Третье зло
Часть первая. Вмешательство третьего порядка. Глава 1
ТРЕТЬЕ ЗЛО.
(фантастический романc)
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
Вмешательство третьего порядка.
ГЛАВА ПЕРВАЯ.
- Сядь и помалкивай! – Дед неохотно оторвал недовольное лицо от трёхмерки голоэкрана, мазнув по мне хищным многообещающим взглядом, и сразу уткнулся обратно. Был он, как обычно, монументален и неподвижен, словно статуя Командора, и только сухой узловатый палец время от времени подёргивался в синеватом мерцании сенс-поля, листая страницы очередного сверхважного документа, вне всякого сомнения внесённого в архивный реестр под грифом «Перед прочтением уничтожить». Собственно, с приказом он запоздал, так что мог бы и вообще ничего не говорить, – я и без того сидел и молчал уже добрых пять минут. За это время я успел вдоволь наёрзаться и навздыхаться, в очередной раз переменить вид с виноватого на независимый и обратно, безнадёжно оглядеть голые стены Дедова кабинета и снова подивиться его спартанской обстановке. Кроме рабочего стола с мастерсервером, и пары очень неудобных, футуристического дизайна стульев для посетителей, одним своим видом способных вызвать у чувствительного человека идиосинкразию к мебели, в нём, как будто, ничего не было. Типичный кабинет типичного чиновника среднего звена.
Это на первый взгляд.
Мне, впрочем, было известно, что в стене прямо за спиной Деда имеется супер-пупер сейф, доверху набитый папками, бумагами, шифрокартами, ЭМ и лазер-дискетами, флэш-кристаллами, и прочими допотопными и суперсовременными носителями, наполненными всевозможной секретной информацией такой мощи и в таком количестве, что Дед, не сходя с места, запросто мог устроить государственный переворот на любой среднестатистической планете Федерации – лишь бы тамошнее правительство пробыло у руля достаточно долго, чтобы дать возможность собрать на себя компромат. Поэтому всякий, кто умеет зрить в корень, нисколько не удивился бы заштатности Дедова кабинета – он всегда обращал мало внимания на внешние формы, предпочитая им внутреннее содержание объекта своего пристального внимания, неважно, будь то человек, группа людей, целая организация, или общественный институт – вроде государства, – где уж тут интересоваться такой мелочью, как обстановка! Единственной дорогой вещью в кабинете был мастерсервер, контролирующий работу всех терминалов базы, связывающий моего босса со всем остальным миром, и умеющий делать всё, за исключением разве что педикюра, в котором Дед, не будучи сибаритом, не нуждался.
Чисто теоретически можно было также предположить, что где-то под потёртым синтетическим ковром, надо полагать, самым наидешёвейшем из всех, что можно купить на распродаже, у него припрятана раскладушка, а в стене – платяной шкаф и туалетная комната, ибо мало кому из нас доводилось увидеть Деда вне его кабинета, и я не припоминал, чтобы у него был домашний адрес. Общеизвестно было, что питается он либо в общей столовой базы, устроенной на манер довольно уютного просторного кафе-бара, где всё по-домашнему просто, и где никогда не бывает посторонних, либо прямо в кабинете, и на этот случай во-он в той стене имеется замаскированное окошко быстрой доставки, я это знал. И даже подумал было рискнуть, и заказать себе кофейку, пока он делает вид, что в упор меня не замечает, но решил судьбу не искушать.
Дед был мрачен. Дед был в очень дурном расположении духа. Правда, всякому известно, что он редко бывает в каком-то другом, но сегодня это было нечто предштормовое – впору запасаться зюйдвесткой и надевать спасательный жилет. Если бы он не был Дедом, бессменным руководителем Отдела с двадцатилетним стажем, моим непосредственным начальником и покровителем, а был бы кем-нибудь иным, то сегодня это был бы самый мрачный кто-нибудь иной на десять световых лет в округе.
- Н-ну, рассказывай, - промычал Дед наконец, прочитав документ и свернув голоэкран. Он сидел выпрямив сутулую спину, постукивая пальцами по столешнице, и смотрел на меня своими совиными глазами не мигая, как удав на кролика. Пожирал взглядом, а будь у него хоть полупроцентная гарантия успеха, то пожрал бы и не только взглядом – даже костей бы не оставил.
Рассказывай... А что рассказывать? Всё написано в моём отчёте, есть показания свидетелей, есть видеозапись, и даже результаты ментосканирования. Да и что такого особого произошло, чтобы такая большая шишка на ровном месте, как наш Дед – лично! – заинтересовалась результатами? Вот примерно так я у него и спросил, благоразумно умолчав о том, какой шишкой и на каком месте я его полагаю.
- Что произошло-то? – с обманчивой вкрадчивостью переспросил Дед. Он откинулся на спинку кресла, сонно полуприкрыл глаза голыми веками, и нараспев заговорил не делая ударений, и не ставя запятых:
- Нападение с применением паралитического оружия на мирное транспортное судно. Захват груза с неизвестной целью. Захват заложников из числа экипажа. Нанесение членам экипажа телесных повреждений средней тяжести, имеющих также психотравмирующие последствия. Нанесение материального ущерба частным лицам в размере двух миллионов универсальных энергетических кредитов...
- Чего-о? - взвился я, до этого покорно и согласно молчавший. - Чиф, да это корыто и на пятьсот кредов не вытянет, даже если его изнутри побелить, а снаружи покрасить!..
- Нанесение материального ущерба независимой негосударственной службе, в лице Отдела особых операций при Комитете по Этике и Культуре, - непреклонно продолжал Дед, и я увял. Крыть тут нечем – маяк-то действительно взорвался! Но всё же, просто чтобы не молчать, я буркнул:
- Я их предупреждал, чтобы к маяку не лезли!
- ... И наконец, - вдохновенно закончил Дед, игнорируя реплику, - преступная небрежность в обращении с опасным для жизни оборудованием, повлекшая за собой гибель разумного существа гуманоидного типа, вида хомо сапиенс! Человека, проще говоря… Я уже не говорю о нарушении процессуальных норм во время ареста, - Дед, склонив голову к плечу, с садистской ласковостью взглянул на меня:
- Ну что тебе стоило торпедировать их протонной боеголовкой, а? Сказал бы потом, что ракета от катера совершенно случайно, э-э-э... сама оторвалась? Вменили бы тебе убийство по неосторожности, лишили бы гражданских прав годика на три, и все дела. А теперь вот...
... Все патрульные катера были в разгоне, поэтому сигнал о захвате чужого участка диспетчер передал непосредственно мне – я как раз находился на базе Патруля в системе Тэты Улии. Почему я там находился – вопрос не принципиальный, важно то, что я был единственным представителем властных структур, в компетенцию которого хотя и не входило разрешение подобного рода правовых конфликтов, но, как говорится: «За неимением лучшего, король будет спать со своей женой...» В самом-то деле, не лететь же на разборку с космическими хулиганами самому диспетчеру – хрупкой чернокожей старушке под семьдесят, или дежурной смене из офицерской столовой, состоящей из молоденьких смешливых официанток и шеф-повара, который из-за своей комплекции не влезет ни в один спейсшип, и поэтому на базе ему, видимо, суждено умереть – от ожирения, гиподинамии, и тоски по родине. Ну, а что касается роты космических десантников, приписанной к гарнизону станции, так они там находятся не для того, чтобы в частном порядке решать проблемы, подпадающие под юрисдикцию Космического Патруля. Если бы даже их командир и согласился на такое вопиющее нарушение Боевого Устава, то ведь есть ещё и Комитет, который на это глаз закрывать не станет – и поделом. Этих зверей хлебом не корми – дай какое-нибудь кровопролитие совершить, так что – участвуй они в этом дельце – тогда уж точно без протонной боеголовки не обошлось бы…
Поэтому решение внезапно возникшей проблемы, и все хлопоты, связанные с более-менее благополучным её разрешением, легли на мои многострадальные, как теперь во благовремении выясняется, плечи. Мне пришлось разодолжиться на базе планетарным катером и отправиться к четвёртой планете, планете-гиганту Сагамор, на одном из спутников которой велись разработки месторождений трансурановых элементов. Промышленные масштабы применять было экономически нецелесообразно, поэтому Малый Краснокожий – так назывался спутник, - был отдан на поток и разграбление «диким рудокопам». Они вели изыскания, столбили свои участки радиомаяками, и принимались за разработку недр.
Одним из таких старателей был старик Лонни Паркер. В тот день он прилетел на свой участок, чтобы забрать и рассортировать запасы руды добытые буровым комбайном, и отправить их на обогатительный комбинат. Однако, прибыв на своё законное место, он обнаружил, что нашлись некие доброхоты, пожелавшие освободить его от трудностей, связанных с погрузочными и перевозочными работами, а заодно и от львиной доли доходов. Когда старик обнаружил, что портер-автомат его комбайна грузит руду в трюм некоего летательного аппарата, в коем он без труда распознал каботажный грузовик класса «Першерон», принадлежащий его соседям и конкурентам, то движимый естественным чувствомвозмущения, он попытался с помощью разного рода ненормативных выражений объяснить соседям их неправоту, однако те, внимательно выслушав его сентенции относительно неправомерности их присутствия в данной точке координат, от намерений своих отнюдь не отказались, и даже попробовали применить к Паркеру некоторые формы физического воздействия, в просторечии именуемые трендюлями, а в среде юридически грамотных людей – побоями.
Старик сражался храбро, но безуспешно, и с бесславной поспешностью покинул театр военных действий. Скафандр защитил его от физических повреждений, но ущерб моральный терзал его сердце, когда он отсиживался от преследователей, запершись в своём раздолбанном катере. Хотелось бы верить, что именно стремление к справедливости и соблюдению этической законности, а не низменные страх, обида или алчность побудили его вызвать помощь с базы Патруля.
Когда помощь (в моём лице) была явлена ему, погрузка уже закончилась. Моё присутствие как представителя власти, и требование сдаться вызвали у нарушителей правопорядка искреннее и недоумённое возмущение, вследствие чего имел место факт перестрелки. Троих, вооружённых допотопными «Молниями», очень неуклюжими и энергоёмкими, я парализовал из станнера, остальных же загнал в их собственный корабль и принудил к принятию позы, общеизвестной под названием «мордой в пол». И если бы необходимость срочно явиться пред грозные очи чифа (читай – Деда) не заставила меня покинуть негостеприимный уголок вселенной, то всё прошло бы на должном уровне: до прибытия подкрепления продержал бы их под прицелом, и сдал Патрулю, но когда Дед тебя вызывает кодом «Три нуля», то спорить не резон. И мне пришлось немедленно отбыть восвояси, закрепив в носовой части корабля преступников атомный маяк, по сигналам которого их должен был найти первый же освободившийся патрульный катер.
Мне следовало парализовать их всех, тогда всё прошло бы без осложнений, однако паралич, вызываемый выстрелом из станнера, вещь куда более болезненная, и менее приятная чем тяжёлое сотрясение мозга, поэтому, движимый чувством естественной гуманности, я понадеялся на благоразумие этих асоциальных элементов – и зря! Я честно предупредил их, что попытка отключить маяк в моё отсутствие может вызвать необратимую ядерную реакцию в микрореакторе, и поэтому самое приемлемое для них сейчас – сидеть и ждать, когда прибудет катер Патруля и доставит их на базу для выяснения степени их вины, и назначения соответствующего тяжести проступка наказания. Однако, стоило лишь моему катеру отбыть, как один из «диких шахтёров», не будучи твёрдо уверенным в правдивости моих слов, попытался отключить маяк. В результате, когда их обнаружил Патруль, флибустьерский экипаж насчитывал на одного человека меньше, а в носовой части судна зияла пробоина столь серьёзных размеров, что использование данного транспортного средства по прежнему назначению, то бишь для космических грузоперевозок в пределах звёздной системы, было невозможно. Вот, пожалуй, и всё. Дело обычное. Вроде бы...
- Чиф, давайте по порядку, а то у меня от этих формулировок голова кругом идёт! – совершенно искренне взмолился я.
- Давай, - с извращённым удовольствием кивнул Дед. – Ментозапись, уж так и быть, не будем просматривать, остановимся на ключевых моментах, в устном изложении. Итак, как всё происходило после твоей посадки?
- Ну, вышел я, значит, из шлюза...
- Ты вылетел из шлюза, с кувырком через голову! И вместо стандартной формулы ареста заорал: «Стоять, суки, руки за голову!» – было так?
- Ну... было, - понуро кивнул я. Что было – то было, факт, но… Но так бывало и раньше, отчего же сегодня реакция начальства какая-то… бурноватая?
- Вот тебе уже и нарушение процессуальных норм... Вместо команды: «Всем бросить оружие!» - что ты там проорал? – «Всех намочу»?
- Замочу, - шмыгнул я носом. - Жаргонизм такой.
- О твоих жаргонизмах речь пойдёт не сейчас и не здесь, - в голосе Деда послышались нотки личной амбиции. – И так почти – да что там почти! – весь личный состав Отдела именует меня, своего начальника, старым муд... рецом, с твоей, между прочим, подачи! Ладно, дальше что было?
- Дальше, - я поднял взгляд к потолку, вспоминая, - дальше я тех троих, у кого пистолеты были, подстрелил из станнера... - я помолчал, дожидаясь очередного комментария, но не дождался. Что ж, по крайней мере перестрелку я провёл безупречно… – Ну, а остальных заставил подобрать уби... э-э-э, парализованных, и препроводил внутрь их транспортного средства.
- Пинками препроводил, - подчеркнул Дед. - Ты бы хоть усилитель мышечных реакций выключил, идиот! Скаф-то у тебя боевой, ты же им все кости попереломал!
- Ну, так уж и все, - позволил себе осторожно усомниться я. - Ну пнул... пару раз... одного-другого...
- Когда уже на пол уложил...
- Расслабляющий удар, называется. Так учили, чтобы стремления к сопротивлению не возникало...
Дед стиснул зубы и промолчал. Я тоже заткнулся, потому что почувствовал – ещё один неверный шаг, и я на себе испытаю всю эффективность расслабляющего удара, и очень вероятно – не одного. Н-ну, ладно! Если крыть нечем, будем крыть матом. Лучшая защита – это нападение, а лучшее нападение, это нападение из-за угла.
- Ладно, чиф, добивайте, что там у нас ещё? – храбро кинулся я в контратаку. – Захват заложников? Пор-рядок! – я тоже начал заводиться, искусственно взвинчивая себя; ведь, собственно, на самом деле я не сделал ничего плохого, кроме хорошего, а меня, похоже, собрались поставить в угол, на горох… – Я, наверное, выкуп с них хотел получить! Кило руды и канистру сжиженного аргона. Что там ещё? Захват груза? В-великол-лепно! Я его на чёрном рынке хотел сбагрить – по триста кредов за мешок… В чём ещё мне признаться? В порче имущества? Р-ради Бога! Готов признать, что старая галоша, которую эти нищеброды по недоразумению называют космическим судном, куплена ими непосредственно со стапелей «Спейсшип Инкорпорейтед», в качестве космической яхты – только в таком случае она может стоить два миллиона, да и то не всякий сумасшедший миллиардер пойдёт на такие траты – но допустим. Что там у нас ещё завалялось? Порча казённого имущества? Ну, это фигня! Как только краденную руду по спекулятивной цене загоню, да выкуп за заложников получу – сразу за всё и рассчитаюсь!
- Не паясничай! – попытался строго осадить меня Дед. – По твоей вине погиб человек!..
- Я тут недавно инспектору Февалю боевой вибронож подарил, а он им в этот же вечер себе три пальца отпластал, так тоже я виноват?! – огрызнулся я.
- Мне не докладывали! Когда? Откуда ты взял вибронож? – встрепенулся Дед, сразу оживившись, и моментально забыв про мой дерзкий тон.
- Украл, по своему обыкновению... – обиженно пробурчал я.
- Я серьёзно спрашиваю! – возвысил голос Дед. – С этой всей твоей чепухой Трибунал Комитета разобрался ещё вчера, признал этичность твоих действий в данном конкретном случае... как всегда. Сделал мне втык под ребро за слабую правовую подготовку сотрудников. А вот кража боевого оружия, требующего психодоступа, равно как и передача его в чужие руки...
- Да это я соврал, - примирительно сказал я.
- Как – соврал? – опешил Дед.
- Ну, для примера.
- А если я тебя – для примера! – на год дисквалифицирую, это как будет?! – заорал Дед, не сдержавшись. Н-да. Переборщил-то я самую малость, но для бедного старого чифа, кажется, и этого стало довольно – что-то он сегодня нервен не по обстановке…
- Посижу в диспетчерах, отдохну годик, - пробормотал я. Почему-то все – и на патрульных базах, и в нашем Отделе, привыкли считать, что работа у диспетчеров – не бей лежачего. Общепринятое заблуждение, навроде того, что казначеи и баталёры космических баз всегда плуты и воры, хотя это и неправда. Все знают, что диспетчер – это призвание, что в диспетчеры кого попало не берут, и без веских оснований не увольняют, это работа на всю жизнь, а вот поди ж ты…
- Знаешь, - с невыразимой усталостью сказал Дед. – Самое неприятное в этой истории не то, на что обратил внимание Комитет, и даже не гибель этого подонка, а то что ради таких вот случаев отвлекаются от основной работы очень занятые люди, у которых и так дел выше космоса, а тут ещё с такими как ты разбирайся!
В принципе, вся эта история не стоила и выеденного яйца. В принципе, я догадывался, что так всё и будет.
Комитет по Этике и Культуре соберёт внеочередную коллегию Трибунала. Трибунал посмотрит-посмотрит, да и плюнет. Ну крикнул я «Хенде хох!» вместо «Руки вверх!»; ну сломал пару рёбер (ну, ещё ключицу и коленную чашечку, но об этом - молчок); ну установил гипермаяк с «защитой от дурака», а дурак как раз на неё и налез… Все во всём виноваты сами. Они крали – их остановили. Они сопротивлялись представителю органов власти – их слегка побили. Они пытались скрыться с места преступления – в результате погиб человек. Никто их за шкирку не тащил руду воровать, никто им пистолеты в руки не вкладывал, никто их под угрозой смерти не заставлял обезвреживать гипермаяк с нестабильным энергетическим контуром.
А вот если бы я их там всех парализовал, а не только тех троих, у кого в руках было оружие, или того хуже – перестрелял их всех, вот тогда мне пришлось бы побегать, доказывая всем и каждому, что сделал я это исходя из рациональных побуждений, а не из оголтелого садизма! И Деда пожурили бы не за «слабую правовую подготовку сотрудников», что в переводе означало: «Вы что, ребята, занятых людей от дела отрываете, сами что ли разобраться не могли?» Не-ет, его тогда долбанули бы из главного калибра, с формулировкой «за некомпетентность», что, в свою очередь, в вольном переводе означало бы: «Что же это ты, сукин сын, психов и маньяков на работу берёшь?» Вот тогда полетели бы головы и у психологов, за то что дают психодоступ к боевому оружию кому попало, а не кому положено. Впрочем, боевым оружием я в этот раз не пользовался, а станнер... что ж, и кухонным ножом можно таких дел натворить – мама не горюй! – кухонный нож даже опаснее. А после станнера поболят головы – тоже, конечно, не мёд, но, в конце концов, они на Малый Краснокожий и не за мёдом пришли. Так что, граждане уголовнички, пардону просим, что мало дали, а в остальном-прочем Трибунал признал этичность моих действий, следовательно – одобрил, а стало быть и огород городить не из-за чего.
- Ладно, - по-прежнему устало подвёл итог Дед. - Будем считать, что воспитательная беседа проведена на должном уровне, что ты теперь правово подготовлен под завязку, что правосознание из тебя прямо так гейзерами и бьёт. А теперь имею честь официально сообщить Вам, господин Татаринов, - Дед не стал вставать, а только немного приоткрыл веки, чтобы подчеркнуть торжественность момента, - что официальное разбирательство по Вашему делу малой коллегией Трибунала Комитета по Этике и Культуре Федерации Терры окончено. Ваши действия признаны Трибуналом этически обоснованными и отвечающими общему моральному состоянию Вашей личности, с чем Вас и поздравляю!
Я, соблюдая требования субординации, вскочил с неудобного своего насеста, вытянулся в струнку, и щёлкнув каблуками, деревянно произнёс:
- Благодарю Вас, господин Дед! Разрешите быть свободным?
А вы думали – у него это прозвище, что ли? Нет, фамилия такая.
Дед опять откинулся на спинку кресла, устало потёр ладонями глаза, а потом облокотился на стол.
- Нет, ты погоди. Присядь пока, Лёша, - он покосился на часы. - Время ещё есть, кофе будешь?
- Если можно, - осторожно ответил я. Что-то непонятно приветлив вдруг стал наш Дед - не к добру это…
- Эличка, нам два кофе, пожалуйста, - буркнул он в селектор своим обычным брюзгливым тоном. – Тебе как всегда? – обратился он ко мне.
- Ага, - ещё сильнее насторожился я.
- Один – чёрный, без сахара, с корицей, - селектор квакнул невнятно, но явно недовольно – секретарша Деда с гораздо большим удовольствием напоила бы меня настоем цикуты, сдобренным для верности хорошей порцией стрихнина; потом пискнул зуммер, и в окошке быстрой доставки появились две фарфоровых чашки, дымящиеся крепчайшим запахом замечательного турецкого кофе – с ума сойти!
- Подай, будь добр, - кивнул мне Дед, но я и без этого уже сорвался со стула, несколько даже поспешно, - уж больно непонятно, страшновато мне стало от такого Дедова хлебосольства. Вежливо разговаривает, кофе угощает... А может, Трибунал меня не оправдал? Может, за мной сейчас исполнители придут? А этот кофе – нечто вроде последнего желания?
- Не ёрзай, попей кофейку, - злокозненно усмехнулся Дед, окончательно утвердив меня в правильности моих подозрений.
- Понимаешь, Лёша... – «Тебя приказано расстрелять!» - мысленно докончил я за него. - Тебя... – «Ну, вот...» - ... Выбрали для одного важного поручения.
- Кто... выбрал? – я нервно сглотнул. Чашка в моей руке, оказывается, неимоверно жгла пальцы, а я и не заметил.
- Ну, я... и ещё один человек. То есть, - Дед замялся, - он тебя не выбирал, только поинтересовался – нет ли у меня на примете нужного человека… А я, естественно, выбрал тебя.
- Почему – естественно?
- Потому, что ты – по ряду причин – единственный, кто подходит для этого дела.
- Почему – «единственный», для какого «этого дела» и что это за «ряд причин»? – за развязностью тона я попытался скрыть вдруг охватившее меня напряжение. Бывает, понимаете, иногда такое чувство… Вроде и не виноват ни в чём, и всё везде в порядке, а внутри так вдруг всё заноет, так засвербит, и чувствуешь – беде быть! Так и в этот раз.
- Ну, - Дед слабо улыбнулся – неслыханно! – Если требуется вмешательство третьего порядка, но при этом агент должен выйти сухим из воды, то я посылаю тебя, ты ведь не станешь этого отрицать?
Нет, этого отрицать я не стал. Хм-м... Вмешательство третьего порядка. Это, знаете, такая обтекаемая формулировка из статьи девятнадцатой «Боевого Устава Федеральных Служб Особого Назначения», коей статьёй определяются допустимые пределы ведения боевых и полицейских акций на территории противника, и подразумевает эта формулировка нанесение максимального урона, как физического и морального, так и материального, и экономического. И вот тут Дед прав – так уж как-то всегда получается, что куда бы меня ни направило родимое начальство, пусть даже по самому пустяковому делу – оно может находиться в полной уверенности, что все вышеуказанные виды урона будут нанесены в полной мере…
Когда в прошлом квартале возникла необходимость в доставке на космическую базу Комитета таких наисекретнейших документов, что иначе, как с курьером и пересылать запрещено, и для этой простой миссии выбрали меня, я и там ухитрился напакостить. Шёл, заблудившись, по жилому коридору, в котором располагались каюты техперсонала, искал дорогу в административный сектор, и вдруг слышу – из-за двери женщина кричит не своим голосом, и доносятся звуки ударов. Выбил пинком дверь, вижу – голый мужик избивает почём зря голую же женщину. Картина поражала своей наглядной натуральностью, и я тогда здорово погорячился, и сломал ему три ребра. А женщина (как потом оказалось – местный инструктор по силовой подготовке десанта) вдруг набросилась на меня, сломала мне переносицу, вывихнула правую руку, отбила печень, и на десерт, сугубо из женского садизма, исцарапала всё лицо – на всё про всё ей понадобилось секунд пять-шесть (немного утешает лишь одно – я был так ошеломлён в этот момент, что совсем не защищался), а восстанавливался я потом больше недели. Н-да…
Потом, конечно, всё прояснилось: оказывается, это у них сексуальные игры такие, и все на базе об этом знали, как и о том, что мешать им в их странных развлечениях – Боже упаси! А им самим даже в кайф, когда они знают, что их кто-то слышит… что называется: всяк дом не без чудака… Короче, местный судья признал мой (и её тоже) поступок этически оправданным, а над моей исцарапанной и опухшей рожей неделю ржал весь Отдел.
Раньше я частенько задумывался над тем, какие силы постоянно влекут меня в пучину неприятностей, втравливая в такие истории, какие с любым другим человеком случаются раз в жизни, и вспоминаются потом до самой старости как самый яркий эпизод судьбы; потом я и думать об этом забыл, тем паче, что мне вдруг однажды пришло в голову, – а не сам ли Дед, с его фантастическим чутьём на неприятности, посылает меня именно туда, где вскоре обязательно возникают «очаги напряжённости»? И не потому ли все мои неприятности оканчиваются не Трибуналом, а всего лишь лёгкой выволочкой в его кабинете, что все мои проблемы – это его оперативные разработки?
Конечно, возможно, и обратное, и всё происходит не специально, а по тому великому сценарию, что до начала времён написан для каждого из нас Всевышним, а от следствия и суда меня спасает моё варварское происхождение. Да и Трибунал по поводу моих проступков, наверное, уже и не собирают... Расскажет референт Председателю очередную байку о похождениях бравого агента Алексея Татаринова, тот похихикает в кофейную чашку, да и выдаст резолюцию: «Дурак, но – наш! Пусть дальше работает!» - и всё.
- Это первая причина, - продолжал Дед. - Вторая причина – твоё первоначальное воспитание. Ты и сейчас, став приемлемым и, честно сказать, весьма полезным членом общества, в поступках своих руководствуешься эмоциями. Проще говоря – сначала стреляешь, а потом думаешь...
Ещё бы! Там, где я был до службы в Отделе, по-другому просто не бывает. Только зазевайся – моментально в котлету превратишься… Впрочем, со мной так и случилось.
- Ну, а главную причину, если ты не против, я назову чуть позже… если к тому времени она тебя ещё будет интересовать. Сейчас подойдёт один человек – ты его наверняка узнаешь – он тебе растолкует суть вопроса. Сам я, пожалуй, не рискну. Боюсь неправильно интерпретировать произошедшие события.
Ну всё, это конец. Я лихорадочно размышлял: то, что мне сейчас сказано, не должен узнать никто. Если, не дай Бог, в Отделе узнают, что Дед признался в том, что он может что-нибудь неправильно интерпретировать – хана Отделу! Сразу начнётся брожение умов... с последующей ферментацией. Дед никогда не ошибается, это же аксиома, догма… И вдруг такое... Д-да-а! Кстати, а что за человек? И только я хотел задать этот вопрос вслух, как на столе Деда ожил селектор:
- Владислав Львович, к вам посетитель, - это из приёмной доложила секретарша Эля, миловидная фарфоровая куколка с глазами наёмного убийцы. Элеонора – так её имя звучало полностью, и клянусь чем угодно – не было никакого иного имени, подходившего ей больше этого. Имя «Элеонора» целиком и полностью отражало характерные особенности своей хозяйки: высокомерие, холодность, и элегантность, вкупе с генеральным зацикливанием на собственном «я», каким-то особенно извращённым образом переплетавшимся в её ледяном сознании с «я» Дедовым. Элей, а тем паче – Элечкой, во всём Отделе, кажется, смели её называть только двое: Дед, и я. Дед – не знаю почему, - наверное, потому что действительно её не боялся, а я – из особого пофигизма, из желания доказать окружающим, что даже такую реку желчи я способен переплыть даже не запыхавшись... Впрочем, если учесть, что фамилия её была – Бздышек, то, пожалуй, я на её месте тоже едва ли славился бы особой любовью к окружающим… Большинство людей, в основном – русских, просто не в силах сдержать естественный эмоциональный порыв, услышав эту фамилию, и я, к сожалению, был среди их числа…
Мне неизвестна причина её собачьей преданности Деду (а она благоговеет перед ним, как древний египтянин перед крокодилом), но она наверняка по утрам и вечерам, стоя на своих идеально красивых коленях молится на его портрет, а уж любой его приказ, даже выраженный в форме деликатной просьбы, для неё закон. Не сомневаюсь, что если бы сейчас Дед своим брюзгливым голосом скомандовал в селектор: «Прикончите его!», - то через минуту из приёмной уже выносили бы медленно остывающее тело несостоявшегося посетителя. Но Дед скомандовал: «Пропустить немедленно!», - и посетитель, счастливо избегнувший такой незавидной доли, шагнул в раскрытую дверь, и у меня сразу засосало под ложечкой от дурного предчувствия. На пороге, опираясь на элегантную золочёную трость, весь облитый шёлком костюма и лучами славы, стоял Его Высочество принц Амори Тернзеллинг, герцог Дортлендский, граф Стерлинг, маркиз Шельтро, единственный брат и прямой наследник Его Величества Вильяма Второго, милостью Божьей короля Неверленда!
Глава 2
ГЛАВА ВТОРАЯ.
Неверленд. Это чудесное слово, которое десятки лет повторяли в горячечных снах сотни честолюбцев самого различного плана, от первостатейного богача, купающего лошадей и любовниц в бассейне с шампанским, до распоследнего прогоревшего в пух и прах маргинала, купающегося раз в неделю в душе общественного приюта социальной реабилитации.
Это волшебная планета, где идут золотые дожди и алмазные снега, рай мира сего, где человек вовек не взалкает, и не возжаждет вовек; где бурные молочные реки неистово бьются в кисельные берега, где ручьи текут молоком и мёдом, где фонтаны источают нектар и амброзию, где лев возлежит рядом с агнцем, а богоподобные обитатели сей райской обители одеваются исключительно в порфиру и виссон, и питаются отнюдь не акридами и диким мёдом.
Неверленд. Этим словом бредили демократы и диктаторы, анархисты и коммунисты (ну, эти, конечно, втайне); им бредили миллионы развращённых богатством, и изнасилованных бытом куриц-мамаш, и миллионы их глупых, жадных до богатства и славы цыпочек-дочек; им бредили бедные писатели, художники, актёры, поэты и музыканты, не имевшие за душой ничего, кроме таланта, либо бесталанности; но им же бредили и богатые их собратья, достигшие и славы, и успеха, и имевшие обыкновение лечить частые творческие мигрени розовым энгорианским с устрицами, и протягивать для рукопожатия два пальца.
Попасть на Неверленд означало – попасть в обойму. Если ты с Неверленда – перед тобой открыты все двери. Лучшие дома Галактического Союза – не исключая и некоторые негуманоидные расы – и Федерации Терры сочли бы за великую честь породниться с самым захудалым представителем самого захудалого аристократического семейства этой планеты. Беда была в том, что захудалых родов на Неверленде испокон не водилось. Это была планета настоящих аристократов, любой из которых – только спроси – мог без запинки перечислить чуть ли не пятьдесят поколений своих благородных предков, и это – как минимум! Поговаривали, что король Вильям Второй, глава ныне правящего Дома Тернзеллингов, насчитывал и все сто.
Впрочем, поговаривали много о чём… Этот заповедник аристократии постоянно был предметом обсуждений в программах новостей, недостоверных слухов, достоверно глупых сплетен, пикантных анекдотов, и их скабрезных собратьев. Их любили и ненавидели, их желали и боялись, но ими неизменно восхищались и гордились, как гордился бы работяга-садовник выращенным и взлелеянным им великолепной красоты кустом призовых роз, который принёс ему известность и солидную прибыль. «Работать мы можем сами, а украшают нас пусть они!» – такова была позиция большинства человеческого населения галактики по отношению к аристократам Неверленда. Это была планета-мечта, а мечты, пусть и недостижимые, так сладко волнуют сердца людей!
Неверленд не просто сияла ярким камнем в короне цивилизации, она задавала тон! Она диктовала стиль поведения, она была законодательницей мод, будь то мода на одежду, на искусство, или на новый мясной соус. Всё, что исходило с Неверленда, безоговорочно принималось светом, полусветом, и простыми смертными, и в этом заключался секрет её силы.
Любая демократия основывается на голосах избирателей – избиратели же очень внимательно прислушивались к ветрам, дующим с аристократического Олимпа. Любому диктатору, как и всякому нездоровому человеку, терзаемому комплексом неполноценности в связи со своей нелегитимностью, лестно обратить на себя внимание аристократической верхушки, приобщиться, так сказать, к богопомазанному источнику власти – законнейшему из законных. Любая олигархия счастлива иметь такую рекламную вывеску, и готова платить за это дорогую цену.
Таким образом, Неверленд имела вполне реальные возможности в большой политике, и уж использовала она их на всю катушку! Кроме всего прочего, аристократические дома Неверленда занимали прочную позицию в экономике, выдавая на гора аж целых три процента в год от мирового валового продукта, а это очень немало! Дом Тернзеллингов, во главе с нынешним королём, к примеру, владел контрольным пакетом акций корпорации «Медиа», уже более ста лет занимавшей первое место в десятке самых влиятельных трансгалактических корпораций, и имел интересы в самых различных сферах бизнеса. И вот, второй по значимости представитель этой славной династии явился в кабинет Деда, как простой смертный, и мне только оставалось поражаться будничным словам секретарши Эли: «К вам посетитель»!
- Добрый день, господа! – принц отвесил нам с Дедом изящный полупоклон.
- Рад вас приветствовать, Ваше Высочество, - Дед неторопливо поднялся с кресла, благожелательно рассматривая гостя своим совиным взглядом. Я тоже встал. Принц был высоким, крепким на вид седовласым мужчиной лет пятидесяти, с уверенными манерами и прямым взглядом. Правда, сейчас в его взгляде мелькали искорки затаённого беспокойства, но он умело держал себя в руках – порода, что тут скажешь.
- Прошу садиться, господа. Позвольте предложить вам что-нибудь выпить, Ваше Высочество? – Дед был сама любезность.
- Я, право... – затруднился принц, беспомощно оглядывая голые стены, видимо, недоумевая, где здесь можно спрятать выпивку.
- Какой напиток вы предпочитаете в это время дня? – по-воландовски изысканно осведомился Дед.
- Виски со льдом, если вас не затруднит, - любезно сообщил принц, мостясь на неудобном стуле, специально сконструированном так, чтобы посетители не засиживались.
- Эля, два виски со льдом, «Голд Бей», сиреневая марка, будьте любезны, - проскрипел Дед в интерком, и, кинув на меня взгляд, недовольно добавил, - и рюмку «Северной Стольной», высшей очистки... пожалуйста.
- В это время дня я предпочитаю коньяк, - бесцеремонно влез я. Строго говоря, ничего подобного в это время дня я не предпочитал (хотя и люблю коньяк), но безнаказанно поиздеваться над Дедом – такого случая я упустить не мог!
- Рюмку коньяку вместо водки, пожалуйста, - процедил Дед, одним единственным взглядом уничтожив всю мою карьеру на пять лет вперёд. Поду-умаешь! Пять лет назад меня впервые произвели в специальные агенты. С тех пор, с занудной регулярностью и поистине стоическим долготерпением, меня производили ещё шесть раз, и всё – в специальные агенты. Не было в Отделе специалиста с большим количеством разжалований, - если бы здесь додумались до советских методов пропаганды, то моё фото никогда не покидало бы стенд с шапкой «Они позорят наш коллектив!», и я сильно подозреваю, что будь у нас некое подобие Галереи Славы, моему имени там не бывать ни под каким видом, как Тому Сойеру в раю, так что по поводу своей карьеры я иллюзий не питал и до этого...
Принц приязненно взглянул на меня, но от комментариев воздержался – воспитание, чёрт побери! Видно было, что он чувствует себя не в своей тарелке – двойственное положение, в которое он попал, уверенности не прибавляло. С одной стороны – он, представитель правящей династии на очень влиятельной планете, с другой стороны – неизвестно кто, готовый разрешить проблему, которая неподвластна ему, принцу крови. И Дед ему не очень нравится, несмотря на безупречные внешне манеры. Умные люди вообще мало кого приводят в восторг, умные и некрасивые – тем паче, а уж обладающие при всём том определённым могуществом, о степени которого никто не подозревает – просто пугают…
Принц не был напуган, но его смущало то, что он никак не может выбрать правильную линию поведения – и то, что это отлично видно собеседникам. И вот – витает в воздухе некая напряжённость… Вроде той, как если бы актёры какого-нибудь театра, договорившись саботировать пьесу, дружно сговорились крикнуть во время премьеры хором: «Режиссёр дурак!», - но вот время пришло, а они всё продолжают играть, уже как бы и через силу, делая друг другу страшные глаза; и никто не решается крикнуть первым – всяк ждёт, что на секунду, на долю секунды, но кто-нибудь из партнёров крикнет раньше, кто-нибудь – но не он.
- Ваше Высочество, - прервал наконец затянувшееся молчание Дед. – Из той информации, какую я имел честь получить в нашей с вами предварительной беседе, я осмелился сделать вывод, что в нашем распоряжении имеется ничтожно мало времени. Поэтому давайте оставим церемонии, и приступим к обсуждению.
- Да, пожалуй, - облегчённо сказал принц, отставляя бокал.
- Господин Татаринов, - продолжал Дед, - любезно согласился принять посильное участие в решении вашей проблемы. Будем очень обязаны, если вы вновь изложите суть вашего дела.
- С какой долей информации успел ознакомиться господин Татаринов? – принц вопросительно взглянул на меня. Я в ответ только пожал плечами, нарушая всю куртуазность поведения. Тягостное чувство назревающей проблемы не проходило, и я был смущён тем, что со мной, кажется, намеревались сыграть втёмную. Не люблю. Не впервые мне, но… не люблю.
- Ни с какой, - прямолинейно ответил Дед. – Прерогатива ознакомить его полностью ваша.
- Н-ну, что же... - принц, забывшись, покусал губу. – Смею полагать, что господину Татаринову известно, что информация эта строго конфиденциальна, что она затрагивает не только мои личные интересы...
- Безусловно, - не очень вежливо перебил его Дед. – Господин Татаринов в высшей степени надёжный человек! – я во все глаза вылупился на Деда, и по его ответному взгляду понял, что он показывает мне под столом кулак.
– Кроме того, - добавил Дед с некоторым неуловимым сожалением в голосе, - он на данный момент единственный, я подчёркиваю – единственный! – кто подходит для выполнения этого задания, поскольку время заключило нас в чрезвычайно жёсткие рамки, так что, по крайней мере мне, да и вам тоже, не приходится стоять перед проблемой выбора.
- Н-ну, что же, - задумчиво повторил принц. – Господин Татаринов, - неожиданно обратился он ко мне. - У вас есть дети?
- Нет, - скромно ответил я, - я не женат...
- А у меня, знаете ли, есть.
Знаете ли! Конечно знаю! А кто не знает? Сын, Ален Дортленд, граф Рессвейн, виконт Денако, блестящий молодой человек, как принято говорить в тех кругах, к которым я никогда не буду приближен. Школьный медалист, коллежский медалист, университетский медалист, отличный специалист в области социального управления, что немаловажно, если учесть, что перед ним маячит реальная перспектива в будущем унаследовать трон Неверленда. Богач, конечно, невероятный. Не женат. Девки за ним табуном.
И дочь, Маргарет Дортленд, графиня Солтри. Мечта целого поколения мальчишек, взрослевших одновременно с ней. Леди Рика, как её неофициально называют все, кто с ней знаком, и все, кто не знаком, и все, кто просто видел её на голофото и по 3-м ТВ. И не то, чтобы красавица, не то, чтобы отличница, не комсомолка, не активистка, но каждый, кто хоть раз видел – даже и не её саму – а её изображение, навсегда проникался её обаянием.
- ... Мою девочку! - голос принца явственно дрогнул. Ой, я же прошлёпал часть беседы! «В высшей степени надёжный человек»! Что он там говорил?
- Моя служба безопасности очень быстро выяснила, где её содержат похитители...
Так, уже лучше. Значит, это похищение. Банальная, в общем, вещь, чего было огород городить, спрашивается? Похищения с целью получения выкупа родственников известных богачей и влиятельных лиц хоть и нечастое, но вполне закономерное явление. Ну, уплати, сколько тебе скажут, небось не разоришься. А если заедают амбиции, так натрави своих волкодавов, и дело в шляпе, благо – возможности позволяют, особый отряд спецназа гвардии Его Величества известен на всю галактику – да они похитителей в звёздную пыль сотрут, и отвечать ни перед кем не будут. Комитет не жалует террористов, и взыскивать за их уничтожение ни с кого не станет.
- Но, к сожалению...
- Ваше Высочество, - мягко перебил рассказ Дед. - Я с уважением отношусь к вашей скорби, но поверьте мне как специалисту - это временное явление. Я готов признать, что не могу в полной мере оценить тяжесть вашей утраты, но, тем не менее - простите великодушно - я не готов признать, что это является веским основанием для сокрытия основной части информации.
- Что вы имеете в виду? - холодно вопросил Его Высочество, выпрямившись настолько, насколько это позволяла чрезвычайно неудобная конструкция стула.
- Я имею в виду то, что послужило причиной этого прискорбного, э-э-э... инцидента, - голос Деда тоже заметно похолодел. - Господин Татаринов вправе знать, какие трудности его ожидают...
- Тогда почему вы сами не ввели его в курс дела, если вам всё известно и без меня? - запальчиво начал принц, но Дед не дал ему закончить.
