Я молчал. Нэнику продолжало трясти.

- Что ж, - продолжала наша проводница, - тебе нужно понять: отныне, чем выше - вы в одной связке. Тебе, как самому разумному в вашей парочке, придётся самому разобрать вашу общую концепцию, так сказать, греха. Дальше вы оба разочаруетесь, - друг в друге. Ну, это обычное дело, и испытаете чувство вины, так далее. Чем развитее социум, тем больше психологических порабощений.

И если ПогребщИк вас не одарит мУкой независимой индивидуализации: каждому своё, и лишит смелости в данном вопросе, вы уничтожите то, что в жизни есть главным, - в любой жизни – дух авантюризма.

Она перевела взгляд на меня и снова вскользь Нэникэ, - последняя внимательно слушала, будто понимала о чем речь.

- Вина заставляет впадать в зависимость от мессии, а она, - Рада небрежно бросила пальцем на мою девочку, - дважды сорок пять – будет тебя винить, даже не синхронизируясь с тобой, потому что ты приручил ее. И, следовательно, несёшь ответственность. Это тебе - не на плечах таскать. Посмотри, какие у неё прозрачные щупальца, - пальцами не назвать, - придёт время, и ты готовься: будешь каждый из них сам же выцеловывать. Так устроена жизнь.

Если кто-то из вас допустит ошибку, и дважды сорок пять хоть единицу убавит – это не будет считаться невнимательностью, это мимо теорий Ада и Рая, и это не искусство, это серьёзно: депрессия, зацикленное состояние и тупое желание глотнуть воздуха. А воздуха у нас, как следовало бы уяснить, в нашем социуме - ограниченное количество. За все нужно платить! Галлон воздуха – один кивок лопаты, не важно смысловой он или нет. Один кивок – один глоток!

И вот, что мне интересно. Как вы тот глоток будете с ней, - куклой своей делить на двоих? Подарков ждать неоткуда. Ну? – Рада поглядела на меня вопросительно.

Я сделал плечами.

Нет, я знал ответ или даже точно знал ответ, просто теперь не мог сформулировать его. Ощущая цепкие коготки Нэникэ сквозь рубашку, впивающиеся в мою кожу, я все ещё не мог передумать о своём свершившемся поступке. Мне казалось – мы справимся, справимся, непременно справимся!

- Приоритетом для тебя, так сказать операцией «альфа» будет умение скрыть свои мысли о ней, чтобы никто не смог прочесть. Да, допустим: я помогу тебе спрятать ее материально, физически, но она: сможет ли денно- нощно сидеть взаперти?

Нэникэ после этих слов вскрикнула как мартышка. Я не слышал от неё ещё таких звуков. Мы вновь притормозили.

- Ну, вот! – Объявила Рада, - что будешь делать с этаким цирком? Отверстие завязывать тряпочками?

Нэникэ щедро улыбнулась нам всем. У Рады подскочили брови.

- Ох, и натер-рпишься!

Мы направились дальше. Слышными стали удары киркой по углям, по камням, по металлу, шум выносящегося жаром огня из печей.

- Нас не заметят ли? – Поинтересовался я, на всякий случай, не понимая прямой бессменный ход Рады, - может, стоит ее спрятать прямо тут?

- Пигалицу твою? Под рубаху-то? Она тебя изнутри раздерёт и сожрёт. Не так просто, думаю, ох... Погоди, еще несколько шагов и вы вон там меня - перед поворотом. Сюда никогда никто не ходит, не бойся. А если вдруг и зайдет кто-то, не дыши, он вас не увидит. Здесь - слепое пятно.

Скоро мы остановились – Рада дала знак рукой. Не оглядываясь, удалилась за углом.

- Вот такие дела-с…, - прошуршал я.

Нэникэ молча переместилась сверху и прерывисто собачонкой вздохнула. Я попытался переставить ее лапки, чтобы не так жгли меня ее коготки, но она держалась крепко и, взмахнув ручонками, лишь еще крепче вцепилась.

«Целеустремлённый человек, - думал я, - наделённый какими-то чуткими способностями – это я. Их проявить нужно непременно хоть методом штурма! И Нэникэ в этом мне поможет, я уверен!

Никакой ПогребщИк, нам не правило. Мы сами станет думать, рассуждать. Уверенностью волей, которая, возможно, ещё больше пробудится во мне, направим жизнь нашу в лучшую сторону. Освоив ремесло нижних миров…

Да-с, отсюда просто так не выберешься. Надо уметь найти язык дОговора. Доступно все, что только пожелаешь!»

Сей памфлет, прервался оторопью, когда из-за угла на нас едва не наскочила фигура, - незнакомая для нас особь данного места жительства. Это был представитель Уровня, он проделал шаг вперёд и остановился также ровно в шаге от нас. Я ощутил, как Нэникэ на мне словно потеряла вес. Она вытянулась, поддерживая своё равновесие, уложила пятачок клешни мне на темечко.

Я запер дыхание.

Особь расстегнула штаны, и стоя стало справлять малую нужду. Он не видел нас, лишь ощущал, водя глазами по сторонам – как-будто параллельное событие, но вряд ли его задевало наше общество. Ведь здесь все было в перекрестках энергий, - так я подумал. Нет, он не видел нас.

Пришелец справил нужду, застегнул штаны и произнёс:

- Не упускайте возможные дела, они – кратковременны!

На том и мне полегчало: что-то случилось с гравитацией, - я ощущал, что сейчас взмою в воздух, как гелиевый шар, вся психика моя растворилась.

Но этот чудак те слова произнёс вовсе не нам, он просто их произнёс. И я, и Нэникэ пОняли расклад: ныне нас будут преследовать подобные советы из мира ПогребщИка. То были его слова, наверное. Он, Эгрегор- ПогребщИк, зачем-то взялся помогать нам?

- А ты чего тут делаешь? – Мы увидели появление Рады, она обратилась к уходящему человеку.

Человек махнул рукой, ничего не отвечая. Рада поглядела вниз, на лужицу.

- Скот-ты, скотинищ-ща! – Перевела вид на меня, - ну, вот: из огня да в полымя. Скоты – везде скоты, видишь? Сейчас пойдём, ждите, я скажу. Гуськом – за мной!

Мы прожили, прошли втроём ещё минуту. Молчали. Рада, будто почувствовав что-то в себе самой, развернулась и бросилась за угол. Мы с моей шишиморкой - вслед.

Нам досталась отдельная комнатка. Меня не покидало чувство тревоги и странное – печали. Ум твердил: я совершил роковую ошибку.

- Ну, так-с, тут располагайтесь. Деваху свою припрячь за кровать, там есть небольшая ниша. Брось подушку, пускай отдыхает. Сам – на работу. Твоё отсутствие итак приметили. Я прикрыла, конечно, но мысли твои прикрыть не смогу, увы. Тебе придётся научиться врать буквально, - буквально самому себе, потому что здесь мысли особо одарёнными - некоторыми могут быть прочтены. В каждом обществе есть свои проявленные Маги.

Представь, что ты один на свете, никого нет: сам за себя, как по нормальной природе заложено, - представь. Раз - мысль о ней, - она указала на Нэнику, - ещё могут пропустить, но пару-тройку, увы, прочтут, аж легко. Лгать – это прерогатива нашего общества. Но лгать умело – это твоё индивидуальное искусство. Как хочешь – выкручивайся.

Сейчас обед, я вам принесу, устраивайся, через час – на работу. Соберись!

Рада ушла.

«Дух товарищества, сотрудничества. Закрыть душу другим людям... Только ты и я…»

«Главная сфера олицетворяет важную встречу, любовь к ближнему, проблематичное же это дельце. Светлый период, который обязательно будет в конце тоннеля».

«Интересно: там наверху, Рая, не забыла ты меня?»

«Ах, она не представляет, в какие перипетии меня ввязало!»

«И любит ли она еще меня?»

***

Вечером, после работы сели ужинать. Рада предупредила, что принесёт все продукты – мне показываться в столовой пока никак нельзя. Мне нужно было справиться с мыслями. Тот уровень пресмыкающихся существ, где я был Богом, не подразумевал лжи, - там все было честно, в отличие от уровня нынешнего.

- Я, конечно, не повариха, - заявила Рада, внёсшая корзину еды, плотно запирая за собой дверь, - возьми-ка.

Эта сцена мне что-то напоминало: Рая, камбуз… Дежавю.

- О! Картошечка! – Воскликнул я. Нэникэ выползала из укрытия.

- Соус Цезарь! – Выставила девушка коробку на стол, - оливковое масло, чеснок, анчоусы, желток, дижонская горчица!

- Откуда это все?

Рада не спешила отвечать. Нэникэ подсела ко мне вплотную и глядела на яства. Ей ничего не нравилось. Она взяла корку мочёного арбуза и стала жевать его, сок небрежно лился по ее щекам.

- Передай-ка, - Рада протянула салфетку.

Нэникэ поморщилась, засунула салфетку в рот и стала жевать, давясь всем своим существом, слезы выступили на ее глазах.

- Да, - сказала Рада, - характер - невыносимый.

- Она просто старается понравиться тебе, - отметил я.

- А ты зачем: мне стараешься? – Спросила.

- Я, при чем?

- Знаешь, ведь не без моей воли тебя забросили в яму, почему не спросишь?

- Знаю, но…

- Что?

- Я тебе верю.

- А здесь верить никому нельзя. Я скажу тебе, почему отозвалась, - она сделала паузу и попыталась отвлечься на Нэнику, подойдя к ней и наливая стакан воды, чтобы та запила салфетку.

- Может быть, - допустила она, - они, эти твои нижние, бумагу едят?

- Она всеядная, насколько я знаю. Ничего.

- Это нехорошо. Если ты хочешь не думать о ней, когда находишься на работе - требуется вам обоим, есть, значит, по одному рецепту. Или диету соблюдать.

- О, нет! Я готов сейчас съесть слона!

- Слона? Это что? – Задалась Рада и покраснела.

- Это такое млекопитающее, крупное, с длинным хоботом и хвостом, то есть, бивнями.

- Я ещё многого не знаю, да, ну и ладно, - призналась девушка. Она положила руку на голову уродливой Нэни и провела по ней. По моей протеже протекла дрожь от самых ручек до хвоста. Она жалобно поглядела на взрослую девушку. Хотела спросить ли что-то?

- Хорошая она, да? – Спросила Рада, - тебе жаль ее, да?

- Да, не жаль, просто так…

- Ведь ты любишь ее, правда?

- Ну-у, это глупость. Просто я не хотел оставлять ее там внизу. Ей там плохо. Мне хотелось вывести ее наружу, к чему-то более светлому.