- Я вполне допускаю, что такое возможно в сфере вашего привычного вращения, - ледяно отчеканил он, - но я, как и любой другой сотрудник нашего отдела, никогда не сделаю чьим-то достоянием то, что заинтересованные лица желали бы сохранить в тайне - это противоречит нашим моральным принципам и общепринятым этическим нормам!
- Но что, если я всё же пожелаю сохранить эту информацию в секрете? - вызывающе спросил принц.
- Господин Татаринов уже принял к сведению факт утайки информации. Если вам угодно, можете вести переговоры непосредственно с ним. Коль скоро он пожелает удовлетвориться вашими объяснениями, то вся ответственность за его жизнь будет лежать на нём. Но не допускаете ли вы, что, не имея полного понимания ситуации, он может попросту провалить свою миссию, поставив этим самым под угрозу и жизнь вашей дочери?
Я вертел головой, следя за перепалкой, и ровным счётом ничего не понимая. Особенно меня доставал их «высокий штиль». Не то, чтобы я был совсем уж тупым, и не понимал значения произносимых слов, нет... От меня ускользало значение самих фраз. «С точки зрения экстраполяции ситуации прогнозируется, что подразумевается, что вы имеете в виду то, что я вам сейчас введу...» Ходят вокруг да около – так да этак, то да потому… Понял я только, что принц не хочет до конца раскрывать карты, во всяком случае – мне, а Деду это не нравится, да, честно признаться, и самому мне тоже.
- Ну хорошо, - неожиданно сдался принц. Он как-то вдруг ссутулился, поник, даже, вроде, в размерах уменьшился. Трудно, всё-таки, быть аристократом. Принцип дзю до – «принцип ветви, сгибающейся под снегом и сбрасывающей его с себя» - для них неприемлем. Он больше подходит для купцов, для политиков, да для кого угодно, только не для них! Они исповедуют принцип «каменной стены», и стоят, пока есть силы, пока не рухнут. Благородно и глупо. Только что перед нами был человек, полный достоинства, внутреннего благородства, а теперь, когда последний бастион пал... Прогибаться перед непреодолимыми обстоятельствами они не умеют, вот что. Они, аристократы, конечно способны и лицемерить, и лгать, и пускать пыль в глаза – они ведь тоже люди. Вот только в некоторых вещах они очень негибкие… Короче, он всё рассказал.
- Когда нашей Маргарет исполнилось десять лет, с нами связались представители Правящего Улья К”Рет"гов... Интересы корпорации «Медиа» включали в себя тогда, равно как и сейчас, их жизненное пространство...
Он так и сказал – жизненное пространство. Не территорию. Интересы корпораций не знают границ, они экстерриториальны, они вторгаются в саму жизнь…
- Их предложение было недвусмысленно, и, на наш взгляд, не допускало двояких толкований... Они предложили заключить брачный союз между Маргарет и их Ульем... Условия оказались очень выгодными, и мы дали своё согласие...
Да, уж. К"Рет"ги – народец зажиточный, что и говорить! Те полтора десятка звёздных систем, которые они заселяют – сущий кладезь природных ресурсов, сотрудничество с ними сулит солидные барыши, особенно если твоя родственница является де-юро членом Правящего Улья, с чисто теоретической вероятностью стать в будущем Маткой.
- Нам и в голову не приходило, что они могут потребовать фактического выполнения брачных обязательств! Не было оснований. – Его Высочество сидел на неудобном стуле ссутулившись, как ворон на насесте, и ровным тоном говорил, не сбиваясь, не перескакивая с одного на другое, а в глазах… В глазах не было ни боли отца, ни беспокойства за похищенную дочь, как будто вся тяжесть проблемы ещё не полностью дошла до его сознания, и он пока ещё пытается анализировать, не понимая, что самое бы время – действовать. Впрочем, он, собственно, уже действует…
- Не было оснований… И раньше заключались брачные союзы между людьми и инсектами!.. И никогда не возникало подобных прецедентов.
Ага, только раньше игра свеч не стоила, а теперь...
Курс ксенологии для оперативников в нашем отделе преподают в сильно урезанном виде, да и так он не слишком-то походит на увлекательное фантастическое произведение школы старых земных мастеров, но, так или иначе, курс я прослушал, и даже худо-бедно сдал на положительный балл, и кажется, мои знания теперь мне могут пригодиться вполне реально – я мало-помалу начал понимать, что к чему. Слишком уж лаком кусочек – трудно насекомым устоять, чтобы не попробовать... Они и не устояли. Дочь принца для инсектов психологически – почти Матка, - это неважно, что она никогда и ничего не будет решать в большой политике – для них это как раз нормально, - важен прецедент, а уж решать за неё будет коллективный разум Правящего Улья. Это понимал даже я – и видел, по выражению Дедова лица, что я всё понимаю правильно.
Если следовать логике мышления инсектов, то, затребовав от брачных партнёров – обычно это бывает соседний Улей – и получив в своё полное распоряжение матку, они первым делом оплодотворяют её, и таким образом становятся с соседями не только брачными, но и генетическими партнёрами, и получают доступ к их ресурсам, и широкий путь к расширению сферы деятельности. Вот только в этот раз роль «матки» они предназначили человеческой женщине, члену влиятельнейшего галактического клана… и это скверно. Очень скверно. Завязывался пошловатый сюжетец, до костей измусоленный земными фантастами ещё в середине двадцатого столетия, и даже сам пересказ этой истории где-нибудь на Земле не вызвал бы даже у последнего неуча ничего, кроме саркастической ухмылки. Но здесь не Земля, вернее – не совсем Земля. И инсекты очень пунктуальны в выполнении любых договоров…
Неужели эти идиоты-аристократы не могли предугадать банальнейшей развязки? Даже мне и то всё ясно без комментариев, а уж они-то всех собак сожрали на политических договорах! Любой нью-йоркский подросток, начитавшийся Берроуза, следуя проторенными путями американских комиксов и голливудских ужастиков, мог на пальцах выдать им весь расклад… Впрочем, о Берроузе здесь никто ничего не знает, о Нью-Йорке – слыхом не слыхивал, а у здешних комиксов совершенно иные приоритеты, да и Голливуда тут никогда не было…
Ульи – это всего лишь наиболее приемлемое, семантически подходящее определение... С таким же успехом их можно было бы назвать и «гнёздами», хотя внешне они, строго говоря, больше всего напоминают термитники. Гигантские термитники-небосрёбы, под завязку набитые гигантскими мыслящими насекомыми… Это не земные пчёлы, это разумные существа, и, как всякие разумные и высокоцивилизованные существа они стремятся к политическому доминированию, либо паритету, по возможности бесконфликтному, в данном конкретном случае – с нами, с людьми, с человечеством. И для них это вполне приемлемый, и даже довольно изящный политический ход. Радуются, должно быть, что так «по-человечески» смогли ущучить людей!
К"Рет"ги всегда лояльно относились к людям. Им нравятся наши технологии, в силу особенностей общественного развития недоступные и непонятные цивилизации инсектов. Сами они развивались по иному пути, на лоне, так сказать, природы, не замутняя свои коллективные мозги изобретением промышленности, севооборота, и философских концепций, но им на беду на их насекомых горизонтах замаячили люди, и К"Рет"ги потеряли покой. Сама идея о том, что можно использовать технику вместо рабского труда гамма-особей привела их в восторг! Грузовые платформы и гравилифты, подъёмные краны и станки, монтажные и строительные роботы, и целые технологические линии; даже пневмотранспорт и примитивные ленточные транспортёры нашли себе применение в их мирах – всё пошло в ход. Они пачками и тоннами закупали у человечества всё, что могло облегчить физический труд рабочих особей, и увеличить его производительность в десятки раз, расплачиваясь баснословно выгодными для людей концессиями на разработку природных ресурсов, благо – в самом начале сами они и не предполагали, что их можно разрабатывать! И в конце концов пришли к тому, к чему должны были прийти - к пониманию всей сложности возникшей проблемы. Нельзя сказать «а», и не сказать «б». Экономический рост неизбежно ведёт к улучшению благосостояния, и, как следствие, к расширению культурной сферы. Когда они стали меньше работать, и при этом получать больше, чем необходимо для примитивного функционирования, у них высвободилось время для того, чтобы досуже поразмышлять о дальнейшем культурном и экономическом развитии с точки зрения перспективы. А перспективы вставали перед ними прямо радужные. Сотрудничество с человечеством приносило реально зримые плоды: за каких-то ничтожных четыреста лет инсекты превратились – из высокоорганизованных разумных – в цивилизованных, высокоразвитых технологически существ. Если проводить человеческие аналогии, то они из родоплеменных отношений эпохи позднего неолита шагнули сразу в капитализм времён первоначального накопления капитала, и намеревались шагать дальше. Этот феномен заинтересовал многих в галактике, и экономистов, и социологов – Чужих и людей, но прежде всего он заинтересовал самих К"Рет"гов – тут было над чем подумать. Вот они подумали-подумали, да и решили, что человечество для них весьма и весьма полезно, сотрудничество с ним – дар Божий, а стало быть нужно получше разобраться в устройстве человеческого общества, в самом мышлении людей. К"Рет"ги накинулись на человеческую философию, как собаки на кость, они вгрызались в историю и врубались в социологию до тех пор, пока им вдруг не показалось, что они великолепно стали понимать людей, и тогда они вдохновенно, с каким-то извращённым наслаждением, погрузились в водоворот политических интриг. И, разумеется, не обошлось без разного рода непониманий, ошибок – серьёзных и курьёзных, перегибов... Но вот этот их перегиб был немножко слишком сильным, тут они, конечно, дали маху!
Доминантные альфа-особи К"Рет"гов откладывают яйца непосредственно в материнскую полость Матки. Там и происходит оплодотворение, а уж кто получится из созревших и отложенных Маткой в инкубатор яиц – зависит от её сезонных гормональных изменений. Это могут быть либо альфа-особи – основные носители генофонда, либо боевые бета-особи, либо рабочие...
Так, ну а теперь пора сделать первые выводы. И что мне теперь известно? Что К"Рет"ги потребовали выполнения условий, и что Дом Тернзеллингов, разумеется, отказал им. Тогда следующий их шаг вполне разумен, и, с их точки зрения, морально оправдан. Похищение Матки для Ульев К"Рет"гов – вполне обычное дело. У них случается, что по форс-мажорным причинам действующая матка погибает, а новая ещё не готова к воспроизводству, и тогда происходит нападение на соседний Улей... Ч-чёрт, о чём я думаю? Я что – ксенолог? Я – агент Отдела особых операций при Комитете по Этике и Культуре Федерации Терры! Похищен человек, женщина, похищена негуманоидами... да плевать, хоть бы и гуманоидами... да хоть моим родным братом! Мои действия? Пр-равильно – надо уяснить получше, какого лешего именно мне, а не антитеррористическим спецгруппам выпала завидная доля спасать принцессу от чудовища, да ещё и инопланетного. Моя специфика несколько иная…
- Прошу прощения, - я со стуком отставил опустевшую рюмку. - Могу я поинтересоваться?
- Разумеется, - с готовностью ответил принц.
- Ваше Высочество, проясните, пожалуйста, следующие моменты. Где была во время похищения ваша собственная служба безопасности – раз! Какого чёрта она делает сейчас – два! И почему я должен выполнять их работу – три!
Не то, чтобы я не был согласен на это задание, но мне до жути хотелось узнать – чем это так хорош я один, что меня предпочли целой сотне волкодавов из лейб-гвардии Тайной службы Его Величества? А то, может, разогнать их всех, да посадить на это место меня одного? И расходы на содержание сразу уменьшатся...
Принц раскрыл было рот, но Дед, довольно бестактно вылез вперёд:
- Позвольте, Ваше Высочество. Сынок, - проникновенно обратился он ко мне, - ты чего из себя дурака корчишь? Понимаешь же, какая каша завариться может?
Ещё бы я не понимал! Отлично я всё понял, как только вспомнил слова принца, сказанные в самом начале беседы, и сопоставил их с тем, что знал об инсектах. Они потребовали фактического выполнений договорных условий, а это... Это же... Нет, о таком даже думать страшно! И если они это сделают, и если об этом узнают люди – а они непременно узнают – то это будет война, потому что ни один человек не простит ни одному Чужаку притязаний такого рода!
- Понимаю, - кивнул я согласно. - Я только не понимаю, почему нельзя взять пару спецрот с плазмотронами наголо, загрузить их в броневики, провести через частный портал и раздолбать там всё кругом в пух и прах? Политический и этический мотивы налицо - освобождение Матки (породистое лицо его высочества болезненно скривилось), инсекты поймут, дело для них обычное, да и Комитет эти действия одобрит!
Принц беспомощно взглянул на мрачного Деда. Дед помрачнел ещё сильнее и нехотя сказал:
- Потому, что К"Рет"ги не вовсе дураки. Они это тоже великолепно понимают. Вот поэтому они и спрятали её там, куда нам ходу нет, где они могут выполнить задуманное без помех! Сынок, они скрывают её на Терре-Дубль.
- Ой-ё...
Это всё, что я мог ответить.
Глава 3
ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Терра-Дубль. Запретный мир, так они здесь её называют. Земля. Наша с вами Земля, третья планета звезды по имени Солнце. Единственная планета-дубль, только-только начинающая выбираться из «мерзости запустения», и вообще – единственная планета-дубль из всех известных.
Это трудно понять, и ещё труднее объяснить, но я попытаюсь.
Существует теория, определяющая существование неопределённого количества Вселенных, подобных нашей, но в доступных нам измерениях никак с ней не связанных. Согласно этой теории вселенные могут развиваться параллельно нашей, и перпендикулярно нашей, и даже задом-наперёд-совсем-наоборот, и вообще как угодно. О физических величинах сих загадочных мест можно гадать, о социальном развитии их обществ, буде таковые существуют, можно предполагать, и вообще можно думать о них что угодно, главное – что фактических, реальных подтверждений этой теории не существует, а существуют только математические выкладки.
Но нет правил без исключений, и таковое исключение, подтверждающее правило – наша Земля, являющаяся единственным открытым за всю историю галактики – их галактики – параллельным миром. Открытым, и почти сразу – закрытым, потому что с этим миром было не всё в порядке…
В пятнадцатом веке здесь, на Терре, впервые произвели удачный опыт по пересадке сердца человеку, а у нас на Земле вовсю полыхали костры, на которых корчились ни в чём не повинные живые люди; в восемнадцатом веке здешняя Российская Империя произвела запуск в космическое пространство первого транспланетного корабля с экипажем, за неполные полгода достигшего Плутона и вернувшегося обратно, а у нас на Земле государь Пётр Великий только-только заложил воронежскую верфь; в начале двадцатого века здесь уже вовсю использовали масс-конвертеры, а у нас на Земле, где-нибудь в Орловской губернии, полумалограмотный электрик ввинтил первую «лампочку Ильича»…
Огромная и прекрасная, лениво вращающаяся в лучах Солнца, покрытая белыми шапками облаков и голубыми покрывалами океанов; грязная, задохнувшаяся от смога и глобального потепления, изъязвленная войнами и невежеством; взрастившая великих поэтов, музыкантов и учёных, и погрязшая в сетях политиканов, фанатиков, и шарлатанов; безмерно богатая и умирающая от голода, рождающая и пожирающая собственных детей, наша планета пугает обитателей параллельной галактики, в особенности же жителей своей сестры-близняшки, Терры, просто до желудочных колик.
Вот теперь передо мною многое прояснилось. Посещение Земли, Терры-Дубль, находится под строгим запретом Комитета по Этике и Культуре. Они мотивируют это тем, что Земля находится (с оговоркой «пока») в доконтактном (читай – в варварском) состоянии. Земляне веками отставали в своём технологическом и культурном развитии, и только в двадцатом веке был совершён просто грандиозный научный прорыв в сфере технологий, ещё больше напугавший здешних боссов по контактам, поскольку культурный уровень по-прежнему остаётся неудовлетворительным.
Очень непросто понять – почему так, но с этим трудно спорить. В так называемых странах третьего мира, экономически неблагополучных, люди живут по принципу курятника – клюй ближнего, сри на нижнего, - сидят друг у друга на головах, и рвут друг другу глотки за кусок хлеба. В более развитых странах режут друг друга уже не за хлеб, не за место у кормушки, а за более сладкий кус – за священное право сыпать в кормушку отруби. А те страны, которые худо-бедно разрешили внутренние проблемы, сразу начинают соваться в проблемы внешние, чтобы, не дай Бог, не быть задвинутыми в самый угол мировой арены, либо, достигнув сытости и благополучия, почиют на лаврах, и сладко засыпают, как гомеровские лотофаги, мало чем интересуясь, плюя на всё и вся.
Да, технологии совершили неслыханный прыжок в будущее, но желания большинства людей так и не перешагнули тот заветный рубеж, за которым чувственные наслаждения уступают место тому, ради чего человек ещё в Эдеме затеял эту афёру с пожиранием запретного плода, – с наслаждением, получаемым в результате акта творения, от чистого творчества.
Люди, стремящиеся к этому, безусловно были, есть, и будут, но их десятки на тысячи, тысячи на миллионы, миллионы на миллиарды. Они, к сожалению, не являются абсолютным большинством. Подавляющее же большинство людей, покамест, по-настоящему способно – и то сиюминутно! – почувствовать радость лишь от одного из многих актов творения, - от полового акта, в результате которого творятся дети. Да, пожалуй, ещё акт сотворения самогона.
Я, разумеется утрирую, и сильно, но каждый, кто способен думать ( я даже не говорю – мыслить, просто нормально размышлять, не более) не может не согласиться, что при небывалом росте технического прогресса современный земной человек по-прежнему остаётся хомо барбариа – человеком диким, человеком невежественным, человеком пещерным. В основе человеческих отношений сотрудничество занимает лишь второе место, на первом же по-прежнему стоит конкуренция, и пока так будет – не видать Земле контакта.
Конечно, постановление Комитета соблюдается, в большинстве своём, только людьми, в смысле – собственно человечеством. На Земле имеются «блуждающие» порталы, связанные, кроме Терры, с некоторыми другими мирами, в основном, как это ни странно – тоже доконтактными, и как объяснишь предразумному псевдонеандертальцу с Грольснера, что его появление на Земле порождает массу сенсационных повествований о пресловутом «снежном человеке»? Несси, Огопого и иже с ними – из того же кордебалета. Но это всё неразумные, или предразумные. А как объяснить тем же Тииннам? Разумным, даже гуманоидным, тонкокостным, с зеленоватой и голубоватой кожей, с огромными безразличными глазами - знакомое описание? Или описать ещё их транспортные средства? Те, что походят на те самые пресловутые летающие предметы сервировки. И как им объяснить, что на Терру-Дубль хода нет? Им: «Нельзя!» - а они: «А почему?» - Им: «Доконтактное состояние!» - А они: «Мы осторожненько!» Силой противодействовать неэтично, да и просто невозможно… И никаких шкурных интересов у них нет – они «люди науки», как сумасшедший профессор из комиксов, ничего, кроме чисто академических знаний их не интересует в принципе, и плевать им со своих эмпирических высот на все запреты. Они гора-аздо более древняя и мудрая цивилизация, они про науку уже забыли больше, чем мы за ближайшие пятьсот лет узнаем, и всё равно продолжают всевозможные исследования. Когда я о них думаю, всегда вспоминаю анекдот про российских дорожных строителей. «А когда достроите – что делать будете? – Обратно пойдём, там уже ремонт начинать пора!» Примерно так и Тиинны. Кстати, это именно им я обязан тем, что веду сейчас своё повествование, а не гнию растерзанным куском плоти, удобряя собой каменистую почву так называемой республики Ичкерия, на бывшей территории бывшего Советского Союза своей бывшей планеты – матушки-Земли, но об этом чуть попозже.
Значит, что у нас в пассиве? Земля, закрытая планета, на которую здешнему социально ответственному члену общества хода нет. (Инсектам, кстати, тоже, но спор об этом, если и возникнет, то не сегодня и не здесь). Тиинны, даже если их слёзно будет молить, став на колени, весь Совет Федерации, помогать не станут, не из принципов невмешательства, не из политических соображений (плевали они и на политику тож) - просто не поймут, на кой фиг всё это надо, коль скоро это никак не соотносится с научными изысканиями. А больше никого из «знакомых», кто мог бы аккуратно и незаметно изъять графиню Солтри из лап инсектов у человечества Терры нет...
Проявить военную активность, устроить в небесах над базой насекомых лазерное шоу с использованием боевых гравилётов, плазмо-, психо-, грави-, и прочего – «-тронного» оружия, – всё это «на глазах» многочисленных орбитальных спутников, среди коих, нелишне учесть, имеются и боевые! – это всё равно, что расписаться перед человечеством Земли в своём существовании как таковом. Ни под каким видом на Земле не должно остаться и признаков артефактов, подтверждающих существование иной, более развитой цивилизации! И это даже если не брать в расчёт возможность провокации глобального конфликта между двумя ядерными супердержавами, к коему выяснению отношений вскоре не замедлят присоединиться и другие ядерные страны, помельче.
Послать солдат, вооружённых по образцу Терры-Дубль, тоже абсолютно невозможно. То есть, нашего, земного оружия здесь, ну просто – завались! Разных эпох, разных стран, разных марок – бери хоть танк, хоть самолёт, и вперёд, на врага. Но... Во-первых, никто из здешних не владеет в полной мере навыками обращения с тамошним оружием, поскольку здесь оно морально устарело лет, этак, четыреста назад. Во-вторых, здесь уже давно исповедуются принципы полного невмешательства в историческое развитие доконтактных цивилизаций, и даже такое простейшее действие, как неспешное передвижение пешком по пустынной ночной улице вполне может быть расценено Комитетом как попытка влияния на целостность исторической последовательности, так-то! Даже визуальное наблюдение (наблюдают, а как же, иначе откуда у них образцы именно земного вооружения?), в последние годы ведётся записывающими автоматами, дабы не было у эмоционально несбалансированных наблюдателей искушения сотворить в частном порядке какую-нибудь справедливость.
Земля предоставлена самой себе целиком и полностью. Сможет выжить, а тем паче выйти на контакт сама – честь ей и слава! Примут с распростёртыми объятиями, прижмут блудного сына к суровой отцовской груди, соберут пир, с непременным по такому случаю закланием упитанного тельца... А пока – нельзя!
Были, конечно, этому и свои основания. Вспомнить, к примеру, какую весёлую жизнь в своё время устроили своим благодетелям переселённые сюда индейцы майя, когда полные благих намерений деятели из Института Соционики, напуганные грозной тенью испанской конкисты, потребовали – и добились (на свою голову) – срочной эвакуации на Терру целой общественной формации.
В целом грандиозная миграция прошла более чем успешно, дикари последовали за своими «богами» в другой мир с радостью и охотой, оставив на память неблагодарным потомкам лишь следы своей жизнедеятельности, - то есть, конечно же культурной, а не физиологической… А вот когда пришло время социально адаптироваться, принимать новое мышление и духовно расти над собой, вот тут они и показали своим, к тому времени уже абсолютно развенчанным богам, где у томагавка обух, и почём фунт ливера на базаре!
Вообще за всю историю Терры произошло не один и не два подобного рода прецедентов: и вездесущие архаровцы из орд Тамерлана забегали на огонёк, да и раздували этот огонёк до совершенно непотребного состояния, губя посевы и стада, и беря в полон совершенно потерявшихся от ужаса фермеров; и неугомонные греки во главе с Одиссеем (который, оказывается, на самом деле существовал!), заблудившись однажды, всё никак не могли выбраться назад, и пакостили в прибрежных рыбацких посёлках не хуже викингов, пока их, отличающихся, кстати, большой мобильностью и тактической оперативностью – так что сразу и словишь – не выдворили, наконец, на историческую родину; и не стоит после этого удивляться чудесам, описанным в «Одиссее» - сказка о циклопе Полифеме, например, здорово поблекла в моих глазах с тех пор, как мне довелось увидеть андроида-козопаса на острове Лектон (довольно тупая машина, кстати) – был у него вместо двух глаз (а на хрена ему два?) один инфравизор для ночного наблюдения, и рост в три метра для лучшего обзора местности, вот и вся легенда; и знаменитый Норфолкский стрелковый пехотный полк, бесследно исчезнувший во время горной пурги там, на Земле, и появившийся в полном составе уже тут, и устроивший двум мирным скотоводческим посёлкам кровавую баню во имя чести британской короны; всё это случалось не раз, пока наконец не была разработана и внедрена доктрина защиты, и с тех пор даже самые ярые психи-глобалисты изрядно подостыли в своём, сколь неуёмном, столь и неумном хотении воссоединиться на паритетных началах со своими «младшими братьями» с матушки Земли, и здорово поумерили пыл. Потому что нельзя…
Так – нельзя, этак – не полагается, вот так – ни-ни, а уж вот таким образом – вообще ни в коем случае! Куда ни кинь – всюду клин. Но на то он и клин, чтобы его клином вышибали, на то и правила, чтобы были исключения. Поэтому смотрим, что там у нас имеется в активе? Молодой человек, мы к вам обращаемся! И вот, под негромкие аплодисменты заинтересованных лиц, на сцену, робко оглядываясь, выходит Алексей Иванович Татаринов, сын собственных родителей, бывший сержант спецназа армии Российской Федерации и уроженец Земли, которому, чуть ли не единственному в этом мире, не заповедано – и даже официально разрешено! – ступать на землю своих предков. Объяснять – почему надеюсь, не надо?
Мозг человека устроен так, что зачастую приходит к выводу, минуя большинство логических построений. Интуиция называется. Поэтому, пока я произносил вслух историческую фразу: «Ой-ё!» - всё пересказанное мной выше пронеслось в моей голове со скоростью спейсшипа класса «Клипер», то есть – если и медленнее скорости света, то ненамного. Я хотел было сначала подивиться хитромудрости нашего Деда, который даже Великую Китайскую стену ухитрится обойти, а не то, что запрет какого-то там Комитета, но потом передумал. Изворотливость Деда стала притчей во языцех задолго до того, как я пришёл на службу в Отдел, а вот как теперь буду изворачиваться я – вот главный вопрос на повестке дня. Ибо я не изощрён в тактике боя настолько, чтобы в одиночку штурмовать, возможно, очень укреплённую базу. А придётся... Потому что все известные порталы, ведущие на мою загноблённую родину тщательно охраняются Независимыми Воинскими Формированиями, не подчиняющимися ни Богу, ни чёрту, ни Папе Римскому, тем паче что вот этого последнего в здешнем мире и вовсе не существовало никогда. У Деда хватит влияния, чтобы протащить сквозь заслон меня одного, хоть и подозрительно вооружённого до коренных зубов, но чтобы целый отряд... Возможно, если они вместе с принцем надавят где надо, кому надо, туда, куда надо, то и получится, но на это уйдёт уйма времени, а время, это как раз то, чего у нас нет! Так что, как пить дать, идти мне одному, и шансов у меня, по моим расчётам, столько же, сколько у снеговика в Сахаре. Так и хотелось сказать это им в лицо, с бесшабашной отчаянностью обречённого, и поглядеть, что из этого выйдет, но… Не такой уж наш Дед дурак, чтобы отправлять агента на заведомо невыполнимое задание... разве что надоел я ему хуже горькой редьки, и вот он нашёл способ избавиться от меня «законным» путём. Но в таком случае ему достаточно было просто и буднично, в суровой и деловой манере полководца Жукова заявить мне: «Сынок, нам нужен свой человек в аду. Интересы дела требуют твоего присутствия там. Поди сейчас в свою комнату, и застрелись… нет-нет, здесь не надо – ковёр запачкаешь!» Всё. Этого было бы вполне достаточно, ибо Деду я, как и все его сотрудники, доверяю бесконечно, и среди нас нет ни одного, кто не исполнил бы даже такой его приказ.
Значит, всё же есть шанс? Если я погибну, и не вытащу заложницу, то ему тут тоже, наверное, мало не покажется... Значит, надо попробовать. Хотя, если начистоту, то я сейчас с большим удовольствием попробовал бы придушить Деда! Или хотя бы сказать напоследок – всё равно ведь теперь: «Что ж ты делаешь, гад?» Хотя злился я вовсе не потому, что так уж дрожал за свою драгоценную шкуру, и не за то, что (по-моему) Дед посылал меня на верную гибель, а оттого, что он не оставил мне выбора.
Поймите меня правильно: я не герой, никогда им не был и становиться не желал ни за какие коврижки, тем более – посмертно. Если у меня есть выбор, то я всегда за чистое небо без ракет, и за мир во всём мире. Но выбор есть всегда... Смерть или бесчестие, со щитом или на щите, умереть сражаясь или жить рабом.Банальные громкие слова, которые мы привыкли произносить с саркастической усмешкой, и которые за века повторения так и не потеряли своей остроты, потому, что они правдивы...
Что же касается меня, то я видел перед собой следующие варианты. Первый – я решительно достаю свой лучевик, и стреляюсь, прямо не сходя с места, чтобы не мучиться. Второй – я отказываюсь, и наживаю себе двух могущественных врагов. Одним из них будет Дед – он никогда не прощает разумного малодушия. Человек может проявить животную, инстинктивную трусость перед лицом внезапно возникшей опасности, и сбежать, считает он. Но если человек сбежит, заранее хладнокровно всё обдумав, Дед такого не простит никогда. Ещё один такой человек, это... Принц? При чём здесь принц? Плевал я на принца – я говорю о себе! Потому что я могу сбежать от Деда, и от принца, и от всего человечества; но не укажет ли мне кто-нибудь, в какую сторону нужно направить лыжи, чтобы сбежать от самого себя? Вот и получается, что выбор мой очевиден, а значит его как бы и вовсе не было! Поэтому придётся мне пойти, и всех там победить, независимо от того, желаю я этого, или нет.
- Ну, вот и славно! – сказал внимательно наблюдавший за мною из под полуопущенных век Дед. – Я вижу, ты уже понял, что надо делать. Всю ответственность за проведение операции я беру на себя – вот приказ, - а все заботы по её подготовке и проведению возлагаю на тебя – всё поровну, по справедливости (вот гад!). – В арсенале получишь всё, что тебе покажется необходимым – в разумных пределах, - с нажимом добавил он. – Я лично проконтролирую... потом (в этом месте у меня здорово отлегло от сердца – когда Дед говорит вот так, это значит, что ваши шансы просто умопомрачительны, и в расход вам ещё рановато). Вопросы, пожелания, предложения?
- Координаты поиска, характеристика местности, метеоусловия, условия выброски и отхода, оптимальное время, - пробурчал я.
- Всю информацию получишь, как только экипируешься. Пока только скажу, что база находится в южноамериканских джунглях – делай выводы сам. Со специалистом по вооружениям не заедайся – он толковый мужик. Учитывай его рекомендации при выборе оружия (ага, щас!), не вздумай прихватить чего лишнего (ну, это мы поглядим!), и... будь осторожен (да пош-шёл ты!).
- Когда начинать?
- Вчера, - ёмко ответил Дед. По-онятненько.
- Разрешите идти? – официально спросил я, поднимая затёкшее тело с пыточного орудия, по простоте души принимаемого Дедом за стул.
- Иди, сынок, - Дед тоже поднялся, и – невиданное дело! – протянул мне руку. Я секунду тупо смотрел на неё, пока не понял, что это мне не для поцелуя, а для рукопожатия. Хотел плюнуть ему в ладонь, но субординация помешала – пожал. Затем мне пришлось пожать милостиво протянутую мне руку Его Высочества, принца Амори, а потом я «удалился, внутренне кипя», как сказано было бы обо мне которой-нибудь из сестёр Бронте.
- ...Шлем боевой тактический, модель вторая – один...
- Не положено... – тягуче отвечал похожий на снулого леща каптёр. Это в личном деле его должность громко именуется «специалист по вооружениям», а на самом деле – как он был каптёр, так и остался!
- Что значит – не положено? – неискренне возмутился я. – Я что, на прогулку иду?
- Не положено, - уныло тянул своё каптёр. – Есть список разрешённого на сегодняшнее число, заверен лично Владиславом Львовичем. В означенном списке ШБТ-2 отсутствует...
- Л-ладно. Огласите весь список, пожалуйста! – каптёр остроты не понял – где ему, замороженному! – и затянул, как на экзамене:
- Пистолет-пулемёт Шпагина, пистолет «Тульский, Токарева», ручной пулемёт Дегтярёва, пистолет-пулемёт Судаева, гранаты Ф-1, пулемёт «Максим» станковый, пулемёт Льюиса ручной...
- Постой-постой, - точка кипения моего терпения достигла экстремума. – А винтовки Мосина в этом списке нет, случайно, или револьвера Нагана?
- Не случайно, есть.
- Ты, старый пер...ец, что, серьёзно? Ты думаешь, я на Великую Отечественную собираюсь?
- Ничего я не думаю, - тускло, без выражения, сказал «специалист по вооружениям». – И не знаю я, какая-такая отечественная. Вы попросили огласить...
- Отставить оглашение! – рявкнул я, в надежде, что старый мухомор подпрыгнет от неожиданности. Нет, не подпрыгнул. – Выведите на дисплей.
- Так бы сразу и говорили, - протянул каптёр и стукнул скрюченным пальцем по виртуальной сенс-клавише.
- Та-ак, - я впился глазами в строчки – мама дорогая! Это сколько ж всего прочитать придётся! Я так и до завтра не обмундируюсь! Вот уж не думал, что люди всего за один век столько напридумывали смертоносных игрушек! – Отставить список, - буркнул я, и поднял глаза, полагая увидеть во взгляде каптёра искру злорадства, но увидел только служебное рвение и мозговую пустоту.
- Начнём... пожалуй, - сказал я. Каптёр лёгким движением плеча обозначил боевую готовность.
- Автомат Калашникова модернизированный «АКМ», с подствольным гранатомётом – один, - возражения не последовало, хорошо, и я зачастил, - нож разведчика специальный «НРС» - один, автоматические пистолеты Стечкина «АПС» - два, найдите приспособленные под приборы бесшумной беспламенной стрельбы. Есть? А-атлично, - я входил в раж, радуясь, как ребёнок, попавший ночью в магазин игрушек. – Так-с, значит ПББС к Стечкиным – два, патроны, естественно, по четыре магазина, и к пистолетам и к автомату, плюс россыпью до двести штук… костюм камуфляжный, облегчённого типа, для тропиков – один, халат маскировочный … ну, я потом сам подберу, давай пока все... кроме зимнего; бронежилет высшей степени защиты – тут я задумался, - один. Прибор ночного видения, просто на всякий пожарный… Гранаты РГД-5 – десять, нет, лучше – пятнадцать...
- Имеется разрешение на РГН, - прошелестел кладовщик с неожиданно проскользнувшими в голосе вкрадчивыми интонациями беса-искусителя. Этакий Мефистофель от милитаризма…
- Да ты что? – обрадовался я. – Тогда – их. Пятнадцать. – РГН, именуемое в просторечии «яблочком», размерами меньше и легче РГДешек, а взрывной силой обладают такой же, если не большей. Единственный их недостаток в том, что чеку обратно вставить уже нельзя. Выдернул – бросай, обратного хода нет.
- Давай сбрую мне подберём, каску, ремень, ботинки, бинокль полевой, аптечку – пропыхтел я, переоблачаясь прямо на месте, и пойдём пристреляем всё это – я сгрёб со стола всё своё боевое добро, - где здесь тир?
- Прошу сюда, - вновь тускло ответил каптёр. Я шагнул в невысокую стальную дверь, открывшуюся в боковой стене, и за спиной услышал его невыразительный голос:
- Пули усилены бронебойными сердечниками... При использовании гранат прошу учитывать, что их ВВ отлично от стандартного. По личному распоряжению Владислава Львовича они заполнены высокобризантным гелевым наполнителем. Будьте очень осторожны...
Сэр Гай Трелони, начальник охраны Его Высочества, широкоплечий русоволосый мужчина лет сорока-сорока пяти, которому Дед предоставил для инструктажа одну из гостевых комнат базы, внимательно оглядывал меня с головы до ног, и в его глазах я читал как минимум недоверие. Так, наверное, разглядывал бы маршал Жуков роту каких-нибудь ландскнехтов, явившихся на Сталинградскую битву вооружёнными алебардами и луками, окольчуженными, в латах и шишаках. Пожалуй, с его точки зрения, действительно было отчего прийти в унылое состояние духа, – моё снаряжение в его глазах отнюдь не выглядело чем-то, что годится для штурма объекта, укреплённого сильнее детской песочницы.
Одетый в камуфляжный костюм облегчённого образца (правда – как и бронежилет – из наноткани, которая, в принципе, на Земле уже изобретена, только стоит чертовски дорого, с титановыми вставками где можно, и где нельзя, в широкополой панаме с сеткой накомарника на полях (многослойный тактический шлем-каску из высокомолекулярного прессованного полиэтилена я пока пристегнул к бедру), с биноклем на груди и автоматом за спиной, с дурацким ПНВ, сдвинутым на затылок, увешанный гранатами и пистолетами, я выглядел, наверное, довольно курьёзно, и, пожалуй, готов был с ним согласиться. Безусловно, боевой скафандр космодесантника, напичканный электроникой как маленький космический корабль, снабжённый средствами слежения, приборами наведения, реактивной турбиной, усилителем мышечных реакций, и прочими полезными вещами, не говоря уже о вооружении; скафандр, в котором человек в воде не тонет, в огне не горит, в Арктике не мёрзнет, в космосе не задыхается, и, будучи снаряженным в который, становится равным единице бронетехники класса лёгкого разведывательного танка, с той лишь разницей, что танку летать не дано, а десантнику – пожалуйста! – такой костюмчик для того дела, что мне предстояло, был бы куда как более уместен, это верно. Жаль только, что специфика задания не оставляла мне надежды даже на банальный тактический шлем, что уже выяснилось в беседе с оружейником. Впрочем – может оно и к лучшему; попади случайно такой шлем в лапы наших земных умников, и очередная досрочная научно-техническая революция планете обеспечена. Свой резон в этом безусловно имелся, поэтому приходилось играть теми картами, которые были мне сданы, и то, что я от этого не в восторге настолько, что могу, пожалуй, и в лоб дать, сэр Гай тоже понял по моему ответному взгляду. Понял, и принял, и, воздержавшись от комментариев по поводу моего бравого вида, сразу перешёл к делу.
Достав из внутреннего кармана плоскую серую коробку портативного голографического проектора, он активировал включение, и принялся комментировать:
- К сожалению, у нас нет возможности предоставить для изучения само похищение – видеозапись не велась. Ситуация же, в целом, такова: тринадцатого сентября по терранскому календарю графиня Солтри была приглашена в качестве почётной гостьи на открытие нового орбитального лифта близ Сан-Кристиана, в Объединённой Брасилии… сейчас дам координаты…
- Не надо, продолжайте, - остановил его я, вглядываясь в изображение на голоэкране. Там было изображено место трагедии в том виде, в котором всё было, когда прискакала кавалерия – четыре убитых телохранителя в тех нелепых позах, которые придаёт человеческим телам только внезапная и мгновенная смерть. Вокруг них суетились криминалисты, врачи, полицейские следователи, прокурорские чины рангом помельче, репортёры; рядом, отдельной плотненькой группкой, чинно надуваясь, стояли местные и приезжие шишки. С видом значительным и причастным они негромко переговаривались между собой, важно кивая и указуя на что-то руководящими дланями, однако по лицам было заметно, что они, вообще говоря, плохо понимают, кого тут, собственно, убили, и почему, собственно, основное внимание репортёров сосредоточено не на них, а на этих безвестных покойниках. За их спинами виден был обязательный для любого постоянно действующего портала оборонный периметр, утыканный боевыми лазерными и плазмотронными установками, за которым поднимался, похожий на невиданную полосатую лысину, небольшой чёрно-серебристый купол частного портала, которым, видимо, воспользовалась для своего несчастливого путешествия леди Дортленд.
- Журналистов зря пустили, - посетовал я.
- Это не имеет большого значения, - досадливо отмахнулся Трелони. – Они просто не успевают за событиями. Через пять-шесть часов либо всё вернётся на круги своя, и тогда они и пикнуть не посмеют, либо…
- Либо не вернётся, и тогда уже будет неважно, - согласился я. – Что там у нас ещё?
- Переброска осуществлялась с Неверленда, через транзитные частные порталы на Казеде и Тарме. В четырнадцать ноль два леди Дортленд покинула портал «Сан-Кристиан» на Терре – это зафиксировано следящей аппаратурой, и подтверждено дежурными администратором и оператором – и больше её никто не видел…
- Когда была обнаружена… э-э-э… пропажа?
- Через двадцать три минуты, когда командир охраны не вышел на связь с терранским диспетчером в контрольное время. Место там… уединённое, на них никто не наткнулся до нашего появления.
- Ага… Из чего были убиты? – походя поинтересовался я, не обнаружив на телах видимых следов насилия – ни ран, ни синяков, ни характерных ожогов, оставляемых лучевиком – вообще ничего.
- Из игольников, - неохотно ответил сэр Гай. – Иглы снабжены полисинтетическим ядом из группы неоцианидов… Все убиты выстрелом в глазное яблоко.
- Так, хорошо… То есть, извините, очень плохо! – поспешно поправился я, поймав на себе его свирепый взгляд. Да уж, ему было отчего рассвирепеть! Четыре профессиональных телохранителя расстреляны, словно мишени в тире, даже не успев обнажить оружия, а ведь обращение с игольником требует определённого мастерства, каковое среди дилетантов в массовом порядке не наличествует, и это значит, что на тропу войны вышли профессионалы, как минимум равные квалифицированным бойцам королевской лейб-гвардии. Но вот – кто? Таких о-очень немного! И подавляющее большинство этих немногих имеет, благодаря своему искусству, гораздо больше, чем просто кусок хлеба с самым лучшим маслом, и толстенным слоем икры, и либо предложенный куш был настолько велик, чтобы полностью затмить их разум, либо это были фанатики, и они преследовали никому неизвестные личные цели, но они всё же пошли на этот дикий, внешне ничем не обоснованный, риск… Впрочем, это меня не касается – совмещать концы с началами будут профессиональные следователи, не мне чета. А моя прямая задача – вытащить из лап похитителей леди Маргарет Дортленд, иначе в скором времени этот мир может измениться, причём не обязательно в лучшую сторону...
- А как вы определили местонахождение графини? – попытался я исправить положение.
- Это как раз было очень просто. Здравый смысл, плюс оперативно-розыскные мероприятия, - проговорил сэр Гай, медленно оттаивая от моей бестактности.
- Ну, ну, - поторопил его я.
- На месте похищения не было обнаружено никаких следов транспортного средства, и диспетчерские службы подтвердили что в этом районе никто не взлетал и не садился. Отсюда мы сделали вывод, что похитители воспользовались порталом. В радиусе трёхсот миль нет ни одного такого, каким можно было бы воспользоваться, но в пятнадцати милях от этого места имеется слабоохраняемый мерцающий портал, соединяющий Терру с Террой-Дубль, причём периодичность мерцания в это время года довольно частая. Предположив, что преступники могли уйти через него, мы через Его Высочество обратились за помощью к Владиславу Львовичу, и он по своим каналам поднял данные всех следящих модулей, находящихся в это время в Запретном мире. Авторегистратор модуля за номером семнадцать дробь два, ответственный за наблюдение юго-восточного сектора квадрата четыре координатной сетки Земли, дал положительные результаты.
- Но как им удалось пробиться сквозь охрану портала? – удивился я, и тут же устыдился своего удивления. Гвардейцы Маргарет Дортленд были очень крутыми мужиками, за две секунды – всё из тех же игольников – поражающие пять из пяти мишеней. Беда была в том, что появился кто-то, кто не дал им этих двух секунд, с издевательской виртуозностью, словно дробину белке в глаз, всадив им в мозг стальные ядовитые иглы. Взвод охраны портала, щенки из НВФ, умеющие только картинно носить оружие, этому волку были не соперники.
- Они вырезали всех, как цыплят, - подтвердил мою догадку сэр Гай. – Более того, они сделали это просто для страховки, чтобы не оставлять свидетелей – анатомы утверждают, что мозги всех четырнадцати охранников были пропитаны неопентоталом, словно губки. Им можно было просто приказать, и они забыли бы всё, даже собственные имена. Но, кажется, наши друзья, - тут он зло оскалился, - уже давно готовили базу, шастая через этот портал в Запретный мир, как к себе домой, и поэтому решили перестраховаться!
На экране картина с места преступления сменилась другой, и я с неожиданным замиранием сердца увидел зелёный ковёр джунглей, расстилающийся далеко внизу, сквозь который, несмотря на всю его приятность для взора, ни хрена не проглядывалось, – зелёное море волнующейся листвы, и всё.
- Наблюдение велось с высоты пятьдесят тысяч метров, - пояснил Трелони. – К сожалению, визуального изображения нет – слишком густой покров растительности...
Вот тут пришла очередь обидеться мне! Назвать мои родные (пусть я там и не был никогда, но ведь земные же!) джунгли банальным растительным покровом – да как у него язык повернулся, у свиньи неуважительной!
- …Было зарегистрировано несанкционированное проникновение, - меж тем казённым голосом вещал мой нетактичный собеседник, не обратив никакого внимания на вспышку моих амбиций. – Судя по спектральному изображению, переданному с тепловизора, и данным биоточного локатора, шесть гуманоидных существ типа хомо сапиенс, и одно негуманоидное…
- А это точно они?
- В тело графини Солтри имплантирован маяк, – поджав губы, ответил сэр Гай. – Его сигналы тоже были зарегистрированы. Это они.
- Вот как, - протянул я, на несколько секунд отвлекшись – при словах «тело графини Солтри» мне вдруг абсолютно неожиданно – как-то само по себе – представилось это самое тело, совершенно без ничего, во всех приятных подробностях, и я едва смог подавить внезапно возникшую сладкую боль в паху – всё же я, как и всё остальное мужское население галактики, дышал к этой олимпийской богине довольно неровно, факт. И тут вдруг мне представляется совершенно нереальная возможность не просто увидеться с ней, а ещё и блеснуть при этом немеркнущим ореолом рыцаря-спасителя без страха (ну, не то, чтобы совсем без страха) и упрёка! Вот если совсем честно – не для протокола – то скорее всего, именно это и сыграло главную роль в моём решении отправиться на Землю в качестве мишени для метких стрелков из игольных пистолетов. А иначе, кто знает, согласился бы я на этот самоубийственный прожект?
Глава 4
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ.
Земная Бразилия, которая по Киплингу суть страна длиннохвостых ягуаров и броненосных черепах, это вовсе не то, что Брасилия на Терре. Бразилия на Земле, это всего лишь самая крупная страна на материке, а кроме неё там обретаются и Перу, и Чили, и Суринам с Гвианой и Гайаной, и Колумбия с Венесуэлой и Эквадором впридачу, и Аргентина, и прочие Парагваи с Уругваями. Терранская же Объединённая Брасилия занимает площадь почти всей Южной Америки, за исключением полутора сотни тысяч квадратных миль на тридцать седьмой параллели, принадлежащих Священной Республике Майя, которую революционные братья-индейцы, отличающиеся завидным упорством и последовательностью, в своё время так-таки отстояли. Город Сан-Кристиан в Объединённой Брасилии расположился в центральной части Восточной Кордильеры, примерно там, где на Земле находится Богота. Вам это ни о чём не говорит? А вот мне это название очень, очень напоминает Колумбию. Потому что именно в Колумбию я и попал, пройдя через открывшийся в положенный срок мерцающий портал близ Сан-Кристиана.
Я не знаю, что привлекло внимание террористов именно к нему: то ли то, что в период с августа по октябрь он открывался на несколько минут семь раз в сутки, а то ли лёгкость, с которой им удалось промыть мозги и привлечь к сотрудничеству охрану портала – всё же это был очень маленький портал, с игрушечным, три на три на три метра, куполом, и такой же игрушечной охраной из тринадцати человек, плюс обязательный, но в данном случае совершенно ненужный контролёр-администратор; а возможно и то, что в Колумбии, сколько я себя помню, в джунглях всегда водилась масса всякого подозрительного люда: партизаны из вооружённой оппозиции, наркодельцы, бандиты, и прочая воинственная шваль, с которой можно было договориться насчёт временного укрытия… В любом случае, это было одно из самых удобных мест, чтобы быстро и надёжно укрыться на Земле, и они этим воспользовались. Так или иначе, я не верю, что это была случайность, продиктованная вдохновением злого гения – уж больно всё гладко прошло: и психотропная вербовка взвода охраны, и оперативность акции, и то, что они пользовались именно мерцающим порталом, через который нельзя попасть назад без электронного указателя и специальных расчётных таблиц, простым смертным недоступным – всё указывало на тщательную подготовку. Однако сейчас это не имело ровным счётом никакого практического значения – я был здесь, и я намеревался действовать… Только пока не знал, с чего начать. Поэтому я просто лежал, разглядывая базу в бинокль, и размышлял.
База мне не нравилась. И в профессиональном смысле, и просто по-человечески. Я нисколько не удивился бы, если бы мне пришлось атаковать хорошо укреплённый лагерь боевиков, больше напоминающий небольшой военный гарнизон, ну, знаете, из тех, что показывают в своих фильмах американцы – огромный беломраморный дворец, броневики, патрулирующие территорию, снайперы на крыше, и на каждый квадратный метр по два охранника с собаками. Этого я ждал, и к этому был готов, но то, что я увидел, в корне не вязалось с моими представлениями о могуществе наркокартелей, и здорово подточило моё к ним уважение, как к профессионалам.
Метрах в трёхстах от невысокого холма, на котором я обосновал свой наблюдательный пункт, находился тщательно очищенный от растительности пятачок земли в два-три гектара, и на его поверхности располагались в неживописном беспорядке следующие признаки цивилизации: два обширных, крытых пальмовыми листьями, неухоженных барака (вероятно – для рабочих, которых пока что-то не видно), нечто вроде гасиенды – двухэтажный беленный известью дом с балюстрадой, увитой бугенвилеей, и ещё чем-то, названия чего я не знал, но это всё ботаника. Ещё там была здоровенная вертолётная площадка, судя по величине которой можно было сказать, что база когда-то давно знавала времена и получше; сейчас же там сиротливо притулилось всего два вертолёта, причём один из них явно был списан с американских военных складов. Налево от площадки три открытых армейских джипа и маленький древний бензовозик, переделанный ещё из тех «Фордов», на которых контрабандисты-бутлегеры возили в США из Канады некогда запрещённый виски. И, наконец, помещение (вернее его видимая часть), заинтересовавшее меня куда более, чем боеспособность вероятного противника. Это был то ли погреб, то ли подвал – нечто вроде бункера в земле, со входом из литого бетона, на два метра выступающим над поверхностью. Запись показаний авторегистратора следящего модуля утверждала, что шесть гуманоидных существ хомо сапиенс, и один негуманоид на территории базы обосновались именно там. Что это был за подвал, я себе голову ломать не стал, просто принял к сведению, что мне надо туда, и исходя из этого стал планировать дальнейшие ходы. И вот с планированием у меня застопорилось, ну хоть ты плачь!
По двору гуляли куры и охранники, причём первые, по ряду причин (хотя бы по размеру и агрессивности), мне казались куда опаснее вторых. Вот босоногая плосколицая женщина весьма солидных габаритов вышла из-за барака с дымящейся кастрюлей в руках и направилась к гасиенде. Один из охранников, наверное, матримониально озабоченный, попытался было преградить ей дорогу, однако был отброшен мощным плечом суровой колумбийской фемины метра на полтора в сторону, и попыток своих не возобновлял. Остальные немного поржали над незадачливым Казановой, и опять поскучнели. Десять человек насчитал я по периметру, ещё пятеро резались в карты под тростниковым навесом, со всех сторон обложенным мешками с песком – расчёт пулемёта и прикрытие, наверное. В двух джипах дрыхли водители, откинув назад вялые лица с открытыми ртами. Вооружённый вертолёт – это был видавший виды «Белл-Ирокез», густо размалёванный камуфляжными бесформенными кляксами – недавно приземлился, ветерок доносит до меня запах горячей смазки и железа; рядом со вторым, поменьше, возятся трое в испачканных штанах и чёрных майках. Один из них вдруг громко заругался, пнул второго по голени, тот огрызнулся, но всё же рысью направился к бараку, заглянул туда, огляделся и пошёл к бетонному бункеру, та-ак!
У дверей бункера он остановился, попытался переговорить о чём-то с истуканом-охранником, сунулся было внутрь, но был остановлен совершенно недвусмысленным жестом – чугуннорылый охранник вскинул М-16 и повёл стволом. Испанский я знаю довольно прилично, благодаря достижениям терранской педагогики, и моему единственному близкому приятелю по службе, специальному агенту Диего Рамиресу, но здесь это мало помогает – все здешние маргиналы говорят на каком-то диком диалекте с такими густыми вкраплениями жаргона, что я понимал едва одно слово из трёх, и то, в основном, ругательства на классическом испанском, в том виде, в каком он присутствует на матушке Земле. Вообще я так понял, что вертолётчик погнал механика найти водителя бензовоза. Тот попытался найти его в бункере, и вот результат. «Hijo de puta!» - экспрессивно ругнулся механик и спешно ретировался. Больше ничего интересного не происходило, и я решил немного обдумать ситуацию. Чуток отполз назад, прилёг под деревом, присыпав себя палой листвой, и задумался.
Опыта штурма такого рода объектов у меня было – кот наплакал. Конечно, служба в спецназе армии России, а тем паче в Отделе, – это далеко не институт благородных девиц, и отличное знание теории тактики штурмовых операций, регулярные посещения учебных полигонов, штурмовых полос, и прочих милитаристских аттракционов давали мне определённую гарантию успеха, но… Там редко приходится работать в одиночку: в паре, в тройке, или группой – отделением, взводом, это да. Один не воин не только в поле, но и в любом месте, где против него собираются хотя бы трое. Обязательно должен быть кто-то, кто прикроет, поддержит огнём, проконтролирует «мёртвый» сектор обстрела. Это только в кино человек может прийти, всех победить, и невредимым вернуться назад, овеяв себя немеркнущей романтической славой героя-одиночки – в жизни так почти не бывает. Почти…
И всё-таки у меня был вполне реальный шанс, настолько реальный, что, если я не нарвусь на шальную пулю, которая, как известно – дура, то и в живых останусь, и графиню Солтри вытащу, и всё это, заметьте, сам-один!
Шанс этот заключался в давней технологической разработке терранских оружейников, инфразвуковом модуляторе, который – разумеется, совершенно случайно – якобы без присмотра валялся у Деда на столе, и который я перед отправкой спёр без зазрения совести, пока Дед тщательно делал вид, что ничего не замечает. Эта невзрачная серая коробочка, похожая на допотопный диктофон, вполне имеет право, наряду с револьвером Кольта, именоваться Великим Уравнителем Силы, ибо, когда она начинает излучать инфразвуки с частотой шесть-восемь герц, то, в окружности диаметром в полмили, все – и большие и малые, и сильные и слабые, и прямые и сутулые – все и все, без единого исключения! – становятся бессильными перед Великим Непонятным, заставляющим испытывать страшный душевный дискомфорт, дикий животный ужас, и безотчётное стремление бежать, скрыться, от непонятного «нечта», которое заставляет непреоборимо трепетать каждый нерв. Идеальная вещь для разгона демонстраций, если вам всё равно, сколько в конечном итоге народу погибнет в давке. Вот поэтому-то Дед, хитроумием превосходящий сто Одиссеев взятых вместе и помноженных на три, так спокойно отправил меня на, казалось бы, абсолютно невыполнимое в одиночку задание. Если я настрою эту штуку как надо, и ухитрюсь зашвырнуть её поближе к лагерю, то все мои враги дружной толпой ринуться спасаться непонятно от чего, убегут в лес, и ещё добрых полчаса будут там дрожать мелкой дрожью, шарахаясь от каждого куста, как та пуганая ворона. Мне останется просто дождаться, пока таймер не отключит систему, прийти, и забрать то, что им не принадлежит. В свете всего вышеизложенного возникают две проблемы. Первая: как добраться до базы через очищенное от зарослей трёхсотметровое пространство, на котором я буду как муха на зеркале? И вторая, более сложная: как успеть выскочить из зоны поражения, если эта сволочь работает всего с десятисекундным замедлением? Дед, конечно, славится своим хитромудрием, но, как говорится, и на старуху бывает проруха: он, должно быть, совсем позабыл, что без пресловутого ШБТ-2, который сквалыга оружейник – по его же приказу! – отказался мне выдать, я буду так же беззащитен перед инфразвуковым ударом, как и все мои враги…
Так. Стометровку я пробегаю за одиннадцать секунд, и это не предел… Правда, не по пересечённой местности, и не под обстрелом, который обязательно будет, как только меня приметит кто-нибудь на периметре… А здесь все триста метров… Значит – минута, если учесть то, что придётся бежать зигзагом… и на карачках. Затем я бросаю модулятор, и со страшной силой мчусь назад. Хватит мне десяти секунд, чтобы убежать на четверть мили? Вопрос, конечно, интересный… Возможно, расстояние ослабит воздействие инфразвука, и я не убегу так далеко, как остальные, и в себя приду раньше… В любом случае, это самый настоящий шанс, и я должен его использовать так или иначе, потому что без леди Рики я на Терру не вернусь, и баста!
- Basta! - послышалось вдруг невдалеке, словно эхо моих собственных мыслей. – Здесь мы передохнём! Я устал как койот бегать по джунглям, и всё потому, что нашему саро вдруг что-то примерещилось! – послышался шорох листвы, потом негромкое характерное журчание – из кустов с негодующим чириканьем вынеслась стайка маленьких смоляно-чёрных птичек с жёлтыми, как одуванчик, головками – трупиалов. Такие симпатяги – и такое жуткое название…
- Саро сказал – он видал, как гоношатся птицы... – прогундосил второй голос. – Это верный признак, что там кто-то бродит... Его гость будет очень недоволен, если будут проблемы.
- Интересно, что это за гость такой? – сказал третий голос.
- Не знаю, да, наверно, никто не знает. Приходит ночью из леса, Сантьяго рассказывал. Пошепчется малость с саро, и в подвал – ну, в котором раньше был склад товара. Там теперь пусто. Сегодня, под утро уже, припёр какую-то девку, а с ним какой-то мелкорослый дрищ в балахоне – никто и не разглядел, какой он из себя, да ещё четверо солдат, видать не из нашенских, походят на gringo... Настоящие animals – глаза, как у кугуара…
- Интересно, какие дела у него с нашим саро? – опять полюбопытствовал третий. – Я слыхал: они как спознались, так саро с базы ни ногой! И с сеньором Вальхосом связывается только по радио...
- Не твоё собачье дело! Тебя здесь держат не для того, чтоб ты вынюхивал! Только, видать, саро его уважает. Вон как взъярился, когда птиц увидал!
- А мне плевать, - донеслось из кустов. – Коли саро видал птиц, так сам пускай за ними и бегает! – все трое тихо засмеялись. Я слышал, как они садились, шурша листьями, как кто-то из них распечатывал пачку сигарет, и моё сердце тревожно билось. Нет худа без добра. По пути сюда я спугнул стаю птиц-носорогов, и они взмыли на верхушки деревьев, оглашая лес трубными криками. Я тогда мысленно обматерил себя последними словами, а теперь сам же был благодарен себе за свою неосторожность! Эти трое в кустах были моим билетиком на вечерний сеанс. Благодаря им можно со спокойной душой похерить план одиночной атаки. Как бы то ни было, но использовать инфразвуковой модулятор мне не очень улыбалось. Конечно, если его использовать, то верная победа, считай, уже в кармане, но… Попробуйте его действие на себе – сразу поймёте! Ну, в крайнем случае, никто не помешает мне им воспользоваться в любое время, а вот с помощью моих новых друзей я, по крайней мере, без помех дойду до ограды, и никто меня не подстрелит. Я замер, вслушиваясь в тихую – вполголоса, беседу бандитов.
- ... Я её и в город на танцульки возил, платьев надарил чёртову уйму, и других разных гостинцев, и папаше её документик справил, что он налог на дом уплатил. А тут в деревне как раз этот хлыщ снова объявился, ну она меня и отшила. Сволочной они народ – бабы! – гундосый, похоже, рассказывал о своих любовных неудачах. Я осторожно повернулся на бок, доставая из набедренного кармана полевую аптечку, которую получил вполне официально, ибо не было в ней ничего такого, чего уже не придумали бы добрые люди на Земле – разве что качество лучше, выбор богаче, действие эффективней, а так – препараты как препараты. Только вот кроме всяких там тарена и промедола, да ещё различных допингов и стимуляторов, в шприц-тюбиках хранились кое-какие психотропные вещества, которыми хитроумные и человеколюбивые химики Отдела снабдили меня в дорогу, и которые, лучше всякого свежего дыхания, должны были облегчать понимание между мной, и моими клиентами, буде таковые состоятся.
- Я бы на её месте тоже бы отшил бы, если бы ко мне стал бы клеиться такой набриолиненный педрилло как ты! – двое за кустами заржали, а один, наверное гундосый, обиженно засопел. Я убрал аптечку обратно, зажав в кулаке два шприц-тюбика, и ещё пару убрав в карман, вынул из кобуры пистолет Стечкина с уже навинченным глушителем, и медленно двинулся на голоса.
Бесшумно ходить по джунглям нужно уметь. Нужно родиться и вырасти в них, жить в них, быть их неизменной составляющей, каковой я, само собой, не был...
- Слушайте! – трое за кустом замерли. Я мысленно проклял так не вовремя подвернувшийся под ноги сучок, мёртвой статуей замерев на месте, и глядя сквозь прорези листьев на их напряжённые фигуры и руки, замершие на ложах автоматов.
- Показалось, - облегчённо вздохнул гундосый.
- Нет, иди посмотри, - приказал тот, у кого голос погрубее. – А мы тебя отсюда прикроем.
Гундосый вздохнул ещё раз, но спорить не посмел, уныло поднялся, взял автомат наизготовку и пошёл прямо на меня, внимательно вглядываясь в буйные заросли за моей спиной. Те двое, что остались в кустах, следили, ловя стволами автоматов каждое движение. Я замер – даже не дышал. Изо всех сил я старался не глядеть на гундосого, чтобы, не дай Бог, не побеспокоить его взглядом. Он остановился в метре от дерева, за которым затаился я, с настороженной опаской повёл вправо-влево длинным унылым носом, и повернул назад, бурча под нос нечто невразумительное.
- Никого здесь нет, - крикнул он своим товарищам. – Наверно крыса зашуршала.
- Сам ты крыса, - донеслось из кустов, и те двое захохотали, будто сказано было невесть что остроумное.
Я подождал, пока они отвернутся и стал подкрадываться, удвоив осторожность. Камуфляжный маскхалат с нашитыми на него бурыми лоскутками и мочальными нитками скрывал меня на фоне трепещущей в полумраке листвы, и я, наконец, подобрался вплотную. Вся троица сидела плотным кружком, передавая из рук в руки толстую кручёную папиросу, сладко напахнувшую в мою сторону дымком знакомого дурмана. Там, на Земле, когда не удавалось раздобыть водки, после боя, да и просто так иногда мы расслаблялись, пуская по кругу «косячок»… Тот кто, как я полагал, командовал маленьким отрядом, сидел ко мне спиной и как раз затягивался. Я протянул руку с зажатым в ней шприц-тюбиком и вонзил иглу ему в шею. Бесцветная жидкость мгновенно всосалась, он покачнулся и замер в нелепой позе.
- Хорхе, ты это чего? – встревожился его приятель. Хорхе молчал, бессмысленно вертя головой. Я просунул глушитель пистолета над его плечом и нажал на спуск. Звонко клацнул затвор, и не успел он вернуться в нормальное положение, как я уже валял по земле гундосого, беря его руку на излом. Миг – и он получил от меня свою дозу препарата, моментально став послушным, как ягнёнок.
Я выпрямился, тяжело дыша. Справиться с ними мне было не трудно, но страх перед провалом сделал своё дело: надпочечники плеснули в кровь адреналином, и мне понадобилось некоторое время, чтобы справиться с сердцебиением. Немного успокоившись, я взглянул на своих новых «приятелей». Оба застыли в тех позах, в которых я их оставил. Хорхе сидел на земле, тупо глядя перед собой, гундосый валялся на земле, счастливо щурясь на солнышко, пробивающееся сквозь листву.
- Слушайте меня, - внятно проговорил я, и хлопнул в ладоши. Оба разом дёрнулись на звук, и уставились на меня расширенными зрачками. – Я ваш друг, Хорхе! – Хорхе послушно кивнул. – Сейчас мы пойдём к вашему саро – у меня к нему важное дело. Меня зовут, э-э... сеньор Леонсио. Ты понял?
- Я понял, сеньор Леонсио, - послушно пробубнил Хорхе.
- Ты понял? – обратился я к гундосому.
- Я понял, - ровно ответствовал он.
Ну, что же, первую часть подготовительной программы можно считать оконченной, пора переходить ко второй. Вот только ещё одно – мне ведь, для пущего увеличения шансов, тоже полагается некий специальный укольчик… почти безвредный… минутку, граждане бандиты, одну минутку… Я отбросил пустой инъектор, и радостно улыбнулся окружающему миру. Давненько мне не доводилось чувствовать себя таким свежим, бодрым… таким сильным и ловким… а главное – таким быстрым! Химический синтетик с пятнадцатисложным названием, в среде штурмовиков и оперативников Отдела именуемый попросту «Гипер» вступил в свои права…
- Ну что? – осторожно хлопнул я по плечу равнодушно замершего Хорхе. – Хорошо?
- Хорошо! – послушно заухмылялся он.
- Тогда поднимайтесь, и пошли... и перестаньте улыбаться! Ведите себя как подобает мужчинам!
Оба заторможенно поднялись, и пошли в сторону базы. Шли открыто, неторопливо – мне ещё приходилось специально себя сдерживать, потому что мои движения сейчас со стороны могли показаться суматошливым и резким дёрганьем марионетки, влекомой вдрызг пьяным кукловодом. Ничего удивительного – скорость моей реакции сейчас настолько возросла, что я мог поймать в полёте летучую мышь. К тому же все чувства мои так обострились, что, казалось, я слышу, как шевелятся под корой деревьев личинки древоточцев, и, хоть и не мог видеть, как машут крыльями москиты, но полёт их отмечал без труда. Краем глаза я видел, как ссорятся на ветке два крупных чёрных дятла с винно-красными хохолками, то и дело разражающиеся, по какому-то им одним известному поводу, диким жутковатым металлическим смехом. В кустах под деревом шевелилась высокая трава – там шуровал опоссум, пируя над какой-то тухлятиной, мне был виден лишь его противный голый крысиный хвост, да ещё время от времени проблёскивали две чёрных подозрительных бусинки глаз. Невдалеке перепархивали с места на место два красных ибиса – два гигантских алых цветка, расцветших здесь неведомо как, и теперь порхающих в сумраке под пологом зелёного лесного шатра, а на них с невыразимым презрением во взоре смотрела с ветви гигантская буро-зелёная игуана, вяло пошевеливающая длинным хлыстом бугорчатого хвоста. Весь мир теперь открыт был передо мной, и я едва удерживал себя от того, чтобы не бросить всё на свете, и не начать восхищённо разглядывать то, что при обычных условиях просто ускользает, выпадает из внимания. Никогда раньше я не был в джунглях, хотя очень много знал о них – из телевизора и книг – и всегда мечтал оказаться внутри этой жутковатой и манящей страны дождевых лесов, а теперь они лежали передо мною открытой книгой, а я… Мне пришлось сосредоточиться, и перенести внимание своего обострённого восприятия на более приземлённую почву – выполнение задания.
Можно, конечно, поинтересоваться – а какого чёрта я попёрся с ними сам? Ведь можно, ну ведь можно же было заслать в стан врага их одних, снабжённых модулятором, а потом просто прийти, и собрать сливки? Конечно, можно… Я и сам потом себя часто спрашивал: какого хрена? И сам же себе отвечал: ну, вот как-то так… Не подумал просто.
По пути я успел как следует проинструктировать своих временных союзников, делая вид, что веду с ними дружескую беседу, и когда мы приблизились к воротам, Хорхе окликнул охранника, несколько механически, но вполне по-свойски:
- Эй Коко! Открывай ворота.
Тот кого звали Коко медленно приблизился, подозрительно рассматривая меня в упор.
- Кто это такой, Хорхе? – спросил он, медленно цедя слова сквозь оттопыренную презрительно нижнюю губу.
- Открывай, кому сказано, estupido bicho! – рявкнул Хорхе в ответ. – Не видишь, что ли – это сеньор Леонсио! Саро его ждёт!
- Саро не говорил ничего о нём. И он приказал убивать любого, кого я не знаю... – задумчиво проговорил охранник.
У меня в аптечке хранилось столько препарата, что я мог сделать сговорчивыми всё население этой чёртовой базы, но лезть в неё сейчас было неразумно.
- Я звонил полчаса назад, и сообщил о своём прибытии. Я человек того сеньора, что находится сейчас во-он там, - я указал рукой на бункер. Я импровизировал напропалую – внимание скучающих охранников постепенно приковывалось к нам, и я уже всерьёз готов был активировать модулятор. Вот только при таком уровне восприятия, который подарила мне недавняя инъекция, это для меня может быть смертельно опасным – сердце может не выдержать адреналинового напора… У каждой палки два конца – ещё, чего доброго, не хватало здесь от страха помереть.
- Д-да? – подозрительно протянул недоверчивый цербер. – Я сейчас узнаю, - он потянул с пояса рацию. Допустить этого я никак не мог!
- Подожди! – торопливо воскликнул я, хлопнув себя по лбу. – Совсем забыл! У меня же есть пропуск! – я торопливо полез в карман, и достал оттуда ещё одну порцию послушания. – На, держи!
- Что это? – недоумённо спросил охранник, но руку к тюбику протянул... Зря.
- Теперь ты меня узнал, - произнёс я, когда его глаза вновь обрели фокус. – Немедленно громко извинись перед сеньором Леонсио и пропусти внутрь.
- Извините меня, сеньор Леонсио! Теперь я вас узнал! – радостно гаркнул охранник, настежь распахивая ворота.
- Pobrecito loco! – сочувственно прокомментировал его действия Хорхе. – Он не узнал самого сеньора Леонсио!
- Хорошо, - ответил я «дежурному по КПП», проходя внутрь. – Стой здесь, и если увидишь, как в меня кто-то целится – убей его! Понял?
- Да, сеньор! – ухмыльнулся здоровяк во всё своё немалое лицо и обвёл подозрительным взглядом всех своих бывших соратников. Кажется, я уже догадываюсь, каким образом загадочному «гостю» удалось договориться с местным саро. Довольно бесхитростный способ, я бы сказал...
- Хорхе! – скомандовал я строго. – Ступай в дом и застрели своего саро, а потом убей всех мужчин. Понял? – Хорхе радостно кивнул и рысцой побежал исполнять приказ.
- Ты, - я ткнул пальцем в гундосого, неторопливо направляясь к бункеру. – Немедленно приведи ко мне вертолётчика! – гундосый тоже исчез. Я, подражая ленивой разболтанной походке охранников, медленно шёл по двору. Некоторые из них косились на меня, но нездоровой активности не проявляли – я пришёл вместе с Хорхе, меня узнал привратник, этого было достаточно для людей, не считающих, что любопытство – не порок. Я беззаботно поглядывал кругом, встречаясь взглядами с людьми, небрежно им кивал, и, после секундной заминки, получал ответный кивок. Примерно на полпути к бункеру меня настиг гундосый, волоча за собой невысокого черноволосого крепыша.
- Это вертолётчик, сеньор Леонсио! – весело отрапортовал он.
- Это так? – спросил я строго. Крепыш ожёг меня презрительным взглядом, и коротко бросил:
- Н-ну...
- Привет! – я хлопнул его по плечу. Взгляд вертолётчика на миг затуманился, а потом вновь приобрёл ясность – особенную ясность. – Иди заводи, - я указал на «Ирокез», - и жди меня...
- Он только что прилетел, там мало горючего, - мрачно ответил парень. Ого! Как бы не пришлось дать ему ещё дозу – способность к критическому анализу не утрачена полностью.
- На сколько хватит? – спросил я.
- Минут на пять, - не задумываясь ответил он. Зрачки его теперь окончательно расширились, и я вздохнул полегче – просто сопротивляемость хорошая. Ничего, недолго ему сопротивляться! Я взглянул на свой ручной таймер, сопряжённый с электронным указателем порталов – единственным артефактом, который, по личному распоряжению Деда, мне удалось выцарапать у скареды-каптёра. Сюда я пришёл тем же порталом, что и они – это почти двадцать миль к югу. А уходить отсюда я решил другим отнорочком – на координатной сетке указателя уже десять минут призывно мерцала зелёная точка блуждающего портала, ведущего на Новую Кадафию. Она была совсем рядом, на вертолёте – так вообще рукой подать, и если я очень поспешу, то, максимум через час, леди Рика окажется в отцовских объятиях… жаль, конечно, что не в моих, но… Но как удачно всё получается! Конечно, очень не хочется устраивать бойню, - в конце концов можно было послать того же Хорхе, с заданием в нужный момент включить модулятор, только тогда пришлось бы уходить пешком, и с погоней на хвосте, потому что вертолёт водить я всё равно не умею…
- Заводи и жди, - коротко бросил я, и, не оглядываясь, быстро пошёл к бункеру. Всё, подготовительный период завершён, наступает момент истины, а я ещё жив! Это окрыляет. Я на ходу щёлкнул головками предохранителей и небрежно положил руки на открытые кобуры, висящие на ремне.
«Сей-час, сей-час», - мерно повторял я в такт шагам. Вот – уже должно начаться, какого чёрта этот Хорхе застрял? В ответ в гасиенде приглушённо бабахнул выстрел, потом ещё, а потом раскатистые очереди стали почти непрерывными. Всё, пора! Я вплотную приблизился к охраннику у двери бункера – его, казалось, вовсе не заинтересовали выстрелы, хотя по нему вовсе непохоже, чтобы он был «под наркозом», однако на меня он отреагировал. Тускло-свинцовые глаза обрели осмысленное выражение, винтовка начала подниматься, но слишком медленно, слишком медленно! Странная у него реакция, вроде бы адекватная, но какая-то замедленная, голову ему, что ли, напекло? А-а, вспомнил – это «Гипер» так меня разогнал! Неважно. «Клик-клац!» - послушно сказал затвор, мощная волна отдачи рванула руку вверх и влево, и охранник переломился пополам, роняя из безвольно разжавшихся ладоней М-16. В ту же секунду грохнул выстрел от ворот, затем второй – видимо, я стал объектом чьего-то подозрительного внимания, и привратник это немедленно пресёк!
А дальше всё смешалось в грохоте выстрелов, криках людей, визге рикошетов. Я пнул ногой железную, всю в рыжих пятнах ржавчины дверь, она не поддалась! Я ухватился за массивную, тоже железную ручку, потянул на себя – никакого эффекта. Ах ты ж, мать твою! «Цвирк-чпок-дзынь!» - несколько пуль с искрами отрикошетили от бетонной стены, одна ударила в загудевшую дверь, пробив её насквозь. Я развернулся, паля навскидку из обоих пистолетов разом и валясь в пыль. Двое из тех, что под навесом, посунулись носами в циновки, остальные шустро шмыгнули за баррикаду из мешков, и оттуда открыли по мне ураганный огонь. Слева, на взлётной площадке, взревел драконьим голосом вертолёт, начиная раскручивать над собой стальные крылья лопастей. Что ж – это дело!
Я метнулся за угол бункера, отцепил одну из гранат, которыми мой комбинезон был увешан, как новогодняя ёлка игрушками, метнул её под навес, за мешки, где уже грозно шевелил хоботом крупнокалиберный пулемёт – старый добрый ДШК, в одно касание напрочь отрывающий человеку голову... «Высокобризантный гелевый наполнитель» шарахнул так, что мне, даже за углом, опалило волосы и в носу засвербило от гари! Ни фигашеньки себе!.. Я с ужасом поглядел на остальные гранаты. Да я же ходячий завод ракетного топлива! Если хоть в одну из них попадёт пуля, я превращусь в «Челленджер»! Ладно, это всё после. Преодолев искушение немедленно избавиться от гранат, я рванулся к двери, всадил вокруг замка оставшиеся в магазине пули, потянул на себя – ага пошла рубаха рваться… Дверь, скрипя так пронзительно, что перекрывала даже стрельбу, соизволила открыться. На входе быстро (очень быстро!) меняю магазины – в неизведанное нужно идти с полным боезапасом. Всегда! Десять ступеней вниз, лампы в стальных сетках по потолку, ещё дверь... Рву на себя – не поддаётся, - отвернувшись стреляю в замок, а потом – по наитию – в петли. Хорошо, что пули бронебойные, хорошо… Удар ногой, дверь падает вперёд, я падаю сверху – вовремя, у-ух! Надо мной проносится целый рой озлобленных пороховыми пинками пуль. Это не по мне, это, покамест, туда, где я только что стоял. Впереди длинный бетонный коридор, насквозь простреливаемый, тускло освещённый лампочками; в конце коридора ещё дверь, перед ней двое. Стоят вытянувшись, как на параде, выставили стволы с пляшущими на концах звёздочками вспышек – вот это уже по мне! – пули крошат бетон вокруг меня, высекая искры и истошно визжа над головой. Выбросив вперёд обе руки, выпускаю в каждого по остатку пуль – и наступает тишина. Такая, что даже не верится. Снаружи идёт война, хотя единственный противник, и виновник всего происходящего сейчас здесь, внутри, но паника – страшная вещь!
Я побежал вперёд, меняя на ходу магазины пистолетов, – автомат и ПНВ пришлось оставить в лесу, как и бинокль – здесь они оказались бы не к месту. Дверь, перед которой мешками свалились охранники, оказалась совсем иной. Броневая, без единой щелочки, с электронным замком. Плохо! И как я не подумал, что СИ-4 может пригодиться? Облепил бы сейчас «пластиком» по периметру, рванул её, и вперёд! Может – «яблочком»? Воз-зможно, но... Куда спрятаться от взрыва? А, собственно, зачем нам прятаться? Зачем вообще это варварство – взрывы, СИ-4, «яблочки» разные? Задавленный боевым азартом интеллект тихонько шевельнулся, распрямляясь. Я склонился над кнопками замка, чуть ли не носом водя по ним. Та-ак. Шестая... четвёртая... девять, кажется, ч-чёрт, темно тут у них… Да, точно, девять. И – один! Эти четыре немного погрязнее, чуть потёртее остальных. Ну-с, я начну-с! Сколько там вариантов?.. Да всего ничего, нам только день простоять, да ночь продержаться… Ладно, мы не математики, что нам какие-то проценты вероятности, раз, два, три – начали!
Один, четыре, шесть, девять... Красная пимпочка рядом с клавиатурой мигнула – и всё. Ла-адно, мы народец терпеливый... вот только времени у нас в обрез. Четыре, девять, один, шесть... Мимо!
Верной оказалась восьмая комбинация – я уже начал нервничать, поскольку не представлял, что там творится наверху. Может, они уже опомнились от паники и сейчас – вот прямо в данный момент – окружают бункер? Однако, это уже не имеет значения, всё, все вопросы – к секретарю, а я занят! Занят, говорю, потому что красный светодиод потух, вместо него загорелся зелёный, и толстенная бронированная дверь медленно поползла внутрь. Сезам, отворись!
Сезам отворился, и представшее моему взору зрелище сразу и навсегда отвратило меня от юношеской мечты о карьере гинеколога. За дверью находилась единственная комната, довольно большая, серые, грубо оштукатуренные стены которой освещались болезненно ярким светом люминесцентных ламп. Посередине комнаты стояло нечто, видом своим напоминающее самодельное гинекологическое кресло и, одновременно, какой-то невероятный пыточный станок, и на нём, в недвусмысленной позе лабораторной лягушки, приготовленной для вивисекции, была распластана с помощью ремней Её Светлость Маргарет Дортленд, графиня Солтри, а перед ней, изогнувшись в прихотливой и принуждённой, но не лишённой некоторого изящества позе испанского идальго, стояло существо, сородичей которого мне до сих пор доводилось видеть только на голопроекторе, во время занятий по ксенологии, да по 3-м ТВ, когда миловидные дикторши рассказывали об очередной дипломатической победе Терры... Это, несомненно, был К"Рет"г, самый настоящий, здоровенный – метра полтора в высоту – напоминающий огромного бескрылого шершня – с тонюсенькой талией в том месте, где жёлто-зелёное полосатое брюшко у насекомых соединяется с головогрудью – и из конца этого самого брюшка, выпяченного в сторону жертвы, медленно вылезала, сочась бесцветной, липкой даже на вид слизью, беловато-серая трубка яйцеклада. Инсект замер, весь дрожа от приближающегося пароксизма экстаза, а трубка всё вытягивалась и вытягивалась, уже почти достигнув своей цели, а я замер, как парализованный, не в силах отвести изумлённый взор от этого отвратительного, но, почему-то притягательного для меня зрелища! Я видел то, чего подсознательно боялся – фактическое выполнение условий брачного договора. Оплодотворение Матки альфа-особью Правящего Улья!
Нечто подобное мне доводилось видеть на картинах Бориса Валледжо. Гиперсексуальная обнажённая красавица и гротескное ужасное чудовище. Прекрасное и отвратительное в одном микроконтинууме...
Чудовище я убил первым. Следом за ним повалились на пол те двое, которых я вначале и не заметил, но один из них шевельнулся, направляя на меня ствол винтовки и ужасное очарование момента рассеялось. Не помню, когда я успел переключить пистолеты на автоматический огонь. Двоих охранников, присутствующих при, гм... церемонии, пули девятимиллиметрового Стечкина отбросили назад, и они сползли по стене на пол, оставляя на бугристой штукатурке широкие кровавые полосы... Останки инсекта корчились на полу в луже жёлто-розовой жидкости, среди переплетения белёсых кишков, выпавших из развороченного очередью брюха, головогрудь беспомощно сучила задранными вверх членистыми лапами, покрытыми редкими противными волосками, с острыми хитиновыми крюками по всей длине, оторванная голова валялась в стороне, и, судорожно дёргая антеннами усов, бессмысленно смотрела в потолок невыразительными фасеточными глазами. Я держал пистолет перед собой и, не обращая внимания на заклинивший в заднем положении затвор, продолжал бессмысленно жать на спуск.
По счастью, никого больше в помещении не было – настолько я уязвим был сейчас! Лёгкое движение, уловленное краем глаза отвлекло меня от созерцания умирающего чудовища. Я вскинул бесполезный пистолет, но это была всего лишь леди Рика. Распятая на жутком троне женщина, повернув голову с туго стянутыми в косу золотистыми волосами, молча глядела на меня, и в её, без сомнения одурманенном наркотиком мозге, шла какая-то работа – это я понял по лихорадочно «дышащим» зрачкам, то сужающимся, то расширяющимся, как будто она никак не могла решить, в каком фокусе меня следует рассматривать. Она слабо шевельнула губами, но я ничего не услышал. Однако её движения, пусть и неосознанные ею самой, как будто пробудили меня.
Я сбросил охватившее меня оцепенение, и приблизился к ней, доставая нож. Женщина отвернулась, и снова уставилась в потолок пустыми глазами с расширенными зрачками.
- Сейчас, сейчас, - шептал я – больше самому себе – торопливо кромсая ремни, стараясь не задеть при этом стиснутую ими нежную кожу. – Сейчас, - я снял её с кресла и поставил на ноги, туда, где почище, куда не расползлась ещё расплёскиваемая шевелящимся в агонии телом насекомого лужа слизи, но ноги её подломились, и она едва не упала.
- Сейчас, - бормотал я, лихорадочно роясь в аптечке непослушными пальцами. Наконец, найдя нужный шприц-тюбик, я вколол ей универсальный антитоксин и огляделся, ища хоть какую-то одежду. Ничего похожего под рукой не было – возможно они раздели её ещё до того, как затащили сюда. Мой взгляд упал на небрежно брошенную в углу кучу тряпья, я поднял, встряхнул – это оказалось нечто вроде широкого плаща с огромным капюшоном, немного напоминающего инквизиторский балахон. Сойдёт, решил я, стаскивая с себя бронежилет и надевая его поверх балахона на леди Маргарет. Не хватало мне, чтобы её, уже освобождённую, настигла шальная пуля!