- А, знаешь, почему я к тебе вернулась? – Спросила Рада, - ведь у меня Кип есть. Он сильный, популярный, деловитый, и в обиду меня не даст, если что. За ним я, как за каменной стеной или за огнём. Он очень привязан ко мне.

- А ты?

- А я, вот, - Рада занесла в рот кусок варёной картофели, обильно смоченной соусом, - а я вот, с тобой.

- Это не измена?

- Это не измена, - посмеялась она, - меня тянет к тебе. Я и поволоклась за тобой, искать, то есть, тебя. Ты знаешь, как долго мне пришлось ждать, пока ты сообразишь…

- А почему нить?

- Какая нить?

- Я же нашёл выход по нити.

- Какая нить?

Мы переглянулись. Рада, действительно, не понимала.

- Но, черт! Красная нить! – Повторил я.

- Я подумала…

- Что?

- Я подумала – ты по зову души… Нить…?

«Если красная нить была камнем в смысле особого знака между мной и Евгенией, там - на палубе, то… Этот знак был нашим ключом с Женей, когда я ее ещё тогда давно вытаскивал из люка, и все эти приключения… То, откуда она – нить – теперь-то объявилась?» Здесь было что-то не так.

И мне этого было сейчас не разобрать.

- Ну, вот, что: ответь-ка, как тебе удалось замагнитить меня, а? – Рада не радостно посмеялась.

- Я ничего никогда не магничу. Я поступаю единственно честно и верно. Мне не нравится притворяться.

- Ух, ты! Тогда готовься, тебя завтра живьём сожрут.

- Ах, да, - забыл я, - нужно что-то с мозгами сделать – лгать…

- Нужно вести себя так снаружи, и, разумеется так, чтобы ты сам верил, что у тебя никого, кроме себя, и нет никого. Здесь одиночкам - избранно счастливо и по-настоящему свободно живётся. Все привязки – на лицо тут же, так что … Я, пожалуй, тебя еще смогу прикрыть, как сегодня пару-тройку дней, находясь с тобой где-нибудь поблизости, но меня могут в любой момент перебросить на другие работы, так что…

- Ты сказала: тебя тянет ко мне?

- Да, я так сказала, и что? Не думаешь ли ты… Или нос задрал?

- Я нос не задрал, но жить без риска – это тоже не того, не хорошо. Ведь что-то живое на этом этаже, в среде этих серых людей, что-то живое должно быть. Я…

- Ты..., - пыталась прервать мою речь Рада, но я не позволил.

- Там, внизу мне, честно, было здорово. Я там был Бог для тех, ползающих, и меня принимали во всем образе моем, со всеми недостатками и святостью. И если бы они могли писать, то и книгу бы написали.

- Но они не написали?

- Они не умеют писать, они могут только верить.

- А, вот, здесь и писатели имеются.

- Даже писатели?

- Даже писатели. Только последнего отправили наверх. Это было как раз перед тобой.

- Что же он такое писал, и зачем - наверх?

- Вакансия капитана пришла, вот и отправили самого умного. Тут ему, видите ли, скучно пришлось, вот и отправили. И, знаешь ли, вакансия снова свободна.

- Свободна?

- Да, свободна. Место капитана свободно, представляешь? И, знаешь… И, знаешь ли, мне, конечно, жаль, может быть, может быть эта тяга моя к тебе… она…

- Ну, говори.

- Я не верю в любовь разную, чушь чувственную разную. Не верю и все. Блажь, грязь. Здесь никто не верит. Здесь телесные наслаждения в измерении. Остальное – дрянь собачья.

- Не веришь в любовь?

- Нет, уважаемый, увы. Я заметила в тебе эдакую заморочку на этой Нэникэ, но я-то тут при чем?

- Рада, мне казалось…

- Тебе казалось? Меня, слава ПогребщИку не наделили эдакой слабостью. Я – вольная и сильная, и в любой момент могу переспать с кем угодно, мне просто жаль…

- Тебе жаль Кипа?

- Мне жаль, что он изобьёт меня до полусмерти. Вот, что мне жаль.

- Но даже если это…

- Нет, жалость к себе – особенная стать. Не хочу, не хочу больше спорить, нет!

Помолчали.

Нэникэ громко сосредоточенно чавкала. Поглядывая на нас, она старалась приглушить звук употребления, но устройство рта ей этого не позволяло, - не брызгать во все стороны пищей и не чавкать.

- Так ты сказала – тебя тянуло ко мне? – Напомнил я девушке.

- Да, сказала. Но потом дополнила, заметь, - вакансия капитана пустая. Он ушёл, покинул танкер.

- Как он мог покинуть танкер, интересно даже!

- Не знаю. Есть какой-то способ.

- Ну, ты же знаешь – танкер годами ходит по океану и не касается берегов.

- Я же говорю – есть способ.

- А-а-а, катер?

- Нет, ты имеешь в виду тех мужичков, что привозят откуда-то канистры воды и коробки с провиантом?

- Да.

- Нет. Он смог самостоятельно выбраться, капитан. Самостоятельно, понимаешь? И сие есть тайна пока для всех нас, по крайней мере – нашего этажа, наших отсеков. Ты, дорогой, уважаемый товарищ, должен, обязан обо всем этом подробнее узнать.

- Я подумаю, - ответил я и рефлексивно вытер с силой рот Нэникэ поднятым краем скатерти.

- Ого, ты подумаешь!? Ничего себе! – Рада поднялась. – В таком варианте, я тебя назад сдам вместе с твоей девчонкой.

- Ты этого не сделаешь!

Нэникэ и я глядели в упор на возвышающуюся над нами фигуру Рады.

- Хорошо, - ответила она кратко, и пошла на выход, - поглядим!

Дверь в наше логово была заперта, заперта снаружи.

Я снова поднял руку, чтобы подтереть слюни моей уродицы, но она всплеснула плетьями-ручонками и противодействовала данному для неё издевательству. Щека ее была повреждена и немного кровоточила.

Глава 15

Рада исчезла. Я пребывал в тревоге, продолжал ходить на работу и прятать Нэникэ. Она встречала меня всякий раз, вылезая из-под кровати, тяжело дыша и трепеща что-то своим языком мне в приветствие.

Чаще всего я ощущал какое-то смутно-предупреждающее расставание с прежним днём, но меня все же не покидало понимание, что все, в конце концов, должно закончиться хорошо.

По возрасту ли души, по наИтию переживаний, мерещилась некая грамота и плюсик в ней за то, что я ухаживаю за этим чудаковАтым ребёночком потусторонней реальности.

Нэникэ не хватало воздуха.

Она делала перерывы в потреблении пищи и долго, и жалостливо глядела на меня, не отрывая узких кошачьих зрачков. Давно знакомым чем-то, наверное, веяло от неё, и я также покорялся ее взгляду, и наступала некая пауза… Волшебством.

Волшебством, которой была тихая ноющая боль в ее крохотной груди, и моем мятежном сердце. Опустошённость, неуверенность – что было делать дальше?

Существовало два праздничных дня в месяц - никто не работал, все сидели по своим отсекам. Это были дни ПогребщикА. Никто никогда его не видел, разве что слышал? Глухой стон чьей-то злой воли из двух существительных: тот, кто забирал что-то у кого-то и тот, кто едва ли отрицал данному изъятию.

Нэникэ в это время прижималась к дверям всем своим дрожащим ничтожным тельцем и чутко прислушивалась каждому шагу по ту сторону. Но нас миновала участь ПогребщикА.

Я пытался завести на эту тему разговор с напарником, которого дали мне на смену. Он курил большую деревянную трубку, которую, по его словам, часто менял из-за того, что чаша стАммеля имела свойство перегорать, и просил меня зайти в цветочный купол, где содержались разные растения и украсть для него декоративный комель какого-то, на его мысль, негодного дерева.

- Почему ты сам не можешь? – Спрашивал я.

- Ну, во-первых, мне туда дороги нет. Дверь не откроется, я ведь в прошлой жизни того: вор. Во-вторых, ты - точно сможешь. Вот, чувствую – сумеешь, пройдёшь.

- Если я совершу преступление – мне нагорит ещё срок, и тогда не подняться наверх никогда, может быть...

- А у тебя есть надежда подняться на палубу? Ух, ты! У нас почти никого этой надежды нет, а у тебя есть, почему?

Я ушёл от ответа.

Но мой рабочий приятель сильно заинтересовался открытыми намерениями, и ещё - он чувствовал во мне мою девочку. На запах ли, в живом блеске глаз моих – не знаю. Чувствовал. И когда однажды поднёс мне странный подарок в виде сломанной брошки из медной проволоки бабочки без одного крыла, я принял ее, безусловно. Он внимательно изучал мою эмоцию, и оторвал взгляд ровно тогда, когда об этом эффекте я стал только догадываться. Он что-то учёл для себя - да, что-то взял на заметку. А наследующее утро спросил:

- Давай-ка по-честному. Здесь, конечно, так не принято. И это понятное дело – грех, - по-честному. Каждый сам за себя, человек человеку – волк, все такое, но!

- Я не пойду за твоим чубуком, - опередил я.

- Ты пойдёшь, ты пойдёшь, пойдёшь, и знаешь почему? У тебя в комнате кто-то есть, а, угадал?

Мне не удалось скрыть и эту молниеносно-ответную эмоцию.

- Да, браток, есть-есть, вижу-вижу. И если это дескендинг (descending) – ух, об этом пронюхают. Тебе лучше от него избавиться.

- Ничего у меня нет, - отрицал я, - хочешь – приди, проверь.

Он не пришёл, а мне пришлось достать ту декоративную деревянную штуку.

Несколько дней я хворал.

Нэникэ подносила мне воду в крохотном метрИческом аптечном стаканчике – больше она поднять не могла. Она лила воду на мои горячие сухие губы, пришёптывая что-то своё.

Я уловил суть дурных поступков: или тебя окунают этажом ниже, как было со мной прошлый случай - к «дескендингам», либо ты жёстко болеешь. Это вроде Кармы. Но в варианте номер два был некоторый нюанс: «Кто-то» тебя защищал, явно окутывал, прикрывая крылом, - Ангельским крылом.

И я предполагал, мне так думалось - это была душонка Нэникэ.

Бисерное тельце и большая, недетская душа. Иногда в ее глазах я угадывал дно какого-то глубоководного озера, цвет его, - озера 377. Она, расплёскивая из той крохотной глазнОй ванночки, что держала у моего лица, притупив губки, аккуратно держала, осторожно, дорожа каждой каплей, невольно выплёскивающейся от ее слабых нервических ручонок, - глядела на меня, потупив взор, искала что-то. Поддержки? Она всегда ожидала от меня поддержки.

Ей бы выговориться.