Слабое шевеление возле стены привлекло моё взбудораженное адреналином внимание. Один из застреленных мною людей медленно поднимал дрожащими руками винтовку. Руки не слушались его, ствол играл, ходил ходуном из стороны в сторону, но он упрямо вновь и вновь наводил его, не сводя с меня пылающих ненавистью глаз.
Ах ты мразь, ты ещё не навоевался? Так я тебя угомоню! Счёт времени шёл на секунды, потому что ствол уже был направлен мне в живот, а разряженные пистолеты всё равно были в кобурах, и ни достать, ни перезарядить их я всё равно не успевал. И я рванул к нему, выбив винтовку из слабеющих рук, и несколько раз глубоко, по самую рукоять, загнал нож в податливое человеческое тело, каждый раз конвульсивно содрогающееся от удара. Тёплые струйки крови брызгали на руки, на рукава…
Как давно я этого не делал – я почти забыл, почти забыл, как это бывает, когда ты не хочешь, но иного выхода нет, и тогда, чтобы сохранить психику в целости, ты внушаешь себе – через силу, через боль и стыд – что тебе это нравится больше всего на свете, и вонзаешь, вонзаешь, вонзаешь, как будто принимаешь участие в некоем дико извращённом половом акте… Всё, теперь точно – всё... Мёртв.
Несколько секунд я ещё стоял над распростёртым у ног телом, бурно дыша и тихо скуля сквозь сведённые квазиэкстатической судорогой челюсти; мне понадобилось время, чтобы успокоиться – всё же я очень давно никого не убивал так, чтобы ощутить тепло тела, и уходящей из него жизни – все психотренинги давным-давно позабылись, потеряли силу, и мне вновь пришлось вспомнить, как нужно выравнивать дыхание, как абстрагироваться от происшедшего, но в конце концов я ухитрился взять себя в руки, тем более, что на них сейчас покоилась самая большая для меня драгоценность!
Оглядев напоследок ужасную комнату, я перекинул ещё не пришедшую в себя, но уже слабо шевелящуюся женщину через плечо, и шагнул вон. Что ещё я должен был сделать здесь? Ах да – никаких артефактов! И никаких останков. Не хватало ещё кому-то обнаружить в джунглях Колумбии мёртвое тело инопланетного существа! Я нажал кнопку закрытия двери, и швырнул в уменьшающуюся щель термитную шашку. Хорошо, теперь там даже верхний слой бетона выгорит к чертовой бабушке, а от останков даже пепла не найдут! А теперь – ходу, ноженьки резвые, ходу!
Едва я донёс свою драгоценную ношу до ступеней, как сработала шашка. Бронированная дверь хотя и удержалась в раме стальных косяков, но выперла наружу, словно изогнувшись в агонии. В спину ударило жаром. Что ж, здесь все, пора и честь знать, валить надо, валить. Но! Валить по уму, а не так, как делают герои и дураки… Аккуратненько надо. Что бы ни происходило сейчас там, наверху (хотя слышно было – постреливают, и вовсю ревёт вертолёт), я должен подстраховаться. Аккуратно опустив леди Рику на бетон ступеней, я перезарядил оба пистолета, один из них сунул в кобуру, и вышвырнул наружу пару гранат. Долбануло так, будто взорвался десяток бочек с нитроглицерином – жаром пахнуло в сырой подвал, стена пыли выросла перед выходом, и в эту стену я ввинтился, неся на плече беспомощно обвисшую женщину, паля из пистолета направо и налево, просто на всякий случай.
Ориентируясь по характерному цвирканью винтов готового ко взлёту геликоптера, я ринулся вперёд, инстинктивно пригибаясь. Серо-зелёная туша вертолёта выросла передо мной неожиданно. Я швырнул леди Рику внутрь, влетел сам и заорал пилоту: «Взлетаем!» Тот, ухмыляясь, согласно кивнул, и склонился над приборной доской, а я пристроился к бортовому пулемёту. Из-за пыли, поднятой винтами и взрывами, ни о каком прицельном огне речи быть не могло, да и система была мне незнакома, но я всё же умудрился передёрнуть затвор и дать несколько очередей по мелькающим размытым теням – для пущей паники.
Сверху картина казалась более ясной, но ничуть не упорядоченной: внизу все стреляли во всех и каждый в каждого. Мой перевербованный «вратарь» Коко ничком валялся там, где до последнего стоял на боевом посту, и там, где его настигла злодейка-пуля. Кто-то, может даже Хорхе, мелькал в окнах второго этажа гасиенды и вслепую, короткими расчётливыми очередями бил наружу из «Калашникова». Ещё несколько окон, ощетинившись чёрными стволами винтовок, уверенно и зло харкали в пыльное марево частыми свинцовыми плевками, - марево в ответ огрызалось оранжевыми всполохами, но кто стрелял, и в кого – было непонятно. Четверо залегли на веранде и палили по всему, что видели – несколько выстрелов они сделали и в вертолёт, - я дал по ним очередь, и они разбежались. Какой-то псих дорвался-таки до чудом уцелевшего ДШК и теперь лупил из него в белый свет, как в копеечку, развалив попутно оба барака (а может, их разметало взрывной волной). Но самым неприятным было не это. Ещё один пилот, видимо, уцелевший в этой катавасии, сидел в кабине второго вертолёта, и лопасти над ним уже бешено вращались. Я дал по нему длинную очередь, но все до единой пули срикошетили от крутящегося винта, - вот бывает же такое! - мелькнув, словно следы метеоров в ночном небе. Осознавая, что больше уже ничего поделать нельзя, я рукой указал «своему» пилоту курс, демонстративно постучал по таймеру, и поднял вверх три пальца, мол – три минуты лететь в заданном направлении. Пилот согласно кивнул, и резко повалил машину на борт, отчего мы с миледи едва не вывалились – то-то смеху было бы здешним компатриос-герильяс, гаучос, мучачос, и прочим кабальерос!
Второй вертолёт – маленький, хищно зализанный, опасно целеустремлённый – уже оторвался от взлётного поля, и только теперь я заметил у него в переднем стекле фонаря шарнирную пулемётную амбразуру. Плохо дело – у него-то горючки, наверное, под завязку, а нам ни сманеврировать, ни уйти, просто беда… Надо, надо что-то срочно делать с этим, пока он ещё окончательно не утвердился в вихре воздушных потоков…
Движимый отчаянным вдохновением, я метнул в сторону поднимающейся за нами винтокрылой стрекозы, одну за другой, аж целых четыре гранаты, с ужасом думая о том, что будет, если ударная волна настигнет и нас!
Нет, ничего, пронесло беду мимо – только тряхнуло так, что зубы клацнули… Огненная метель закружилась внизу в дикой шаманской пляске, подхватила бензовоз, ударила во взлетающий вертолёт, завертела его, потащила боком прямо в сторону гасиенды. Балюстраду смело винтом, словно циркулярной пилой, и дальше я ничего не видел – наша машина, поднимаясь над джунглями, уходила на юг.
Глава 5
ГЛАВА ПЯТАЯ.
Если кто-то полагает, что в джунглях самое опасное – это ягуары, то он глубоко заблуждается. Охотничья территория ягуара – это примерно пятьдесят-сто густо поросших тропической растительностью квадратных миль, и встретиться вам с этим представителем семейства кошачьих доведётся только при очень большом невезении... для него. Крупные хищники ходят в джунглях по своим проторенным тропам, и обычно, едва почуяв человека, бегут от него, как чёрт от ладана. То же самое можно сказать и об удавах – ни один здравомыслящий питон, даже одержимый маниакальной страстью к нападению на всё что движется, никогда не нападёт на человека, если он в своём уме. Наоборот, любая наземная змея, едва почуяв дрожь земли, возбуждаемую человеческой поступью, постарается отползти в сторонку. Немного хуже обстоит дело с древесными гадюками, жарарами, и прочими их ползучими родственниками, имеющими крайне раздражающую тенденцию сваливаться вам на голову с ветвей, но и здесь не всё так плохо, ибо, я повторюсь, они издалека чуют человека, и стараются избежать встречи с ним, так что джунгли Буссенара, в которых несчастным путешественникам то и дело – иногда даже без отрыва от бритья и приготовления завтрака – приходится каждые пять минут преоборевать какую-нибудь хищную тварь, – это для романтичных экзальтированных гимназисток девятнадцатого века, для которых нет зверя страшнее классной дамы.
Самые опасные для человека хищники в джунглях – это те, кто в силу своей тупости его не боится. Здесь чёртова уйма москитов, муравьёв, многоножек, пиявок и прочей пресмыкающейся, кишечнополостной, и насекомой нечисти. Большинство из них, как правило, кусуче по характеру, отвратительно по виду, и ядовито по природе, и именно благодаря их непрестанному вниманию, а вовсе не ягуарам и удавам, жизнь в джунглях превращается в кошмар, к которому тем не менее человек вполне способен привыкнуть настолько, что через некоторое время станет удивляться – как же он раньше обходился без этого кошмара?
К порталу мы опоздали ровно на полторы минуты. Горючее в вертолёте, как и предупреждал пилот, закончилось на второй минуте полёта. Мы выжили благодаря остаточной ротации винтов, и собственному везению. Геликоптер без горючего по своим аэродинамическим качествам мало чем отличается от утюга, с грацией которого мы и шлёпнулись на брюхо в каком-то небольшом болотце, на страх местным лягушкам. До портала оставалось метров триста, но пока я вытаскивал бессознательную леди и обирал с неё пиявок, которые держались мёртвой хваткой, будто вообще никогда не ели; пока выковыривал пилота с разбитой головой из его кабины, пискнул зуммер таймера, и на координатной сетке экрана указателя зелёный огонёк сменился красным – портал закрылся. Баста, карапузики, приплыли! Я с досадой пнул в бок валяющегося грудой тряпья пилота. Какого лешего мне понадобилось его спасать? Всё равно он не жилец: либо достанется джунглям, либо я сам его пристрелю, когда он придёт в себя и вцепится мне в глотку…
Я немного посидел на плотном толстом ковре из гниющей листвы, размышляя, потом поднялся, и принялся за дела. Первым делом я вытряхнул вертолётчика из его комбинезона и, без особых церемоний, облачил в его одежду леди Рику. Когда я снимал с неё балахон инсекта, она на мгновение открыла глаза, и мне даже показалось, что в них мелькнула искра понимания и удовлетворения. Что ж, всё к лучшему, скоро она придёт в себя. Затем я обернул её босые ноги неким подобием портянок, и обул их в ботинки пилота. Если уж нам придётся идти по джунглям, нужно хорошо экипироваться – босиком и голышом пусть бегают местные индейцы, им не привыкать. Балахон, подсумок с сухим пайком, компас и планшетку с полётными картами я оставил вертолётчику: захочет жить – выживет. Я некоторое время раздумывал, не оставить ли ему один из пистолетов, но настолько глубоко моё милосердие зайти не стремилось – располагая оружием, он пристрелит первого же встречного, чтобы завладеть его одеждой и башмаками, это уж как пить дать.
Я взглянул на указатель – зелёная точка мерцающего портала, ведущего прямо на Терру, призывно мерцала на экранчике, и я, взвалив леди Рику на плечо, ещё раз сверился с направлением, и пошёл.
Порталы, благословение рода человеческого! Благодаря им люди получили возможность исследовать Вселенную, колонизировать галактику, стать тем, чем они стали – Человечеством. Благодаря порталам люди узнали, что они не одиноки во Вселенной, и смогли избавиться сперва от расовых предрассудков, а потом, когда пришла пора, и от ксенофобии.
Порталы пронизывали пространство, соединяя между собой множество планет, обитаемых и мёртвых, близких, и далёких даже в космических масштабах. Их называли по-разному: гипертуннелями, межпланетными каналами, пространственными проколами, конгруэнтностями, и даже Звёздными Вратами, но суть их от этого не менялась – это были двери в иные миры.
Когда я только начал обживаться на Терре, дубль-мире Земли, я всё приставал к своему куратору с разными вопросами по поводу устройства всей этой замечательной конструкции. Конечно, он пытался мне объяснить, но люди, напрямую не занимающиеся этими вопросами, знают так же мало, как и мы на Земле – об устройстве телевизора. Мы просто пользуемся им, не задумываясь о том, какие такие импульсы бродят в его электронной начинке. В конце концов мой наставник плюнул, и устроил мне рандеву с космогонистами. Жора Горидзе и Эрих Лавар оказались парнями вполне свойскими, но малость повёрнутыми на своей теме. Они с полчаса вдували мне в уши спецтермины, попутно успевая чуть не до матерного лая спорить между собой, и замели меня пургой по самую маковку. – Ребята, - сказал я в конце концов, с жалостью глядя на них, - пошлите лучше пивка попьём! – Они грустно поглядели на меня, как на безнадёжно больного, которого очень жаль, но ничего не поделаешь, однако поставленное мною пиво выдули с добросовестностью завзятых выпивох. И вот тут-то, за пивом, всё для меня более или менее прояснилось – алкоголь, на определённой стадии, разумеется, вообще очень способствует взаимопониманию. Пуская мимо ушей их «основные и второстепенные виртуальные концепции структурного анализа математических матриц физических величин, как общих, так и частных», и прочую муть, что они несли, на основе тех понятных слов, которые иногда случайно проскальзывали в их речи, а также опираясь на те понятия, что ухитрился некогда внедрить в мою голову великий мэтр от фантастики Р. Э. Хайнлайн, я усвоил для себя следующее.
Вселенная похожа на несколько листов бумаги, которые долго-долго мяли и жулькали в руках, а потом, не озаботившись как следует расправить, сложили вместе. У каждого листа имеется две стороны, на которых располагаются миры и их дубли. Каждый лист соединяется в каких-то точках с соседними – в этих точках и находятся порталы. Я восторженно изложил свои соображения своим новым собутыльникам, те ехидно поаплодировали, подметив, что в интернате для имбецилов я был, вероятно, на хорошем счету, и даже таблицу умножения, небось, выучил всего за каких-нибудь десять лет! Затем, поскольку пиво ещё не кончилось, благородно объявили, что хоть я и дурак, но суть уловил верно, и начали наглядно показывать мне, что пространства не только смяты, но ещё и свёрнуты, причём каждое одновременно в нескольких направлениях. Наглядными пособиями служили салфетки, из которых они добросовестно вертели разные кульки и корзиночки, пытаясь наиболее точно построить математическую модель Вселенной. Про модель я понял мало – не хватило ума, да и никак я не мог понять, почему немыслимым образом вывернутый бумажный вентилятор математически походит на чёрную дыру. По-моему, дыра – хоть чёрная, хоть какая – она на то и дыра, чтобы ни на что не походить, нет? С тех пор я принимаю Вселенную просто как данность, и не пытаюсь казаться самому себе умнее, чем я есть на самом деле. Физическая природа порталов за пять сотен лет так и не изучена, имеется гигантское количество гипотез, теорий и обоснований – и объясняющих всё, и ещё более запутывающих. Для меня же непреложен факт: они работают, и всё тут! Их смогли классифицировать, и то хлеб.
В постоянном распоряжении и людей, и ити, имеются, в первую очередь, рабочие порталы. Это довольно большие площади, порой – до километра в диаметре, со строго регламентированным (вопрос – кем?) временем открытия и закрытия, поскольку ни один портал не бывает открыт постоянно. Это основные каналы грузопассажирских потоков. Стоит лишь их разыскать, и они в вашем распоряжении. Один из неиспользуемых порталов такого рода на Земле лежит на глубине нескольких миль под водой в районе Бермудских островов. Ещё один – в Норвежском море, и тоже под водой. Частные порталы гораздо меньше – до пяти метров в диаметре, и потому так и называются, что используются, в основном, частными лицами – теми, кто, по каким либо причинам, не может или не хочет пользоваться рабочими. А во всём остальном они полностью имитируют рабочие порталы. И те и другие имеют порядковый номер в так называемом «клайдовском каталоге», названному так по фамилии человека, который впервые систематизировал сведения о безопасных, постоянно работающих порталах. Все эти данные официально занесены в электронные базы данных – указатели порталов, которыми люди пользуются как своего рода картой в путешествиях между мирами.
Осталось только упомянуть классифицированные, но не упомянутые в указателях блуждающие и мерцающие порталы. Первые не имеют точных координат на местности, и открываются то тут, то там, но – не «вылезая» из определённого района. Вторые имеют стабильные координаты, но открываются в разные, очень редко совпадающие, числа определённого отрезка времени. Теоретически, если на месте такого портала просидеть, к примеру, год, то – чисто теоретически опять же – можно подловить момент открытия, и попасть в иной мир, даже в иную галактику. Путешествия по таким каналам люди производят на свой страх и риск. Существуют таблицы расчётов, но они очень сложны, и неспециалист запросто чего-нибудь может напутать, и оказаться вместо благодатной курортной Эссы на суровых ледяных полях Оберона! Таким каналами пользуются те, для кого жизненно важен фактор внезапности – контрабандисты, например. Или такие сумасшедшие придурки, как я...
Женщина на моём плече начала проявлять признаки жизни, зашевелилась, застонала, и пришлось остановиться. Несмотря на усиленную костную структуру и форсированные мышечные ткани моих рук и ног, я довольно здорово утомился – сказывалась реакция организма на многочисленные гормональные выбросы. Да и укольчик даром не прошёл – химия, всё-таки. Всё это время я был, что называется, «на боевом взводе», а теперь напружиненные нервы расслабились, и я почувствовал усталость. Правда, от разгромленной мною базы мы удалились не очень далеко, но я не без оснований предполагал, что погоню за нами вряд ли учинят. Они ещё несколько дней будут разбираться – что же это вообще такое произошло. Если, конечно, там ещё есть кому разбираться. В любом случае, нам нужен был отдых.
Соорудив подстилки из ветвей и листьев, тщательно проверив их на наличие отсутствия всяких вредоносных гадов, я уложил на одну из них леди Рику, а на другую улёгся сам, жуя плоскую галету протеинового концентрата – солоноватую печенюшку огромной энергетической ценности. Конечно, это не то, что плотный обед в ресторане «Максим» на Земле, или в «Золотом небе» на Неверленде, но ни в одном из них я не был, так что сравнивать мне было всё равно не с чем. Разве только с тонко нарезанными, исходящими внутренним соком розовыми ломтиками ветчины на натёртом чесночком чёрном хлебе, или, например, с тарелкой дымящихся, лаково блестящих топлёным маслом сибирских пельменей, посыпанных малой толикой чёрного перца, но об этом я благоразумно старался не думать. Так или иначе, это нас подкрепит, а большего нам пока и не требуется.
Тщательно пережёвывая концентрат, я внимательно наблюдал за своей «пациенткой», с удовлетворением замечая, что антитоксин уже почти выполнил свою задачу. Всё это время женщина непрерывно дрожала и обильно потела: дело обычное, идёт детоксикация – один раз мне пришлось остановиться, чтобы вколоть ей, просто на всякий случай, дозу кардиостимулятора и пятьдесят миллилитров «сухой» плазмы, чтобы хоть немного разбавить тот жуткий коктейль, который бушевал у неё в крови. Сейчас дыхание её выровнялось, она перестала дрожать и забылась ровным глубоким сном, что не могло меня не радовать.
Я разглядывал черты её лица всё с большим и большим изумлением. До меня только начинал доходить тот факт, что рядом со мной лежит не кто-нибудь, а сама леди Рика, мечта поколений мальчишек и юношей... Кажется, я повторяюсь… И вот она лежит рядом, тихонько посапывает носом – обыкновенная девчонка, каких на Земле тысячи, в одежде на два размера больше, в корявых солдатских ботинках, замызганная замарашка с коркой болотной грязи на лице, и нет в ней сейчас ничего от той лощёной элегантной светской львицы, какой её привыкли видеть люди. Впрочем, она не всегда такова. Леди Рика – гадкий утёнок в королевском семействе. Она дочь Его Высочества от второго брака, странного мезальянса между принцем крови и штаб-майором космического десанта Лидией Макри. От отца она унаследовала светскость и гордость своих благородных предков, а от матери независимость характера и прямоту суждений. В королевском Доме долго не могли найти ту нишу, какую она могла бы занять без ущерба для репутации Тернзеллингов, пока, отчаявшись, не оставили её в покое. И, оказалось, это было самое лучшее, что они смогли сделать и для неё, и для Дома. Вскоре все голоэкраны Федерации пестрели её портретами, все газеты печатали интервью, а журналисты и юноши бледные со взорами горящими преследовали её повсюду. «Маргарет Дортленд – покорительница вершин» - и её фотография, в тёмных очках, с альпенштоком и рюкзаком, на вершине Пика Хадеса. «Леди Рика – повелительница глубин!» - и интервью о её подводной одиссее на Эссе. Она перепробовала себя во всех видах экстремального спорта, при этом ухитряясь оставаться всё такой же женственной и прекрасной. Когда, наконец, наскучив миру путешествиями и риском, она вернулась к светской жизни, то оказалось, что всё это были лишь цветочки! Высокородная леди сколотила себе шайку таких же оголтелых хулиганов высокого происхождения, в которой, кажется, состоял даже её родной дядя, она пускалась во все тяжкие, превратив собственное поместье, и поместья своих приятелей, в места разнузданных оргий; однако несколько скандальных историй не повредили ей ничуточки, наоборот, придали определённый сексуальный шарм, которого раньше она, в силу своей прямолинейности и некоторой резкости характера, была лишена. Леди Рика стала ходячей рекламой для Дома Тернзеллингов, лозунгом в стиле: «Народ и партия – едины!» Впрочем, её все любят. Она кумир миллиардов, ей завидуют женщины и поклоняются мужчины, и я не исключение. Однако до сих пор мне казалось, что я не настолько безнадёжен, чтобы делать из своей любви фетиш. Все мы люди, все мы человеки. Все мы стремимся к идеалу, а пользуемся тем, что под руку подвернётся. Мы предпочитаем натуральное мясо, а едим дрожжевое; мы стремимся к Богу – и служим Маммоне; мы любим одних, а спим с другими. «Какой толк ставить своей целью недостижимое?» - спрашиваем мы у себя, и, довольные своим благоразумием, успокаиваемся на достигнутом. А если и засвербит иногда в тайном уголке души незримый червячок сожаления о том, что мог, но не сделал, так его очень легко заглушить несколькими рюмками универсального ректификованного «утешителя»!
Я глядел на спящую женщину, и удивлялся, каким образом не очень правильные, даже – не очень красивые по отдельности, черты лица могут так гармонично располагаться, что женщина кажется настоящей красавицей! Тонко очерченные крылья носа не могут скрыть лёгкой курносости, совершенно не присущей остальным членам царственного семейства; глаза (карие, как я помню) посажены чуть шире, чем полагается по классической пропорции, и имеют восточный разрез, придавая её лицу совершенно неповторимое лисье выражение; слишком большой капризный рот девочки-сладкоежки, и слишком маленький треугольный подбородок надменной гордячки; слишком высокий лоб и слишком маленькие уши. Всё у неё слишком, кроме волос – волосы у неё роскошные! И всё это «слишком», собравшись вместе на её лице, становится чуть ли не эталоном красоты – вот и рассуждайте потом о пропорциях! Раньше, разглядывая её в 3-м ТВ передачах, я критично полагал что основной успех её красоты заключён в грамотном косметологе, хорошем визажисте, блестящем кутюрье и куче времени и денег на поддержание всего этого великолепия в перманентном состоянии. Однако вот она, лежит, одетая в мешковатый камуфляжный костюм, на лице из всей косметики – только грязь, и всё равно она притягательна, и недостижима! Хотя... почему это недостижима?
Я протянул руку, и осторожно погладил слипшиеся, серые от грязи волосы. Она, не открывая глаз, полуулыбнулась каким-то своим снам, придвинулась ко мне ближе и приобняла мою грудь – ой… Как будто и не случилось с ней ничего… Как будто и не похищало её инопланетное чудище, не держало в заточении, собираясь сотворить с нею такое, при одной мысли о чём у меня лично, всякие виды видавшего, и то все кишки сразу подбираются в единый холодный ком, леденея от ужаса! Спит младенческим сном, только что не причмокивает, наверное, воспитание не позволяет – леди всё-таки... Я лежал, боясь пошелохнуться. Так злющий цепной волкодав, порвавший за долгий век немало своих сородичей, опешивает, когда к нему кидается вдруг обниматься, неумело стараясь приласкать, маленький ребёнок. И вот он сидит, замерев, словно пыльным мешком стукнутый, тупо хлопая удивлёнными глазами, боится шевельнуться, чтобы, не дай Бог, не повредить этот крохотный комочек жизни, такой беззащитный и такой бесстрашный; сидит и не понимает, откуда вдруг возник этот тугой ком в горле, и эта томительная тяжесть в животе; и почему так бешено хочется повалиться, взвизгнув, на спину, болтать толстыми неуклюжими лапами в воздухе, и чтобы кто-нибудь обязательно почесал пузечко... Что ж, мне за это ничуть не стыдно. Стыдно пусть будет тому, с кем такого не бывает…
Я не заметил, как заснул, но пробуждение моё никак нельзя было назвать незаметным. Меня яростно тормошили за плечи, и кричали на ухо: «Проснитесь! Да просыпайтесь же!» Ничего не понимая, я резко сел, тыкая стволами пистолетов сразу во все точки пространства, и никак не мог сообразить – что за неведомая опасность мне грозит, и кто это рядом вопит так пронзительно.
Оказалось, вопит графиня Солтри. И не только она: со всех сторон сразу, накатываясь и разбиваясь у наших ног, доносился рёв, как будто, пока мы спали, нас окружила армия динозавров!
- Что это? Что это такое? – женщина панически вертела головой, пытаясь высмотреть неведомого противника. Я помотал головой, и проснулся окончательно. Солнце давно перевалило зенит, и листва деревьев приобрела тот неповторимый оттенок, какой бывает на закате, грустный и торжественный. И в этом медовом мареве заката трубный рёв, наполняющий джунгли, звучал сильно и печально, словно не очень умелый, но усердный трубач во всю силу своих лёгких играл на бас-геликоне.
- Что вы сидите, как пень? Надо же что-то делать! – надрывалась леди у моих ног. Глаза её лихорадочно блуждали, должно быть, в поисках подходящего оружия, и я благоразумно поспешил убрать пистолеты подальше в кобуры, после чего лёг обратно, и с удовольствием потянулся. Я хорошо вздремнул, вокруг были родные земные джунгли, не грозящие никакой неведомой опасностью, протеиновый концентрат наполнял мои мышцы энергией, и я чувствовал себя готовым разнести в щепки ещё пару баз наркодельцов, просто для разминки. А главное – я узнал эти звуки, хотя раньше мне доводилось слышать их только по телевизору. Всё-таки, кто бы что не говорил, а передачи «Нешнл Джиографик» имеют реальную практическую ценность для тех натуралистов, что не имеют возможности путешествовать.
- Хотите печеньку? – я достал из кармана ещё один кубик концентрата и протянул ей. Надо было отдать ей должное – увидев, что я спокоен, она тоже быстро пришла в себя, и только продолжала вертеть головой.
- Что это? – спросила она, автоматически сунув печенье в рот.
- Пищевой концентрат, - сказал я, отломив кусочек и себе. – Невкусно, но полезно-о, - я даже глаза закатил, стараясь поубедительнее продемонстрировать, насколько эта гадость полезна.
- Я не про него, - мотнула она головой. – Что это ревёт?
- Обезьяны-ревуны, - любезно пояснил я с видом завзятого биолога. – Большие красивые обезьяны. Рыжие... Да вон – сами взгляните…
Там, куда я показывал (и как ещё ухитрился разглядеть – наверное «Гипер» не полностью выветрился), сидело, выделяясь ярко-медными пятнами на зелёном фоне пять крупных, плотного сложения обезьян с длинной буро-рыжей шерстью и печальными чёрными мордами. Самки, цепко ухватившись за ветви длинными мускулистыми хвостами, с обожанием глядели как их господин и повелитель – гигантских размеров самец, разевал ярко розовую зубастую пасть, и оглашал трубным рёвом окрестности, возвещая о своём присутствии на территории – пусть берегутся враги!
- Как грешники в аду, - пробормотала леди Рика, опуская взгляд. Наверное, она испытывала неловкость за свой испуг. А чего такого? Любой бы на её месте испугался. И я тоже, если бы в своё время не имел в школе пятёрку по зоологии, и не был постоянным посетителем биологических факультативов…
- Не знаю, - сделал я неуклюжую попытку пошутить. – В аду, слава Богу, не доводилось бывать...
- Не теряйте надежды, у вас всё впереди, - холодно утешила меня леди Рика. – Кто вы такой? – прозвучало это отнюдь не вежливо, скорее наоборот – грубо и бесцеремонно.
- Агент Отдела особых операций при Комитете по Этике и Культуре Федерации Терры Алексей Татаринов, к вашим услугам, миледи, - обиженно, и оттого не менее холодно отрекомендовался я. Не буду врать, что ожидал к себе какого-то особого внимания (она всё же не абы кто – принцесса – что ей какой-то там агент!), но, по крайней мере, повежливей-то она могла быть?
- И что вы... мы, здесь делаем? – вопросила она, грациозно указуя перепачканной ручкой на окружающую среду.
Окружающая среда была ничего так себе. Если не учитывать назойливое внимание кровожаждущих москитов, то джунгли вполне могли очаровать любого, даже самого прихотливого ценителя буколики. Убранные белыми, золотыми, и всех оттенков красного орхидеями деревья склонялись над нами, филигранным узором рисуясь на фоне проглядывающего кое-где голубого неба, и в их кущах, натужно и лающе кашляя суетились туканы, и чирикали трупиалы. Там и сям, то на мгновение замирая, то вновь кидаясь вперёд, хватая зазевавшихся жучков, сновали прыткие ящерицы-амейвы – изумрудно-зелёные, малахитово-зелёные, салатно-зелёные, оливково-зелёные, буро-зелёные, и просто зелёные. Кое-где, несмотря на раннее для них время, показывали из листьев треугольные мордочки с удивлёнными, навыкате, глазами, особо проголодавшиеся бледно-розовые гекконы. Воздух наполняли сотни ярких бабочек и стрекоз, то и дело вспыхивающих разноцветными фонариками в лучах пробивающегося сквозь листья солнца, и цикады несли над землёй свой неумолчный вопль – гимн уходящему дню.
- Что мы здесь делаем, я вас спрашиваю? – не обращая внимания на красоту леса настойчиво повторила леди Маргарет таким тоном, что у меня вовсе отпала всякая охота к общению. Иногда обычные слова, облечённые в соответствующую форму, могут задеть куда сильнее прямого бесхитростного оскорбления.
- Сейчас – едим, - лаконично ответил я. – А когда поедим – встанем, и пойдём.
Я понимал, что веду себя сейчас как минимум глупо, но поделать с собой ничего не мог, словно вдруг какая-то пружина противоречия распрямилась во мне. Не знаю, стал бы я так выкобениваться, если бы она хоть раз мне улыбнулась? Однако я всем нутром чувствовал, что улыбки мне тут не дождаться, что уж скорее рак свиснет, взобравшись на гору Килиманджаро в один прекрасный четверг после обильного проливного дождя в Сахаре – вот разве только тогда… Это меня злило почему-то.
- Послушайте, вы, агент, э-э-э...
- Татаринов, - подсказал я, вызывающе невежливо цыкая зубом.
- Да, Татаринов...
- К вашим услугам, миледи.
- Вас не затруднит давать более полные и развёрнутые ответы на мои вопросы? – в её голосе был лёд, и этого льда хватило бы на айсберг для «Титаника», а может, и на два.
- Как вы себя чувствуете? – вместо ответа, я взял её за руку, считая пульс, а когда она гневно вырвала руку, посветил ей фонариком в глаза. Так, похоже миледи в полном порядке. Пульс в норме, зрачковая реакция вроде бы нормальная...
- Хорошо чувствую, - раздражённо отвернулась она от яркого света. – Так вы не ответили...
- Давайте, я лучше на ходу отвечу, - сказал я поднимаясь, и подавая её руку. – Нам ещё идти и идти...
- Куда? – она проигнорировала мою руку, оперлась о землю грязными кулачками, и поднялась на ноги. Пошатнулась, и, едва не забывшись, чуть не опёрлась на моё плечо, но вовремя опомнилась, и окатила меня с ног до головы ледяным презрением карих глаз. Н-да-а, кажется, трудности мои ещё не окончены…
- К папе, куда ж ещё, - вздохнул я, протягивая ей фляжку с водой. Похоже, мне придётся поумерить амбиции, и смириться с тем, что со мной будут обращаться как со слугой. В принципе – ничего страшного, если ей не взбредёт в голову использовать меня ещё и в качестве верховой лошади. Носить женщин на руках безусловно приятно, но только тогда, когда это ваш свободный выбор…
- Так вы... не похититель? – она замерла с поднесённой к губам фляжкой.
- Увы, нет! К сожалению, у меня совершенно противоположная задача – вернуть вас к родным пенатам, - пожалуй, сожаление в моём голосе было ненаигранным.
- Почему – «увы», да ещё и «к сожалению»? - искренне изумилась она, на мгновение позабыв, как благовоспитанной леди надлежит держать себя в присутствии нижних чинов. – И кто такие эти... пеналы?
- Потому, что похитить вас, миледи, - любезно сообщил я, - мечтает любой нормальный мужчина в галактике. А пенаты, это такие домашние боги, древнеримские. Ну, романские, в смысле… Духи предков, если угодно. Идёмте, нам неплохо было бы пройти пару миль, прежде чем стемнеет окончательно...
Объясниться всё-таки пришлось, прямо на ходу – эта маленькая ящерица умела настоять на своём. Правда, общаясь со мной, она, в силу каких-то своих соображений, всячески давала понять, что делает мне этим чрезвычайное одолжение. Тут присутствовало и резкое дёргание плечика при случайном касании, и фырканье вкупе с цыканием, и презрительное оттопыривание нижней губки, и морщение носика (изрядно, кстати, испачканного, что несколько смазывало впечатление), и ещё множество различных финтов из арсенала невербальной символики, которыми дама пользуется, чтобы дать понять джентльмену, какое он по сути дела являет собой ничтожество. К тому же, должен признать, по джунглям она умела ходить гораздо лучше меня, - там, где я пёр танком, она скользила змейкой, всё время забегая вперёд и задавая свои вопросы безапелляционным холодным тоном – я запыхался, пока отвечал. Наконец, чувствуя, что от ходьбы сегодня будет мало проку, я плюнул, и объявил привал. Пока я рубил сухие ветки и лианы для костра, высокорожденная дама демократично помогала мне, стаскивая их в большую кучу, но не забывая при этом кидать на меня такие взгляды, словно она была потомственным пролетарием, а я – недобитым зажравшимся цехмейстером где-нибудь на Сормовском заводе. Ну, хоть убейте, а я никак не мог взять в толк: что плохого, кроме хорошего, я ей сделал, что она меня чуть ли не ненавидит? В конце концов у меня ведь сердце тоже не камень, я ведь и расстроиться могу!.. Однако, сперва не грех ещё разок попробовать по-мирному…
- А вы, как будто, умеете обращаться с зажигалкой, - в последний китайский раз решил подольститься я, глядя, как ловко она разжигает костёр.
- Я опытная путешественница, - ответила она, не очень умело сообщая своему тону презрительную небрежность. – На Ретане наша группа однажды заблудилась, и мы проплутали около месяца...
- У вас не было маяков? – удивился я.
- Были, - пожала плечами леди Рика ещё презрительнее и небрежнее, и замолкла на время большее, чем того требовала вежливость в разговорном этикете. Всем своим видом она старалась дать мне понять… Впрочем не могу сказать точно – что… Может быть, сословное различие, на которое мне, в общем-то, было наплевать, а может – просто острую неприязнь, причин для которой я не видел, и поэтому потуги её меня не столько задевали, сколько раздражали своей бессмысленностью. – Но мы решили, - изволила наконец продолжить миледи, - что это славное приключение... Но давайте, всё же, поговорим о происшедшем. В конце концов, кем бы вы ни были, вы не можете отказать мне в некоторых объяснениях…
Произнесено это было тоном крайне самоуверенным, и таким донельзя снисходительным, что меня, наконец, прорвало.
- Вообще-то могу, - решился я на своего рода ремиз. Мне до чёртиков надоела эта дурацкая, ничем не обоснованная игра в королеву и конюха, тем паче, что мировой истории известно сколько угодно случаев, когда конюхам отдавалось явное предпочтение перед герцогами. Как там у нас поётся: «Маркиз Парис, виконт Леонт, сэр Джонс – британский пэр… и конюх Пьер»? Правда, там пелось всего лишь о баронессе, но это всё едино – графиня от баронессы недалеко падает! Так что, если Её высокомерной Светлости угодно и далее получать ответы, попробуем для начала разметить границы приоритетов, а то я не играю, как говорил Карлсон.
- Вы что, отказываетесь мне отвечать? – она высокомерно вскинула подбородок, обжигая меня взглядом.
- В таком тоне – да! – не стал я дальше играть в кошки-мышки. Я устал, я снова был голоден, и я хотел нормального человеческого общения.
- Чем же вас не устраивает мой тон, господин… э-э-э?.. – она явно помнила мою фамилию, просто нанесла ещё один укол, но я решил выдерживать характер, и её фраза повисла в воздухе. В конце концов, если она забыла мою фамилию, то это говорит скорее о её невоспитанности, а не о моей, так что – пожалуйста, Ваша Светлость, извольте демонстрировать и дальше своё бескультурие!
- Вы что, решили, что можете диктовать мне, каким тоном я должна с вами разговаривать? – продолжила она через полминуты, поджав губы. Губы у неё, кстати говоря, даже в поджатом состоянии были очень привлекательные – я бы с удовольствием сорвал поцелуй…
- Да, - коротко ответил я.
- И почему же это? – в её голосе послышалась запальчивость.
- Хотя бы потому, что вы находитесь там, откуда вам не выбраться без меня, даже будь вы мастером спорта по выживанию. И потому, что в этих условиях вам не выжить больше недели, а продукты, вода, и медикаменты, равно как и оружие, принадлежат мне. Кстати, тот накомарник, что у вас сейчас на голове – он тоже мой. Есть ещё причины – этического характера – такие, к примеру, как элементарное уважение к человеческой личности, или ещё благодарность, но, поскольку вам угодно было о них позабыть, то я остановлюсь на этих, сугубо меркантильных. Хотя бы поэтому я требую к себе если не уважения, то должного отношения. В конце концов я – служащий внегосударственной специализированной организации, я не подчинён ни одному из правительств Федерации ни прямо, ни косвенно; в том числе я не подчинён ни вашему королю, ни вашему отцу, ни, тем паче, вам, и не собираюсь тут разыгрывать роль «чего изволите»! – я достал из кармана две галеты, одну из них перекинул через костёр ей на колени, а вторую стал жевать сам, демонстративно отвернувшись. Тяжёлое молчание, нарушаемое лишь воплями ночных джунглей, повисло между нами.
- Послушайте… - заговорила наконец она, и мне показалось, что её голос дрогнул. – Господин Татаринов… Я… Мне показалось вначале, что вы были неоправданно грубы… Это объясняет моё поведение… но, конечно, не извиняет, - торопливо добавила она. – Если вы находите моё отношение вызывающим…
- Более чем, - буркнул я, но уже мягче – мне совершенно не хотелось ссориться; да чего там греха таить – я с радостью отдал бы год жизни только за то, чтобы ей понравиться, но я ей не нравился определённо, она ясно дала мне это понять, и вот именно поэтому-то я и злился…
- Тогда я прошу меня извинить, - выдохнула она. – Если вы не против… давайте попробуем наладить какой-нибудь компромисс…
Уж право, не знаю, чего стоило извинение этой милой гордячке, но, так или иначе – я видел – оно было искренним, и я сразу оттаял.
- Давайте, - вздохнул я, вновь усаживаясь лицом к ней. Дым костерка отгонял москитов, и я придвинулся к нему поближе. – Но прежде чем начать, я хотел бы спросить вас. Скажите, миледи, что вы помните из того, что было с вами до встречи со мной?
- Я... - она задумалась, и лицо её приобрело то характерное выражение, какое бывает на лице проснувшегося после загула студента: «Как это меня сюда занесло?»- Я была приглашена в качестве почётного гостя на открытие орбитального лифта, на Терре, в Объединённой Брасилии, в Сан-Кристиан... Я воспользовалась частным порталом, со мной было четверо гвардейцев – в последнее время отец как будто опасался за меня, и меня всегда сопровождали... Я вышла из портала, и... всё! Что же произошло?
- С вами переправлялся кто-нибудь ещё? Или, может, кто-то должен был вас встретить?
- Н-нет... То есть – да! – она оживилась. – Нас должна была встречать делегация от мэрии, но вместо неё были пятеро молодых людей – они представились специальными сотрудниками, - она нахмурилась, - службы безопасности муниципалитета... Зачем муниципалитету Сан-Кристиана нужна служба безопасности?
- Это, наверное, были похитители.
- Так меня всё-таки похитили? – живо спросила она.
- Да. И успешно. К счастью, вас удалось проследить по маяку.
- Но кому понадобилось похищать меня? Зачем?
- На это я вам ответить не могу. Не уполномочен, простите. Если захотите, спросите об этом вашего отца. Собственно, если бы у вертолёта не кончилось горючее, вы уже сейчас могли бы получить ответы на все вопросы, которыми набита ваша, без сомнения, прекрасная головка.
- А вы не так дурно воспитаны, - сухо сказала она. – Во всяком случае там, где это касается комплиментов. И какая роль во всём этом... инциденте, была отведена вам?
- Самая прозаическая. Я перестрелял всех, в кого мог попасть – кстати, и тех пятерых, видимо, тоже, вытащил вас из ловушки, и сейчас везу, э-э-э, вернее веду, домой. В восемнадцати верстах отсюда имеется портал, надеюсь, за ближайшие трое суток он никуда не исчезнет, так что, пока мы не пройдём его, можете считать себя гостьей в моём мире, а ваше присутствие здесь – официальным визитом, если угодно.
- Какая странная мера длины – «верстах», - задумчиво сказала она, как бы пробуя неизвестное ей слово на вкус. – И в каком мире, с вашего позволения, мы находимся?
- Верста, - мягко поправил я её, - это старинная русская мера длины, что-то около тысячи… ну, чуть-чуть больше… метров. На Терре её сейчас и не помнят, а может – и не знали даже, а вот на Земле – моей родине – в разговорной речи иногда используют, для выразительности.
- Где-е?! - раскосые глаза леди Рики округлились, и в них зажёгся суеверный страх, как будто ей объявили, что сезон охоты на принцесс в самом разгаре, и дракон уже на подходе.
- Мы на Терре-Дубль, миледи, - стараясь говорить спокойно, ответил я. – Это Запретный мир… с моего позволения.
Глава 6
ГЛАВА ШЕСТАЯ.
- Леха! Ты живой, Леха?! – голос разносился в гудящей голове громовыми раскатами. В глазах всё плыло, казалось нечётким, как будто я глядел на мир сквозь мутную воду взбаламученного илистого пруда. Тошнило. Меня куда-то волокли - тело выстреливало в мозг импульсы боли. Кажется, кто-то пытался оттащить меня под прикрытие горящего грузовика – я чувствовал пышущий жар ярко полыхающего бензина и чадная вонь палёной резины так и шибала в нос. Движение прекратилось – слава Богу! – я не вынес бы больше...
- Лёха! Счас, братуха, счас! – в поле зрения вплыл рукав обгоревшего бушлата, затем показалось знакомое лицо...
- Ко-лян... – язык был словно чужой, не желал подчиняться.
- Ничё-ничё, лежи, я счас, счас! – торопливо проговорил Колька Ведерников. Он на секунду исчез с глаз, и над головой моей, раздирая барабанные перепонки, раскалывая голову на части, загрохотал автомат.
- Погоди, Лёха, я счас! – донеслось сквозь звон в ушах. – Лезут, падлы, как к себе домой! – снова грохот выстрелов. Потом Колька появился вновь, терзая чёрными от копоти пальцами крышку полевой аптечки. Укола я не почувствовал, но мне стало немного легче – боль отступила, но не ушла совсем: она затаилась рядом, готовая – едва лишь закончится действие лекарства – вновь вонзить в меня свои раскалённые стальные клыки, и рвать меня на части, терзать, трепать, как голодный лев треплет кусок окровавленного мяса...
- Чё, суки, нравится, а?! – Колька, бешено оскалившись, стоял на коленях рядом со мной, автомат в его руках плясал, а мне, оглушённому промедолом, казалось, что он ещё и поёт, - поёт то единственное, что способно петь людям боевое оружие – песню смерти.
Страшно, до рези в горле, хотелось пить, глаза заливала кровавая муть, и я попытался протереть их левой рукой, и почему-то мне никак не удавалось её поднять. Я подумал, что она чем-нибудь придавлена, я напрягся, стараясь вытащить её из-под невидимого груза, повернул голову поглядеть - что там лежит на ней... На ней ничего не лежало! Её вообще не было! Вместо руки воздух беспомощно молотил жалкий огрызок развороченного мяса вокруг белеющей кости, пульсирующий кровавой струёй...
- Ко-ля, у ме-ня ру-ки нет... – мне казалось, я кричал, орал во весь голос, а на самом деле, должно быть, даже не шептал!
- Чё, бля, обосрались, твари черножопые?! – орал Колян, в упоении поливая очередями каменную россыпь. – Ну, давайте, кто ещё?! Давайте, козлы, я вам все бошки к херам поотрываю!!! – он не слышал меня, и не обращал на меня внимания, и я понял, что он уже списал меня со счетов, списал, и забыл, а тот укол был просто последней данью уходящему. Раньше были кинжалы милосердия, мизерикорды, а сейчас – укол наркотика, чтобы не так больно и страшно было умирать. Я знал, что умираю, и не боялся. Всё вокруг меня виделось сейчас как-то по-другому. Я даже не смотрел в сторону стреляющих «чехов», но знал, что их там ещё достаточно, и что Колян, и Ванька Ключевых и Федька Пряников, всё ещё ведущие бой, уже обречены. Две точки, незримые глазу, наполненные горячим свинцом, несущие в себе смерть, уже приближались к Колькиной груди – я видел, как они оторвались от россыпи камней, как летели в веере остальных, но остальные уходили мимо, а эти две нашли свою цель... Потом они, чавкая и вертясь, словно голодные миксины, вгрызлись в податливое Колькино тело, рванули, опрокинули его назад, и крик захлебнулся... Колька валялся на мёрзлых комьях земли, перемешанной колёсами и гусеницами, и беспомощно скрёб землю обломанными ногтями, жалобно белеющими на черноте закопчённых скрюченных пальцев. Колени его были странно вывернуты, и мне подумалось, что ему так очень неловко лежать, и я хотел подняться, чтобы помочь ему, и когда поднял голову, увидел, что ног у меня тоже нет...
- Татаринов! Да Татаринов же!.. Проснитесь, проснитесь! – голосок над ухом звенел неумолчно и настойчиво, как будильник. – Про-сы-пай-тесь же! – меня опять безжалостно тормошили.
- А? Чего? – вскинулся я, привычно хватаясь за кобуру. – Что такое?
- Ничего, - леди Рика держала меня за плечи, и отблески костра играли в её испуганно расширенных глазах. – Вы... кричали во сне.
- Кричал, значит… - я повертел шеей, и расстегнул душивший меня ворот.
- Кричали… и ещё как! – мне показалось, или по её губам опять гуляет ухмылка превосходства? Я раздражённо сел, намереваясь высказаться по этому поводу, но вовремя вспомнил, что сам же решил больше не задираться, и отступил. Утомление предыдущего дня ещё не схлынуло, я всё ещё ощущал себя разбитым, и вновь затевать словесные баталии мне совсем не улыбалось.
- Ну и что? – я лёг на бок, отвернувшись от неё, и пробормотал, больше обращаясь к самому себе – так, просто поворчать на сон грядущий. – Обезьянам, значит – можно, а мне, значит – нельзя. Что за дискриминация, в самом деле... И как только муж с тобой живёт...
- При чём тут муж? – подозрительно поинтересовалась она у моей спины, не обратив внимания на то, что я с ней – на «ты».
- Так ты и ему, небось, поспать никогда не даёшь, - пришлось ответить мне. – Хотя, - добавил я совершенно искренне, просто справедливости ради, - спать, когда рядом такая женщина, наверное, просто преступление!
- А как с вами жена спит? – не пожелала она остаться в долгу. – Вы всегда так орёте?
- Нет, только когда ты рядом... И я не женат, - буркнул я, устраиваясь поудобнее. – К счастью...
- Это неудивительно. Вы так бесцеремонны, что вряд ли сможете привлечь внимание хоть сколько-нибудь порядочной женщины!
- Вот и славно. С вами, с порядочными, одна морока. Ты вот, к примеру, церемонна аж за двоих…
- Хорошее воспитание ещё никому не вредило, - не сдавалась леди Рика.
- Ага, особенно дуракам, - парировал я. – Это они придумали, что хорошее воспитание заменяет хорошее образование и ум!
- И вы полагаете, что интеллект – это и есть самое важное в человеке? – голос её как-то подозрительно дрогнул.
- В человеке – безусловно. А в женщине – когда как, - грубо ответил я. – Обычно дуры быстрее выскакивают замуж, - сон снова наваливался на меня с неимоверной силой. Я чувствовал, что ещё не отдохнул, не восстановился, и готов был любой ценой, даже ценой оскорблений, заставить её прекратить склоку.
- К вашему сведению, господин наглец, - холодно отозвалась она, переварив моё заявление, - я не замужем, прошу это учитывать в дальнейшем!
- Угу, - сонно пробормотал я, - в принципе – ничего удивительного… при таком характере… но я учту... это... обязательно. Вот только... до Терры доберёмся... Так и быть... женюсь на тебе... обязан... как джентльмен.
- Что-о?! – она даже задохнулась от возмущения, но я уже уплыл в недра сна, оставив её вещать в пустыне. Вернее – в джунглях.
... В белое небо уносился чёрный дым. Наверное, это было бы красиво, если бы не запах смерти, плотным саваном окутавший всё вокруг. Я чувствовал, что она рядом, но пока она что-то не хотела показываться мне на глаза. Вокруг раздавался гортанный говор – я не понимал, что они говорили, но чувствовал, что что-то у них не срослось, не сладилось у них что-то... Это радовало. Бандиты были недовольны, значит их план потерпел крушение, они ничего не выиграли, кроме собственно боя, и значит - мы всё же победили!..
- Э-э, Шерип-джан! Этот вот ещё дыщит, э! - услышал я над собой удивлённый возглас. - Жив-вучий, собака, да? - надо мной склонилась горбоносая харя, немилосердно смердящая вонью из заросшей щербатой пасти.
- Э-э-й, русскый, ти мэня слышишь? Говоры, кыто тывой командыр! - позади него сгрудились ещё несколько.
Какая тебе, козёл, разница? Командирский УАЗик был распотрошен взрывом чудовищной мощности фугаса, и валялся опрокинутым рядом с обгорелой коробкой БТРа так что мой командир вам, гады, не достанется! Это вселяло надежду. Ничего они не узнают, значит всё, что они делали - зря! Ни-че-го не узнают... И от меня тоже... Меня скоро не будет.
- Ти будещь гаварыть, эджен сыктым, а то я тэбэ кыщки выпущу!
Это не чечены, отвлеченно промелькнуло в голове. Чечены в мать не ругаются. Арабы, наверное… Или ещё какие наемники…Угроза показалась мне настолько нелепой, что я невольно улыбнулся – он это заметил!
- А-а, ты, шакал, сын шакала! – он ожесточённо пнул меня в бок, и передёрнул затвор. - Застрылу, быляд!
- Подожди Рамазан, - этот говорил по-русски довольно чисто. – Он уже подыхает. Но мы не дадим ему сдохнуть так быстро! Перевяжите его, - надо мной склонилось ещё одно лицо, белоглазое, с аккуратно подстриженной бородкой.
- Я знаю, он ещё с полчаса поживёт, может – час. Пусть поживёт, э? Подыхать долго будет, пёс неверный. Жалко – говорить не может, да?
- Шыто дэлат будэм, Шерип? Рашид прыказал взят языка! - не унималась харя.
- Приказы старших нужно выполнять! – издевательски улыбнулся белоглазый. – Рашиду нужен язык – будет Рашиду язык! – он оскалился, и принялся разжимать мои челюсти лезвием ножа.
- Татаринов! Татаринов! Проснитесь, ну пожалуйста!
- Да что ж это за такое, а? – заворчал я, поднимаясь. – Ни днём ни ночью покоя нет, - я укоризненно поглядел на побледневшую отчего-то женщину.
- Простите меня, - она опустила взгляд, помешивая угли костра. – Я не могу это выносить. Вы так страшно кричите. Хрипите, зубами скрежещете... Я всё же решила вас разбудить. – В голосе леди Рики не было больше возмущения, только... сочувствие… нет – даже сострадание, пожалуй. Отчего бы сия перемена? Впрочем, когда с нами по-человечьи, то и мы не звери. Хочет поговорить – можно… тем более, что теперь всё равно не уснуть.
- Знаешь, у меня, конечно, звучная фамилия, но я предпочитаю, чтобы друзья называли меня по имени, - примирительно сказал я. В конце концов она не виновата, что мне до неё – как до звезды, что она принцесса, а я так, погулять вышел… Глупо злиться. К тому же – у ночи своя власть. Ночью и сильный и слабый одинаково беззащитны перед древними демонами страха, таящегося в темноте, заставляющего людей тянуться друг к другу. И если два человека беседуют ночью, это совсем не то, что днём – ночь срывает покровы не только с тел; всё наносное тогда уходит, остаётся лишь то, что по-настоящему правильно. Гармония душ.
Кажется, именно такая гармония установилась между нами сейчас, причём как-то сразу, вдруг, без переходов, недомолвок, и долгого нудного хождения кругами. Так всегда бывает ночью, и к тому же здесь обязательно сыграл роль костёр – мне не надо объяснять, как завораживающе и очищающе действует его огонь; как бы по-язычески это ни прозвучало, но мне всегда казалось, что святой жар огня выжигает из человеческих аур всю накопленную до этого мерзость.
Так случилось и сейчас. Взгляд высокородной леди, сидящей напротив меня, дотоле выражавший лишь презрение вкупе с высокомерием, совершенно неожиданным образом смягчился, да и вся она – такая напряжённая всё это время – вдруг как-то обмякла, расслабилась…
- Я, - она смутилась, - я не запомнила, как вас зовут.
- Меня зовут Алексей. Можно ещё Лёха, Лёша – как тебе удобнее.
- Алексей, - повторила она. – А мы уже на «ты»?
- Не нравится? Ну, я больше не буду, извините... Ваша Светлость.
- Не надо так. Это просто... ну, странно, когда люди знают друг друга без году неделю, и сразу – на «ты».
- Я же извинился уже, - заворчал было я, но она меня решительно перебила:
- Друзья называют меня на «ты», и просто – Рика.
- Друзья, говоришь? – я позволил себе невесело усмехнуться. – Я уже милостиво посвящён в ранг друга? А как же принципы социального неравенства, как же сословные различия? Что-то я тебя не пойму: то чуть не поедом меня ешь, а то вдруг… Принцессы не дружат с солдатами…
- Ну, я ведь уже извинилась, - она опустила глаза. – И вообще – всё когда-то случается впервые… И дружба принцесс с солдатами.
- Отчего бы тебе вдруг искать моей дружбы? Испугалась, что брошу и уйду? – она опять оскорблено вскинула подбородок – теперь уже вполне заслуженно – но вдруг сдержала готовую сорваться с языка отповедь, и просто качнула головой:
- Нет, не в этом дело… Просто… Ну, я чувствую, что это будет… хорошо, правильно.
- Ну… а что, может и так, - покладисто кивнул я, совершенно не желая спорить – мне было чертовски приятно, что она наконец-то оттаяла, и разговаривает со мной как с нормальным человеком, но всё же, справедливости ради я счёл нужным добавить, - однако, странная это будет дружба…
- Не более странная, чем между принцем и... мамой, - парировала она, кажется – неожиданно для себя самой, и немедленно смутилась. Понятно – почему: она, должно быть, решила, что я могу воспринять это как руководство к действию, поскольку «дружба» между принцем и «мамой» имела характер настолько специфичный, что в конце концов привела к её появлению на свет. – К тому же я не принцесса, а всего лишь графиня, - ловко ушла она от скользкой темы, и взглянула исподлобья, как будто заняла фехтовальную позицию «ан гард», готовая парировать любой выпад – от двусмысленного комплимента, до откровенной скабрезности.
- Хорошенькое «всего лишь»! – хохотнул я. – И… Ладно – в любом случае приятно называть красивую женщину принцессой... И вдвойне приятно сознавать, что ей не угрожает участь быть королевой.
- Это почему? – леди Рика всё ещё смотрела подозрительно, видимо, никак не решаясь поверить, что я могу вести диалог, не выдав для затравки как минимум одной очередной гадости.
- Почитай сказки. Принцессы там всегда красивые, умные, добрые... В крайнем случае, просто – красивые. А королевы, как правило, злые, и дуры.
- Ну, наверное, не все, - с сомнением протянула она.
- Конечно – не все! – легко согласился я. – Но вы... ты… никак не сможешь отрицать, что принцесса – главный персонаж сказки, а королева, почти всегда – второстепенный!
- Странный ты, - Рика задумчиво поглядела на меня.
- Это чем же я такой странный? – немедленно окрысился я. В конце концов, ещё неизвестно – кто кому больше гадостей наговорил за сегодняшний день!..
- Ты очень беспардонный, грубый, хотя – я уверена! – хорошо воспитан, - поспешно добавила Рика. Интересно мыслишь, правильно выражаешься... И одновременно ведёшь себя как… как… - она замялась, подбирая наиболее точную характеристику моей сложной натуре. – Как таможенник! – выпалила она – видимо, в её понимании таможенники занимали самую низкую ступень в культурной иерархии человечества… Бедная девочка, что ей пришлось бы пережить, если бы она попала в компанию к портовым грузчикам? – Да, как таможенник! – подтвердила она с обречённостью кидающегося на кошку воробья.
- «... Но за это я уже сидел!» - невесело ухмыльнулся я. – Так что пусть обвинение поищет другую статью.
- То есть? – удивилась она.
- Ну, это анекдот такой. «Рабинович, откуда у вас транспланетная яхта? – Ну, понимаете, до неё у меня был грузовой лихтер. Я его продал, добавил кое-что из сбережений, и купил яхту! – А откуда у вас появился лихтер? – Ну, до него у меня был космокатер, я его продал, добавил кое-что из сбережений… - Ну, а космокатер у вас откуда? – А до него у меня был орбитальный корабль… но за это я уже сидел!»
- Это земной анекдот? – заинтересовалась Рика. – А что значит – «сидел»? Это специфическое выражение?
- Да уж, - хмыкнул я. – Специфичней некуда. «Сидеть» - означает быть лишённым гражданских прав и находиться в заключении...
- Так ты... «сидел»? – с неповторимым выражением гурмана, пробующего новое блюдо, спросила она. В её глазах разгоралось неподдельное любопытство – наверное, ей казалось, что она нашла причину противоречивости моего характера…
- Нет, это я иносказательно, - рассмеялся я. Похоже, рассказывать аристократам анекдоты – занятие неблагодарное. – Я имел в виду следующее: за то, что я интересно мыслю и правильно, хм... выражаюсь, я уже понёс своё наказание.
- А...разве у вас за такое наказывают? – удивилась она.
- У нас ещё и не за такое наказывают! Но себя я сам наказал. Мыслил я интересно, как ты говоришь, выражался правильно, а вот средств на учёбу у меня не было. Пришлось мне идти в армию… Вот там я и… огрубел…
- Но ведь... это же неправильно! – Рика смотрела на меня широко открытыми от убеждённости глазами.
Н-да. У них – почти у всех – гипертрофировано чувство правильности, справедливости. Как у земных европейцев. Я больше, чем уверен, что даже если бы порталы, ведущие на нашу Землю, не охранялись – всё равно подавляющее большинство никогда и не попыталось бы заглянуть за запретную дверцу, и вовсе не из трусости, а потому что – низ-зя-а! Может, оно и к лучшему, не знаю. Знаю только, что если бы я не был задействован в той сфере, где большинство запретов – побоку, то жить в их благонамеренной Вселенной мне, наверное, было бы скучновато. Я взглянул на Рику – она всё ещё глядела на меня, дожидаючись ответа, которого я не знал. Что ей сказать? Что честные и добрые люди на Земле настолько слабы и трусливы, что не могут дать отпор злым и подлым? А так ли это? Ведь добрые и честные – они именно потому и таковы, что не любят и не умеют (или не желают) давать отпор. А если бы они это любили и умели (а тем более – желали!), то автоматически были бы злыми и жестокими – вселенский парадокс… Я не знал, что на это сказать, и как объяснить сытому, что такое голод, поэтому просто сказал:
- Ты бы поспала. Завтра день будет тяжёлый…
- Но мы же не договорили…
- Спи, кому говорят! – напустил я холоду. – А то отшлёпаю!
- Принцесс нельзя шлёпать – этого ни в одной сказке нет! – надулась она.
- Значит, я придумаю такую сказку. И вообще, ты не принцесса, как ты справедливо подметила, а всего лишь навсего графиня! А уж графиню-то я отлуплю за милую душу! – я с напускной свирепостью потряс ладонью.
- Варвар, - горько ответила мне графиня, и улеглась на подстилку, демонстративно отвернувшись.
- Таможенник, - ехидно ввернул я, но ответа не дождался.
Когда она закрыла глаза, и притворилась спящей, я удовлетворённо усмехнулся, и принялся помешивать палочкой угли костра, время от времени подкармливая огонь новой порцией дров.
...Благодарить Тииннов за моё спасение было бессмысленно. Так же, как бессмысленно благодарить волны за то, что они выкинули тебя на берег после кораблекрушения – это была чистая случайность. Тиинны не пользовались порталами – они давным-давно нашли способ прокалывать пространство с помощью техники, и для перемещений всегда использовали корабли. И в этот раз мне просто повезло, что их корабль наблюдал за разворачивающейся битвой.
Когда бандиты удалились, бросив меня подыхать, корабль Тииннов вышел из складок пространства, и подобрал меня и ещё нескольких убитых, и вовсе не из гуманных побуждений. Им нужны были биологические образцы – они собирались нас препарировать, вероятно, или проводить какие-то свои, никому не понятные, эксперименты. Когда они обнаружили, что один из покойников упрямо подаёт признаки жизни, они, ничтоже сумняшеся, передали его (то есть – меня), в распоряжение «ближайших родственников». Таковыми оказались служащие одной из космических баз Патруля, и они не дали мне умереть. Подключив к человеческому обрубку, которым я тогда являлся, систему жизнеобеспечения, патрульные отправили меня на Терру, в Центр трансплантации и редуцирования тканей и органов. Там меня восстановили в прежнем виде, в буквальном смысле – поставили на ноги. Что-то – пришили, что-то – регенерировали, укрепили костную структуру, форсировали мускулатуру, так что я, по земным меркам, стал вдвое крепче и сильнее себя прежнего. Правда, за форсирование мышц приходится платить повышенным метаболизмом, гораздо большим усвоением калорий – так что есть теперь мне тоже приходится вдвое больше, но на Терре лет семьсот уже не испытывали нехватки пищевых ресурсов, так что проблемы здесь не было. Проблема была в другом. Меня нельзя было вернуть обратно! За тот год, пока меня собирали по кусочкам, я здорово обжился – узнал чертовски много нового (я постоянно учился, а чем ещё было заняться в моём положении?). Отправить меня на Землю с той информацией, которая в преизрядном количестве скопилась в моём мозге, Комитет посчитал невозможным, а обычные методы, вроде избирательной гипноблокады, на меня никак не действовали - я просто-напросто не поддавался никакому внушению на допустимом уровне обработки. Нет, и – всё тут! Лишить меня памяти можно было оперативным путём – удалив определённые участки мозга, что, на взгляд врачей и наблюдателей Комитета, живо интересовавшихся моей судьбой, являлось недопустимым средневековым варварством. Был и иной вариант – мне объясняли. У них вообще принято не скрывать от человека горькую правду, когда это необходимо. В выделенных участках коры головного мозга, хранящих в себе память о Терре, нужно провести с помощью пси-шунта направленные окисления в нуклеотидах нервных клеток (что бы это ни значило), тогда я всё забуду. И это тоже, на их взгляд, было недопустимо. Ещё можно было, с помощью психотропных препаратов, создать на базе моей личности дополнительный пси-уровень... Разные предлагались варианты. И все они упирались в одно – в проблему сохранения цельности моей личности. Так или иначе, но в результате любого из вмешательств моя личность должна была претерпеть необратимые изменения, а это противоречило всем этическим установкам.
Парадокс их общества заключается в том, что для них цель не оправдывает средства. Как со мной поступили бы на Земле, на Терре-Дубль? Решили бы, что ради сохранения общего можно пожертвовать частным. Заперли бы в психушку, или лоботомировали; да пристрелили бы, на худой конец, чтобы головы не ломать! Здесь так не делается. Здесь, на Терре, всё базируется на принципах гуманистической этики и морали. Тут можно, например, пожертвовать жизнью, спасая людей, или даже несколькими жизнями, спасая одного единственного человека, а вот рисковать собственной (не говоря уже о чужой) жизнью во имя науки, к примеру – этого просто не поймут, и осудят со всей строгостью, потому что никакое научное открытие не стоит одной единственной человеческой жизни. И, коль скоро здесь так трепетно – чуть ли не до антропоцентризма – относятся к человеку, то, разумеется, так же относятся и к его главной составляющей – личности.
Личность лелеют, взращивают и вскармливают, обращаются с ней, как с хрустальной, носятся с ней, как дурак с писаной торбой, ставят её во главу угла, и это, пожалуй, правильно. Но и плата за это взимается немалая! Вот, к примеру, возьмём здешние суды.
Доказательной базой для судов здесь служат не только показания участников процесса - свидетелей, обвинителя, и обвиняемого; не только вещественные доказательства - орудия преступления, например; не только внешние мотивы обвиняемого, но и глубокие подсознательные мотивации, и результаты ментосканирования (мыслезаписей, проще говоря), и полиграфия (детекторы лжи) и, если возникнет необходимость – психотропные допросы, без особых проблем. Человек, получивший укол пресловутой «сыворотки правды» всегда говорит правду, только правду, и ничего, кроме правды – он физически не может солгать! Поэтому здесь нет адвокатов – человек сам себе адвокат, если он не виновен, и сам себе прокурор, если на нём лежит грех. Поэтому здесь так много судей – чтобы тщательней работали, чтобы выясняли всю правду, до конца, до ниточки, до точки. Только на основании всех полученных данных – всесторонне рассмотренных – суд, с большой осторожностью, с проверкой и перепроверкой (кому же хочется брать на себя моральную ответственность за обвинительный приговор?), принимает решение. А что касается пресловутых прав личности на какие-то там секреты – так здесь на это смотрят по-иному. И полиграфия, и психотропные допросы разрешены, исходя из принципа: «Жизнь человека – прежде всего!» Какие могут быть секреты, когда сама жизнь стоит на кону? Да и кому они нужны, секреты твои – у всех своих полно! К тому же большинство православных, имея постоянный опыт исповеди, где как на духу выкладывают священникам самое сокровенное, и главный принцип которой – отсутствие ложной стыдливости, когда человек скрывает как раз то, чего скрывать совершенно не следует, как правило не особенно возмущаются такими методами. И ещё здесь с абсолютной уверенностью считают, что честному человеку скрывать нечего, вот так-то!
В моём случае ситуация слагалась довольно-таки патовая. Стереть память нельзя, вернуть на Землю в таком виде – тоже; оставить здесь... На кой чёрт я, доброжелательный, но дикий варвар с отсталой планеты, на которую и доступ-то нормальным людям категорически запрещён, – на кой чёрт я им тут мог пригодиться? И вот тогда на сцене, во всём своём великолепии, появился Дед. Он имел со мной краткую (всего-то часов на пять) доверительную беседу, в результате которой пришёл к выводу, что я, именно в той ипостаси, в которой находился на Терре ко времени знакомства с ним, могу быть чрезвычайно полезен Отделу особых операций, поскольку на то они и особые, чтобы ими занимались особые люди, и таких Дед неустанно собирал, где только мог, холил их, лелеял, взращивал, воспитывал, становился для них отцом родным, а уж потом вил из них верёвки и плёл макраме.
Основная задача нашего Отдела – именно разрешение патовых ситуаций, требующих максимально быстрого реагирования. Например – сделать так, чтобы тот, кто решительно всем мешает там, где он есть, либо исчез навовсе, либо появился в другом месте и в ином качестве. В моём случае Дед не только завербовал нового ценного (я надеюсь) сотрудника, но и успешно решил оперативную задачу, находящуюся как раз в компетенции Отдела, убив, таким образом, без единого выстрела, сразу двух зайцев.
Наши агенты всегда действуют там, где слагается ситуация, требующая, чтобы ответственность за её разрешение принял на себя кто-то один, и главное – как можно скорее. В общих чертах наша работа выглядит так: агент едет туда, где завязался гордиев узел, и быстренько его разрубает, не дожидаясь, пока он окончательно затянется на чьей-то шее – а уж потом Дед делает всё возможное, чтобы прикрыть вышеуказанному агенту задницу от громов и молний официальных властей.
Мы существуем для того, чтобы готовить яичницу, простите за скверный каламбур, разбив по пути как можно меньше чьих-то яиц; мы умеем отстирывать добела очень грязной водой; для нас цель очень часто оправдывает средства.
И во всей Федерации только очень ограниченному кругу лиц известно, что тайный девиз нашего Отдела: «Из двух зол выбирают третье!» И иначе быть не может. Мы – агенты с лицензией на убийство, мы – скальпель хирурга, мы – острие меча правосудия, но наше правосудие не слепое. Не зря же гербом нашей службы является статуя греко-романской богини правосудия Хемины с сорванной с глаз повязкой – правосудие не имеет права быть слепым – оно просто обязано видеть правду, даже если для этого ему приходится подглядывать в замочную скважину.
Глава 7
ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
И всё же, несмотря на то, что я, испугавшись откровенного разговора, и без того слупившего с меня большую часть защитной скорлупы, довольно грубо смазал окончание так хорошо завязавшегося было приятельствования, ночная беседа не прошла для нас даром – когда наступило утро, мы с изрядно подобревшей леди Рикой как-то позабыли натянуть дневные маски, и по-прежнему оставались чем-то вроде друзей, во всяком случае, в наши разговоры вплелась некая нотка своеобразной интимной откровенности, той особой доверительности, какая бывает между недавно сблизившимися, и поэтому относящимся друг к другу с особенной чуткостью людьми. Во всяком случае, компромисс, о котором просила она, был вроде бы найден, и даже более того. Не знаю, насколько я стал близок Рике за это короткое время, но вот то, что она для меня определённо стала чем-то большим, чем просто случайная знакомая, подброшенная на пути шутницей-судьбой – это да… Впрочем, она и до этого была для меня чем-то большим, чем просто лицо на голоэкране. Вот и сейчас она шагала то впереди, то позади меня – в зависимости от характера местности, я травил ей земные анекдоты, она совершенно искренне их не понимала из-за их специфичности, я пускался в объяснения, порой довольно пространные, потому что как в двух словах объяснить женщине из другого мира, почему любовников обязательно надо прятать в шкаф, когда ей кажется, что гораздо удобнее ретироваться через оранжерею, или, к примеру, почему на рыбалку ни в коем разе нельзя брать удочки – лишний груз, да и потерять можно? Рика слушала, требовала дополнительных объяснений, потом до неё начинало доходить, и она заливалась довольным звонким смехом, и требовала ещё. Я выдавал ещё, и всё начиналось по-новой, и не было между нами никакого недопонимания, и не было и следа вчерашней напряжённой холодности
А джунгли жили. Джунгли шелестели под ветерком густой листвой всех оттенков зелёного, джунгли чавкали и хлюпали под ногами болотной сыростью, хрустели сухими лианами. Они орали и вопили на разные голоса – свиристели, чирикали, квакали, шипели и хрюкали. Они кусали москитами, впивались пиявками и давили влажной духотой, заставляя обливаться едким потом. Вчерашнее очарование рассеялось – дальше наш путь пролегал в основном по глубокой сырой низине, в которую солнце лишь ненадолго заглянуло в полдень, стоя в зените, а потом сразу исчезло, оставив нас во влажном полумраке. Кроме всего прочего, меня ни с того ни с сего начало знобить, но я не обращал внимания – простыл, наверное – и только на всякий пожарный прямо на ходу вколол себе стимулятор – нам не следовало задерживаться.
За все десять миль нам не встретилось ни одного источника воды – ни ручейка, ни даже родничка завалящего. Попалась глубокая лужа, наполненная жёлтой от прели водой, но она кишела личинками каких-то тварей, и я не решился наполнить из неё флягу, а вода была на исходе. Я знал, что здесь полно растений, из стеблей которых можно добыть воду, но не знал, как они выглядят, а рисковать здоровьем, своим, а тем более – Рикиным мне без нужды не хотелось. В конце концов мне пришлось набрать воды из широченных чашеобразных листов какого-то кустарника и воспользоваться для пущего спокойствия таблеткой детоксиката. Здесь мы сделали привал.
Рика потребовала, чтобы я отвернулся (интересно – что это она хотела спрятать от меня такого, чего я ещё не видел?), и устроила себе моечную – воды на листьях было ещё много, а фляга была уже полна. Когда мне разрешено было вновь лицезреть её графскую светлость, я был ошеломлён: как может преобразиться женщина, имея под рукой всего лишь пару литров чистой воды! Глаза Рики сияли, как драгоценные камни, лицо лучилось свежестью, дочиста отмытая коса уложена на манер короны и украшена каким-то ярко-розовым эпифитом. Она улыбнулась, и на её щеках появились очень милые ямочки.
- Извини, но я увлеклась, и на твою долю воды почти не осталось, - она смущённо улыбнулась. – Какое блаженство – чувствовать себя чистой! – она раскинула руки и радостно засмеялась. – Но… как же теперь ты?
Я огромным усилием воли заставил себя захлопнуть рот, хрипло откашлялся, и выдавил – как мне показалось, вполне беззаботно:
- Ничего страшного. Мой отчим утверждал, что мужчина должен быть чуть красивее обезьяны, так что...
- Чушь он говорил... Ой, прости, - она зажала рот чистенькой ладошкой, виновато глядя на меня. – Я, наверное, тебя обидела?
- Вовсе нет. Он и так полностью соответствовал своим критериям... и характер у него был как у бабуина.
- Кажется, я натёрла ногу, - Рика озабоченно склонилась над босой ступнёй. – Ничего удивительного, - она гневно сдвинула густые – немножко слишком густые – бровки. – Какой нормальный человек может носить такое? – она обвиняюще подняла ботинок за шнурок, словно дохлую крысу за хвост, двумя пальцами, и теперь разглядывала его с брезгливым любопытством.
- Обыкновенный солдатский ботинок, - пожал плечами я. – Этот ещё вполне приличный, кожаный, всё же не сапог из кирзы.
- Что такое «кирзы»? – немедленно загорелась она, и мне пришлось объяснять, долго и нудно, хотя я и сам с трудом это понимал – что такое кирза, и почему у земных (ну, во всяком случае, российских) солдат должна быть обязательно тяжёлая и неудобная обувь!
- Знаешь, я всё больше проникаюсь уважением к вашим земным солдатам! Они настоящие герои, раз носят такое и не поднимают восстания! А ведь им ещё и воевать приходится!
- Да уж, - буркнул я. – Тебя бы в министры обороны – ты бы в армии быстро порядок навела… А уж солдаты бы на тебя молились…
- А ты?
- Что – я?
- Ну, ты ведь тоже солдат? Стал бы молиться на такого министра? – в её голосе проскользнуло нечто, меня насторожившее – неужели миледи решила встать на путь банального кокетства? Зря… Во-первых – с чего бы вдруг? А во-вторых… Когда она ведёт себя естественно, она мне нравится гораздо больше. И я не удержался от подначки, чтобы немного позлить её, и привести в себя.
- Ну, и я, конечно – куда б я делся, - хмыкнул я. – На тебя, попробуй – не помолись… Враз объявишь невоспитанным хамом, на которого порядочные женщины и внимания не обратят…
- Ой, какой ты злопамятный, - удивилась она, но, кажется, притворно.
- Я не злопамятный, - наставительно ответил я, - просто злой, и у меня память хорошая…
- Варвар…
- Таможенник, - подсказал я с готовностью, постучал кулаками в грудь, и издал тарзаний клич. – Не страшно наедине с варваром в диких джунглях? – да что же это – я что, тоже пококетничать решил? Ну и дура-ак! И, что главное – сам не ожидал!
- Нет, - настал черёд ей дипломатично пожать плечами. – На Ретане я думала – вот настоящие джунгли, первобытные, дикие... А теперь смотрю – да они же просто игрушечные! А здесь всё иначе. Заросли вокруг, пиявки омерзительные, москиты, - она шлёпнула себя по щеке и отёрла ладонь о штаны. – Грязь, сырость, неуют, ботинки эти проклятые! Ногу натёрла! – Рика со злостью швырнула ботинок оземь. – Это настоящие джунгли, без подделки – суровые, беспощадные, свирепые даже! Наверное, как и вся ваша планета. И – что касается варваров – если они здесь все такие, как ты, то я не понимаю, почему ваш мир запрещён!
- Я не эталон, - я поспешил малость разбавить комплимент – сугубо из чувства справедливости, как мне казалось, однако вынужден признаться, что мне было очень неловко слушать, как она меня превозносит – неловко, потому что приятно. – Здесь полно людей гораздо лучших, чем я, но есть и куда более худшие, и таких тоже немало. К тому же не забывай – я шесть лет жил на Терре, так что варвар я, так сказать, цивилизовавшийся. А планета у нас замечательная, ты плохого не думай! Есть такие места – закачаешься! Я тебе потом как-нибудь покажу, если захочешь (блин, что я плету?).
- Но... Но это же – Запретный мир! – в глазах Рики опять мелькнул отблеск суеверного страха.
- Ничего. Мы осторожненько… В конце концов, если мы съездим порыбачить на таёжных озёрах, или съедим вкусный ужин в приличном ресторане, то континуум пространства-времени от этого не разрушится. Лазят же здесь и Тиинны, и предразумные обезьяны с Грольснера – и ничего.
- Значит, это возможно? – она смотрела на меня, как на полубога, а мне вдруг стало стыдно. На Землю попасть почти невозможно, она ещё более недоступна, чем их Неверленд, и вот некто, о чьём существовании (за исключением, конечно, родного непосредственного начальства) мало кто вообще знает, вдруг заявляет, что может устроить тебе путешествие в неведомое! Самодовольный самец, вот я кто… Сама леди Рика, ещё вчера только что не плевавшая тебе в глаза, теперь смотрит, раскрыв рот от изумления, - как же тут павлиний хвост не распустить!.. А с другой стороны: что я, не мужик, что ли? Да любой другой на моём месте уже давно бы, по-тетеревиному култыкая и припадая на крыло вился вокруг неё в брачном танце! Я не лучше других. И не хуже. И поэтому я довольно спокойно ответил:
- Конечно возможно. Ты ведь и сейчас здесь, - и едко ухмыльнулся. – Нравится?
- Нравится, - решительно сказала она, - с тобой... – но вдруг смутилась и осеклась. С пару секунд мы оба прятали друг от друга глаза, а потом Рика уселась прямо на землю, недоумённо вертя в руках кое-как отстиранную портянку. – Странно, когда я её разматывала, думала, что запомнила, как она надета, а вот же, - она беспомощно поглядела на меня.
- Давай сюда лапку, дитя цивилизации, - вздохнул я, беря в руки её маленькую ступню с ещё сохранившимся педикюром. – Смотри, это делается так...
- Отчего ты такой грустный? – Рика внимательно изучала моё лицо в свете костра.
- Нормальный, - ответил я, отведя взгляд. Что я ей мог сказать? Что втрескался в неё по уши, и теперь не знаю, как с этим быть? Потому что пропасть между нами непреодолима, и что я ей не ровня, но в моём сердце она будет жить вечно, и т. д. и т. п. – как в бульварных романах? Глупо, банально, пошло…
- Мне кажется, ты чем-то озабочен.
- Креститься надо, когда кажется, - невежливо отозвался я. Завтра мы должны были пройти сквозь портал, и я злился. Злился на себя, потому что позволил себе против воли увлечься ею. Злился на неё за то, что она мне не пара. Злился на чувство долга, которое принуждало меня отдать её, вместо того, чтобы оставить себе. Так поступить – даже если она согласится – значило навсегда остаться на Земле, сюда за нами, пожалуй, не сунутся. Но здесь я не мог обеспечить ей ту жизнь которой она достойна. Даже если предположить, что удастся покинуть Южную Америку, и добраться до России... И вообще – всё было именно так, как в бульварных романах.
- Расскажи мне о себе, - неожиданно сказала она.
- Да-а... Нечего, собственно, - неохотно отозвался я. – Родился, рос, учился. Потом воевал. Всё, пожалуй.
- А на чьей стороне?
- А я сейчас уже и не знаю. Когда я попал на Терру, Россия на Земле пыталась удержать за хвост одну взбесившуюся от воздуха свободы республику. А когда я последний раз был на Земле – мы с ними уже в дёсны целовались, и инвестировали их во всю ивановскую, и отстраивали обратно то, что так старательно разрушали... Я теперь здесь многого не понимаю.
- А что ты делал, когда был тут последний раз?
- Не знаю... Ничего. В церковь сходил – как раз на Пасху попал. У матери не могиле порядок навёл. Она от инфаркта умерла, когда узнала, что я без вести пропал.
- А как ты... пропал?
- Долго рассказывать.
- Это ничего.
- Мне взрывом ноги оторвало, и левую руку. Понимаешь, кругом бой идёт, чечены озверели совсем, лезут прямо на пули, а нас всего четверо живых. Колька, дружок мой армейский, Иван Ключевых, и Федька Пряников. И я – без рук, без ног. Они хоть как-то отбиваются, стреляют, а мне даже гранату кинуть нечем. Как бревно бесполезное...
- А потом?
- А потом их убили, а мне перетянули жгутами культяпки, чтобы сразу не сдох, вырезали язык, и оставили подыхать на дороге. Меня потом Тиинны подобрали, а на Терре вылечили, - я замолк.
- Ты поэтому так страшно кричал во сне?
- Что я кричал? – я нахмурился.
- Ну… разное… что-то нечленораздельное. И хрипел, будто кровью захлёбывался.
- Психосоматическая память, так, кажется, это называется. Тело всё помнит. А там, - я указал пальцем за спину, в сторону разгромленной базы, - пришлось пострелять, прямо как на войне. Ну, наверное – вспомнилось...
- А что ты любил, когда был маленьким? – всё же деликатности у неё не отнимешь. Видит, что разговор не туда пошёл, быстро тему сменила. Хорошее у них на Неверленде воспитание... Или сама по себе такая тактичная?
- Ну, что маленькие любят. Мороженое, газировку. Маму. Книги любил. У меня замечательные книги были. С картинками, яркие такие, красочные. Мне иногда казалось, что они волшебные. Я по ним и сейчас ещё скучаю.
- А разве нельзя их по памяти восстановить?
- Можно, конечно. Но это будет, как фальшивые ёлочные игрушки, - я сухо посмеялся. – С виду – как настоящие, а радости от них никакой.
- Это тоже анекдот? Такой забавный. У вас на Земле хорошие анекдоты, вы наверное, весёлые...