Ведь однажды я слышал уже ее голос, он явился мне образом странным, - телепатическим, и более, увы, не проявлялся.

Я укладывал ее на подушку в нише за своей кроватью и ждал, когда она перестанет похрапывать своими дыхательными жабрами. В них чем-то долго не могло успокоиться, а как только шелест перепонок в груди затихал ее – я знал, она глубоко и уютно спит, и мне - пора было.

Паранойя сдерживания мыслей – моя борьба.

Мне тщательно приходилось скрывать то, о чем я мог бы радостно или хотя бы в чуть свободы думать. Душа моя закрепощена была в титАновых прутьях клетки социума, коей назначение только я мог фантазировать. Все намерения мои – благИе, следствия – чЕстные и дОбрые.

Однако.

Однако в этом мире, этого сЕктора танкера преступлением было проявлять искренность. И это странным образом, диалектичным, возможно, сочеталось с тем правилом исправительного нашего этажа, что нужно было от чего-то в себе самом избавиться, искоренить. И, следовательно, каждый из нас, перед кем магнитная дверь громоздкого соленоида наверх была заперта, тайну какую-то содержал в себе.

Я думал ещё о загадке капитана, что посвятила бЫлью меня исчезнувшая Рада. Мне, действительно, не лишним было б знать суть ее, потому что та радость и надежда во мне, моя борьба - вскарабкаться наверх, к моей Рае, составной частью было она, - загадка шкипера.

Психотехника «отсутствия» – сильно расчленённая часть Души, намного,- на полкилометра. Приподнятые русла живых рек над прилегающими равнинами закругляющейся земли.

Это пространство, пространство, куда хватает взгляда чужого внимания - не острые пики, а будто округлые части ландшафта подснеженных гор. И там, где-то там ты – истинный ты!

Кусочек от ледника, свалившегося с вершин, чело, которое греется ещё, которое близко к небу, откуда можно дотянуться до заблудившихся облаков, и, наверное, они – висят, висят так низко, низко так. Можно, можно дотянуться рукой или допрыгнуть…

Мне снилась Нэникэ. Она стояла на моих плечах и простирала жгутики рук, крючками своими кверху. Призраки голубоватым цветом на фоне неба проявлялись очертания облаков, и очертания их, покровами перьев венценосного журавля напоминали мне слова: «моя Борьба!»

***

Переживания о Нэникэ, остававшейся одной дома, меня не отпускали. И сделать с этим я ничего не мог. Настройка «психотехники отсутствия», другими словами: жанр равнодушия - мне претил. Что сие было во мне, что не боялось смерти, что упрямо радовалось бессознательно, бесповоротно, безропотно, бестолково – Совесть? Это, кажется, то, что станет говорить с Высшим, когда я когда-нибудь туда попаду.

Аксиому: «каждый за себя» следовало читать: «отвечаешь сугубо за себя», однако Нэникэ засела в мой ум и я испытывал навязчивое и многоречивое чувство: избавиться от неё, мыслей о ней, сохранить ее, сохранить ей жизнь, возвысить, развить ее, черт побери! И, наконец, выйти сухим из влаги нижнего и последнего измерения перед восхождением на палубу. И сие обязано было случиться поздно или рано – такова была установка и чёткие намерения.

Я вспоминал слова Рады, ехидный смешок ее о том, что моя уродливая девочка и я,- вместе имеем какой-то общий «грешок» (по выражению девушки).

Вымотав себя окончательно, нервную систему истощив во спасение, мне был сон, где неизвестная женщина в лёгкой ночной рубашке соблазняла меня, и мы занимались любовью… Я никогда ее не встречал в жизни, и даже ассоциаций…

Но это было исключительно прекрасно, исключительно, неповторимо, это было так искусно, нежно и так здорово…

Утром я проснулся с какой-то слизью на щеке.

Каждый человек должен уметь быть посторонним сам себе. Ведь это игра. С другой стороны, а прямее: с Третьего лица ты инородность свою всуе фактически понимаешь. Но все это идёт как-то мимо эмоций, мимо, мимо, или воли - мимо.

Очевидна некоторая недостаточность мазута для полного хода поршня в тебе. Пока ты не сольёшься с нЕким центром, пока не осознаешь, что тот центр есть целостность и ничтО другое, отнюдь не включающее в себя ни детей, мужа, жену, родственников, ни друзей, это - нечто инОе.

И вот когда придёт смерть, а именно, - когда ты поднимешься на уровень выше, - на палубу взберёшься, вздохнёшь открытой атмосферой – там, оставшись беззащитным поистине, поистине обретёшь и всю искренность, и глубокую волю понимания, как, на самом деле, все эти годы ты был просто одинок.

Кип – парень Рады, знал больше меня. Не отброшу идею: он знал больше многих остальных, недаром у него был такой высокий авторитет. Да, он был неуклюж, толстоват, низок ростом меня на две-четыре головы, но взгляд его -пронзителен. Он умел глядеть сквозь болтающийся на мне спереди драный шерстяной шарф, которым иногда я утирал пот с лица, особенно в том случае, когда проходили чужие.

Иногда вид Кипа мне был понятен в степени жестокости его, и следующая идея, что он просто избавился от Рады, да: просто-напросто избавился от неё - последнее время не покидала меня.

Он мог убить и бросить в пылающую печь, он мог опрокинуть ее в мир нижний, откуда недавно сам лично я (лично я) выбрался.

Она, Рада, никак не давала о себе знать. И тот сон, та милая, нежная женщина – кто она? Если бы я услышал пресловутое «ты узнаешь меня…», я бы без рассуждений кинулся в лОно горящих печей нижнего ада. Да, да, да! Но мир молчал, Нэникэ молчала, все молчало.

Нэникэ последнее время была занята сугубо собой, - внешностью своей. Прихорашивалась.

Ей едва получалось удерживать расчёску в руке. Она терпеливо выравнивала три волоска на макушке, всякий раз придавая им некую кудрявость, расценивая всю методологию работой брАшем. Ее никто не учил парикмахерскому или делу косметолога, она сама высушивала кОрки картошки, измельчала их в ступке, а потом наносила крахмаль на щеки, запудривая кровавые паутинки постоянных разрывов мелких сосудиков, подобием варикозных.

Она хотела жить. Это так видно было, так явно.

Она хотела бы изменить свою внешность, бЫтность, полностью жизнь свою изменить. Она никогда кроме темных подвалов своих ничего не видела. А если бы с нею вынырнуть в платО платформы тАнкера, и если бы ей хоть раз увидеть фантастическую плотность Океана, его волшебных глыб, играющих в секвойях чудовищных морских животных. Что бы она вЫдала? А не умерла бы она тогда, узрев, потеряв разум, что жизнь ее и пятаком не была пройдена?

«Погибла бы она?» - Вот и ещё Сущность приклеилась ко мне.

Я стал посещать места не столь отдалённые, а именно лАзы, ведущие вниз. Стоял перед бронированной дверью и ожидал, что вот-вот она отворится – дать мне лишь глазком, лишь краешком взглянуть на содержание нижнего мира. Мне бы совершить смертный грех бы, чтобы окунуться с головой бы в преисподнюю.

И всякий раз, приходя в себя, я, осознав подобные просьбы в себе, отшатывался от изжитого места и торопливо удалялся под канонады ещё не усопшей Совести. Нэникэ чувствовала мою смятенность, жалела, квакала на своём языке что-то и тем лишь приумножала напряжение, и растерянность, и хандру, и уныние во мне.

Однако самое страшное поджидало буквально скоро. Это было тотальное оцепление нескольких камер и глобальная ревизия всех в них вещей. Я тогда был на работе, а Нэникэ, как всегда хозяйничала в доме.

Глава 16

Я тащИлся к своей камере, когда издалека увидел толпящуюся группу людей. Дверь моего дома захлопнулась за последним из них. Они не спешили, крутили папиросы, зажигали скрутки, помогая друг к другу.

«Кто бы ты ни был – оставайся посторонним!»

Моя суть рвалась мчаться вперёд, однако я намеренно сбавил ход, и именно это отметил один из группы ревизоров, бросил на меня жест. Все обернулись.

Я приблизился и увидел в группе Кипа – парня исчезнувшей Рады.

- Ну, - спросил он, потягивая дымок, - так где, сэр, вся ваша мебель?

Я молчал. Мне нужно было время настроиться.

Щурясь, Кип пытался снять с меня нужную для него информацию, внимательно изучал с ног до головы, не упуская ни тени движения.

- А где ваша? – Нашёлся ответить я.

Группа наперебой засмеялась. Главному - было не смешно. Было видно, что он воспринял лёгкий мой ответ за насмешку. Но я сам ещё не мог понять, что так, что такое из меня вылетело.

Он отбросил самокрутку, сплюнул в сторону.

- Я путник и не ношу с собой мебель, - предложил он беседу.

- Я тоже. Мне просто нужно провести здесь некоторое время, - ответил я.

В команде переглянулись.

- Видите, - заявил Кип, - я говорил: светлая лошадка. Пытается выскочить вперёд всех нас. И, знаете, ему это удастся, если его тут не приглушить – ведь выскочит же! Как бы нам, ребята, локти не кусать потом.

- Я никого не трогаю, и вы, пожалуйста, не трогайте. Я не вмешиваюсь в вашу жизнь…

- Это не жизнь, - парировал Кип, - ты прекрасно знаешь. Мы все спим, и спим довольно глубоко, каждый понемногу пробуждается временами. Однако есть такое правило, - правило имеется такое в среде общества: выйти мы все желаем коллективно, а ты уточку золотую из себя выстраиваешь, да? Как же так? Не положено, нехорошо и некрасиво.

Мне нечего ответить. Внимание переместилось на подушку в руке одного из бандитов. Я узнал ее. Она была в кровяном поту Нэникэ. Нэки на ней спала.

Меня потащило на всю эту свору без всякого рассудка. И тут никто ничего не успел понять, как я оказался нос к носу с Кипом.

Толкнули - попятился. Кипа оцепила охрана. Они все выше его были, скрывая его фигуру и лицо. Но он дал знать из этого мёртвого крепкого узла:

- Ну, ну, говори! Говори, что хотел сказать!?

«Мне нравится ставить перед собой цели. Эдакие планки-задачки. Только осилишь один маршрут, имеешь право гордиться собой, как впереди тебя - новый. И ты стремишься к новой цели, новым дорогам, чтобы открыть их для себя и для тех, кто пойдёт за тобой. И это придаёт смысл каждой минуте жизни».

«Если ты пробовал хоть раз, то остановиться уже невозможно».

«И рядом вдруг с тобой, их множество (такое множество!) оказываются люди (их множество – как же я не замечал!), заражённые той же «болезнью».