- Ага. Просто обхохочешься, как увидишь иной раз, как мы веселимся – смех сквозь слёзы. У вашей цивилизации всё-таки жизнь немного пресноватая: дураков мало – и анекдотов тоже. А у нас если не смеяться – пропадёшь. И дураков полным-полно, не хочешь – захохочешь. Знаешь что, твоя светлость, ложилась бы ты спать.
- А ты?
- Я посижу ещё немного, подумаю. Растравила ты меня своими разговорами, - совершенно неожиданно для себя признался я.
- Ладно, - Рика покорно вздохнула, и улеглась. По её лицу, по дрожанию век, я видел, что она притворяется. Может, обиделась? Я глубоко вздохнул:
... И наступает тишина.
Склонив лицо к людским раздорам,
На небе полная луна
Следит за нами жадным взором.
Ей в радость наши пустяки,
Её обиды не смущают,
И одиночества тоски
Она ничуть не замечает...
- Чьи это стихи? – спросила Рика, не открывая глаз.
- Не помню, - соврал я. – Спи... принцесса.
Мы ждали открытия портала уже два с половиной часа. Время тянулось жевательной резинкой, и с этим ничего нельзя было поделать. С самого утра мы едва перекинулись несколькими общими фразами. Несколько оставшихся миль до портала отшагали молча, словно чужие. Моему отчуждённому настроению способствовало ещё и плохое самочувствие. Мне было нехорошо – всё тело ломило, бросало то в жар, то в холод, постоянно хотелось пить и сильно болела голова, но расстроен я был не поэтому. Мы действительно начинали чуждаться друг друга, потому что по ту сторону портала нас ждала другая жизнь, привычная, настоящая, и в этой жизни у нас не было места друг для друга. У неё впереди балы, приёмы, увлекательные путешествия, гонки на транспланетных яхтах, покорения вершин, репортёры, куча поклонников. Меня ждали мои драгоценные выгребные ямы, которые то и дело наполняются дерьмом в самый неподходящий момент. Их нужно было чистить, и я готовился, отметал всё лишнее, всё наносное, все воспоминания, которые с такой силой сумела пробудить во мне Рика... пардон – графиня Солтри. Я снова должен был стать чужим не только ей, но и самому себе – так намного легче работать – и лишь иногда, наедине с собой, вспоминать того себя, каким уже давно не был, и по которому, кажется, скучал. Леди Рика смогла напомнить мне, что у меня есть не только моя работа, что иногда можно повесить на гвоздь плащ Супермена, перестать притворяться старым добрым мистером Каменная Челюсть – Олд Стоунфейс, как меня за глаза называют некоторые англоязычные сослуживцы, - грозой и ужасом гордиевых узлов, живой антирекламой для служащих Отдела, и просто посидеть, поболтать с приятным человеком, а если этот человек ещё к тому же и симпатичная женщина, хоть и принцесса, то и вовсе здорово...
- Не смей! – я резко шлёпнул Рику по запястью, кажется – слишком сильно, не рассчитал. Её глаза, долю секунды выражавшие непонимание, наполнились обидой, в них блеснули светлые кристаллики, а губы жалобно скривились. Камень нашего раздора – маленькая, ярко-красная и глянцевая как новенький «Феррари» древесная лягушка, испугавшись, сиганула с листа в траву, мелькнула там ярким пятном, и пропала.
- Она ядовитая... – начал было я, но закончить не успел – Рика кинулась на меня, расплескав слёзы, яростно молотила меня кулачками по груди и захлёбываясь повторяла:
- Ты... ты... ты!!!
Я обхватил её руками, прижал к себе этот яростно бьющийся комочек, гладил по волосам, целовал мокрые глаза, губы, щёки, и тогда она внезапно успокоилась, и разразилась бурным плачем.
- Ну, что ты, маленькая, - растерянно шептал я ей, словно ребёнку. – Ну, не плачь. Не плачь, пожалуйста. Эта лягушка плохая, у неё в коже знаешь, нейротоксина сколько?.. А мы тебе другую лягушку поймаем, хорошую...
Рика понемногу успокаивалась, всхлипы становились всё реже, и только плечи ещё судорожно вздрагивали. Она резко отстранилась, вытерла кулачком глаза, и солнечно улыбнулась сквозь ещё не просохшие слёзы.
- Ты только не исчезай, ладно? – со странным выражением в голосе попросила она. - Ты такой... Такой... Настоящий! Как твоя Земля. В Евангелии сказано: «Вы - соль земли...» Ты тоже – «соль Земли»! Смешной каламбур, правда?
Видно, Рика и вправду испытывала сильные чувства – с Евангелием на Терре шутить не принято, как, впрочем, и на всех остальных людских мирах. Христианство здесь распространено куда шире, чем на Земле, особенно учитывая то, что у них не произошло раскола церквей, и Вселенская Православная Церковь на Терре лидировала по числу прихожан. Их минула чаша Инквизиции, они не ведали Реформации и религиозных войн, потому что не было католицизма... Много чего у них не было – они издавна умели договариваться между собой...
Меня отвлекло от грустных мыслей назойливое жужжание.
Мама дорогая! Взглянув на указатель, я ужаснулся: наша сцена длилась аж целых пятнадцать минут! Это я описал всё так быстро, а если сделать скидку на вздохи, всхлипы, хлюпанье носом, то как раз пятнадцать минут и набегает. И осталось-то нам всего-навсего полторы минуты! Я подхватил Рику на руки и ринулся в то место, где заросли одной планеты соединялись с зарослями другой. Пискнул зуммер указателя, и почти сразу подал три коротких сигнала – мы были на месте. Только вот – на каком?
Джунгли как джунгли – словно мы по-прежнему на Земле. Но это не Земля – я кожей чувствовал, что изменились температура и влажность. Однако и не Терра – место, где мы стояли, не было похоже на внутренность стандартного чёрно-серебристого купола портала… Мы просто перешли из джунглей одной планеты в джунгли другой. К тому же, коль этот портал ведёт в Запретный мир, то должно быть как минимум десять человек охраны из НВФ – куда они, к чертям свинячьим подевались?! Я испуганно набил на клавиатуре указателя стандартную формулу проверки – указатель мигнул зелёным, всё было в порядке. Мы были на Терре, в джунглях близ того самого злополучного Сан-Кристиана… А где же тогда купол? Где солдаты из НВФ? И ещё Дед обещал взвод охраны… В любом случае, где бы мы ни были, следовало соблюдать осторожность. Не хватало ещё попасть на зуб к какому-нибудь местному звероящеру. И кажется эта здравая мысль пришла мне в голову очень вовремя – едва я потянул из кобуры пистолет, как позади меня раздался шум, с каким проходит по джунглям только крупное и уверенное в себе существо. Я развернулся, одной рукой отбрасывая Рику за спину, а другой вскидывая взведённый «Стечкин», и... едва удержался от выстрела, даже рука задрожала! Передо мной стоял, оторопело замерев, высокий человек лет этак пятидесяти, с длинными седыми волосами, забранными в «конский хвост», в песочной рубашке «сафари», и штанах, заправленных в высокие замшевые ботинки, с тяжёлым охотничьим станнером на сгибе локтя. Человек побледнел лицом, гулко сглотнул, и сказал на хорошем испанском:
- Эй, ребята, здесь нельзя охотиться, здесь Национальный парк...
- Где мы? – хрипло спросил я его, не убирая пистолета от его лба.
- Ты чего, парень, взбесился, что ли? В Национальном парке природы Объединённой Брасилии! Убери оружие.
- Где купол? – спросил я его.
- Какой купол? – удивился он. – Здесь разве был купол?
- Не пудри мне мозги! – как можно зловеще процедил я. – Здесь был купол портала в Запретный мир!
- Да-а? – поразился он, как мне показалось – вполне искренне. – Я и не знал… Дело в том, что меня только сегодня перевели сюда. Я егерь. Вот хожу, знакомлюсь с участком… А что – здесь действительно портал, да? В Запретный мир? – он опять гулко сглотнул, и испуганно отступил. Кажется, новость о портале в Запретный мир его испугала гораздо больше, чем наведённый между глаз ствол пистолета.
Глава 8
ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
В конце концов мне пришлось поверить, что это то самое место, где был купол портала, и что мы действительно находимся на Терре. Первое безапелляционно утверждал указатель, с упорством алхимика, изобретающего философский камень, раз за разом выдающий один и тот же результат. Второе мне убедительно доказал егерь, предъявив документы, где испанским по белому значилось, что он действительно тот, за кого себя выдаёт. Может быть, я и не поверил бы ему окончательно, если бы он, довольно хладнокровно держась под прицелом пистолета, не проводил нас к своему флаеру, который я конфисковал у него без зазрения совести. Кажется, он был только рад такой развязке…
Только поднявшись в воздух, я расслабился, почувствовав относительную безопасность – здесь нельзя было незаметно подобраться, и опять похитить Рику, всадив мне в мозг отравленную иглу. От пережитого испуга меня всего трясло так, что пришлось поставить флаер на автопилот. Но прежде я сделал пару кругов, визуально проверяя отсутствие слежки, и лишь после этого задал курс на Ла-Парру.
Я, конечно, понимал, что лучше и проще было бы отправиться прямо на базу Отдела, но база находилась в Карпатах, и для перелёта через континент, а затем – через океан нам потребовался бы как минимум глайдер – я и мысли не допускал о полёте на общественном стратоплане. Глайдер не вынешь из кармана, за ним нужно идти, или лететь туда, где пасётся масса народу, а я чувствовал, что сейчас в любом человеке мне будет видеться агент инсектов. Это был иррациональный, совершенно параноидальный страх, ничем не обоснованный, но я ничего не мог с собой поделать, и хотя знал, что это просто обычная нервная реакция, но, повторяю, поделать с собой ничего не мог. Я даже не сообразил, что у меня в кармане есть аптечка, доверху набитая суррогатной храбростью, которой хватило бы на сотню Трусливых Львов, мне было не до этого, я был занят – я боялся. Не так уж часто в своей жизни я испытываю страх такой силы, и каждый раз лучшим выходом мне представляется забиться в нору, и переждать. Это помогало всегда, должно было помочь и сейчас – затаиться, переждать, оглядеться и успокоиться, до тех пор, пока я не смогу рассуждать рационально – вот что мне было необходимо!
Рика беспокойно поглядывала на меня, но ничего не говорила, и я был ей благодарен за это. Приземлившись на окраине, я отправил флаер назад к хозяину, а сам, поминутно оглядываясь, потащил Рику в первый попавшийся отель-автомат. «Мучос Грасиас» оказался одноэтажной гостиницей на шесть номеров – такие на Земле принято называть мотелями, но мне было начихать на его статус, главное – он был абсолютно пуст, и лишь голографическая запись-копия симпатичной черноволосой латинки за декоративной стойкой приветливо улыбалась, без устали раз за разом перечисляя услуги, какими мы могли здесь воспользоваться. Я набрал на заказном табло номер своего кредита, втащил Рику в комнату, и накрепко заблокировал замок. Всё. Теперь я, и моя подопечная были в полной безопасности… на некоторое время.
Ну, во всяком случае, всё что от меня зависит, я пока сделал; теперь, для того, чтобы действовать дальше, я должен был сначала просто немного полежать на спине с закрытыми глазами. Мне нужно было расслабиться, и заглянуть внутрь себя – туда, где глубоко под слоем сознания таился давний невроз, возникший ещё тогда, на заре моей юности, когда я, пятнадцатилетний пацан, впервые набил морду отчиму, и обостряющийся с тех пор каждый раз после любого серьёзного боя, заставляющий меня бояться собственной тени.
Говорят, такое случается с некоторыми – запаздывание адекватной реакции. Сначала насовершаешь такую гору дел – куда там трём богатырям! – а потом до тебя начинает подсознательно доходить, что ведь и с тобой могло приключиться бо-ольшое несчастье! Трусость постфактум, вот как-то так…
Против этого есть только две реальные защиты, если нет водки – логика, организующая внутреннюю дисциплину, и… молитва. Честно. И едва ли человек, способный разумно рассуждать, найдёт в этом противоречие, поскольку – что есть молитва, как не способ духовной организации и самодисциплины? И что есть логика, как не способность человека к организации мысли? И поскольку дух и мысль в человеке неразделимы, то можно смело опираться и на то и на другое, памятуя, что молитва является логикой веры, а логика – молитвой интеллекта…
Так я рассуждал, вытянувшись прямо на полу, потихоньку успокаиваясь, и даже начиная с удовольствием прислушиваться к шуму воды в душевой – леди Маргарет Дортленд изволили принимать водные процедуры. И процедуры эти, судя по громкому мелодичному мурлыканью из-за двери, нравились ей несказанно…
Первая заповедь ментального этикета, которую людям на Терре начинают вдалбливать, как только они становятся достаточно взрослыми, чтобы внятно выражать собственные мысли: отделять в себе человека от животного. То, как я это делал, лёжа на полу, и занимаясь нравственной софистикой, вызвало бы одобрительную, хотя и с долей снисхождения к варварской прямоте, улыбку моего преподавателя по этикофилософии. А вот то, как я окончательно привёл себя в хорошее расположение духа, с его точки зрения не лезло ни в какие морально-этические рамки, и как раз таки ставило меня на одну ступень с животным, но сейчас я этим не смущался – наоборот, почувствовал некий… м-м-м… подъём, как моральный, так и физический, что уж там скрывать. Я представил Её Светлость обнажённой, с розовым распаренным телом, омываемым серебряными струйками тёплой воды, и то, как она проводит тонкими маленькими ладонями по своей высокой упругой груди, и то, как она переступает на кафельном полу стройными босыми ступнями… Запуганный, загнанный зверь внутри меня, забившийся в угол подсознания – подальше от моих психофилософских пассажей – любопытно высунул нос наружу, с удовольствием наблюдая представляемую его взору внутреннюю картину, принюхался, лакомо облизнулся, и, удостоверившись что в окружающем мире всё вроде в порядке, успокоился окончательно, свернувшись клубочком и довольно мурлыкая. О терзающем его страхе он больше не вспоминал. Вот и славно. Я поднялся с пола, чувствуя, как обносит голову проклятая слабость, мучившая меня с самого утра, вызвал по голофону спецкодом, гарантирующим закрытую связь, своего дорогого чифа, и принялся скандалить.
- Где портал? – было первое, что я спросил. Это неважно, что пришёл я не через тот портал, каким уходил – купол-то, и охрана, всё равно должны были быть…
- Какой портал? – сказал Дед, ничуть не удивившись, что видит меня по голофону, а не в своём кабинете, хотя мне самое время было бы объявиться.
- Ч-чёрт! Почему нет купола?! – не очень логично поправился я, но Дед сразу понял.
- А-а, ерунда, - беззаботно махнул он рукой, как обычно с полуслова разобравшись в ситуации. – Просто Комитет решил, что нынешние меры охраны неэффективны! Вечно они после драки дубьём машут… Купола начали убирать, охрану – расформировывать и переводить на другие объекты. Теперь у всех порталов, ведущих на Землю, будут установлены генраторы стан-поля – было решено, что так надёжнее…
Что ж, это здорово походило на правду. Купола порталов, ведущих в Запретный мир – чистая фикция, вешка, поплавок. Времянки из лёгкого дешёвого пластика – всё равно никто не пользуется, поэтому убрать их не составляет никакого труда, а джунгли быстро берут своё обратно, видимо, поэтому я не заметил никаких следов убранного купола, а также следов техники – скорее всего, убирали с помощью грузового гравилёта, чтобы не портить флору, и не пугать фауну…
- Ну-ну… А почему не было комитета по встрече? Ну, там, фанфары, гербовые вымпелы, фейерверки? Тортик с чаем?
- Как не было? – нахмурился Дед. Нырнув рукой в сенс-панель, он глянул в голоэкран, и скрипуче сказал:
- Вот, пожалуйста, рапорт... Та-ак… Для встречи был направлен отдельный десантный отряд спецподразделения «Гепард»… Угу… ага… вот! В районе портала двадцать семь-семнадцать охраняемые объекты… не обнаружены?.. Эт-то ещё что за новости… Развёрнутые поиски… ага… прочёсывание результата не дало… Егерь участка показал, что двое неизвестных – мужчина и женщина – угрожая оружием похитили принадлежащий ему флаер марки «Рамфоринх»… ну, это уже другое, - перебил он сам себя. поднял глаза, и развёл руками. – Похоже, ты их на самую малость опередил, - Дед свёл большой и указательный пальцы, показывая, на какую малость я опередил знаменитых «Гепардов».
Я хотел было высказать ему в том смысле, что с такой оперативностью им не в спецназе работать, а воспитателями в яслях, но меня неожиданно прошиб обильный холодный пот, колени задрожали, и я без сил рухнул в кресло – похоже было на то, что я всё-таки решил разболеться всерьёз, а иначе с чего бы мне чувствовать себя так хреново? И я не стал больше искать виноватых среди правых, а только устало махнул рукой:
- Может, оно и к лучшему, что ребята не успели, а то как раз попали бы под раздачу… Я, знаешь, весь на таком нерве сейчас – пострелял бы их к такой-то матери… Или они – нас…
- М-мда, - неопределённо хмыкнул Дед. – Это да… Кстати – вы где сейчас?
- Мы в Ла-Парре, в отеле-автомате «Грасиас»… тьфу, блин, «Мучос Грасиас», то есть…
- Сейчас я кого-нибудь за вами пришлю, – деловито обещал он.
- Чёрта лысого ты пришлёшь кого-нибудь! – сказал на это я. – Ты приедешь сам, и с тобой приедет Рамирес! Только так!
- А что так?
- Да вот так уж…
- Да объясни – почему? – Дед начал раздражаться, но мне было всё равно – я был слишком занят, борясь с дурнотой.
- Потому, что я доверяю только вам. Можешь прислать ещё Лонски, Маккензи, Протокина – любого из тех, кого я знаю. Если ты пришлёшь кого-то, кого я не знаю в лицо, или знаю, но усомнюсь, что это он, я пристрелю его без разговоров, прямо сквозь дверь!
- Ты можешь толком объяснить? – изображение Деда на голоэкране чуть шевельнулось.
- Её похитили прямо возле портала, и сделали это не К"Рет"ги, а люди! Пять человек представились ей сотрудниками службы безопасности муниципалитета Сан-Кристиана...
- На кой чёрт муниципалитету служба безопасности? – удивился Дед.
- Скорее всего, брякнули первое, что пришло в голову. В любом случае, я считаю, что сейчас любой незнакомый мне человек представляет непосредственную угрозу для Рики... э-э, графини Солтри.
- Ага, значит, она уже просто – Рика, - многозначительно подметил Дед. – Ну-ну.
- Ничего не «ну-ну»! Её похитили люди, понимаешь?
- Ну разумеется – люди! Что ж ты думаешь, К"Рет"ги сами стали бы этим заниматься? Представляешь, как это выглядело бы?
- Не знаю, как это выглядело, но как бы то ни было, гвардейцы охраны не заподозрили ничего дурного, расслабились, и подпустили террористов на расстояние выстрела, поэтому похищение удалось. Я же не намерен подпускать так близко никаких незнакомцев. Пусть это паранойя, но я буду подозревать всех и каждого!
- Если вы не страдаете паранойей, - Дед насмешливо выгнул бровь, - это ещё не значит, что «они» за вами не следят, так, что ли, говорят у вас на Земле?
- Думай что хочешь, но я никому не позволю в себя стрелять – хоть он дерись!
Дед задумчиво водил пальцем по столешнице. В ванной шумела вода. Я расслабленно сидел в кресле, не забывая поглядывать в окно. Отель-автомат я выбрал замечательный – в нём были надёжные двери, и все подъездные пути были как на ладони. Хорошая позиция.
- Ты твёрдо уверен, что поступаешь правильно? – спросил наконец Дед. Я глубоко вздохнул, стараясь успокоить внезапно разыгравшиеся нервы.
- Я перестрелял кучу народа, чтобы освободить её, и перестреляю ещё вдвое больше, если это потребуется, но отдам я её только тому, кому полностью доверяю.
- Ты взбесился, - спокойно сказал Дед.
- Чёрт побери, да! Я чокнулся! Я свихнулся! Я, чтоб мне сдохнуть, чёртов сумасшедший псих, я ненормальный – я взбесился, и перекусаю всех, кто попытается наложить на неё свои лапы, или щупальца, или псевдоподии – кому там ещё её успел просватать любящий папаша?
- Не ори! – тихо и зло процедил Дед сквозь зубы, глядя через моё плечо вглубь комнаты. – Добрый день, Ваша Светлость.
Я резко обернулся, и вскочил. На пороге ванной стояла бледная Рика, и слушала наш разговор.
- Э-э, Рика, позволь тебе представить: Владислав Львович Дед, мой начальник... – я немного растерялся, может – это присутствие Рики так на меня повлияло, поскольку одета Её Светлость была весьма символически.
- Очень рада, - Рика сделала книксен, слегка оттянув полы коротенького халатика. Мы с Дедом оба вылупились на её стройные ножки, не в силах отвести взгляд. По бесстрастному, как скала, лицу Деда расползлась широкая трещина, заменяющая ему радушную улыбку.
- Ваша Светлость, я чрезвычайно рад буду сообщить Его Высочеству, что вы находитесь в добром здравии.
- Буду весьма признательна вам за любезность, - Рика важно наклонила голову, обмотанную полотенцем на манер тюрбана. Дед многозначительно взглянул на меня, я пожал плечами. Мою репутацию спасал только тот факт, что я по-прежнему был одет в камуфляж, увешан оружием, и грязен, как чушка. В противном случае никто не поверил бы, что мы с Рикой не любовники. Впрочем, её, кажется, это мало заботило. Повернув бледное лицо ко мне, она раздумчиво произнесла:
- Значит, это всё-таки К"Рет"ги… Так я и предполагала – не зря папа последнее время был так озабочен. Значит, они меня всё же похитили, - её глаза на секунду потеряли свой блеск, и приняли то отсутствующее выражение, какое я видел в бетонном бункере. Она вдруг мелко задрожала и оперлась на мою руку. – Инсекты, - выговорила она, передёрнувшись от омерзения.
- Ты знаешь? – совсем растерялся я. – О том, что ты... – я осёкся.
- Что я замужем за насекомым? – спросила она. – Глупый, конечно знаю. А ты не хотел мне про это рассказывать, да? – она склонила голову, и с каким-то новым интересом поглядела на меня.
- Я просто хотел...
- Уберечь меня от лишнего беспокойства, - закончила она за меня, нервно засмеявшись, и этот сухой, дробный, такой неестественный смех больно резанул моё сердце.
- Да, - ответил я, опустив голову.
- Как это было? – спросила Рика, всё ещё дрожа. – Они... – она сглотнула, попыталась произнести что-то, и не смогла, но я сразу понял что она хочет знать.
- Что ты, нет конечно! – торопливо ответил я. – Нет!
- Слава Богу, - прошептала она. – Если бы это случилось, я бы не вынесла, я бы... – её опять передёрнуло. Она тревожно поглядела на меня, и спросила:
- Они не доберутся до меня снова? Ты им не позволишь?
- Конечно нет...
- Обещай, что убьёшь меня, если им это удастся... – её голос задрожал, как струна, и вся она в этот миг была как струна – натянутая, тонкая, очень, очень опасно звенящая.
- Я...
- Обещай!.. Обещай!! Обещай!!! Обещай!!!! – она вот-вот готова была сорваться в штопор истерики – она уже сорвалась, потеряла контроль над собой, это было видно по отчаянным, совершенно обезумевшим глазам, покрытым тонкой, вот-вот готовой лопнуть плёночкой слёз, и слова и уговоры были здесь так же бесполезны, как валериановые капли, и я, сжав чувства в кулак и стиснув зубы, немного отстранился и залепил ей звонкую пощёчину. Рика, приоткрыв рот, изумлённо всхлипнула, а потом прислонилась к моей груди, и разразилась бурными рыданиями.
- Я сейчас подъеду, - деловито сказал Дед, с молчаливым интересом наблюдавший всё происходящее. – Ты меня убедил, жди. И дай ей что-нибудь успокоительное… - он подумал, и добавил, - и сам прими… - он отключил связь.
Лично я считал, что его убедило как раз поведение Рики, а вовсе не я, но спорить я не стал, просто поднял её на руки, усадил к себе на колени, и принялся утешать.
Следующие две недели я провёл в госпитале. Джунгли Колумбии – неподходящее место для туристических прогулок, - где-то в их недрах я ухитрился подхватить малярию. Полагаю, что именно из-за этого я после возвращения вёл себя как сбрендивший параноик, вместо того, чтобы спокойно взять глайдер и доставить Рику на базу Отдела.
Сердечно попрощавшись с Рикой и её отцом (описывать эту сцену я не считаю нужным – и без того тошно) я, оставшись наедине с Дедом, почувствовал себя настолько плохо, что ему пришлось немедленно вызвать врача. До сих пор, подстёгиваемый чувством долга, я держал себя в состоянии относительного бодрствования, но как только моя миссия была окончена, наступила реакция, усиленная к тому же могучим откатом от «Гипера», и я расхворался не на шутку.
Первые трое суток для меня слились в непрерывные кошмарные сны ночью, и в лихорадочный озноб, перемежающийся со стуком зубовным – днём; в массу лекарств и заинтересованные взгляды медсестёр. Малярийной лихорадкой на Терре никто не болел уже лет сто, и поэтому я находился в госпитале на особом положении редкого экспоната.
Едва лишь мне стало лучше, как меня тут же навестил Дед, волоча на хребте громоздкую коробку ментосканера с шипастой полусферой нейрошлема. К докладам, отчётам, донесениям, релизам, коммюнике, и прочей бюрократической чехарде он относился как к личному врагу, и расправлялся быстро и беспощадно. Он кратко, безо всякого интереса, справился о моём самочувствии, и решительно потребовал немедленного отчёта о моих похождениях.
- Слушай, чиф, - сказал я, нерешительно поглядывая на ментосканер. - А в устной форме - никак?
Дед сумрачно поглядел, но ничего не сказал, просто достал из кармана коробку кристаллофона, и приготовился слушать. Я подробно, шаг за шагом, описал ему все мои действия, тщательно избегая личных оценок, выводов, и комментариев - только факты. О произошедшем в бункере я не рассказал почти ничего - описал только свои героические действия, и кратко упомянул, что К"Рет"гу не удалось довести до конца его гнусное предприятие. Кроме того, я тщательно обошёл стороной все факты личного общения с Рикой. Дед пристально следил за мной всё время моего доклада, а когда я закончил, он задумчиво почесал подбородок, и уверенно резюмировал:
- Что-то ты темнишь, парень. Может, лучше сделать ментосканирование? И тебе легче, да и мы быстрее разберёмся.
- Вот уж хрен! - любезно ответил я ему. - На этот раз обойдётесь без кина!
- Чего так? - фальшиво удивился Дед.
- Да вот так! Кинщик заболел. Как-нибудь перетопчетесь!
- Ай-я-яй! Да ты, сынок, никак секретами обзавёлся? – Дед игриво подмигнул. – Неужели наша леди не устояла перед бравым агентом, а? – Дед было начал ухмыляться, но напоролся на мой бешеный взгляд, и сбавил обороты. – Шучу, шучу! Экий ты, братец, недотрога!
- Слушай, - я сел на кровати, натянув одеяло на плечи – что-то меня познабливало. – Того, что я рассказал, для официального отчёта хватит?
- Да хватит, пожалуй, - Дед опять почесал трещащую щетину на подбородке.
- Ну и ладно! Не спрашивай, и тебе не соврут – знаешь такую поговорку?
- Неужто и впрямь что было? – всерьёз заинтересовался Дед.
- Не было ничего! – я тоскливо поглядел на дверь. – Отстал бы ты от меня: меньше будешь знать – крепче будешь спать! Сестра, - позвал я, и когда в проём заглянула любопытная мордочка дежурной сестрички Сонечки, я жалобно попросил, - проводите посетителя. Я устал... от него.
Дед фыркнул что-то насчёт молока, которое ещё на губах не обсохло, но беспрекословно удалился. Я же, завернувшись в одеяло и упершись носом в стену, затосковал окончательно.
Тот английский протестант-проповедник – как бишь его фамилия – был куда как прав, – не бывает человека, как остров – самого по себе. Каждый из нас с самого рождения живёт среди подобных себе, варится в общественном котле, принимает или отвергает законы, навязываемые ему социумом, занимает ту или иную социальную позицию, бывает «за» или «против», не бывает только воздержавшимся – даже если ему всё равно – не бывает, пусть даже его позиция наиболее нейтральна, всё равно, так или иначе он не может не составить своё мнение, и не придерживаться его потом, даже если это мнение абсолютно конформистское, заключающееся лишь в стремлении вылизать как можно больше задов; различия в отношениях между людьми заключены лишь в мере доверия, и этой мерой человек дозирует своё отношение к окружающим.
Я никогда не был мизантропом, но всегда старался держаться от людей подальше, осторожно отмеряя для немногих тщательно выверенные дозы доверия, – и так с самого детства, когда впервые уяснил для себя, что мама не может защитить меня от взрывных педагогических изысков отчима, а если человек перестаёт доверять матери, то кому другому он может отдать предпочтение? Разве что самому себе…
Я не доверял матери, не доверял одноклассникам, и друзьям, которых у меня почти не было, не доверял учителям в школе, навязывающим мнения, которых сами не придерживаются, не доверял командирам в армии, посылавшим на убой ни в чём не виноватых людей, и даже не понимавших – за что. Не доверял я и женщинам, стараясь всегда держаться с ними наиболее корректно, так, чтобы никто из них даже и не подумал заподозрить меня в желании жениться – мне и в голову не могло прийти, что я могу всю жизнь прожить рядом с человеком, от которого вечно буду ждать подвоха, - а подвоха я ждал от них от всех.
И вот стараниями Деда на сцене появляется некто леди Маргарет Дортленд, и всего одним днём общения сдирает с меня эту многолетнюю шелуху, раскалывает меня, как гнилой орех, и вот я остаюсь сам перед собой – весь на виду, голенький, противно дрожащий на нелицеприятном и суровом ветерке реальной действительности.
А действительность была такова, что я умудрился сделать то, чего всегда старательно избегал – полюбить, кажется – глупо и безнадежно, и теперь не знал, что мне с этим счастьем делать…
Легче стало к вечеру – ко мне забежал Диего Рамирес, как всегда самоуверенный, элегантный и утончённый, как настоящий испанский гранд. Посидел, потрепался о том о сём, потом, воровато озираясь, сунул мне под подушку плоскую фляжку с марочным коньяком, и смылся. Через два часа я уже во всё горло распевал похабные земные частушки, к вящему ужасу и удовольствию столпившегося в дверях ночного персонала. Персонал краснел и хихикал. Потом пришла старшая сестра, разогнала всех по отделениям, и отняла у меня флягу с остатками коньяка - такими, впрочем, ничтожными остатками, что о них и переживать-то не стоило! Я признался старшей сестре в вечной любви, спел ей про «не ходите, девки, замуж...», и мирно заснул, так и не узнав, были ли по достоинству оценены мои вокальные пассажи.
Ещё два дня я развлекал себя тем, что всеми правдами и неправдами цыганил у медсестёр спирт, а потом меня снова навестил Диего, и я опять пил коньяк, на этот раз - под блатные песни «Лесоповала». Употребляя спиртное, я ставил перед собой цель двоякую. Во-первых - нужно было как-то развлекаться, а во-вторых - необходимо было тщательно продезинфицировать сердечную рану, оставленную мне на память Рикой. К концу второй недели ко мне в палату снова ввалился Дед, торжественный, как судья при оглашении смертного приговора.
- Сынок, - сердечно обратился он ко мне. - Тут к тебе пришёл кое-кто... У тебя приёмный день, надеюсь? - не удержался он от подколки, подозрительно принюхиваясь. Я приподнялся, готовый увидеть самое невероятное - леди Рику во всей красе, пришедшую навестить раненого в самое сердце воина, но в палату вошёл высокий молодой человек в парадной форме лейб-гвардии Его Величества Вильяма Второго, короля Неверленда, держащийся прямо, будто лом проглотил. Его форменный реглан пестрел таким количеством всеразличных значков, жетонов, орденов и медалей, что я его резко зауважал: сразу видно было, что человек не сидел без дела, а с самого рождения участвовал во всех боевых кампаниях, проведённых королевской гвардией за последние двести лет, включая конкурсы правописания и математические олимпиады. Надменное выражение лица молодого человека позволяло с ходу уяснить, кто здесь есть личный адъютант Его Королевского Величества, а кто так себе – пуговка от ширинки. Молодой человек развернул длинный свиток с болтающейся на золочёном шнурке болбошкой королевской печати, ещё раз взглянул на меня, как английский полисмен на собачью какашку, и начал, звучно откашлявшись:
«Особым указом от ... числа ... месяца ... года Господнего, Мы, милостью Божией Король и Самодержавный Правитель планеты Неверленд (далее шло перечисление всех королевских титулов и регалий, занявшее не менее пяти минут), за особые заслуги перед Королевским Величеством и Домом великой династии Тернзеллингов, милостиво повелеваем наградить господина Татаринова Алексея Ивановича, агента Отдела особых операций при Комитете по Этике и Культуре Федерации Терры, боевым орденом Святого Савла, надлежит каковой носить на белой шёлковой ленте через левое плечо (далее шла полная выдержка из «Орденского Статута» - ещё пять минут), с неотъемлемым правом пользования всеми привилегиями, дарованными Нашей монаршей милостью носителям сего знака воинской доблести (далее шло перечисление всех привилегий, из которых я запомнил только, что могу теперь беспрепятственно присутствовать на королевских утренних аудиенциях и носить боевое оружие, как холодное, так и огнестрельное, в присутствии самого короля)».
Ну, там ещё была королевская подпись, печать, все дела... Когда молодой человек закончил чтение документа и вручил мне ленту с орденом, которую он материализовал в своих руках с ловкостью Амаяка Акопяна, я спросил его, как поживает Её Светлость Маргарет Дортленд, графиня Солтри.
- Имеете честь быть знакомыми? – изволил уважительно усомниться адъютант.
- Имею, - вздохнул я, разглядывая орден. Семиконечная платиновая звезда, усыпанная бриллиантами. В середине, на золотом поле чернью изображение святого апостола Савла, благословляющего племена язычников. Красивая безделушка...
- По сведениям официальных бюллетеней, Её Светлость изволит пребывать неотлучно в своём имении Солтри, до особого распоряжения Его Высочества принца Амори, герцога Дортленда.
- И что сия аллегория означает? - поинтересовался я. - На нормальном языке?
- Его Высочество опасается за безопасность Её Светлости, поэтому в поместье Солтри усилена охрана, и... А по какой, собственно, причине, изволите интересоваться? - вдруг построжал ревнитель придворных тайн.
- А я, собственно, изволю по той причине, что я обещал графине (парня даже передёрнуло от такой фамильярности) прислать ей кое-что в подарок. Не возьметесь ли любезно помочь мне? – я, конечно, бесстыдно врал – ничего такого я Рике не обещал, но это не от жадности, а просто потому, что события опередили меня примерно настолько, насколько я опередил «Гепардов» возле портала – я просто чуть-чуть не успел… Но я всё равно хотел сделать Рике подарок – редкий и очень дорогой – хотел от чистого сердца, но, стыдно признаться, лелея при этом своекорыстную цель – напомнить о себе.
- Я полагаю, вам удобнее будет воспользоваться официальными каналами, - с уже меньшей долей высокомерия попытался отказаться тот.
- Понимаете, это вещь очень ценная, поэтому я предпочитаю переправить её с надёжным человеком... вроде вас, - я был сама любезность.
- Ну, - засмущался польщённый адъютант, - вряд ли Его Высочество одобрит...
- Его Высочество не будет против, - уверил я великодушно, - а Её Светлость будет просто в восторге! И очень, очень будет вам признательна! - я специально обозначил голосом, насколько признательна ему будет Рика, и парень окончательно рассиропился, высунул язык и истекал слюной от усердия.
- Вот эту вещицу, - я нырнул рукой под подушку и протянул ему тщательно опломбированную нанопластовую коробочку, в которой лежал флэш-кристалл, контрабандно доставленный мне всё тем же неугомонным Рамиресом, единственным, кто бывал вхож в мою конуру на базе во время моего отсутствия – я, как и Дед, не имел собственного адреса, довольствуясь служебным жильём.
- Что это, позвольте поинтересоваться? - весьма корректно осведомился адъютант.
- Композиторы Запретного мира, я обещал графине, - небрежно ответил я, наблюдая исподтишка, какое впечатление это произведёт на парня. Впечатление, надо признаться, было - ого-го! Всё высокомерие моментально покинуло его лицо, он поперхнулся, и выпучился на меня, как будто жабу проглотил:
- Это же... Это... - прохрипел он. - Это же - целое состояние! Какую сумму надлежит перечислить на ваш кредит Её Светлости?
- Ты что, плохо слышишь, солдат? - строго сказал я. - Это подарок! Искусство не имеет цены, оно – общее достояние: «арс омнибус коммунис», понял?
- Н-но... Но...
- Всё, солдат, можешь идти, аудиенция окончена! - я величаво взмахнул рукой. Дед тут же подхватил его под локоток, и любезно «препроводил», но вскоре вернулся, усмехаясь, и покачивая головой. Ой, что-то часто наш Дед улыбаться стал – к добру ли?!
- Знаешь, сынок, - сказал он мне. – Я всегда подозревал, что ты – не дурак, а просто очень хорошо притворяешься… Это же надо было так разделать королевского адъютанта, хоть и младшего! В блин, можно сказать, раскатал! Вот помяни моё слово - быть тебе королевским зятем, при таких-то способностях!..
- Да иди ты, и без тебя тошно.
- Послушай старика, сынок, зря ты ерепенишься!
- Отстань, давай лучше выпьем – орден обмоем.
- Слушай, а ты вообще когда на работу выходить собираешься? - Дед опасливо выглянул в коридор, прозондировав окрестности на предмет наличия строгой старшей сестры, принял у меня уже открытую фляжку, и присел на край кровати. – От преступности житья нет, а ты тут благородные коньяки стаканами хлещешь!
- Да он же синтетический – из мазута гонят, - пояснил я. – Три копейки стоит...
- Всё равно, нельзя так, сынок, - наставительно сказал Дед, отдышавшись от глотка. - Труд, он завсегда облагораживает – ты мне сам это не раз и не два говорил!
- А что, есть работа? – оживился я, прихлёбывая коньяк. Работа, это хорошо! Работа, это просто отлично – она помогает отвлечься от личных проблем не хуже коньяка.
- Как не быть, - качнул головой Дед.
- Ну, тогда сейчас допьём, и пойдём работать! – с готовностью согласился я. – Ты мне только штаны раздобудь – без штанов работать категорически не буду!
Глава 9
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.
Если вы полагаете, что Комитет по Этике и Культуре, присвоив себе диктаторские полномочия, загнал в бутылку и держит там, словно джинна из сказки, всю Федерацию, то вы, пожалуй, будете не очень далеки от истины. Но, в большинстве случаев, это касается чаще всего правительственных структур. Власть - слишком могущественный джинн, чтобы не ограничивать его пределами бутылки. Лозунги вроде: «Делать грязную работу в белых перчатках», «Отмывать дочиста в грязной воде», так любимые политиками на Земле, здесь не имеют силы. Если ты любишь иметь дело с грязной водой – работай в прачечной, или на водоочистных комбинатах, но в политику не лезь! Хочешь делать грязную работу – бери ЭМ-перфоратор, и вперёд – в забой, на стахановский подвиг! А уж коли носишь белые перчатки – изволь быть джентльменом. Поэтому Комитет постоянно проводит негласные проверки, выявляя недобросовестных руководителей, и немедленно присваивая им статус добросовестных рабочих на трансурановых шахтах, с частичным поражением в гражданских правах на определённый судом срок.
Мне, кстати, доводилось там бывать, и ничего страшного я там не увидел. «Пораженцы» работают на общих основаниях с вольнонаёмными гражданами, имеют те же условия жизни, на их кредит регулярно перечисляется полноценный заработок, за исключением, разумеется, налоговых, штрафных, и пенсионных вычетов. Они могут жениться, разводиться, заводить детей – всё, как у всех. Единственное, чего они не могут, так это покинуть определённую территорию в пределах планеты, пока не кончится срок. Правда, требования охраны безопасности труда запрещают им работать в тех местах, где на них может лечь ответственность за жизнь и здоровье других людей. Такого не пошлют ремонтировать лифт, работать на скрепере, ему не доверят ультразвуковую дробилку или лазер-резак, поэтому они, в основном, задействованы там, где требуется неквалифицированный труд, а больше, пожалуй, ограничений нет. Это – что касается структур государственных.
Иное дело структуры частные. Общества, фирмы, банки, тресты, корпорации и концерны – все они контролируются правительствами, и Комитету до них, вроде бы, никакого дела быть не должно. Однако, не тут то было.
Кажется, я уже упоминал, что в этом мире нет конкуренции? Ну, так это я немного не того. Конкуренция, безусловно, есть, куда же без неё, родимой! Кони – и те наперегонки бегают, а уж люди - и подавно. Есть конкуренция, есть, только она здесь никогда (почти) не принимает тех безобразных, диких и беспощадных форм, как на Земле.
Правительства, безусловно, контролируют подавляющее большинство частных гешефтов. Любое порядочное планетарное правительство имеет очень мощный, добротно сколоченный и организованный бюрократический аппарат, и использует его на всю катушку, но даже в этом случае оно бывает иногда не в состоянии уследить за некоторыми ретивцами, всегда опережающими его на шаг, и любящими загонять общественную мораль в узкие рамки собственных интересов.
Тогда на сцене появляется местное отделение Комитета, и разбирается с ними по-хорошему – грозит пальчиком, и говорит: «Ай-я-яй».. А если не выходит по-хорошему, то за дело берётся Отдел особых операций, и разбирается уже по-плохому - бьёт чем-нибудь тяжёлым по непонятливой башке, и говорит: «Но-но! Не балуй!»
«Quis custodies ipsos custodes?» - извечный вопрос, волнующий ещё древних латинян, - «кто будет сторожить сторожей?» Для Отдела он не несёт никакого смыслового значения, ибо давно решён нами в положительную сторону. Кто-кто, конечно – мы!
- Корпорация «Протей», головная фирма зарегистрирована на Титании, в звёздной системе Гаммы Лиры. Их интересы распространяются, в основном, в различных сферах медицинских услуг, в фармакологии, биоэнергетических технологиях... – по голоэкрану скользили, меняясь, изображения каких-то зданий, видимо, имеющих отношение к корпорации, а Дед продолжал говорить.
- За последний год корпорация совершила гигантский экономический скачок. Не такой, конечно, чтобы вторгнуться в сферу интересов таких гигантов, как «Солар Галакси» или «Медикал Империал», но, в общем-то, вполне заметный – на фондовых биржах с недавней поры их акции прибавляют почти по пункту в день. Вроде – ничего противозаконного, но, понимаешь, странное дело... Он – скачок этот – ничем не обусловлен. Не увеличились инвестиции, не повысился уровень производства, никаких капитальных вложений, ни новых технологий – ничего! То есть, конечно, определённое расширение производственной сферы имеет место, но абсолютно без привлечения посторонних капиталов… Возникает здравый и вполне резонный вопрос – а почему тогда? В чём секрет? Такое может быть только в том случае, если все служащие перестанут есть, спать, отменят выходные, и начнут вкалывать по тридцать два часа в сутки – так нет же! Никаких нарушений трудового законодательства ни официальные органы, ни местное отделение Комитета не обнаружили! Наоборот – всё настолько в порядке, что даже придраться не к чему – аж тошнит, какие там все правильные!
- Ну, так а чем ты тогда недоволен? – удивился я. – Люди шевелятся, строят светлое будущее...
- Да всем недоволен! – рявкнул Дед, рубанув ладонью воздух. – Так не бывает! Всегда хоть что-то, хоть щелочка, хоть малюсенькое нарушение имеется! А здесь – ухватиться не за что, понимаешь. Нет оснований для официального расследования – не дают они их, и точка. Ни с какой стороны не подкопаешься!
- Ну, и кого там надо убить, чтобы они дали основание? – поинтересовался я.
- Никого не надо убивать, - мрачно буркнул Дед. – Ты же не дурак, понимаешь, что нашему Отделу оснований не нужно. Запахло от соседей дымом – ломай дверь! Пожар там, или не пожар, потом видно будет.
- Ну, и?
- Ну, и заслал я к ним одного человечка, под видом спеца по биотехнологиям, чтобы он там устроился, и немного покопал.
- Накопал что-нибудь?
- Накопал, - проворчал Дед. – До недавних пор копал, слал регулярно отчёты, и всё-то в этих отчётах в полном ажуре, а я носом чую – липа! Тогда я его отзываю, он увольняется, всё честь по чести – получает расчёт, и исчезает! Я жду-пожду – его нет. Я снова жду. Потом осторо-ожненько делаю запрос по официальному каналу, якобы от имени родственников. И мне отвечают, что он в тот же день погиб в результате несчастного случая – попал под приземляющийся глайдер, представляешь, какой идиотизм?
- А вскрытие? – спросил я, хотя уже начал догадываться.
- А вскрытия не было, - издевательски скривился Дед. – Останки покойного в тот же день кремированы, согласно требованию завещания, обнаруженного при нём же! Каково?
Н-да-а, а дельце-то действительно пованивает чем-то нехорошим!
- Тогда я – очень аккуратно – пристраиваю к ним ещё одного агента, и что ты думаешь? Та же история!
- Слушай, чиф, а тебе нас не жалко? – не выдержал я. – Я, конечно, всё понимаю – курочка по зёрнышку клюёт, и тем сыта бывает, но… Мы ведь, всё-таки, живые люди...
- Да живой он, - отозвался Дед так досадливо, будто его этот факт глубоко возмущал. – Я его не отзываю – боюсь… несчастного случая.
- Чиф, - осторожно сказал я. – А я ведь тоже боюсь... несчастных случаев, ты это не учёл?
Дед откинулся на спинку кресла и полуприкрыл свои совиные глаза – верный признак того, что сейчас он возьмётся за своё излюбленное занятие – перечисление всех моих грехов.
- Лёша, - проникновенно начал он. – Мы с тобой работаем вместе уже пять лет. За эти годы ты провёл пять блестящих операций, закончившихся летальным исходом, и сто тридцать семь менее блестящих – с разной степенью нанесённых тобой телесных повреждений. За каждую из этих операций Председатель Трибунала – лично! – в присутствии многих восторженно аплодирующих официальных лиц драл мне задницу, без пощады, и скидок на седину и мои немалые заслуги! Лёша, на моей заднице уже живого места не осталось, и всё благодаря одному тебе! Так что я голову готов прозакладывать против пустой пивной банки, что это скорее ты им устроишь несчастный случай, а не они тебе! И в этом я уверен так же бесспорно, как в том, что Бог создал мир за неделю! И какого чёрта ты устраиваешь здесь диспут, если всё равно мы оба знаем, что не успею я скомандовать «фас!», а ты уже всех перекусаешь?
Дед передохнул, и продолжил, уже более спокойным тоном:
- Лёша, я всё понимаю… Ты в последнее время очень много работал, четыре операции подряд, причём последняя – боевая… нервы у тебя на пределе – мне это известно. Твой прикреплённый психолог уже дважды меня предупреждал… И я клянусь чем угодно – вот выполнишь это задание, и уйдёшь в отпуск на какой угодно срок! А пока… Ну пойми ты – психология момента такова, что оперативная ситуация требует агента именно с твоим психотипом и темпераментом, а таких у меня – жук начихал. Я поговорил с психологом, он согласился меня поддержать, с оговоркой, что его мнение мною учтено, и всю ответственность я беру на себя, впрочем – как всегда. Из двух зол выбирают третье. Отозвать агента нельзя, оставить там – тоже. Поэтому я выбираю третье зло – пусть мне опять дерут задницу за мои и за твои грехи. А уж ты там постарайся...
Мне порой кажется, что Трибунал специально использует наш Отдел в качестве именно пугала. А что? Смертная казнь запрещена, кругом гуманизм. Настоящие злодеи – из тех, что резать и убивать любят – почти ничего не боятся! И тут приходит агент, и докладывает: «Так, мол, и так, операция проведена успешно, но – вот незадача! – есть жертвы!» - «Как – жертвы? – фальшиво ужасаются в Трибунале. – Какие жертвы?» - «Ну, какие, какие... – мнётся неловко агент, - человеческие, понятно!» - «А без них никак нельзя было?» - грозно насупливаются в Трибунале. – «Не-а!» - сокрушённо разводит руками агент. – «А не специально ли ты их, сукин сын, укокошил?» - рычит Трибунал в притворной ярости. – «Да что вы, как можно?» - искренне ужасается агент. – «Н-ну... ладно, - недовольно, но уже отходчиво, сопит Трибунал. - Иди, и чтоб больше – ни-ни!» - «Есть!» - радостно козыряет агент, и уходит навстречу новым подвигам, новым жертвам... И – что самое интересное – мы в этих жертвах действительно не виноваты – как-то так само получается... А кому надо – те узнают, и на ус намотают, уж будьте спокойны! Не может человек жить, уж совсем ничего не боясь. Даже в такой добропорядочной Вселенной – не может…
- Ладно, чиф, чего там. Я постараюсь, - ответил я. – Когда выдвигаться на позиции?
- Как обычно, - сумрачно ответил Дед. «Как обычно», значит – вчера. Что ж, у нас по-другому и не бывает!
Рабочим порталом на Эдну, полчаса на ЭМ-поезде до станции «Звёздная» - через бескрайние океаны степей, раскачивающих волны трав под ветрами, дующими с глухого серого неба, три километра по довольно ровной дороге пешком, до частного портала – и я на Титании. Планета ярко выраженного земного типа, солнце – «жёлтый карлик», гравитация 0,93 G – ничего такого особенного, разве что трава с лёгкой лиловинкой, и деревья непривычного вида, да ещё птицы здесь четырёхкрылые.
Впрочем, на самом-то деле, должно быть, и здесь есть чему поудивляться, если пожить подольше, да приглядеться повнимательней, однако в каждой избушке свои старушки, и каждая планета имеет свои особенности – всему удивляться в конце концов устаёшь. Помню, как однажды на Эссе я наблюдал в зоопарке прелюбопытную картину: чернокожий уроженец Зимбулезе (Африка, Терра) увидел настоящего, живого бронтозавра (то ли привезённого с Цайти – там что-то похожее водится, а то ли генетически восстановленного), мечту палеозоолога в полный рост – огромную тридцатиметровую махину с величаво-ленивыми движениями, с маленькой надменной головкой, снисходительно-тупо поглядывающую вниз, на суету смешных маленьких человечков. Увидел он его – остановился, конечно, зашёл справа-слева, покачал головой, уважительно присвистнул, покивал благодушно, да и отправился глядеть на бегемота. Есть где-то в человеке предел, когда чудеса он начинает принимать если и не в штыки, то, по меньшей мере, со здоровым скепсисом, а то и вовсе безразлично, потому что их в каждой дюжине по двенадцать, а совершенно обыденные вещи (как бегемот, например) вызывают непонятное умиление, как старые, разношенные, но сердцу милые домашние шлёпанцы.
Таможенный контроль я прошёл довольно быстро, хотя и не без задержек: единственные компрометирующие меня вещи – станнер и фальшивое удостоверение личности не вызвали никаких подозрений, что было вполне естественным – на станнер у меня было официальное разрешение, а липовые удостоверения Отделу изготовляли государственные паспортные службы, так что и здесь придраться было не к чему. Другое дело – аптечка. Медикаменты всегда и везде были в цене, и всегда обкладывались таможенными пошлинами, а на такую аптечку, как у меня, облизнётся любой здравомыслящий человек, да ещё с развивающейся планеты, вроде Титании. Многофункциональный медицинский блок, размером с книгу, с экспресс-лабораторией, с кибердиагностом, с санитарно-терапевтическим узлом, что называется – вещь в себе! Но мне показалось, что те препоны, которые мне начала чинить женщина в форме инспектора, были вызваны некоторыми личными мотивами, – то ли ей нужна была взятка, то ли я ей просто понравился (судя по невероятно тщательно изученными ею документам – она их только что не обнюхала), и она привлекала моё внимание, как умела. Надо сказать, что в таком случае она потерпела полное фиаско: повода для взятки в данном случае не было, а заставлять человека заполнять одну за другой два десятка форм таможенных деклараций, каждый раз выискивая в них ошибки – не самый лучший способ вызвать его приязнь! Уж лучше бы она мне цветы подарила, что ли… Наконец эта мегера насосалась моей крови, шлёпнула штамп-голограмму на транзитное свидетельство, на удостоверение, кислым голосом пожелала мне счастливого пребывания, и обратила своё внимание на другие жертвы, а я, вырвавшись из её цепких ручек, рванул к выходу из терминала, проклиная по пути бюрократизм и чиновничью братию, вместе с чиновничьей «сестрией».
Стоянка флай-такси располагалась тут же, на обширном асфальтовом поле (здесь пока ещё недостаточно богаты, чтобы мостить улицы дорогостоящим – в условиях развивающейся экономики – пластобетоном), где всё пространство было занято, в основном, наземными такси, и только с одного краешка, отгороженного символической жёлтой оградкой, стояли лёгкие, похожие на ярких стрекоз флаеры, и мощные, монументальные утюги-глайдеры. Место автотурникета при входе занимала небольшая прозрачная будочка-стакан, в которой заправляла делами, пожалуй, единственная встреченная мной достопримечательность – молоденькая симпатичная шатенка. К ней я и направился.
- Добрый день, милая барышня, - галантно поздоровался я.
- Добрый день, сэр, - девушка безразлично скользнула по мне взглядом.
- Мне нужно в Мэйсон-Сити, - я широко улыбнулся – кто-то когда-то мне сказал, что у меня обаятельная улыбка. Если даже это и не было преувеличением, то шатенка, кажется, придерживалась совершенно иного мнения.
- У меня нет возражений, - огорошила она меня, даже не соизволив поднять взгляд, так что моя улыбка осталась витать в воздухе, навроде как у чеширского кота.
- Я хочу нанять флаер, помогите мне, пожалуйста, - я принял немного более деловой тон – ни к чему размениваться на комплименты, коль скоро они не достигают цели. Впрочем, и цели-то я никакой не преследовал, так, захотелось развеяться, потрепаться со встречной симпатяшкой…
- Я здесь для этого, - равнодушный взгляд, равнодушный тон… - Вашу водительскую лицензию, пожалуйста.
Я протянул ей пластиковый квадратик с моим фото, данными, и серым кружочком микрочипа с краю. Девушка сунула его в щель ридера, сноровисто пробежала пальцами по клавишам терминала, и только тогда соизволила взглянуть на меня.
- Каков срок абонемента?
- Бессрочный, если можно. Видите ли, я журналист, и сколько здесь пробуду… - пустился я было в объяснения, но передо мной уже лежала моя лицензия, а поверх неё ещё один пластиковый квадратик – ключ.
- Предупреждаю вас, сэр, что ежедневно с вашего счёта будет сниматься полкредита в качестве оплаты за пользование; если вы решите прервать пользование, то, для возврата транспортного средства, введите в инерциал автопилота код, указанный на обороте ключа, либо обратитесь по контактному номеру, указанному ниже, в противном случае прокатная фирма не несёт ответственности…
- Я согласен, - торопливо сказал я.
- Тогда поставьте здесь отпечаток большого пальца, - перед моим носом оказалась чёрная полоска сканера, я тиснул на ней свой отпечаток, подтверждая, что согласен с грабительскими условиями. Ну и ну! Полкреда в день – на эти деньги в любом другом месте флаер оставался бы в моём распоряжении целую неделю! А-а, чёрт с ними, пусть подавятся сиротским куском – всё равно по этим документам деньги снимаются с одного из анонимных счетов Отдела, которым, пардон за каламбурчик, счёта нет.
- Спасибо, - улыбнулся я на прощание, но девушка вновь была занята клавиатурой, и вторая моя улыбка, как и первая, беспомощно растворилась в пространстве.
Абонировав флаер, я добрался до Мэйсон-Сити, первого по величине города на планете, столицы и экономического центра, где располагалась контора головной фирмы «Протея». Сняв номер в первом попавшемся мотеле-автомате, с приторно-пошлым названием «Сладкий сон» (точной копии, кстати, памятного мне «Мучос Грасиас»), я, даже не распаковав, бросил в комнате свой невеликий багаж, и направился прямиком в контору, приняв настолько деловой вид, насколько это позволяли мои артистические способности.
Контора… При этом слове в мыслях возникает ассоциация с каким-нибудь пыльным, заросшим лопухами переулком захолустного ильфопетровского городишки, и ветхого двухэтажного здания в этом самом переулке, в каковом здании подслеповатые клерки в очках с бинокулярными линзами, в суконных костюмах и непременных нарукавниках щёлкают костяшками абаков и потея крутят ручки арифмометров... И ещё скрипучие стулья и обитые дерматином двери, с незатейливым малогеометричным узором из обойных гвоздей… И пыльный фикус в углу.
Контора «Протея» была десятиэтажным тетраэдром из суперстали и стеклобетона на проспекте Пия Великого – главном проспекте столицы Титании. По виду нипочём не скажешь, что там внутри происходят подозрительные вещи, наоборот – солидность, преуспеяние, благонадёжность так и выпирают наружу этого дорогущего неоурбанистского архитектурного шедевра. Зеркальные автоматические двери впустили меня внутрь, и я оказался в административном холле, вовсю кишащем без дураков занятым народом, снующим туда-сюда как инфузории в капле воды. Миловидная администраторша, единственный островок относительного покоя среди всеобщей беготни, с устремлённым внутрь себя взглядом, без единой секунды промедления отрапортовала мне, что мистер Чински сегодня принять меня не может ввиду очень плотного рабочего графика, но если моё дело может потерпеть до завтрашнего дня, то у мистера Чински имеется пять свободных минут, с тринадцати ноль семи до тринадцати ноль тринадцати, по местному времени. Если угодно, она запишет меня на приём к мистеру Чински именно на это время. Мистер Чински – если кто ещё не понял – это такой протеевский пресс-секретарь, главный спец по связям с общественностью. По большому счёту мне было всё равно, кого первого брать за галстук, поэтому я подтвердил, что да, мол, мне угодно, и меня тут же записали. Я рассыпался было в благодарностях, но про меня уже забыли – девушка одной рукой жала кнопку приёма голосвязи, а другой шарила в сенс-поле супернового компа с объёмным конструированием функций. Я отошёл от неё, немного обескураженный такой деловитостью с виду довольно легкомысленной девчонки, и, поскольку меня больше никто не задерживал, и не интересовался моей личностью, пошёл, простите за прозу, шляться по зданию – просто оглядеться, составить мнение.
Никакой особенной легендой меня обеспечивать Дед не стал. Во-первых потому, что меня совершенно невозможно было внедрить, - ни в химии, ни в биологии, ни в биотехнологиях, ни в каких других смежных областях я был ни в зуб ногой. Во-вторых, я слишком прямолинеен (читай – туп), чтобы разрабатывать объект в качестве внедрённого агента. В-третьих, меня и не нужно было внедрять. От меня, как это уже не раз случалось, требовалось одно – провокация. Я, под видом журналиста, должен был прийти к кому-нибудь из шишек, и задавать очень неудобные вопросы, как раз те, на которые Дед не имел ответов. Если результатом беседы будет корректное умалчивание, малозначащие отговорки, и прочее хождение вкруг да около, то меня обязательно постараются убрать после беседы, оформив всё в виде столь нелюбимого мной и Дедом «несчастного случая». Тут нужно было просто глядеть в оба – и всё. Кроме того, меня должен был прикрывать кто-то из агентов Отдела – ведь на затылке-то глаз у меня нет! – но Дед не сообщил мне, кто это будет – он имеет обязательную привычку прятать в рукаве туза. Так что можно было с лёгкостью предположить, что меня будет прикрывать весь Отдел… Впрочем, с равной лёгкостью можно было предположить и обратное. «Верти головой во все стороны! – строго-настрого приказал мне Дед. – На Аллаха надейся, а ишака привязывай!» Впрочем, я и сам намерен был так поступать – бережёного Бог бережёт!
Если же результатом беседы станет прямое признание (в чём я сильно сомневался – примерно на триста процентов), либо прямой отказ отвечать (что тоже маловероятно), либо прямая угроза (а вот это уже – вариант!), тогда у Отдела будут все основания возбудить против корпорации дело на основании моих показаний. План был прост, как молоток, и эффективность его должна быть такой же убойной.
Пока же я шатался по зданию, заглядывал во все углы, задавал проходящим мимо какие-то пустяковые вопросы, моментально получал толковые ответы и шёл дальше. Присмотреться к происходящему, прежде чем начинать действовать, никогда не лишне – вдруг да приметишь что интересное, ну а если и нет, так хоть будешь знать, в какую сторону в случае чего удобнее смыться. Чтобы не слишком выделяться, я старался попасть в тот наполненный деловой энергетикой ритм, который царил в помещениях и коридорах. Вокруг меня, не задерживаясь ни на секунду дольше, чем того требовала необходимость, деловито сновали люди. Множество людей, не бегающих, но ходящих очень быстро и с какой-то маниакальной целенаправленностью, проносились мимо меня, обмениваясь точно вымеренными, дозированными фразами, передавая из рук в руки документы, лазер-карты и флэш-кристаллы, и всё это на ходу, не задерживаясь ни на секунду сверх необходимого. Этот, на первый взгляд хаотический, но определённо строго подчинённый какой-то неведомой системе ритм меня буквально зачаровал, - однажды поймав его, казалось невозможным из него выйти, и я уже ловил себя на том, что и я куда-то спешу вместе со всеми, стремлюсь к чему-то, чего не постигал, и чего – я это чувствовал нутром – не смогу постичь никогда, потому что было во всём происходящем невидимое и страшноватое нечто, порождённое людьми, но нечеловеческое, как одно из чудовищ Босха... Когда я это осознал, меня прошиб холодный пот. Я не трус, хотя и боюсь очень многих вещей, но – чтоб мне сдохнуть – очень, очень давно я так не пугался!
В этом безусловно деловом, но странно и пугающе целостном, словно пульсирование гигантской амёбы, ритме, смутно угадывалась какая-то обречённая, вечно повторяющаяся бесконечность, действующая просто гипнотически, как если несколько часов подряд смотреть на движущуюся полосу ленточного транспортёра; было в этом ужасном ритме что-то извращённо-механическое, словно совокупление двух идиотов – ни малейшего мерцания жизни, ни даже интереса к происходящему – только равномерное, целенаправленное движение тазом, последовательность бесстрастных фрикций, с остекленевшим, остановившимся взглядом, с ниточкой слюны с безвольно отпущенной губы…
И ещё одно, очень похожее, вспомнилось мне, сразу испугав до колик в желудке… Однажды, ещё в далёкой юности, мне довелось увидеть фильм, в котором революционные парижане казнили на площади Карусель аристократов. Косая полоса остро отточенной стали меж двух чёрных столбов без устали ныряла вниз с обыденностью маятника; казнённых мертвецов увозили целыми телегами, сгружая тела, словно дрова, но не это, и не горы отрубленных голов, скалящихся в предсмертной муке, и не ручьи крови, заливавшей эшафот, поразили меня тогда, а само зрелище безумной, нечеловеческой рациональности гильотинирования. В дальнейшем мне доводилось видеть, как людей расстреливают, а потом добивают прикладами и штыками, да я и сам испытал на себе нечто вроде четвертования, но никогда – НИКОГДА – казнь не пугала меня больше, чем при виде гильотины, – страшного бездушного механизма, опошлившего, превратившего в бесчеловечный фарс трагедию великого и ужасного таинства; механизма придавшего гибели тысяч людей равномерную и циничную массовость конвейера, поставившего на поток саму смерть, отнимавшего последние жалкие крохи человеческого достоинства, как на скотобойне. Так и виделось: поднимается нож, фиксируется человек, опускается нож, падает голова, убирается тело… поднимается нож, фиксируется человек, опускается нож, падает голова, убирается тело… поднимается нож, фиксируется человек, опускается нож… Не знаю, почему при виде окружающих меня людей мне пришла в голову именно вот эта аналогия – может оттого, что была в их рабочем ритме такая же жуткая, зачаровывающая именно вот этой жутью безысходность; нечеловечная подчинённость безэмоциональному, бесчувственному служению функциональности. Здесь не было жизни – для неё не было места, здесь был лишь процесс, имитирующий даже не жизнь, а лишь её смутное подобие…
Я ринулся к выходу, расталкивая людей, торопливо извиняясь и кидая по сторонам затравленные взгляды, но никто не пытался меня остановить, задержать, даже просто отвлечь; никто не обращал на меня внимания больше, чем нужно для того, чтобы увернуться от меня. Я форштевнем ледокола рассекал людскую массу, а она смыкалась вслед за мной; я озирался назад, ожидая, что все они за моей спиной, значительно переглядываясь, смотрят мне вслед – и даже почти желая того! – и ни один из них даже не царапнул меня взглядом – казалось, не было силы, которая могла бы разделить этих плотно связанных неизвестной мне общей задачей людей!
Только на улице я немного пришёл в себя. Отерев пот со лба, я рванул прочь от здания, мысленно клянясь самому себе, что ноги моей не будет здесь больше. Но, по мере того, как я удалялся и успокаивался, разум брал верх над эмоциями, и вскоре я поймал себя на мысли, что пытаюсь анализировать увиденное – добрый знак! Правда, мысли в голове расползались в разные стороны, я пытался ловить их за скользкие хвосты, но они выскальзывали и исчезали, а их место занимали другие. Где-то я видел нечто подобное… не помню. Помню только, что это не было нечто ужасное, наоборот – что-то, имеющее цель, общую задачу, структурную целостность и упорядоченность, но абсолютно не страшное, и даже восхитительное в своей природной рациональности, но восхитительное именно потому, что тогда это никак не соотносилось с людьми…
В конце концов я плюнул, и перестал об этом думать. Дед всегда говорил мне, чтобы я больше полагался на свою интуицию, потому что она гораздо умнее чем я сам. Подсознательное учитывание совокупности всех замеченных факторов, и, как следствие, интуитивное озарение – со мной это часто случалось. Гораздо реже мне удавалось решить проблему, если я пытался анализировать с помощью логики. Дед утверждал, что это не глупость – во всяком случае, не обычная, стандартная глупость, когда человек считает, что он и так всё знает, и не хочет знать большего, или ленится размышлять. (Кстати, - сказать по каким критериям Дед отличал настоящих, кондовых дураков? «Они никогда не признают, и никогда не признают, что они глупы!» - говорит он.) Я не был глуп, просто несколько рассеян, и жаден до дополнительных фактов. Я пытался логически мыслить, не используя при этом принцип «бритвы Оккама» - не умножать сущностей свыше потребного. Проще говоря, пытался жонглировать гораздо большим количеством предметов, чем мог удержать, и ещё ухитрялся постоянно на что-то отвлекаться. «Ты не дурак, сынок, - всегда говорил мне Дед. – И, коль скоро это так, то позволяй своему подсознанию мыслить за тебя. Не будь дураком, и признай, что ты глупее, чем оно!»
Так я и поступил. Просто зашёл в какое-то кафе, за витриной которого увидел живых официанток, сел за столик, и сделал заказ. Общеизвестно, что официантки – это именно та порода женщин, которая чрезвычайно нравится мужчинам, поскольку поднимают... нет, не то, что вы подумали. Они поднимают мужчин в собственных глазах. Они как правило привлекательны, милы, обходительны, в меру интеллекта стараются поддержать беседу, слегка флиртуют, заманчиво вертят попами, никогда не спорят, со всем соглашаются, иногда позволяют себя ущипнуть, улыбаются, прислуживают, и при этом остаются недоступными, (в данное время и в данном месте), сохраняя некий ореол загадочности; в общем, делают всё то, чего мужчинам так не хватает в жёнах. При всём этом они берут у вас деньги, ничем не оскорбляя ваших чувств (за исключением тех случаев, когда нужная сумма не наскребается) и ухитряются ещё получить с вас чаевые, но никогда не ложатся с вами в постель, если вы им не нравитесь – настоящий европейский вариант квазигейши!
Я обыкновенный мужик со здоровыми рефлексами, и мне тоже нужно время от времени тешить своё самомнение – даже чаще, чем многим, поскольку я отнюдь не Ален Делон, и у меня нет ни красоты, ни харизмы, и я не излучаю никакой суперсексуальной энергии. А скучая по Рике, я становился ещё и меланхоличным нытиком, поэтому не осуждайте меня за то, что мне захотелось немного развеяться! В конце концов, я ведь зашёл не в стриптиз-шоу, а просто пообедать в нормальном кафе, с нормальными, в меру симпатичными, и довольно вежливыми официантками.
Заказав себе гренки, ростбиф с жареным луком и гранатовый сок, я с удовольствием разглядывал официанток, вертевшихся юлой, поглощал вкусную, добротную и питательную снедь, и наслаждался покоем. Всё было замечательно, вот только разве что сок немного горчил, да официантки метались слишком рьяно, стараясь поспеть во все места сразу, очень точно и расчётливо разнося блюда и напитки, но ведь это же их работа. И ещё сок... Правда, скорее всего, это не натуральный сок, ну, да невелика беда! По большому счёту, ведь и ростбиф тоже никогда не пасся, жуя на лужайках нежную зелёную траву, и мыча – это видно по цене блюд. Скорее всего это искусственно выращенная говядина, но если я не могу отличить её от настоящей, то какая мне разница?
Я доел свою порцию, заказал ещё кружечку тёмного эля на сон грядущий, перекинулся парой весёлых скользких шуток с миловидной официанткой, и пошёл в отель, довольный самим собой, и всем миром.
Глава 10
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.
Пробуждение моё было лёгким и приятным. Казалось, я выспался на сто лет вперёд, и теперь готов был своротить горы, а заодно и предгорья. Весело напевая, я принял контрастный душ, оделся, и отправился побродить по городу. Ночью прошёл дождь (планета была не великого богатства, не могла позволить себе погодных установок, и дождь шёл тут когда ему вздумается), солнце блестело в кое-где скопившихся лужах. До встречи с мистером Чински оставалось добрых два часа, за мной никто не следил – я несколько раз специально проверился, и я разгуливал по городу, словно был не на задании, а на школьной экскурсии, с любопытством осматривая любую мало-мальски приметную достопримечательность. Правду сказать, архитектура зданий не будила полёта воображения – колония на Титании была основана сравнительно недавно, и на то, чтобы создать собственный пласт культуры у неё не было ни времени, ни средств. Вся организация жизни исходила из соображений экономического соотношения желаемого и возможного. Рентабельность была здесь единственным фактором, определяющим экономическое положение государственных структур, поэтому всё здесь подчинялось строгой функциональности, в ущерб творческому потенциалу. Как и любое молодое государство, вынужденное пробивать себе путь среди заматеревших в экономических войнах соседей, Титания старалась привлечь инвестиции за счёт максимального снижения налоговых и таможенных квот, и создавая льготные условия для любого, кто согласен будет помочь ей подняться на ноги. Естественно, что такое положение вещей было выгодно для разного рода нечистоплотных деловиков, готовых платить большие деньги только лишь за то, чтобы никто не совал нос в их мутные делишки.
Но это всё так, между строк. Я просто хотел сказать, что, любоваться в Мэйсон-Сити было особо нечем. Высотки, набитые офисами, перемежались с целыми кварталами складов, гаражей, и ангаров, сменяющимися новыми высотками, вплотную соседствующими с производственными площадями… Весь потенциал огромной планеты скопился на нескольких обустроенных пятачках городов – земли здесь было в избытке, но никто не желал тратить средства на инфраструктуру – люди предпочитали жить друг у друга на головах, лишь бы не обременять себя расходами на строительство новых городов – в них пока не испытывалось острой нужды – на транспорт, и на связь, и на передачу энергии между ними. Государства, как и люди: едва придя в этот мир, они начинают рубиться за место под солнцем, за благосостояние, за обеспеченность, за уверенность в завтрашнем дне… Так проходит вся их жизнь, и только в конце её, обеспеченные, влиятельные, уверенные, они вдруг понимают, что воспользуются всем этим уже не они. Все живущие здесь работают на перспективу, считая, что такое положение вещей продлится недолго, и закончится ещё при их жизни. Все они мирятся с неудобствами, считая их временным явлением, и не понимая, не желая понимать, что ничто не бывает более постоянным, чем временное – именно в силу того, что люди готовы с ним мириться, полагая, что это не навсегда! Что ж, им ещё предстоит это понять, а пока здесь царила обычная деловая, но несколько сумбурная атмосфера становления, обрастания финансовым жирком, и взращивания политической мускулатуры, примерно как в земных Соединённых Штатах девятнадцатого столетия. Оставалось только порадоваться, что, несмотря на такую занятость, они всё же ухитрялись отдавать дань историческому наследию, время от времени возводя монументы в честь особо отличившихся национальных героев. Таких в деловой части города было немного, и я обошёл их почти все. Немного дольше я задержался у памятника Пию Великому. Интересный факт: восемьдесят лет назад этот человек стал самым популярным диктатором, пожалуй, за долгие годы истории человечества. Его правление было таким разумным, а решения настолько бесспорно устраивающими большинство, что жители Титании, как это ни парадоксально, признали диктатуру самой приемлемой формой правления. И с тех пор, уже семьдесят с лишним лет, планетой управляют Почётные Диктаторы. Таковых за это время было четверо, но каждый из них вроде бы устраивал население, поскольку правил на вполне легитимной основе, - единственным условием легитимизации был обязательный приход к власти посредством государственного переворота. А электорат искренне считает, что только очень умный, хитрый, очень изворотливый, и имеющий сильный характер человек, пассионарий, если хотите, может прорваться к власти и стать у руля и ветрил именно таким вот способом. И вот уже семьдесят лет в коридорах власти идёт такая подковёрная грызня, какая паукам в банке и не снилась! Как они при этом ухитряются сохранять экономику – одному Богу ведомо…
Впрочем – это их дело, а я нахожусь здесь не для социальных исследований. Что хорошо для них, то приемлемо и для меня. Я кружил и кружил по улицам, и всё было прекрасно... Солнце мне улыбалось сквозь весёлые кучевые облака, радужно играло в стёклах витрин, и все люди кругом были доброжелательны и милы. Скоро я пойду на эту дурацкую встречу, и по долгу своей дурацкой службы буду задавать милому и доброжелательному мистеру Чински свои дурацкие вопросы, беспардонно отвлекая его от важных и срочных дел. Естественно, что узнать мне ничего не удастся, потому что узнавать тут совершенно нечего, – всё и так ясно, как апельсин: Дед просто ошибся, сделав неправильный вывод из совершенно очевидных предпосылок, и мне придётся его разочаровать, но он умный, он меня, конечно, поймёт, и он на меня, конечно, не обидится… Всё идёт просто отлично… Всё отлично… Не всё…
Не всё…
Я даже вздрогнул от неожиданно пришедшей в голову мысли. Что со мной творится? Ещё вчера жизнь казалась мне доверху наполненной горькой чашей суеты сует, так что же такого произошло, что сегодня я считаю её прекрасной? Над этим следовало поразмыслить… Собраться, и поразмыслить…
Всем отлично известно, что пессимист – это хорошо информированный оптимист. Если отталкиваться от этого рассуждения, то мой непосредственный начальник был очень хорошо информированным оптимистом, и, находясь под его неусыпным руководством целых пять лет, я приучил себя трезво смотреть на окружающие меня вещи – так резко повышаются шансы на долгую и плодотворную жизнь. Так что же меня так неожиданно обеспокоило? Я решил подумать над этим…
Вчера я прибыл сюда в совершенно нормальном, рабочем настроении, готовый выполнить несложную, довольно рутинную даже миссию катализатора, которую уже выполнял до этого десятки раз – ничего особенного, задать пару неудобных вопросов, и поглядеть, кто из-за них начнёт дёргаться… Но во время посещения объекта разработки я вдруг почувствовал такой моральный дискомфорт, что полностью потерял самоконтроль, и выскочил оттуда в довольно плачевном состоянии духа, та-ак. После этого я немного успокоился, но не настолько, чтобы захотеть расцеловать асфальт под своими ногами, как сегодня.
Хорошо. Если и дальше вести размышления в таком ключе, то можно прийти к выводу о несоответствии моего вчерашнего состояния сегодняшнему. Очень резком несоответствии – настолько, что это заметно невооружённым глазом. Невооружённым глазом… Невооружённым… Да, так отсюда вывод: кто-то, или что-то, воздействовало на меня так, что я, незаметно для себя, утратил способность к критическому анализу ситуации. Хорошо, идём дальше. То есть, конечно, ничего хорошего, но дальше мы всё равно идём… только не надо отвлекаться… не отвлекаться… Каким образом на меня можно воздействовать? Логическим убеждением – раз, но это не тот случай. Никто и ни в чём меня логически не убеждал, и убеждать не собирался, я даже словом сегодня ни с кем не перемолвился. Внушением – два. Но это невозможно по той же причине. Что ещё, что ещё, что ещё?.. Странно, что мысли могут заедать, как испорченная пластинка... Чем ещё можно было воздействовать на моё состояние?.. Психотронным излучателем – три, но тогда за мной кто-то следует, постоянно держа излучатель включённым на малой частоте, а это не так – пси-антенну в карман не спрячешь. Либо же под излучением находится та часть города, в которой я нахожусь, но тогда я «повеселел» бы ещё до визита в офис, и, кстати, вряд ли даже заметил бы это… Маловероятно, что специально по случаю моего прибытия был включён широкодиапазонный излучатель. Из-лу-ча-тель… Чёрт, как тяжело рассуждать – со мной точно что-то не то, обычно я думаю быстрее, и, во всяком случае, не так неохотно! Надо, чёрт возьми, надо взять себя в руки, встряхнуться, а то я будто галоперидола объелся… а вот это мысль, и весьма здравая, кстати! Очень может быть, что некий наркотик… возможно – психотропного действия…
Я замедлил шаги, всё больше погружаясь в рассуждения. Наркотик... препарат… Мысль хорошая, но возникают некоторые проблемы с... э-э-э... инфильтрацией. Кто и каким образом? Варианты закрутились в голове, как цветные картинки калейдоскопа. Воздух в номере... Вода в душе... Н-нет, пожалуй, слишком уж как-то… глобально. Из пушек по воробьям…
Неловко толкнувший меня случайный прохожий с инъектором... Да нет, конечно… Хотя вообще-то… Не с инъектором, конечно, это просто глупо – как это будет выглядеть, когда на людной улице один гоняется за другим со шприцем в руках? Но вот если вспомнить, что подавляющее большинство так называемых «частных» отравлений на протяжении всей истории человечества происходило через пищу или питьё, вот тогда-а…
И почему самое очевидное всегда приходит в голову в самую последнюю очередь? Конечно же не инъектор, и не воздух, и не вода!
Перед моим внутренним взором возникло вчерашнее кафе, вкусная еда, немного горчащий гранатовый сок. Нет, скорее уж эль – он всегда с горчинкой… И официантки… Я ещё раз мысленно прокрутил в голове вчерашний вечер. Нет, вроде, ничего особенного, но всё же… Всё же… Если всё хорошенько припомнить, сопоставить, и провести соответствующую аналогию, то мне, например, их поведение напоминало поведение людей в офисе «Протея». Бред? Как сказать… Такая же целеустремлённая деловитость, такое же равнодушное выражение глаз. Просто их было не так много, как в коридорах офиса, и это не бросалось в глаза, не было таким очевидным. Мне вдруг стало здорово не по себе. У них что здесь – круговая порука? Да нет, не может быть… Где тот «Протей» - а где то кафе? И вот тут-то, казалось напрочь уснувшая, интуиция подбросила мне очередную хлебную крошку.
Любой, даже самый никудышный человек, являясь личностью, обладая индивидуальностью, всегда испытывает потребность в самовыражении. Самовыражается каждый по-своему, в силу способностей и возможностей – не в этом суть. Суть в том, что человек всегда стремится быть отличным от других, и достигает этого различными способами. Но, являясь также существом стадным, или общественным, если угодно, и попадая в непривычную среду, в чужой социум, прежде, чем начать «самовыражаться», он сначала старается оглядеться, оценить эти самые свои возможности и способности, трезво сравнить их с тем, что может ему противопоставить среда. Для этого нужно некоторое время, поэтому вначале он старается, так сказать, «слиться с ландшафтом», стать похожим на всех других, быть среди них незаметным, и не выделяться до поры, пока не поймёт что к чему – по сути дела, ведёт себя так, как и любое другое стайное существо, попав на чужую территорию.
В силу того, что выделяться мне было совершенно ни к чему, я вёл себя именно так – старался слиться с толпой, стать её частью, и делал это совершенно автоматически, на рефлексах, поэтому не сразу понял, что это удаётся мне не слишком. И вовсе не потому, что я был тут белой вороной, нет – никто не тыкал в меня пальцами, - до меня вообще никому не было дела, но как-то внутренне я понимал, что не могу слиться с толпой. Это ощущение было совершенно неосознанным, на уровне интуиции, и именно интуиция свела всё воедино, утрясла, и протянула мне на блюдечке уже готовое резюме – толпа, в которой я находился, не была однородной, поэтому я никак не мог выбрать надлежащую линию поведения!