- Где та самая красивая из той самой красивой Темноты, а, где? – Пытал Кип. Он вышел из заградительной цепи, желая видеть меня вполне.

- Какая самая такая? – Задыхался я. Подушка прислонена к стене камеры.

- Никто не возвращается ниоткуда и ни с чем. Всегда у всякого есть заначка, нафталин, заточка эдакая для Айвы на алтарь, понимаешь? Вот, погляди-к, мои молодцы, - он бросил взгляд на свою охрану. Я – вор в законе, а ты, птица, какая? За что мотаешь бЫль? Почему никто о тебе ничего не знает? По какой статье идёшь?

- Я не в курсе никаких статей, я не знаю совершенно…

- А-а-а, - Кип выдвинул указательный палец кверху, - абашабился, Алеша, алмазно благодарь укрЫл! Ты не артист, не артиллерист, не бажбан ты. Ты – шутник. Шумливо-балдежный шутничок. Но ты не думай – меня не обойти. Где Рада, знаешь?

- Я-а!? – Мне самому понравилось, как радостно, искренне, честно вывалился этот вопрос.

- Он не знает, - кто-то ответил из толпы.

- Ты молчи! – Прервал Кип, - пусть - сам!

- Я? – Повторил я, - я не имею понятия! Это же ты…

- Бананчики бы, да этому фраеру в грудь бы! – Вновь отозвался кто-то из группы.

- Ты понял? – Кип согласился с данным высказыванием, - убить тебя потихонечку да зарыть. И, знаешь, почему мы это не сделаем? Потому, что закопать тебя негде, присыпать нечем – земли-то нет. А, вот, деть тебя куда-то надо. Так как?

«Ты узнаешь меня, не сопротивляйся!» - Возникла фраза в моей голове.

«Мне нЕчего бояться. Если бы они могли, они бы давненько уложили в ряд!»

Я дал несколько шагов вперёд, толпа расступилась. Я поднял подушку Нэки и взялся за ручку двери.

«Если она убита, я не знаю, что сделаю!»

«… не сопротивляйся!»

Я был настолько уверен в своих намерениях, что никто не проронил ни слова. Глядели лишь вслед. Хотя у них, у всех была минута, - целая минута, чтобы противодействовать. Никто – ничего.

Я открыл дверь, вошёл и заперся. Снаружи о чем-то советовались, потом все стихло.

Нэникэ я не мог найти, перерыв все вверх дном. И только успокоившись, присев на табурет, заметил в углу циновку переборчиво розового цвета. Раскрутил ее. Нэникэ собралась всеми силами, она свернулась в тугой сверток, дабы спрятаться. Она не дышала.

Я зажал то отверстие, которым предполагалось быть носом моей славутницы-уродицы, глубоко вдохнул, прижался губами ко рту ее и сделал выдох. Ещё и ещё. Минута за минутой – вечность. Вот ручки ее дрогнули, она открыла глаза. Защитные склеры не сразу разомкнулись. Зелёный зрачок проявился, она взглянула на меня, и у меня помутилось - я потерял сознание.

***

Душа берется не в шутку за работу не тогда, когда ей прохладно или когда припечёт. Она осознает себя во льду, кромешном льду нынешних ситуаций и пытается просто размять суставы, как бы. Это так необычно и не особенно увлекательно, но таким образом, она успевает ухватить глоток своенравного воздуха, тайком, - Вселенского потока атмосферы. И дальше – déjà vu. Дежавю повторяет вновь и вновь. А потом.

А потом нас судят…

Мне причудилась девушка, нет – целая история с ней, которой суть я не мог отрицать в ее выразительности и полнейшей реальности. Это было как свежее воспоминание.

- Ты вчера, сидя на берегу водоёма, говорил мне такие слова! О древности семи планет, о том, как их видели предки. Ведь, правда – сейчас они давно-подавно не на том месте, как мы их видим, звезды, а?

- Да, - отвечал я, - это наука. Не я придумал. Свет, скорость…

- А интуиция? Так, кажется, в науке это называется? Ты говорил тоже. Я ее никогда не чувствовала. Хорошо ли это?

- Ты не чувствовала? Не смеши.

- Нет, честно.

- Как же… как же это, может быть? – Посмеялся я, - этого никак не может быть.

- Так: может быть. Просто так: может быть. Ты не можешь это просто так принять, да? Представить, не можешь? Я плоха? Если с тобой, такая как я, разве этого, только лишь этого не достаточно?

- Лишь присутствия – нет. Все идёт оттуда! – Я ткнул пальцем в железный потолок.

- Из соленоида, ага. Сказки. От магнитов танкера. Это ты - смешной.

- А ты знаешь об этом: о мощи танкера, о его магнитах?

- Да, я – да. Не все интересуются. Есть и неверующие. Но я – да, верю.

- А я, - отметил я, - я – знаю.

- И что? В этом большая разница?

- В этом огромнейшая разница плюс ответственность. Иногда лучше не знать, это тоже понятно: меньше знаешь, лучше спишь…

- Вот! А я с тобой будто вовсе и не сплю. Что-то бывает так: щекочет в животе.

- Ну-у, это положим…

- Ну, это, - прервала она, - это не важно, правда?

«Назови свое имя!» - Пронизывало меня изнутри, - во сне – изнутри, - моё сознание, и я уж было, открыл рот. Она глядела в него и ждала-ждала, а у меня вылетело, что я должен был спросить. Мгновенно.

- Идем сегодня? – Задала она темп.

- Куда?

- Ого! Куда? Брать одежду. Ты же обещал. Обещал, что женщина твоя должна выглядеть очень хорошо и выгодно, разве не так?

- Ах, да, припоминаю… Этот склад… Это общественное хранилище. Нам нельзя воровать, иначе беда будет.

- Снова своими сказками! Как я ненавижу тебя за твой язык! Я не верю в беду, в судьбу. Чушь это - астролябия! - Заявила она, - Моника не верит в беду и судьбу, понял? Моника привыкла быстро действовать. А не действовать быстро – вариться в печи, жарится – точнее.

- Кто такая Моника?

Девушка сидела полминуты молча. Я видел - она чем-то расстроена.

- Ты меня или разозлить, не понимаю? Или унизить, уничтожить - что? – Задалась она, - Моника – кто? Моника – я!

- А-а-а, - память ко мне возвращалась.

- Почему ты такой гад, а? Вот, скажи, объяснись, будь любезен. Ведь можно объясниться раз и навсегда? Ведь можно, ведь? Если ты ко мне ничего не чувствуешь…

Я тебя ждала пять! Пять месяцев ждала, когда ты свалишься в наш лагерь, черт, а ты? Ты обуваешь (не скажу даже: одеваешь) на себя какую-то подлейшую маску и за ней все прячешься, прячешься. Где ты сам, где? Ты раздваиваешься в моих глазах, просто мельтешишь! Ты предпочитаешь казаться мне загадкой, но это же не так, признайся!

- Что-то мне не понятно вообще, - пробурчал я.

- Ты приворожил меня, эдакий бесогон. У меня, знаешь, какое стойкое желание? Убить тебя. Убить! Разрушить твой бритый шилОм и дать деру! Вот, если б хоть знак закона на моей стороне, хоть знак бы, – кажется, не задумываясь разодралА! Зачем ты в моей жизни, а, зачем!?

- Ну, э-э, Моника…

- За-ачем?!! – И она, закрыв ладонями лицо, принялась рыдать.

Я поднялся с места.

Глушь.

Железные стены отталкивают нижние тона плача. Все гудит. Если не прекратить женское рыдание – что-то с чем-то войдёт в синхронизацию, и что-то где-то непременно лопнет. Дно танкера разойдётся по швам. Но Верхние об этом узнают, после того как нас всех тут затопит.

И я соглашаюсь со всем, со всеми условиями, что она предлагает. И мы идем на преступление.

Наши сумки набиты до отказа. Нам некуда особо прятать все эти вещички. Глаза Моники горят. Я вспоминаю, я вспоминаю вполне, наконец, кто она есть и общий наш грешок…

«Нэки!?»

- Что ты сказал? – Спрашивает она.

- Нет, ничего.

- Мне показалось?

- О, да.

- И как ты думаешь, во что сегодня я наряжусь? Мне нравиться, когда ты смотришь на мои ноги, когда ты обнимаешь меня вон там, - снизу. Ещё танцевать мне нравиться, целоваться, а ты такой-сякой…

- Я понимаю, что ты снова скоро…

- Что?

- Что? Ускользнёшь к своим ухажёрам, да?

- Нет, если я люблю, то…

- Ну?

- Я не могу тебе клясться в любви постоянно, извини. У меня тоже есть, э-э, некоторая свобода решений. Я – девушка пока незамужняя, не забывай.

- Сама же предлагала.

- О, когда это было! Вспомнил! Увы, дорогой, нужна интрига. Без интриги, вы мужички, расползаетесь как тараканы.

- Как те, в среде которых мы живём сейчас?

- Как те. И что? А ты, знаешь ли, какие они тёплые?

- Они? О, Высший! Они – мерзкие, скользкие чешуекрылые…

Моника рассмеялась.

- Чешуе...? – Она занялась хохотать громче.

- Тело плоское, овальное, - успокоившись, стала пояснять, - голова треугольная, а иногда даже сердцевидная. А если бы ты слышал, ах, как они умеют грызть! Как умеют! Это тебе не в душу лезть! Они о душе ничегошеньки не знают, потому оскорбить, задеть не умеют. И это очень даже распрекрасно. Это намного лучше тех твоих фантазий о людях, - тех верхних, которые то и дело убивают друг друга словами, бомбами, законами, и… А вот тараканы – лучше.

А надкрылья, эх, плотные с мелкоячеистым жилкованием. Крас-с-сота! На них, как на ладони – вся судьба их. Я в этом, кстати, разбираюсь неплохо. Хочешь, тебе погадаю?

- Шутишь?

- Брюшко, удлинённое из восьми-девяти склеритовых частей. Их душа, наверное, там, как ты думаешь? Ведь душа есть, а? Мне это надо знать.

- Мы с тобой договорились – без измен, - напомнил я.

- Но ведь как, скажи, как, скажи, я смогу познать мир, этот тёмный подвальный мир, этот грязный, скучный подлый мир, если не стану обращаться с обитателями его. Как же? – Она взметнула бровями. Она говорила искренне.

Я не понимал эту профурсетку, проститутку. Я сам бы задушил ее своими руками и непременно это сделаю когда-нибудь, потому что женщина должна принадлежать только одному мужчине. Но я любил ее, черт возьми, я любил. И лишь эта гнилая идея, лишь она – слепая, неестественная идея сдерживала меня всякий раз, когда она глубоко удалялась в сон.

Одно – кремень: если хоть раз, хоть разок – она обязана будет умереть от моих же рук. Клянусь!

Пускай ещё на триста тысяч лет я да пребуду в темноте, да по подвалам шастать - пусть, но моя суть, суть будет удовлетворена.

«Я люблю ее».

«Я, невозможно, противоестественно, противоправно, вымученно, уродливо, патологически и извращенно, НО я – люблю ее!»

Глава 17

Туманное состояние моего ума продолжалось, я несколько дней не выходил на работу. Нэникэ дыхание я чувствовал плотным сопением у самого уха. Она скрывалась, когда приходили чужие люди.

Доктор мял мои вены и вливал какие-то лекарства, от которых я еще дольше спал и мне продолжал сниться сон с Моникой.

«Зачем планировать, если за тебя уже все заранее решено? На самом деле не все так строго, как можешь вообразить. И именно от потрясающего результата твоего воображения получаются этакие фантастически средние результаты».

Это был мир тот, в котором не стоило зацикливаться на воздушности передачи своих намерений. Для передачи информации любым любезным силам, - высшим, низшим, тебе нужно было несколько раз повторить свое желание, чтобы дошло до твоего собеседника. Приходилось много, множество раз повторять одни и те же слова, свои условия проговаривать несколько раз, чтобы поведение в мире том с красивой женщиной Моникой, пагубнее и ниже того, в котором реально я находился с Нэникэ, предупредить часто необратимое. «Жвачка» повторяемых условий, слов, переходящих в аффирмации охраняла тот подлубный город, где напрочь, напрочь отсутствовал всякий энтузиазм понять друг друга с полуслова.

И все же Моника была другой.

Она умела понимать меня с жестов. В том полудрёме она умела прочесть мою мимику, поддержать в трудные минуты меланхолического настроения, когда на меня рушилась идея: мне не выбраться с этой девушкой отсюда никогда. Но и надежда меня все ещё не оставляла. Я пробуждался заполночь, старался вновь уснуть, уснуть, уйти в сон с Моникой, чтобы не упустить из виду мою возлюбленную.

Иногда мне чудилось, что я ещё никогда так в жизни никого не любил. Это было жёсткой, жестокой привязанностью, - болезненной, сумасшедшей. Я не мог отпустить этого человека от себя ни на шаг. Когда она исчезала за дверьми, моё сердце обливалось кровью, я вскакивал на ноги и считал холостые шаги по камере, ясно осознавая, что это всего лишь сон, сон, сон.

Нэникэ по утрам шептала мне что-то на своём картавом языке, какие-то мантры, выбивая мой ум на путь праведный, а я, отталкивая свою аномальную подругу, пытался вновь и вновь вбиться в сон с любимым призраком.

Когда Моника ложилась спать (там во сне), забрасывала через меня ногу, чтобы улечься на свое место – ее ночная сорочка из ситца самостоятельно залетала во внутреннюю часть ее бедра, складываясь брызжущими прибрежными волнами мгновенно там. И оттуда, словно в новолуние раздавалось шуршание неведомых моллюсков, пытающихся тайно выбраться на сушу. Ее нога от щиколотки чаще всего оказывалась оголённой, как белый камушек на красном песке. И она принуждала меня, принуждала не отводить с волшебства того моего внимания. Мне хотелось прижаться к тому мраморному минералу и обогреть губами, касаясь всякой выбоинки, скульптурной отсечки всякого угла белой стопы. Моника чувствовала мои притязания, и мы принимались за любовное дело. Это изматывало нас обоих каждую ночь, каждую ночь буквально, но мы не могли, не могли насытиться.

Иногда утром я пробуждался в том ещё сне, даже не помня, как это произошло, и шёл кухарить завтрак для своей любимой женщины. Она пролетала мимо, обдавая меня своим лиловым запахом, обнимая легко, воздушно мои плечи и дышала веяньем колибри, тайно заглядывая в мои глаза.

Она знала, что я, наверное, любил ее больше, чем она – меня. И мне от этого было больно и от этого следовало избавиться. Это было наркотическое состояние физической зависимости. Я подтвердил это по отражению в зеркале: мой язык постоянно отекал, поменял цвет, и зрачки были ненормально расширены.

Мне необходимо было от всего этого избавиться: мне не хотелось принимать пищу в реальности, только спать-спать. Изредка сухие губы раскрывались, и Нэникэ вливала мне воду.

Итак, этапы. Этапы восхождения и разъединения с колдовской силой влечения: проследить, что не так в данном физиологическом состоянии, моем лично, впрочем, это было явным; далее, проследить, что было не так в самой физике того сонного царства. Учесть особенности поведения Моники, заставлявшей так неестественно страстно любить ее. Что служило отрицанием отрицания моего прямого правила: измена-уход? Что могло быть не так в самой Монике: отчего она казалась мне такой идеальной и где тот состав преступления каждых суток моего сна, что нещадно погребает все силы моей сознательности в эту женщину?

Может быть, неделя, может быть месяц, а может быть, полгода прошло, когда пришла весна в том сне и мы который раз безнаказанно крали продукты у сообщества, - людей, коих внимание было рассеяно до таких непредсказуемых пределов, что никто никогда не задержал нас за многочисленные нарушения общественных правил. Мы крали-крали, лгали-лгали всем напропалую, и это сулило быть бесконечным.

- Сегодня будем делать суши, - передала Моника мне несколько кусочков рыбы.

- Вот, слушай рецепт, - продолжала она. Яркой фуксией пылали ее губы на бриллиантово-белом лице, она бросила взгляд в книжицу и я едва мог проследить, как мгновенно ее раскрыла на нужной странице, но меня поразила, поразила какая-то жгучая мысль, толкнувшая прямо в сердце, туда, где находилась моя возлюбленная.

«Это переплёт моего дневника!» - Толкнуло во мне. Того дневника с палубы жены Раи, который я завёл втайне от нее и вел в течение нескольких тайных ночей. Какие же здесь могут быть рецепты?

Моника чуть смочив палец, тронув губную помаду, пролистала несколько страниц. Она чувствовала мое близкое родное присутствие, но не видела, как чутко я слежу за пролетающим собственным почерком. Да, это был мой почерк.

- Итак-с! – Она подняла палец кверху, - приготовить рис - первое! Для приготовления используют специальный…

Она читала не то, что было написано. На листе твёрдой моей рукой, точёным грифелем карандаша, дырявившим бумагу было начертано: "Может быть и теми, кому удалось выскользнуть, как тебе, освободиться, но потом вновь развращённым попасть за решётку…»

- Да, ты слушаешь ли меня, эй! – Она спросила.

- Да-да.

- Ну, так бери же.

- Что?

- Кастрюлю, рис. А я заправкой пока займусь. Вот чудной!

Она отложила тетрадь, тетрадь захлопнулась. Я раскрыл ее, пролистал всю от кроки до корки и ничего своего не нашёл. Это нетрудно было предугадать. Отчаявшись находкой, я отложил тетрадь в сторону.

«Показалось?»

Но тут мой взгляд зацепился на ролловую циновку. Она была словно облита кровавой краской.

«Нэникэ!»

Я оглянулся к своей возлюбленной и остолбенел. Пеньюар Yamamay с длинными рукавами и пояском, что так славно хвостиками болтался на ней, облегая талию, свисал ремнём почти до пола. Руки обнажились, стоило ей поднести руку к лицу, - обнажились костлявыми жезлами, выдавая острый ржавый локоть. Она обернулась ко мне, чувствуя моё изумление, и лицо ее изуродованными пикселями какой-то виртуальной программой ещё успевал выдать мне лик Нэки, но тут же будто вспышкой старого фотоаппарата смесью магния и хлорида был смягчён дымовой завесой, и ворочен назад – к образу моей любви.

- Ты узнал меня? Не сопротивляйся! – Услышал я.

- Что с тобой? – Услышал я от Моники.

Меня пошатнуло. Мир пошатнулся. Я поглядел в иллюминатор танкера, он был ровно наполовину погружен в вайдовый цвет океана, поверхность которого была так необычно спокойна.

«За камбузом сильный ветер, в окно бьёт шрапнель холодного дождя.

- Боря, подай мне вон ту кастрюлю, - звучит голос жены и она отворачивается еще до того, как я поднимаю глаза. – Найдёшь?

- Да, - глухо отвечаю, и бросаю взгляд на ряд посудин.

Теряясь в разнообразии кастрюль, спрашиваю:

- Какая из них?

- Милый, ну та, - позади тебя».

Дежавю пришло ко мне, - та просьба Раи – наши диалог, - подать посуду. И это сейчас все вместе, все переплелось…

Моника поняла, она подкралась ко мне кошачьим шагом. Ее вид бы устрашающ, в руке ее возник нож, она замахнулась и ударила в мою грудь. Я не мог понять – почему не оказываю никакого сопротивления? А она била, била, била.

- Эй – эй -эй! – Услышал я и открыл слипшиеся глаза от запёкшейся крови.

Надо мной стояла Рада с ножом в руке, улыбалась.

- Ну, славно, что пробудился, наконец-то, а то мы с твоей девчонкой тут тебя уже и трясли, и пинали, и, вот, кололи. Это она - ножом предложила. А теперь видишь, вон, скачет как обезьянка.

Я поднял голову, очутившись в реальном времени. Моники никакой не было. Нэникэ прыгала за спиной Рады. Я не мог поверить, что это именно она передо мной.

Я присел на кровати, ощущая боль от давно залежавшихся мышц.

- Ты тут развлекаешься так, да? – Спросила она меня.

На мне не было ран, я тщательно осмотрел себя. Завалявшаяся простынь была пропитана потом.

- Фу, ты воняешь! Как без меня опустился! Вообще-то, я так и подумала: сгинешь без меня, пропадёшь.

- Не пропал же, - ответил я.

Рада помолчала, сосредотачиваясь на своих мыслях, прошлась по моей комнате, улыбнулась и кивнула Нэникэ, которая, выровняв спинку, как могла, глядела на нас всех, переводя внимание, ждала грядущих событий.

- А ее,- задалась Рада, указывая на Нэки, - нельзя куда-нибудь того, убрать?

- Я не брошу ее, она мне воду из своих ладошек носила.

- А-а! – В лице Рады проявилась некоторая брезгливость – она посмотрела на сморщенные узкие лягушачьи ладошки девочки, отвела взгляд.

- Мне нужно тебе кое-что сказать, - пояснила она, - но желательно без этой…

- А мне нечего от нее скрывать, - ответил я.

- Впрочем, она же глупа, правда? И язык наш не понимает, а? - Разрешила себе предположить Рада.

- Она не понимает - да, но она отлично чувствует, - отвечал я.

- Ладно. Это не важно. Дела, скопившиеся, она, все одно не прочувствует, как мы с тобой, например. Да и прочувствованные дела – это уже шелуха, а не дела.

- Какие такие дела? Чего ты тянешь?

- Дела разные, я бы сказала разнообразные, разноколяровые. Ух, и дела-а. Даже не знаю с чего начать.

Я промолчал, возясь со своей одеждой. Требовалось поменять белье.

Рада поняла, отвернулась, Нэникэ, высоко браво приподняв подбородок, так же мазнула головой назад. Я видел, как на ее ручках ранее бегающие резво пальчики приостановились. Я стал переодеваться. Рада продолжала говорить.

- Так, говорят, ты с какой-то женщиной там дрался?

- Хм, откуда тебе знать?

- О-о, здесь все намного прозрачнее, чем ты можешь представить. Никто не желает вмешиваться в чужие дела, потому все и слёзно прозрачно. Закон такой: меньше хочешь, больше будет.

- Ну, ясно. Можете повернуться, - доложил я.

Рада и Нэникэ обернулись. Нэникэ словно стыдилась чего-то: долго не позволяла себе поднять на меня вид.

- Ну, так-с, значит, я была наверху, как ты понял…- Нет-нет-нет! – Прервала она саму себя, обнаружив в моем виде какое-то возражение, - давай только не теперь, не теперь выяснять отношения. То, что я скажу тебе, тебя полностью проглотит. И эти личные отношения, ну, они, э-э, ни к чему сейчас. Я за тебя замуж не собираюсь, а друг ты еще тот.

- Да, мне вообще-то все-равно.

- Итак-с, я была на палубе. Устроилась уборщицей. Ух, как там здорово, наверху! Это ветер, эти чайки, или как их там… Ведь я даже не помню, когда я была на свежем воздухе. А океан, океанище! Это же чудовище!

- И что дальше?

- Дальше то, что мне пришлось изменить имя. И мое явочное имя теперь Женя.

- Женя? Евгения?

- Евгения, Евгения. Да, я помню – ты говорил, что я на нее похожа, - на какую-то твою Евгению, но вот, знаешь ли, ну вот, встречаются в жизни двойники. У одного моего знакомого…

- Что дальше? – Прервал я.

- Ах, да - дальше…,хм, - она бросила на меня взгляд исподлобья, - а дальше… Дальше, - говорила Рада, - я не уверена, что тебе будет приятно слышать, но…

- Ну, не тяни!

- Но Рая твоя, жена твоя «палубная», она, так сказать, замуж вышла.

- Как она замуж могла выйти, если я у неё муж!

- Она не любит тебя. Она, разумеется, хотя… Возможно капитан их женил.

- Да, ты можешь, наконец, толком…?!

- Я могу толком. Рая твоя живёт с мужчиной. Она его, как и тебя дождалась из подвалов, так сказать, из исправившихся.

- Я его знаю?

- А разница? Ты, что драться с ним пойдёшь? Это, дорогой мой, как раз та самая ваша любимая история, когда все бабы – шлюхи. Ты о ней слишком надёжного мнения был. А она, как любите говорить, как все.

- Ну, это без сомнений!

- Обобщать не будем, не все такие.

- Шлюхи вы и все! – Заявил я.

- Знаешь…, - Рада решалась каким бы образом выплеснуть гнев. Передумала, продолжила, - если бы ты не нужен был всей нашей компании, - обществу нашему, я бы тебя давно отдала на разборку.

- Ерунда!

- Тебе посчастливилось все те прежние разы выходить из нижних секторов, но поверь мне, имеется, например, инсулиновый шок эдакий, - в психиатрии применяется, знаешь? – Она сверлила меня зрачками, - это когда половина твоего умишка просто перестанет работать. И будете вы с этой, - она кивнула в сторону Нэки, - прижиматься друг к дружке и…

- Не трогай ее! – Твердо предупредил я, - не смей!

Рада замолчала в продолжительной паузе. Нам всем нужно было прийти в себя. Нэникэ коим-то образом дотянулась язычком до локтя и отгрызала лишнюю кромку кожицы.

Рада поглядела на сие действие, отвернулась, но, не выражая даже прежней к ней брезгливости. Тема, которую ей следовало раскрыть передо мной, стоила чего-то большего.

- Ладно, извини, если что, - предложил я перемирие.

- Нет, ты, как боевой товарищ, конечно, дорогая штучка, но ведь - ничего лишнего. Это принцип всякого полезного действия, так же?

- Так, говори.

- Я устроилась уборщицей наверху.

- Да, слышал.

- Меня, то есть, ко мне ты теперь будешь обращаться как Евгении. Я понимаю Рада – звучит намного эффективнее, лучше, но…

- Мне все-равно.

- Да-с, - подумала Рада, - вот-с, значит.

Ее что-то тревожило, я чувствовал. Помимо той пресловутой задачи, что она пришла сказать. Чем-то она еще не решалась полностью открыть задумку.

- Пока ты тут валялся, болел - могу поздравить – тебя выбрали новым капитаном.

- Это как так?

- Это так. У тебя и выхода-то и нет. Или ты поднимаешься со мной наверх новоиспечённым капитанчиком, или…, - она многозначительно уставилась на меня. Вид ее был безупречен весьма не благоприятного для меня исхода, если «не если».

- Допустим, я согласен.

- Допустим, прочее – отбрось это! Ты должен, ты должен будешь подняться со мной на палубу и быть достойным капитаном. Хорошим человеком, чтобы нас не подвёл ни в коем варианте.

- Так, извините, пожалуйста, - вспомнил я, - почему никто мне не говорит куда прежний-то делся?

- Ну, э-э, он погиб.

- Ух, ты!

- Да, и что?

- Нет, понятно – ничего. Он погиб. От чего он погиб?

- А я не говорила разве? Тысячу раз говорила - это тайна, это секрет того капитана. И эту тайну-секрет ты должен для нас всех, нашему обществу раскрыть. И мы будем тебе в том весьма и весьма признательны.

- Вот, за это уж спасибушки огромандное! – Резюмировал я.

Глава 18

В физическом мире поверхности танкера мы должны проявиться тайно. Подъем должен был состояться после полуночи.

В иллюминатор глядела ущербная луна. Я несколько раз спрашивал - так, для интереса или от нервов - состоит ли данная фаза ночного светила в какой-нибудь связи нашими действиями? Рада отвечала невпопад, все больше отмалчиваясь. Ее работа была сосредоточена на предстоящих событиях.

- Все может быть провалено, - переживала она, - если мы не выберемся на этот раз - в следующий раз будет сложнее.

- Мне казалось, все договорено и так и сяк? – Иронизировал я.

- Да: и так и сяк. Все со всем договорено - это правда, однако существует ещё несколько нюансиков, которые могут препятствовать лёгкому возвышению.

- И этих препятствий несколько, - вслух предположил я.

- А странно, ведь нюансики, как раз – в тебе.

- Это какие-такие?

- Нэникэ следует оставить, - заявила Рада и отвела взгляд, продолжая, умножая и усложняя движения по укладке вещей.

Я подозревал, подозревал недаром, что об этом речь может случиться. Да, вполне. Рада постоянно что-то утаивает, и заметно: не касалась вещей Нении. Это противоречило нашему путешествию.

Не удивительно - она услышала от меня то, что справедливо ожидаемо:

- Нет, - сказал я, взимая все изнутри, - Треличие, Семиличие, прочее ОНО, плюс остальное прочее. Я ответил, и во мне всем тем перечисленным, - восстанием - было покойно.

- Ну, я так и знала, - Рада впервые за суетность суток присела на стул, сложив руки, - я так и знала - станешь ерепениться.

- А знала, так и не стоило прилагать усилий, - парировал я.

- То есть, всего того, - говорила она нервно торопливо, суживая зрачки на моем воплощении данном, - что я для тебя сделала – это все, что - пшик?

- А, что вы для меня этакого сделали? – Обратился я на «вы».

Нас обоих задело.

- Вот! - Продолжала она, - а ведь эдакое «вы» - это с того, с нового света. Там все так, - на «вы», при всей гадости и черноте, что каждый ум друг на друга содержит. А вот на «вы» - горазд! Не преломляя чудовищных чудачеств каждой личности – все на «вы»! Как славненько-то! Ты, заметь, уже сам меняешься самым действенным и срочным образом. Обнаружил в себе, а?

- Даже если весь свет…, - пошло из меня сопротивление.

- Стоп, стоп, стоп: «весь свет»! Давайте не будем ничьим светом клясться, во-первых. Во-вторых, ответь на простой вопрос: что тебе в этой Нэникэ?

Моя Нэникэ все это время, не понимая о чем речь, поглядывая на нас обоих, отвлекалась, углубляясь к своей работе,- она одевалась, как могла, натягивала на себя массу ненужных вещей. Ей, видимо, казалось, - наверху будет очень, очень холодно. Куча свитеров, штаников, две шапки на ней уже было образовано. Теперь она присматривала носочки и обувь. Обувь стояла вблизи непрестанно, доселе ворошившейся Рады. Нэникэ боялась к ней даже приблизиться и время от времени, глядела на меня, дабы я разрешил данную ситуацию.

Мне же на сегодняшний момент нужно было разобраться вообще в правилах игры перемещения меня и моей Нэникэ.

- Что в ней, скажи? – Требовала Рада, еще аккуратнее укладывая руки на коленях. Ее вид был не тот, когда просто интересуются «нет». Что-то уникально-достойным было в ее вопросе, образе. И мне нужно было сие понять, как сие я желал когда-то понять еще там, на палубе, - в своей жене Раечке, но на это времени – вша: и там, и теперь тут. Я обратился к своей душе и вещал тем наугад, чем выходило:

- Я не могу определить тебе точно, что для меня эта, казалось бы, ничтожная девчонка, - многое значит… Не знаю. Сложно, наверное. Может быть, мне жаль ее, или… Может быть, без неё я чувствую себя не вполне здоровым, психически не здоровым, я имел в виду.

- Вот как! Ага!

- Да, - я поднял спокойный вид на Раду, - да так. Что?

Я просил и у неё подобного отклика, - у Рады. Она мгновением нырнула вниманием вниз, поразмыслила, потом восстановила взгляд, сфокусировавшись сугубо на мне. Веки ее добродушно приспустились, расслабленно. Ничего строгого во взгляде, но.

«Словно в душу глядела».

- Я повторюсь, наверное, но то, зачем она тебе нужна – ты есть «само себя: несовершенство».

- Ого, - удивила, - а это о чем?

- А это о том, что без неё тебе несколько неловко эдак, что ты чувствуешь себя ущербно, тебе некуда злость свою выбросить, и ты есть настоящий абьюз, елки-палки!

На эти слова я рассмеялся.

- Ух-х, завязочка, аж дух захватывает! Это как же так-то?

- Это, дорогой человечек, так-то… Я не хотела тебе раскрывать некоторые аспекты, видят Высшие не хотела, потому, потому что считала: слепое пятно каждого существа, то есть, каждого из нас всех – это дело, так скажем, личного плана. Однако, в связи таким объёмным, а иначе я не могу сказать, - с таким объёмным поднятием нас обоих наверх, нам нужно кое с чем расстаться. Мне с моим парнем, ну, а тебе – с Нэникэ.

- Я же сказал, - твёрдо уточнил я.

- Что ты при этом утверждении чувствуешь? – Задалась Рада, чуть подав свой трос вперед. – Что?

Ее глаза сузились. В этом отдавало чем-то лукавым. Мне следовало защищаться.

- Ничего не чувствую. А что я обязан чувствовать? Ничего. Ничего не чувствую, и все! Какая разница? – Объявил я.

- «Какая разница» – это уже что-то. В том, как ты определишь, что ты чувствуешь, если Нэникэ отпустишь – глава твоей сути. И ради этой главы мы, собственно, оба и поднимаемся.

- Ни-че-го! – Раздельно повторил я.

Рада вздохнула, выровнялась. Она думала еще и еще, прежде чем, очевидно, еще поразить, удивить меня.

«Все это есть манипуляции, да-да-да, - в свою очередь рассуждал я, - чистой воды – слизь, уловочка. И так нескромно, и так неуклюже, фу ты. Мне нужно знать, знать как качественней дать отпор, чем ответить. Думаю – сумею».

Сидел, концентрируясь на дальнейшей борьбе слов и выражений.

Нэникэ шуршала что-то своими губами себе под нос, словно договаривая за нашим диалогом то, что, возможно, было недоговорённым.

- Ладно, - согласилась Рада, - ладно, я не хотела, видит ПриЕмщик – не хотела.

- Меня ничто не подвигнет, усвой, и…, - начинал я противоборство, - чтобы оставить эту несчастное создание в одиночестве – не могу, нет. Она самостоятельно не сможет вернуться в свой нижний мир трюма, к тем ползающим тварям. Она итак едва держится на ногах, смотри сама. – Я дал жестом в сторону Нении.

- Когда впервые я встретил ее – она ползала как гадёныш, как те, все твари, но теперь…

- Разумеется, здесь твоя заслуга, этого никто не отрицает, - покачала головой Рада, - но, и только, понимаешь: и только. Ты больше для нее ничего не сможешь сделать и более того – все, что делал для нее якобы, ты делал ради, или как это назвать-то, - для себя, короче.

- Ну, как, как так-то? Что ты говоришь такое? Что ты говоришь? Ерунда, какая. Как ты или вы можете утверждать, что я (я!) что-то, а именно, дав этой девчонке – такой неспособной ни к чему, такой ничтожной – обёртке от какого-то завалявшегося леденца, я – не принес ей свободу, не вынес ее на собственных руках!? Ты же сама видела. И я, по-твоему, все это время думал только о себе? Чушь полнейшая!

- Ты эгоист высшей марки – это я тебе точно говорю. – Заявила Рада.

Меня не в шутку раздразнило. Мой рот заперся и мысли остановились. Я точно знал: не то что без неё, - Нэникэ, я и сам не полезу наверх, - черт знает куда, - на палубу служить черт знает каким капитаном.

«С какой радости!?»

И с Раечкой тоже не хочу встречаться.

- Так-с, у нас времени – на грош. Давай-ка, что-то предпринимать.

Я крепче поджал губы, слегка переместился на лежаке. Ни думать, ни говорить – ничего. Амба!

Рада ещё подумала, перед тем как копать дальше.

- Я буду за ней присматривать, давай так. Она будет в отличной форме: сыта, ухожена. Я ей проглажу все, вот, ее вещички и помою ее саму. Какая она грязная, видал?!

- Да, согласен - ее трогать страшно. У неё кожица нежная и тонкая, - допустил ответить я.

- Она липкая, мерзкая, тошнотворная, отвратительнейшая тварь, - Рада опрокинулась на выставленные позади себя руки и глядела на меня в упор.

Я сглотнул слезу, ощущаемую мною вполне. Она ползла обильным слизнем внутри меня, - от сердца, и обратно до сердца. Ответил лирическим тихим и шепотком:

- Это вы так думаете. Вы - все. Она хорошая, никто не видит. Да. Она видит во мне только хорошее. И где-то мы чем-то связаны – да. Только вам это не понять, не понять. Вы из другого мира – беспощадного, где, как ты сказала все на «вы». Вот только ненавидите, друг друга и лжёте друг другу, воруете, убиваете. И если случай – вцепились бы друг другу в глотки во всеведение, во все тяжкие при свидетелях бы обрушились. И ваша вера…

- О-о-о! Куда тебя понесло!

- Только мы с ней не такие., - продолжал я, - нет, не такие – другие. Тебе не понять. Я не оставлю ее и, знаешь, если тебе будет угодно зови всю свою дрянную компанию со своим Капом, вяжите нас обоих и отправляйте в преисподнюю – пусть. Там тише, там совестливей. Пусть даже среди тех ползающих убогих существ - пусть, но там…, - я захлебнулся в чувствах.

- Сложностей, значит, не хочется, да?

- Ага! – Ответил, вкладывая в отклик максимум дерзости, смелости, и так же односложно уставился на девушку, - синхронно, сверля свою проявленную всеми цветами нового врага.

- Те слова, определения, которые тут выронила я тебе о ней, - о Нэни, - Рада повернула голову на замершую в движении Нэникэ, которая, подняв хлыст-ручку так же не отрывала от ее фраз взгляд.

- Все перечисленное мною – это твои ведь слова.

Я рассмеялся.

- Да-да, - спокойно продолжала Рада, - и то, что я не хотела тебе говорить, суть в следующем…

И она вновь замолкла.

- Уж, начала – давай, - стимулировал я.

- От чего на ней таки грязные пятна, кровоподтёки такие, знаешь?

- Ее кожа нежная, тонкая, она…

- От того, что ты ее избиваешь, - заключила Рада, - ты ее избиваешь регулярно, ты на нее бросаешься и называешь теми немногими из многих слов, которые я тебе тут перечислила. Это – твои, твои определения. И ты однажды просто убьёшь ее.

- Я? Ну, не смеши. Я? Я не мог…

- Ты этого не видишь, не слышишь. Ты этого не знаешь в совокупности всех тех преступлений, ради которых тут вообще находишься. То, есть, в общей сложности. Ты есть преступник, и все еще не можешь осознать, что творишь здесь и сейчас. Здесь и сейчас любым, по сути, своим движением – не понимаешь. Твой подъем со мной наверх – это твой шанс, единственный шанс, когда ты сможешь осознать себя, уловить себя, грани своего неадекватного поведения, жутких, жутчайших поступков. Только там ты поймёшь тот взгляд, тот вид, ту мозаику калейдоскопа, как оценивают тебя окружающие и за что судят. Капитан – на сие время твой единственный и правильный шанс, понимаешь ли? Когда ещё он прибудет, - твой шанс, а? Подумай же, послушай меня.

- Этого не может быть! – отрубил я, переваривая суждения Рады, - этого никак не может быть. Я не мог причинить ей зла. Я. Я люблю ее.

- Посмотри, погляди сейчас на неё, - сказала Рада, - погляди же!

Я повернул голову. Нэникэ сидела, съёжившись, сжавшись в комочек. Ее розовая полупрозрачная спинка изогнулась кривой линией в бок, на ней выделялись острые позвонки, торчащие невпопад. В ее глазах, - рептилии: стойкая непомерная строгость, сочувствие, понимание, и озлобление - на меня?

Я прочитал, между всеми нами тремя, прочитал, - в ее глазах ещё: это было больше, чем обида, сожаление, жалость или понимание, эмпатия, это была тёплая искра любви непознанной или утопленной – кем, чем? Но я узрел в зрачках рептилоида, мне удалось разглядеть, как никому из нашей троицы, увидеть вполне осознанный человеческий блик света. И он.

И он перевернул все, представленное мною раньше, предложенное Радой, чувствами Нэки, - все, все равновесие дальнейших событий.

- У меня есть условие, - прервал я паузу.

- Давай свои условия, не обещаю…

- Ты берёшь с собой Нэникэ. Я должен быть уверен, что пока я там работаю вашим капитаном – она должна быть на палубе. Разумеется, ты спрячешь ее, потому что я знаком с тяжёлой рукой Раечки…

- Она, кстати, себе мужика завела.

- Завела и завела. Мне это неинтересно. У меня с ней будет особый разговор.

- Вот начались тут твои условия и рушиться. Никакого разговора – запрет! Это – первое…

- Подожди-ка. Никакого разговора? Это как? Там мне, сверху, не разрешали с людьми поговорить. Снизу – невозможно - эти тюти только ныть умеют. Нэникэ до сих пор разобрать не могу. Мне что – язык вовсе потерять? Мне, одному - на рубке?

- Ну-у, вот-вот, ключики к капитанским секретам автоматически как подбираются. Молодец!

- Э-э, нет! Это я там один должен находиться, то есть в полном одиночестве?

- А я и Рая будем внизу. Ты нас видеть будешь.

- Общение как?

- Ну…

- Общение как?

- Поверь, капитан был большим философом, и ты станешь, он там прожил на подаваемой правильно и регулярно еде почти год, и - ничего.

- И что? Куда делся-то?

- Этого, увы, пока не знает никто.

- Ага.

- Ага. Извините, господа, я вас вытаскиваю отсюда, извините. Мне стоило это просто бешеных трудов, а вы ещё ёрничаете. Извините-с…

- Ага, - я застрял в раздумьях.

- Условие насчёт общения отбрасываем, понятно? Дальше, - предложила Рада.

- Ты меня Евгенией зовёшь там, кстати, - напомнила.

- Да, я помню. Это не сложно. Как хочешь, так и назовём. Однако Евгения, насколько мне известно…

- Что? Не начинай свои рассуждения.

- Она не очень-то ладила с Раечкой, - вставил я.

- Это десятое дело, - уже поладили. Меня там не было, вот и ссорились все, теперь будет по-другому.

- А-а…

- Слушай, будь любезен, - Рада постучала рукой на месте часов по запястью, - время, времечко! Давай следующее условие, мне ещё думать.

- Следующее условие? То есть, на первое ты согласна: Нэкикэ взять?

- Я же сказала: думать надо. Время! – Она вновь обратилась к «часовому» месту. – Ты придумал второй пунктик?

- Второй? Вторым: мне нужно будет иногда, хоть раз в неделю, встречаться с Нэки.

- Раз в месяц.

- Нет.

- Да: раз в месяц, сказала – да. По иному никак.

Я отметил всю серьёзность постановления девушки и смолк, укладывая в себе события.

«Хорошо».

- Ещё? Ещё условия?

- Есть, не переживай-те.

- Я не переживаю-«те». Я переживаю, что мы тут всю ночь просидим, а утром может все измениться, увы, не в нашу сторону, сечёшь?

- Секу.

- Дальше.

- Дальше, э-э-э. Мне нужна толстая тетрадь.

- И зачем?

- И ручка: две-три. Я буду наверху что-нибудь писать.

- Ага, - Рада поднялась, извлекла откуда-то крохотный блокнотик и стала фиксировать мои требования.

«Наконец-то».

- Вот это уже по делу, - отметила, радостно, почти счастливо, подняв на меня вид.

- Ручки две-три потому, что писать буду много, вот, - продолжал петь я, - мне нужно же хоть как поддерживать свое настроение, самосознание, так сказать и общение, пусть: самим собой.

- Да, я поняла. Это без оговорок – будет тебе тетрадь и ручки. Хорошо. Дальше?

- Я потом придумаю.

- Ладно, давай собираться.

- Нэникэ? – Воскликнул я.

Мы перевели взгляд на уродицу. Она жевала (наверное, от нервов) какую-то тряпочку и после стала давиться, вытаращив глаза и выворачивая до корня свой острый язычок. Мы едва вытащили одну из другой.

- Ты смотри за ней, внимательно гляди, - предупредил я, оставляя Нэникэ под кроватью, в нише, куда она самостоятельно забралась после всех наших сборов, понимая, что мы покидаем комнату.

- Я обещания сдерживаю, не волнуйся, - передала Рада, и мы заперли за собой камеру.

- Не волнуйся, - она доверительно похлопала меня поп плечу. И я поверил тому жесту.

Я шёл, я верил, верил и шёл, что все так и будет, - хорошо, замечательно. Что все когда-нибудь изменится к лучшему. Душа моя рвалась к Нэни – да, не ведаю – почему. Но я уже с той минуты, как сделал шаг прочь от нее, стал отсчитывать ровно месяц, - тридцать дней именно, когда непременно и обязательно буду настаивать на свидании с моей девочкой.

Глава 19

Звезда иногда подает такие надежды, как правосудием с неба – соблюдает баланс интересов всех, кто прибегает к нее, не давая предпочтения никому.

Звезда служит не за деньги и даже не за идею, она – просто сияет: бесшумно, как родник – природный источник энергии, где с поверхности высоты выходят на землю тихие воды Универсума. Родник напорный и нисходящий, его лишь нужно услышать, слышать. И если кипучий тысячевольтный гул в Душе – это значит, ты покинул его. Или он где-то еще, может быть, рядом. Прислушайся…

Я думал о Нэникэ. О том, как она теперь сидит у запертой двери и думает о чем-то совершенно глупом, представляя в своей голове колдовские метаморфозы, призывая магией, на которую могла быть способна, рассчитывать и предсказывать, как всегда, в своём уме моё скорейшее возвращение. Она не могла не отметить тот подавленный взгляд мой, когда я обернулся к ней. Чтобы не говорить лишних слов, коих смысл она могла понимать, я прошёл в дверь первым.

- Не волнуйся, - успокаивала Рада, - все с ней будет хорошо. Я позабочусь.

В ее словах не состояло столько прикосновений предчувствий, коими мы умели обходиться с Нэки. Нам стоило лишь взглянуть друг на друга и на ее уродливой мордочке расползалась прекрасная улыбка, от которой Раду воротило.

Я видел, да – я видел, как девушка несколько раз прикрывала рот, чтобы не вырвать. Рада бледнела, на веках выступала желтая гладь печеночной неприязни. Она не могла понять, как можно любить никому не нужную девчонку, карабкающуюся изо всех сил в каком-то взрослом инопланетном мире, где та желала хоть слово бы, хоть слово от себя выкрикнуть такому неизмеримому прибывшему миру.

- Не задохнулась бы она, - повторяла Рада, - это правда, я волнуюсь.

- Чем она может задохнуться? – Спрашивал я.

- Океан, атмосферность повышенной влажности и все такое, и потом – смыть ее может за борт.

- Ну! Я же надеюсь на тебя! Ты же придумаешь как ее спрятать надежнно? – Пытал я.

- Конечно. Ты не думай - нет, не переживай. Туда, куда мы сейчас пойдем – там врать можно, но эдаким иным манером. Лжешь, и возвращается бумерангом – чуднО! А я не имею право рисковать, мне нужно тебя пристроить для начала.

- Наверх? – Я указал на лестницу, тянущуюся к верхнему люку.

- Да, тут только одна проблемка…

- Ну, что еще?

- Не знаю: тебя вперед пустить или я – первой?

- Не имею понятия, - я не знал.

- Хорошо, иди вперед, я – за тобой.

Я ухватился за первые витки лесенки. Они были холодны. Ржавчина с них срывалась толстыми винными коржами: и под руками, и под ногами.

И вот, протащившись, на самом верхнем подъеме я ощутил, что арматура вовсе потеряла крепость, она, стряхнув, всю свою ржавь, оголилась до нитки. Мне удалось перебросить руку к полотну короба и подтянуться на руках. Упёршись головой в люк, я поднял его, и под ногами весь марш разошёлся, проступи разлетелись мгновением в разные стороны. Назад пути не было. Я осознавал, что и девушке не подняться.

Единственный способ сонастроения с пространством – творчество. Каждому творцу хоть смутно знакома цена жизни, вкус ее, страх ее потерять. Каждый, кто прожил хоть минуту на этом свете, вздохнул глоток земного воздуха – знает значение, какое выбирает твое Творчество. Оно капля – врачующая капля твоей Сути. И ее так жаль вдруг, так жаль, потому что она вдруг может не принадлежать никому. И это невозможно!

Творчество проходит лишь тогда, когда поток физической энергии тает под вопросом - ты можешь расслабиться до сборки горизонта, за которым уже не твоя воля. Но взаимоотношения со старым светом, ах, как свежи! Три вида ресурсов напоминаешь себе: воля, вера, любовь.

Мои мышцы настолько ослабли, что я едва мог поднять наверх свое разъевшееся тело. Это аксиома.

Воля – крик, но он не от души, он - от физики. Все физическое, что я мог себе представить, я взял в обращение. Однако ни слова, ни поощрения «все будет хорошо» и прочее, ни перспектива процессов ускорения, стимулов, оживления – все было не тем.

Вера? Во что мне было верить, если мне ни с чем волшебным не пришлось в жизни встретиться. И то восхищение, хотя бы в личных отношениях – было ничтожным: не за что было зацепиться.

Богатый человек имеет все, чтобы не быть бедным. Человек, преуспевший в мире, чувствует боль от поражений. А я? Искренний? Искренний ощущает неестественность положения.

«А я?»

Что мог чувствовать я, когда пришло время последнего рывка, от которого зависело – свалюсь ли я в смерть, - в пропасть или выползу наружу.

У меня не было сил, их не существовало. Аксиома.

Любовь? Последний бедняк ведет себя очень глупо, он может продолжать притворяться, но только не перед тем, перед тем, чем можно быть счастливым.

И я вспомнил раскосые глаза Нэки, как она протирала их несчастными ручонками. Как она поднимала на меня болезненную рожицу, искажённую аномальной безлюдностью, но в ней, в ней существовала смелость, ясная мятежность. Ее светлых белках, рептилоидных зрачках зиждилось нечто бесстрашное, что не может принадлежать исключительно животному. Она сама едва осознавала свою суть, и… и я обязан был раскрыть ее.

Я подтянулся изо всех оставшихся сил, под гнетом чугунной станины люка. Разодрав руки в кровь, изломав ребра, я вывалился наружу и очутился в знакомом мне месте.

Это место было – зарешеченной площадкой, где мы впервые, в тайне от моей жены Раечки встретились с Евгенией.

На решётке – огромных два слившихся пятака, скреплённых магнитом. У меня было несколько попыток разорвать их добротную связь. Творческий ум мой был бессилен. И я вновь вернулся к вымогательству прежних времён, рассуждая о воле, вере и любви. И замок поддался. Он сам собой расцепился. Не веря судьбе, я перешагнул порог и побежал ко второму подъёму, ведущий на палубу.

И теперь он противился. Я растерял все силы. Порядок инициативы был напрочь обрушен – поездка приостановлена. Не слышен был мне ход вод океана в сантиметровое отверстие, из которого сияло Солнцем. Добро наказуемо – вот еще аксиома этого мира, и мне нужно было воспитываться хотя бы на удовлетворительно, чтобы четко усвоить это пусть с пятисотого раза.

Но Аксиома? Это что?

Если есть личная цель – ты сойдёшь с ума. Если среди случайностей, ты выищешь выход, ты можешь выйти в мир истинных сущностей, и этими сущностями были: я, Рада, Евгения, Нэникэ. И Анна…

- Анна! – Воскликнул я. Тонким панцирем бритвы, скользнуло ржавчиной здесь, Она полетела вниз, словно пёрышко и, пылая рыжевато-бурым цветом, угасла на дне. Вероятно, это был знак. Нет, я не верил. Ни во что я не верил, Чутье, как шаг настоящего бытия из незнания. Как больше, чем ты понимаешь, заставило меня немедленно спуститься именно к тому месту падения. Я пошарил рукой и, зацепившись на мокрую вязкую паутинку, поднял ее, млея от ужаса, что теперь выскочит хозяин этой конструкции и колким жалом убьёт меня. Я поднял ее и поднёс к носу, разглядел. Это была красная нить. Той подобная – красная нить – что Евгения подавала мне знак своего присутствия. Все так же, осознавая внутренним смыслом прорыва, я бросился к лестнице и, достигнув вершины, просунул нить в щель ляды. Ждал.

«Все это должно было закончиться крупными неприятностями», - твердило Третье лицо. Оно знало, что говорить. У Него трезвый взгляд на вещи. Оно показывает, что мы должны покинуть то, с чем расстаться невозможно.

«Воля, вера…»

Я молился теми отрывчатыми фразами, кои шли мне на ум.

И моя ниточка дрогнула.

- Э-эй! – Закричал я. Услышал сверху:

- Тише-тише, дурачок, я слышу. Потерпи.

- Ты кто? – Спросил я.

- Не бойся, ты узнаешь меня, только не сопротивляйся!

***Следует***