Наверное, я должен был обратить на это внимание гораздо раньше. Должен был, но меня сбил с толку обычный напряжённый городской ритм. Есть детские головоломки, как будто бы состоящие из хаотического нагромождения изогнутых линий, но, вглядываясь в них очень внимательно, можно заметить, что эти линии составляют определённый, довольно простой рисунок. Цветок какой-нибудь... Или зайца… Когда знаешь, куда глядеть, у тебя как будто открываются глаза. И я вдруг стал подмечать, что на улице вокруг меня довольно много людей двигаются иначе, чем в обычной городской толчее – теперь, когда я знал, на что нужно обращать внимание, я ясно увидел, как уличная суета обретает для меня форму двух разнохарактерных направлений, словно бы наблюдал, как рядом друг с другом, не смешиваясь, и заметно отличаясь качественно, проходят два морских течения – порой это бывает видно из глайдера или стратолёта. Одни вели себя абсолютно нормально, - и я даже сперва не знал, как для себя определить эту категорию нормальности, однако… Легко искать отличия, когда есть с чем сравнивать, и я понял, я нашёл. Нашёл главное отличие, и оно было в том, что так называемые «нормальные» совершали… не знаю, как лучше сказать… даже не то, чтобы ошибки, а просто кучу различных действий! Они были либо мрачны и озабочены, либо веселы и беспечны, они двигались расхлябанно и разболтанно, либо ступали величаво и сдержанно; они заходили и забегали в магазины, кафе и офисы, выходили и выбегали из них, закуривали, и бросали окурки, чертыхались, наступая в лужи и на ноги друг другу; они толклись на перекрёстках и мостовых, глазели на витрины и ловили наземные такси, они жестикулировали и смеялись, они показывали пальцами, поправляли галстуки и шляпы, они почёсывались, чёрт побери! Они отличались самым главным, тем что и отличает людей – они вели себя! У них проявлялись ярко выраженные признаки поведения… И рядом с ними были другие. Такие, как в конторе «Протея». Их движение было упорядоченно и целеустремленно, они не отвлекались ни на что, словно марширующие легионы, словно танковая колонна, а если и делали что-то, что напоминало бы поведение, то делали это уж как-то механически, принужденно, что ли, и оттого видно было, что они делают это скорее для того, чтобы не привлекать лишнего внимания. И я окончательно разобрался в разнохарактерности их манер, хотя внешне они и не отличались, но интуиция подсказала: одни из толпы были живыми, а другие – притворялись ими! Не все, далеко не все, но – много. Очень много. Вот тут я снова перепугался, но, подавив первый приступ паники, заставил себя рассуждать разумно. Что здесь не так – я понял. Теперь мне нужно решить: следует ли мне бежать отсюда, сломя голову, чтобы донести до Деда если не факты, которых у меня не было, то хотя бы подозрения, или стоит остаться, действуя в рамках легенды, попытаться копнуть глубже, и, возможно, попасть в западню. Все мои чувства, вся моя интуиция совместно с разумом кричали мне: «Не ходи никуда, беги отсюда, угони первый попавшийся глайдер, и рви к порталу!» - «А как же задание?» - «К чёрту задание! Ты придёшь в «Протей», и тебя там сцапают! Это же мышеловка, огромная мышеловка, величиной, возможно, с целый город! И никто не озаботился даже наполнить её сыром – так они уверены в себе!» Я понемногу снова начал паниковать. Действительно – к чертям задание, надо убираться отсюда как можно скорее, но я не знал, удастся ли мне добраться до портала. Если меня действительно отследили, и если действительно попытались чем-то опоить, то это легко выяснить с помощью аптечки, нужно просто неторопливо, как и раньше, не привлекая к себе лишнего внимания, дойти до гостиницы, провести экспресс анализ крови и мочи, и выяснить всё точно. Факты – вот что мне необходимо, факты, и… станнер. Без оружия я среди них словно голый – кстати, довольно показательно, что я сегодня и не вспомнил о нём, когда уходил – нет, со мной явно что-то не то – так вот без оружия в напряжённых ситуациях я начинаю нервничать, и это заметно. А я должен быть незаметным, и хотя мне совершенно неясно, как это сделать, но это нужно сделать, это главное, тогда я выберусь, тогда всё получится…
Не стану скрывать: уже гораздо позже, разбирая по косточкам это дело, которое вполне реально могло привести людей к такой бездне, из которой нет выхода, Дед сокрушённо признавал, что при всей его мощной агентуре, при всей его изощрённости в разведывательном деле, и способности к анализу данных, он даже не предполагал, с чем мне здесь придётся иметь дело – слишком уж противоречивы и неподробны были сведения. Аналитики твердили, что всё плохо, внедрённые агенты – что всё отлично. Затевать крупномасштабную операцию только для того, чтобы проверить, что же там на самом деле происходит, было нецелесообразно по тактическим, дорого по экономическим, и просто глупо по политическим причинам. Именно поэтому Дед и решил нанести точечный удар, - задействовать меня в моём обычном качестве живца, и решение его, в обычных условиях, было логически оправданным – ничто не говорило в пользу того, что здесь скрывается не обычное экономическое преступление, поэтому мой мудрейший и всепредусмотрительнейший чиф так по-детски облажался; поэтому так неуклюже всё и вышло дальше; поэтому Комитет едва не получил удар, от которого оправиться уже не смог бы никогда, – никто тогда не предполагал масштаба катастрофы, уже готовой разразиться в мире, расколов на части, либо вовсе поглотив человечество, едва-едва начавшее ощущать себя единым монолитным сообществом…
Я сидел в своём номере, в мотеле с дурацким названием «Сладкий сон» и тупо глядел перед собой. В голове было пусто. Пусто, холодно, и тихо до умопомрачения – ни одна мыслишка не нарушала комариным писком этой гулкой тишины. Кажется, моя пружина раскрутилась до конца, и завод кончился – я был опустошён, вычерпан до донца. Слишком много было событий за последний месяц. И то, казалось бы пустяковое дело на базе Космического Патруля в системе Тэты Кентавра, где я старательно изображал собой тупого армейского служаку-аудитора, пытающегося вывести на чистую воду целую группу нечистых на руку баталёров, едва не прикончивших меня в конце концов, и тем выдавших себя с головой; и последующий демарш на Малом Краснокожем, где я отработал вполне прилично, но ничего, кроме нахлобучки за это не получил; и последующее спасение Рики, больше похожее на сюжет какой-нибудь космической оперы, нежели на боевую операцию – уверен, если информация об этом деле когда-то всплывёт, оно станет притчей во языцех, памятником той непроходимой глупости, которую совершили мы с Дедом, непозволительно рискованно поставив на карту всё непонятно ради чего, и тем не менее выиграв… И вот теперь – это дело на Титании. Было слишком много всего, и я устал. Я был выбит из колеи тем, что мне удалось увидеть, я понятия не имел, как мне это всё интерпретировать, я был растерян, деморализован, и не знал, что мне делать. Здесь совсем не то, за чем меня сюда послали, и это, конечно же, было несправедливо, но сейчас я желал не справедливости – мне всего лишь нужен был реальный противник, кто-нибудь, с кем всё будет просто и ясно, кто-нибудь, кому можно вначале нанести полновесный «расслабляющий удар», а затем арестовать и препроводить, с наслаждением цитируя ему в затылок местный «кодекс Миранды»: «В течение сорока восьми часов стандартного времени вы обязаны дать правдивые показания, подтверждённые данными полиграфа. В случае отказа от дачи показаний, либо в случае зафиксированного факта дачи ложных показаний, либо при явной их недостаточности, следствие оставляет за собой право подвергнуть вас ментоскопированию и психотропному допросу!» Здесь не было ничего похожего, - некого было хватать, вязать, и волочь, некому было предъявить обвинение, и некого арестовать, а тёмная комната, в которой я неожиданно для себя оказался, была наполнена даже не чёрными кошками – всего лишь их призраками, а я не мог, не умел драться на равных с призраками…
Анализатор аптечки показал наличие у меня в крови остатков мощной дозы психотропного наркотика из группы неопентоталов, и уже одно это говорило о многом – такие наркотики идут в ход тогда, когда человека хотят использовать как послушное орудие чьей-то воли. Значит, меня вычислили – теперь не имеет значения, как и когда – и решили использовать. Скорее всего, хотели чтобы я тоже послал Деду липовый отчёт о том, что всё в порядке. Дальнейшая участь моя была ясна: поскольку приказа на внедрение у меня не было, и я должен был вернуться как можно скорее, меня потом просто ликвидировали бы. Несчастный случай. Чистой случайностью было то, что меня не «приняли» ещё вчера, прямо в том самом баре, с милыми и услужливыми официантками, где я позволил себе так глупо расслабиться. Меня спас ускоренный метаболизм, которым я расплачивался с матушкой Природой за форсированную мускулатуру, коей «наградили» меня спецы в Центре трансплантации и редуцирования тканей и органов – именно благодаря ему я всего лишь почувствовал изрядный прилив эйфории и немотивированной любви к окружающим, вместо того, чтобы прямо там же, за столиком, превратиться в благожелательную говорящую чурку. Должно быть, именно поэтому они и не решились взять меня ночью, в номере – им было известно, что я такое, и как могу испортить настроение… И теперь, возможно, у них припасено для меня что-нибудь ещё этакое… более изощрённое. Хотя я на их месте не стал бы мудрствовать лукаво, а ещё на улице оглушил бы меня из станнера… или прикончил – в зависимости от их обстоятельств. Впрочем, я был уверен, что это всё ещё впереди, и что в покое меня уже не оставят – это лишь вопрос времени. Так или иначе, я попал в переделку, из которой выбраться мне было вряд ли суждено, и понимание этого оптимизма мне отнюдь не прибавляло. К порталу меня не пропустят – это к гадалке не ходить… И из офиса «Протея», буде я направлю свои стопы туда, меня тоже не выпустят… Собственно, мне теперь вообще здесь дальше носа не уйти… И если раньше я ещё мог рассуждать о богатстве вариантов, то теперь у меня был лишь один выход – связаться со своими по закрытому каналу, передать всё, что мне известно (до обидного мало!), а потом забаррикадироваться в номере, и отстреливаться до последнего патрона в ожидании кавалерии.
Я решительно подошёл к терминалу связи и включил его... То есть, я хочу сказать, что попытался включить его. Терминал был мертвее мёртвого, и меня это нисколько не удивило, вероятно потому, что подсознательно я уже приготовился к тому, что меня обложат как волка, просто не ожидал, что они пойдут на то, чтобы отрезать связь – это федеральное преступление, и даром оно не проходило ещё никому и никогда, и раз они бестрепетной рукой сделали это, то мои дела ещё хуже, чем я думал, потому что люди, пошедшие на такое, не остановятся ни перед чем, и это было тем более плохо, что в окно я увидел приземляющийся на площадку перед мотелем бело-зелёный полицейский глайдер. Похоже, они – кем бы они ни были – решили форсировать события, и мне теперь уже точно больше ничего не оставалось, как только следовать навязанным ими правилам игры. Ну, по крайней мере, один-то плюс в этом точно был – вгоняющие меня в депрессивную меланхолию призраки наконец рассеялись, и передо теперь мной стоял так недавно вожделенный мною вполне конкретный противник.
Будет чем похвастаться перед святым Петром, шепнул внутри ехидный голосок… Молчи, грусть, молчи – это будет славная охота, а для меня, кажется, последняя. Только я ведь не Акела, я не промахнусь! Спешно выдернув из раскрытого чемоданчика станнер, который даже не доставал ещё с тех пор, как здесь объявился, я спрятал его за спину, и отворил дверь навстречу подошедшему полисмену, затянутому в пластолитовую броню служебного комбеза. Что ж, против станнера она не поможет...
- Вы – господин Татаринов, ти-ви журналист, служащий «Медикал Ченнел»? – вежливо откозыряв, спросил стоящий на пороге полисмен с пустым взглядом и невыразительным лицом. За его спиной я видел, как его напарник, очень ненавязчиво, и очень предусмотрительно занял позицию за корпусом глайдера.
- Да, а в чём дело? – так же вежливо спросил я, одновременно вскидывая станнер, и стреляя ему в лицо.
- У вас назначена... – он не договорил, а его рука рванулась к кобуре. Мне же пришлось с прискорбием признать, что батарея моего станнера полностью разряжена. Но я ведь точно помнил, что она была полна – зелёный глазок индикатора весело подмигивал, когда я укладывал станнер в багаж! Значит, всё же здесь – все за всех, и все на одного, и поэтому батарея оказалась пустой – кто-то побывал у меня в номере, пока я прогуливался, и разрядил её. Поздно понял. Непростительно ошибся. Конец.
Я сделал единственное, что мне оставалось в этом совершенно отчаянном положении. Шлем полностью прикрывал все уязвимые точки этого парня, но он почему-то не озаботился опустить забрало, и я резко ткнул его пальцами в глаза, одновременно перехватывая руку с оружием. Пока я выворачивал ему кисть, а он лишь кряхтел от боли, второй выскочил из глайдера, и открыл пальбу из своего станнера. К счастью, мне удалось укрыться за широкой спиной нападавшего, и почти вся доза ультразвука досталась ему – меня лишь слегка тряхнуло, будто несильно током ударило. Полицейский мягко осел, выпуская оружие, и через секунду я был готов к перестрелке. Жизнь, уже было вытекшая из меня, как из прохудившегося ведра, вновь стала наполнять мою истерзанную сомнениями душу; тугая пружина боевого взвода, казалось бы, безвозвратно утратившая упругость, вновь скручивалась, придавая мне новые силы – теперь я видел перед собой врага, готов был к схватке с ним, и – самое главное – больше не испытывал тягостных сомнений! Никакой рефлексии, никакой кафкианской ереси, закравшейся было ко мне в душу, то ли под воздействием наркотика, а то ли из-за расшатавшихся вконец нервов, больше не было и в помине. Мертвецы они, или люди, похожие на мертвецов, было уже неважно для меня, - они уязвимы, и это главное, а количество их – вопрос не принципиальный! Да хоть вся планета!.. Я на военной тропе, и скоро гроба подорожают!
Полицейская модель станнера отличается от той, к которой привык я, и поэтому первый выстрел я потратил впустую, а в следующее мгновение второй полисмен уже полностью укрылся за глайдером, и оттуда посылал в меня разряд за разрядом, одновременно вызывая подмогу по трансмиттеру. Я же цирковой обезьяной кувыркался по стояночной площадке перед мотелем, уворачиваясь от выстрелов, и отчаянно старался попасть в него. Это могло продолжаться вечно, во всяком случае – до тех пор, пока у одного из нас не кончились бы заряды. Корпус машины надёжно укрывал его от излучения, поэтому он мог просто прижимать меня огнём к земле до тех пор, пока не прибудет подкрепление – вот тогда мне крышка. Я уже подумал было плюнуть на всё, и попытаться спастись бегством, как вдруг откуда-то сбоку, из кустов небольшого скверика, прилегавшего к мотелю, мелькнула – всего на одно мгновение – яркая вспышка лазерного целеуказателя, направленная точно в голову моего противника, а затем он нелепо взмахнул руками, и тряпичной куклой опрокинулся на мостовую. Я-то, погружённый в болото неожиданно возникшего душевного неуюта, совсем было позабыл про наблюдателей, которых Дед послал следом за мной, а они не дремали – помощь пришла как раз вовремя! Я пристально всматривался туда, откуда неизвестный друг пальнул из станнера в полисмена, но в сквере уже никого не было. Жаль. Я мог бы передать послание через него, это было бы дополнительной гарантией, но, видимо, Дед строго-настрого приказал коллегам не раскрываться. Что ж, они всё равно доложат о том, что здесь произошло, а Дед уж сам сделает выводы, и я уверен, что эти выводы будут не в пользу тех, кто осмелился напасть на его агента с оружием в руках. Ну, а мне пора уносить ноги. Я вскочил, и во всю прыть ринулся к машине.
- Глайдер «семь», глайдер «семь», - надрывался в кабине трансмиттер. – Глайдер «семь», доложите обстановку! Гоаннек, Мэйз, что там происходит?!
- Всё в порядке, - надсадно пропыхтел я, забираясь в глайдер, и переводя управление на ручное. – Мы его взяли, Мэйз легко ранен – у этого парня был лучевик...
- Кто это? – после секундного замешательства спросил диспетчер.
- Это Гоаннек, - немедленно соврал я, поднимая глайдер с площадки, и пристраиваясь к транспортному потоку. – Здесь ситуация «два икса», нападение на сотрудника полиции...
- Что у вас с голосом? – не унимался он. Ну и недоверчивый же тип!
- Он здоровый, как бык, форсированный, наверное! Ударил меня по гортани... – плёл я первое, что приходило мне в голову, пристраиваясь к транспортному потоку. Летающих машин здесь было не так уж и много – основная воздушная магистраль проходила гораздо южнее, к тому же на Титании, как и на большинстве развивающихся планет, жители отдавали предпочтение дешёвому и экономичному наземному транспорту на гравиподушках. Глайдер легко влился в негустую череду машин, и у меня появилось несколько секунд на размышление. Пока я оторвался, но это был отрыв всего на один небольшой шажок, и я лихорадочно перебирал варианты бегства. К тому порталу, по которому я сюда прибыл, меня, скорее всего, не пропустят. Прорваться через рабочий портал с боем – это верный шанс... для самоубийцы. Перед каждым стационарным рабочим порталом обязательно есть зона отчуждения, окружённая кольцом боевых башен – на случай, если соседи с той стороны настроены не очень дружелюбно. Меня могут уничтожить на подлёте тремя десятками различных способов прежде, чем я успею объяснить, почему несусь как угорелый. Да, если уж на то пошло, меня ещё по дороге сто раз собьют! Моё преимущество – быстрота, и я быстренько должен найти правильное решение.
- Внимание, внимание, всем патрулям! – верещал неутомимый трансмиттер. – Всем патрулям! Совершено нападение на полицейский глайдер номер семь! Гоаннек и Мэйз, предположительно, убиты!
- Эй, парень! – завопил я, перекладывая рули и направляя машину к виднеющейся милях в сорока от города диспетчерской вышке космодрома. – Эй, парень, ты чего плетёшь?! Пьяный, что ли? Это же я, Гоаннек! Ребята, - я врубил общую связь, - кто сегодня на пульте? Проверьте его, он наверное пьян! – я поднял глайдер выше остальных машин, включил маяки и сирену, и погнал на всех парах. Вышка заметно приблизилась, а за мной ещё никто не гнался – это обнадёживало. Диспетчер пытался что-то говорить, но я продолжал вопить, перебивая его на каждом слове, так что ничего толком нельзя было разобрать, и я на это очень рассчитывал. Мне нужно добраться до космодрома, там я воспользуюсь спецдопуском, возьму космокатер, и доберусь до базы Космического Патруля, где в обязательном порядке должен быть расквартирован как минимум батальон космодесанта, это мой единственный шанс. Космический десант – это вам не фунт карамелек, он для того и существует, чтобы проводить локальные силовые акции на планетах, и подчиняется он непосредственно Комитету по Этике и Культуре Федерации Терры, которому даже федеральное правительство не указывает, в какие бочки затычки вставлять. А вот если служащий особого отдела при Комитете, воспользовавшись допуском «Три нуля», запросит помощи, то что ж… Она будет ему предоставлена, на то они и существуют, наши бравые десантники. Я сладострастно скрипнул зубами, представляя, как во главе штурмовой роты навожу здесь шороху, разнося всё в пух и прах, и железной рукой правлю бал до прибытия подкреплений… и тут же отогнал от себя это соблазнительное видение. Vade retro, satanas, vade retro! Изыди, сатана, ибо велико искушение, ох, как велико! Разумеется, прокисшие от бездельного болтания в космосе десантники только рады будут поразмять кости, но вот что потом скажет обо всём этом Трибунал? Да если и не скажет, что скажу я сам себе, командуя боевым отрядом, крошащим в мелкий винегрет безоружных людей? Боюсь, таким эпизодом своей жизни я постеснялся бы хвалиться перед райским ключником апостолом Петром, а уж бесы-то не преминули бы внести его в свои хартии, для последующего предъявления на предмет оплаты векселей… Нет, видно придётся мне просто взять взвод охраны, с тем, чтоб парни беспрепятственно переправили меня домой, и этим ограничиться… А жаль. Страшно хотелось отыграться за тот унизительный, совершенно лишивший меня самообладания страх, который я здесь испытал, но, как говорится, оружие мудреца – терпение, а смирение – высшая добродетель, поэтому придётся смириться и потерпеть…
Эфир полнился радующей моё сердце неразберихой. Орал я, орал диспетчер, орали ещё несколько его коллег с соседних участков, орали экипажи патрулей, - никто ничего не мог толком понять, а вышка всё приближалась, а погони всё не было! Аккуратно выйдя из основного транспортного потока, я резко снизился и сбавил скорость до положенной – иначе по мне вполне могли бы открыть огонь на поражение – подлетел к ограждению, перемахнул на ту сторону, и сразу же посадил машину, демонстрируя мирные намерения. Космодром является федеральной территорией. На космодроме свои порядки, и военная полиция тоже своя, и с ней лучше не ссориться. Будь я хоть четырежды агентом Отдела, и грози этим парням впоследствии самое суровое наказание – всё равно это не защитит меня от травматических последствий задержания, если я буду залупаться. Но если я буду вежлив и корректен, если смогу объяснить им ситуацию, то никаким титанийским зомби меня отсюда не выцарапать, факт!
Тем временем из КПП космодрома выскочили трое, взяв глайдер под прицелы лучевиков, и я заметил, как на крыше шевельнулась бронированная башенка, повернув в мою сторону ребристый ствол стационарного плазмотрона – с этими не забалуешь!
- Выйти из машины с поднятыми руками! Резких движений не делать, стреляем без предупреждения! Руки на машину, ноги на ширине плеч! – серьёзные ребята, прямо сердце мёдом обливается, на них глядя! Я и не собирался делать резких движений. Покорно покинул кабину, принял рекомендуемую позу, в которую до этого так много раз ставил других. Что ж, должен же я был когда-нибудь испытать это на себе, для полноты ощущений.
- Я агент Отдела особых операций при Комитете, Алексей Татаринов. Мой допуск – «Три нуля», мне срочно нужно к начальнику космодрома! – говорил я, пока меня обыскивали и изымали станнер. – Это очень важно...
- Не суетись, парень, - в поле моего зрения появилось широкое скуластое лицо одного из охранников. Глаза его лучились уверенностью и добродушием, безо всяких признаков мертвечины. – Ты нарушил границу федеральной территории, и уж коль мы тебя сразу не сожгли, то нашего кэпа тебе так и так не миновать. Он в этом болоте самая главная жаба, так что своим допуском ты ему в морду тычь, а мне до него дела нет. Ребята, - кивнул он двум другим, - проводите аресто... кхм, - задержанного, к кэпу, и бегом назад!
Заковывать меня не стали, просто сунули в открытый кар, ткнули в бок стволом лучевика, и порекомендовали – настоятельно так – не дёргаться. Я и не дёргался. Сидел спокойно, кроткий аки агнец, благожелательно поглядывая на своих конвоиров, и почти любовно – туда, где на взлётных площадках мирно дремали до поры приплюснутые полусферы космических катеров на гравиприводах – на одном из них я скоро отправлюсь в космос. Я даже глаза закрыл, представляя: вот я вхожу в рубку, вот сажусь в кресло пилота, вставляю в ридер автопилота навигационную карту… И опять надо мной разверзнется бесконечная чёрная бездна, сияющая бриллиантовой пылью, и я буду падать, падать в неё, со сладким замиранием сердца… Жаль, что моего образования никогда не хватит для того, чтобы стать настоящим навигатором, - всё что я умею, это пользоваться автопилотом, и летать по маркерам в пределах прямой видимости, но мне, родившемуся в мире, где космос ещё лет сто будет доступен только избранным, и этого хватает с краями!..
Ветер обдувал моё лицо, бодрил кровь, и душа моя едва не пела. Я ушёл-таки! Натянул нос всем этим... зомби. Интересно, чем же это удалось одурманить так много людей сразу – я больше, чем уверен, что город ими просто кишит! Ни один препарат не может держаться в крови настолько долго, это невозможно. Значит, действительно – психотронные излучатели? Это плохо. Прежде всего для правительства Титании. Психотроника, и все смежные с ней области науки давно находятся под особым наблюдением и контролем, причём очень жёстким, а пси-оружие запрещено Линкоковской конвенцией ещё до образования Федерации Терры. Если здесь обнаружится что-то подобное, то планету ждут серьёзные санкции – скорее всего её лишат статуса автономии лет на двести, а легитимная диктатура сменится директорией Комитета. Что ж, и правильно – тем планетам, где люди позволяют своим правителям запрещённые приёмы, ещё рано вылезать из детских подгузников, и другой формы правления они не заслуживают.
Меня, улыбающегося во всю пасть, вытолкнули из кара, провели через полупустой холл вышки, мимо застеклённой будки полусонного администратора, мимо таких же полусонных охранников в форме внутренней службы, и подняли на лифте на самый верх, в наблюдательную башню. Двери лифта распахнулись, и я оказался в наполненном солнечным светом помещении. Возле одного из огромных панорамных окон, идущих по периметру башни, и сделанных здесь скорее по прихоти дизайнера, чем по необходимости, скрестив руки на груди, спиной к нам, стоял невысокий крепкий мужчина с серебрящимся сединой, коротко стриженным бугристым затылком.
- Извините, господин вымпел-капитан, - негромко кашлянул один из моих сопровождающих. – Мы тут задержанного привели.
- Хорошо. Можете идти, - ответил он, не оборачиваясь.
- Но... – попытался было возразить конвоир.
- Идите, - без выражения прервал его начальник. – Всё в порядке.
Мои сопровождающие недоумённо переглянулись, но спорить с вымпел-капитаном здесь, кажется, было не принято – они молча козырнули начальственному затылку, и синхронно шагнули назад. Двери лифта сомкнулись за моей спиной, и когда мужчина повернулся ко мне, я понял, что рано радовался, что ничего ещё не кончено, а всё только начинается, и что никуда я от них не ушёл! Его безжизненный взгляд, как бы обращённый внутрь, сказал мне больше, чем тысяча слов.
- Вам была назначена встреча, - бесстрастно сказал он, направляя на меня раструб станнера. – Вам следует на неё явиться.
Глава 11
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.
Это пробуждение ничем не напоминало мне предыдущее. Никто ещё никогда не испытывал удовольствия, когда приходил в себя после выстрела из станнера. Наоборот, оглушённая ультразвуковым импульсом нервная система «распрямлялась», голова трещала и гудела, как будто вчера я влил в себя ящик скверной водки, запив его бочкой ещё более скверного пива. Во рту как будто всё выстелили наждачной бумагой, предварительно подтерев ею слоновью задницу, а из эмоций явной была только одна – бесконечная апатия. И ещё сильно хотелось блевать.
- Я вижу, вам очень нехорошо, - произнёс где-то возле меня участливый голос. Я попытался повернуть голову, чтобы поглядеть – кто это здесь такой заботливый, а то, может, он и за пивком сгоняет? – но мне удалось только сфокусировать зрение. Я хотел двинуться, и не смог, попытался повернуть голову, но и здесь потерпел полное фиаско – ощущение было такое, словно меня залили бетоном. Я попытался скосить глаза, чтобы взглянуть – так ли это на самом деле, но и этой малости мне не удалось.
- Я полагаю, это послужит вам уроком, - назидательно произнёс тот же голос, и только тут я увидел перед собой огромный, как пустыня Гоби, письменный стол со столешницей, обтянутой настоящим сукном, со старинным пишущим прибором – мраморная чернильница, перо – то ли гусиное, то ли стилизованное, промокашка, пресс-папье – очуметь! За столом, сложив на круглом животике мягкие белые руки сидел некто, с первого взгляда напомнивший мне профессора Мечникова с фотографии в учебнике по биологии. Такой же сухощавый, благообразный, с седой бородкой и улыбающимся над ней широким ртом с тонкими губами. Правда, вместо обширной шевелюры на голове изучаемого мной субъекта имела место не менее обширная плешь с аккуратно подбритыми краями, но это, кажется, только добавляло ему обаяния и благообразия. Отличный такой старичок, так и подмывает назвать его по-свойски папашей, и «высоким штилем» поинтересоваться, - чем, собственно, удостоен чести и удовольствия созерцать… Вот только одна деталь портила впечатление: глаза у профессора Мечникова на портрете были не в пример, э-э, доброжелательнее, честнее, что ли… У этого же «некта» глаза были какие-то... иезуитские. Это было так очевидно прямо с первого взгляда, что – честное слово! – у меня даже шея зачесалась хорошенько оглядеться – не валяется ли в котором-нибудь из углов испанского сапога, нет ли здесь где-нибудь поблизости дыбы, не дымит ли под ней жаровня, рдеющая в полутьме крупными малиновыми угольями, но, разумеется, ничего подобного я не сделал, поскольку не мог пошевелить даже веками. Мне оставалось только тупо пялиться на него, не имея возможности даже моргнуть!
- Я бы, конечно, мог легко прекратить ваши мучения, - продолжал меж тем благостный старичок, - но вы ведь сами слуга закона, и прекрасно понимаете – любой проступок должен непременно быть наказан, таково требование дисциплины! Так что придётся вам терпеть.
«Чем же это я так провинился, господин хороший?» - вопрос возник в моей голове, но губы отказывались его произносить. То, что я не мог двинуться, в принципе, удивления не вызывало – пока я валялся без сознания, меня могли обколоть чем угодно, хоть керосином. Возмутительно было другое – то, что они вообще посмели это сделать! Насколько же далеко здесь всё зашло, если не кто-нибудь, а сам начальник космодрома работает на этих неизвестно кого, да ещё осмеливается сдать им агента Отдела особых операций?! Беспрецедентный случай.
- Знаете, я даже обрадовался, когда узнал о вашем прибытии на планету, - говорил тем временем неизвестный дед. – Я терпеть не могу любой недосказанности, ложных положений, а ситуация в последнее время, благодаря старанию вашего неутомимого руководителя, надо признать, стала складываться несколько двусмысленная. И когда из главной конторы мне доложили, что прибыл некий журналист, не имеющий отношения к журналистике, без аккредитации, я решил, что ко мне, наконец-то, прислали кого-то поважнее, чем двое предыдущих остолопов! Естественно, я сразу дал отмашку, и вас должны были доставить ко мне тем же вечером, но, вот беда – вышла небольшая промашка!
Мы с Дедом и не рассчитывали, что меня примут за журналиста – специально так коряво всё слепили, чтобы они забеспокоились, задёргались, сделали ошибку... Только мы и предполагать не могли, что они задёргаются сразу всем гамузом, а ошибок в результате наделаю я!
Старичок, поднялся с широкого мягкого кресла, в котором тонул, словно рак-отшельник в выбранной навырост раковине, и стал прохаживаться перед столом, не переставая вещать.
- Официантка в кафе неправильно рассчитала дозу, и вам удалось уйти оттуда. Она, конечно, понесёт наказание... чуть позже я предоставлю вам возможность наблюдать – очень поучительно! Но главное не в этом! Главное в том, молодой человек, что я в вас не ошибся! – в его мягком голоске мелькнули ликующие нотки.
«Ну, и замечательно, - хотел я подъелдыкнуть его, - а то уж я и не знаю, как бы я дальше жил, если бы ты во мне ошибся!» - но ничего подобного я, понятно, не сказал – не получалось.
Зато у красноречивого деда получалось за двоих!
- Вы заставили их побегать за вами, молодой человек! – дедок восторженно прижмурился. – И это оригинальное решение – с космодромом – я-то, в простоте своей, был уверен, что вы попытаетесь прорваться через порталы! Вынужден признать – я вас крепко недооценил! И тем лучше! Я полагаю, ваша активность тем быстрее поможет мне разрешить возникшие передо мной проблемы.
«А ху-ху не хо-хо? – грубо ответил я – мысленно, конечно. – Проблемы испанского народа должны, гм... волновать только испанский народ, а я здесь для того, чтобы их создавать, а не решать!»
- Прежде всего, позвольте мне, как радушному хозяину, представиться.
Радушия в его голосе было не больше, чем волос на голове, но возможности спорить, по понятной причине, я был лишён.
- Профессор биотехники и нейрофизиологии, Рейсфельд Корнелий Амвросиевич, - напыщенно сказал старичок. – Прошу, как говорится, любить, и жаловать!
Любить его я, само собой, вовсе не собирался, а что касается жаловать, так я, пожалуй, с удовольствием пожаловал бы его хорошим пинком под зад – что-то не сильно он мне нравился, этот «радушный хозяин»!
- Прежде чем объясниться, позвольте обратить ваше внимание вот на это, - дед приблизился ко мне, легко развернул то, на чём я сидел, и моему неусыпному, в прямом смысле, взору предстал здоровенный террариум, посреди которого египетской пирамидой возвышался большой муравейник. Террариум был хорош! Толстый слой грунта, покрытый дёрном, и даже укоренившимся в нём карликовым деревцем, с палыми листьями, сухими веточками, кружащими в воздухе насекомыми – маленький уголок природы! Старичок подошёл к нему вплотную, и, упершись лбом в стекло, заговорил с благоговейным придыханием:
- Вы не находите, что это потрясающие существа? Насекомые, организованные в некое подобие коллективного разума – потрясающе, правда? Вся их жизнь, вся их сущность, подчинены только одной идее – служению. Для них существует только одна цель – благополучие муравейника! Каждый на своём месте исполняет посильную часть общей работы. Ни на единую секунду они не отвлекаются ни на что иное, не имеют никаких посторонних интересов, и это позволяет им достигать поистине ошеломляющих результатов! Никакие достижения человечества не в состоянии сравниться с достижениями этих маленьких трудяг! О, они многому научили, и ещё большему научат людей – всему, что касается разумной организации труда! Я очень давно наблюдал за их деятельностью, и пришёл к неизбежному выводу – человек мог бы добиться неизмеримо большего, если бы полностью задействовал ресурсы своего организма, да-с! Я долгое время работал в Исследовательском Центре Биотехнологий концерна «Протей», и мне невыносимо тяжело было наблюдать за тем, как мои сотрудники разбазаривают драгоценное время и силы на самые пустяковые вещи – отвлечённые беседы, голофонные разговоры ни о чём, перекуры, чаепития, и тому подобное. И однажды меня осенила поистине блестящая идея, предлагавшая потрясающе простое и эффективное решение!
Да-а. Решение… оно конечно… Н-да-а! Теперь я вспомнил, что напоминало мне поведение людей в офисе «Протея» и на улицах Мэйсон-Сити. Муравейник и муравьиные дорожки – вот о чём зудело моё умное подсознание, вот что мне не давало покоя – слишком рациональное и безэмоциональное (а к чему муравьям эмоции?) поведение людей, обычно настолько им несвойственное, что я испугался, когда увидел… И, кажется, правильно сделал, что испугался! Если этот старичок – ну, скорее всего, не он один, такие дела в одиночку не творятся – сумел каким-то непонятным способом взять под контроль столько народу, то здесь зреет, как минимум, государственный переворот… Или экономическая диверсия, что ничуть не лучше переворота – недаром же акции «Протея» так поползли вверх! Если экономика Титании внезапно обрушится, многие гешефты будут погребены под завалами, но палка всегда о двух концах – кому-то это обязательно будет на руку. Перед моим мысленным взглядом опять возникла картина штурма столицы Титании космическим десантом, но на этот раз она не показалась мне такой уж этически необоснованной. Жаль, что я не успел, жаль…
Болтливый дед перевёл дух, а затем полез в ящик стола, по размерам вполне могущий служить ему гробом, и достал оттуда небольшую прозрачную кляксу, на вид напоминающую монету из прозрачного силикона, и такую же пластичную. Внутри неё я заметил некие чёрные вкрапления, похожие на паутинный узор из мелко накрошенного графита.
- Вам известно назначение этой вещицы? – дедок пытливо поглядел на меня. – Впрочем, что я спрашиваю, вы же, как я понимаю, не по этим делам, н-да-с… Так вот, это – очень давняя, и чрезвычайно полезная разработка. Обучающий биочип-симбионт с обратной связью. Его разработали ещё до нашего с вами рождения, и долгое время использовали в медицине – а кое-где и сейчас используют. Редко, конечно, но для какой-нибудь отсталой планетки, вроде Нового Сиона, где каждый человечек на счету, это просто-таки панацея! С их помощью излечивают большинство параличей, в частности – детский церебральный паралич. Биологическая составляющая этого гениального – для, своего времени, конечно, изобретения – имеет в своей основе своего рода нейроструктурированную протоплазму… по сути своей, это просто комок нервов, хе-хе-хе! А внутри располагается нанопроцессорный комплекс. Большего о его устройстве я вам рассказать не могу – вам всё равно не понять, а вот принцип действия, в общих чертах, конечно, я вам постараюсь изложить, как можно популярнее, разумеется! В конце концов, вы имеете право знать, что вам предстоит.
«Э, э, дед, чего это мне предстоит, я что, паралитик, что ли?» - мысленно повёл я дискуссию. А впрочем... Судя по тому, что я не могу ничем пошевелить, так может – и да?
- Биочип прикрепляется на спину пациента в районе позвоночного столба, и внедряется, уже самостоятельно, в соматическую нервную систему, помогая восстановить моторные функции организма. По мотоневронам он налаживает связь с головным мозгом, и подменяет собой нарушенные нейронные связи между двигательными центрами мозга, и мышцами тела, становится своего рода искусственной нервной системой. Проще говоря – позволяет мозгу управлять телом через себя, являясь своеобразным, э-э-э, мостиком, по которому идут нервные импульсы. Если же нарушены сами двигательные центры, то биочип подключается к тем областям головного мозга, которые могут, в некоторой степени, выполнять их функции, и обучает их управлять моторикой организма. В первом случае биочип живёт и умирает вместе с человеком, до конца жизни являясь его помощником. Во втором случае он отмирает, едва лишь у человека закрепятся условные двигательные рефлексы. Как видите, всё просто, и гениально! Однако область его действия до обидного мала – всего лишь на уровне обычного биологического протеза, хотя возможностей его использования неизмеримо больше И я пошёл дальше – я составил для него несколько упрощённую, но очень эффективную программу, позволяющую задействовать дополнительно ещё до десяти процентов клеток головного мозга, и полностью подчинять соматическую нервную систему. По сути своей, он теперь осуществляет не только функции, так сказать, педагогические, хе-хе-хе, но и функции наблюдения и контроля организма в целом! Благодаря этому маленькому помощнику, человек может теперь полностью подчинить себя поставленной перед ним задаче, не отвлекаясь ни на какие посторонние предметы и дела, подавив мешающие выполнять работу эмоции, вы меня понимаете? – в голосе Рейсфельда послышалось неподдельное ликование.
Как ни странно, я его понимал. Понимал с обречённой ясностью человека, садящегося на электрический стул. Психотроника ни при чём… Никаких дурацких промываний мозга… Просто маленькая, величиной с монету, вещичка, - и человека больше нет… И, надо так понимать, человечества, вероятно – тоже! Потому что тот, кому в голову пришло использовать безобидную, в общем-то, и весьма полезную вещь таким образом, вряд ли остановится на достигнутом! Похоже, как ни прискорбно это сознавать, и как бы невероятно это не звучало, если в ближайшее время ничего не предпринять, то человечество ожидают плохие времена – куда худшие, чем времена газовых камер, крематориев, и публичных сожжений книг на площадях. Потому что даже в самые трудные времена были те, кто мог противопоставить себя подлости и косности, пожертвовать собой ради торжества правды. Теперь таких не останется, и людям придётся вернуть Богу некогда дарованную им свободную волю – теперь у них появится множество дел, никоим образом не связанных с правом выбора, и некогда, да и некому уже будет любить и ненавидеть, проклинать и прощать... Любить впрочем, пожалуй разрешат... С целью, так сказать, воспроизводственной. Ах ты ж, старый ты мухомор! Что придумал, подлец! И, что хуже всего – ведь у него получится, ох, как получится! Если он за такой короткий срок сумел привлечь на свою сторону половину города, - причём, наверняка, на всех руководящих постах уже задействованы его «муравьи», то я в его руках просто-таки идеальное оружие для покорения мира. Без шуток и хвастовства. Я имею прямой доступ к Деду, который уже сам по себе – фигура в статусе ладьи, своего рода серый кардинал галактического масштаба… Да-а, галантерейщик и кардинал – страшная сила! Ведь Дед вхож к самому Председателю… Комитет, Правительство Федерации, Президент… Ё-моё!
- Конечно, просто работать, не получая от этого никакого удовлетворения, человек вряд ли сможет долго, - продолжал гнуть своё местный вождь. – Он, можно сказать, сгорит на производстве, хе-хе-хе! Но кто мешает ему получать удовольствие непосредственно от самой работы? В моей последней программе этот фактор был учтён, да, и теперь на целенаправленные действия человека, выполняющего поставленную перед ним задачу, биочип отвечает лёгкими импульсами, возбуждающими центры удовольствия в мозге! Когда отведённое для работы время заканчивается, программа видоизменяет цель, и человек начинает получать удовольствие от отправления естественных потребностей – еды, сна, и прочего. Очень функционально, очень действенно, да-с! Вам, должно быть, известно, каких результатов, благодаря моему нововведению, достиг всего лишь за один год наш концерн? – старичок гордо вскинул подбородок, сунул руку за отворот пиджака – ох, как ему сейчас, должно быть, недоставало серого походного сюртука и треуголки!
Краем глаза я заметил, что дверь кабинета (видимо, это всё же был кабинет) бесшумно отворилась, и на пороге возникла женская фигура. Старик обернулся, прервав поток своего красноречия, и поглядел в сторону вошедшей.
- А-а, вот и Клара, - обрадовался он. – Очень вовремя. Достаточно уже было сказано, время дорого, и пора действовать. Клара, встань так, чтобы наш гость мог тебя лицезреть, хе-хе. Женщина покорно вышла на свет, и я узнал в ней вчерашнюю – или уже позавчерашнюю? – симпатичную официантку из кафе, которая меня обслуживала. Взгляд её, как и тогда, как и у них всех, был устремлён внутрь себя.
- Кажется, в начале нашего знакомства, я упоминал о том, что Клара была недостаточно внимательна к выполнению своего долга? Говорил также, что она будет за это наказана. Так вот, вам предоставляется возможность понаблюдать, так сказать, за процессом, э-э-э, экзекуции, если угодно.
Ничего подобного мне угодно не было, я догадывался, что сейчас мне предстоит увидеть нечто, чего я видеть никогда бы не пожелал и врагу. Мне хотелось сорваться со своего прокрустова ложа, на котором меня морально вытягивали и укорачивали, схватить девушку в охапку, и задать дёру из этого паучьего логова куда глаза глядят. А потом вернуться сюда с огнемётом, и всё к чертям тут выжечь калёным напалмом!
- Сейчас я переключу её биочип на подчинение моторных функций, отключив мозговой контроллер, - старик взял со стола плоскую блестящую коробочку, и провёл ею вдоль позвоночника женщины. Ничего не изменилось, но я каким-то звериным чутьём понял, что она теперь не просто ходячая кукла! Что-то в её глазах говорило мне, что она, всё ещё оставаясь марионеткой на ниточках, гораздо более крепких, чем нити кукловода, всё же уже не ходячее бревно – в её глазах появилось выражение, выражение осмысленности, и затравленной отчаянной тоски!
- Теперь её мозг работает в том же режиме, что и ваш, она всё видит, слышит, и осознаёт, - подтвердил мою догадку учёный инквизитор. – Иначе воспитательная составляющая наказания не достигнет нужного результата! Естественно, можно было бы иначе – просто приказать чипу дать импульсы в болевые центры... Но ведь я же не палач какой-нибудь! К тому же я считаю, что так будет естественнее. – Он ещё раз провёл коробочкой вдоль её спины, и пояснил:
- Подключение к восприятию голосовых команд. Раздевайся, Клара. Сейчас она полностью подчинена биочипу, - сказал мне этот поганец, пока женщина снимала блузку, юбку, и бельё. – Иди сюда, - он похлопал ладонью по обтянутой сукном столешнице. – Нет, не так! Встань так, чтобы тебя было видно… Вот, хорошо, - женщина легла животом на стол так, чтобы её лицо было прямо передо мной, и он подошёл к ней сзади. Расстегнув ремень, этот подонок спустил брюки, обнажив бледные синюшные ягодицы и тощие, поросшие рыжеватым пухом, ноги.
Я сидел, не в силах даже отвести взгляда, всё время, пока он ритмично дёргался на ней, пыхтел и отдувался, временами покряхтывая, и наблюдал всё это гнусное, подлое в своей бесчеловечной циничности действо. И всё это время я видел глаза женщины, полные невыразимой муки и отчаяния. «Спаси меня, спаси! – кричали эти глаза, такие странно и страшно живые на фоне неподвижной маски лица. – Спаси меня, а если нет, то хотя бы убей!! Сделай что-нибудь, только прекрати эту пытку!!!» Пытку…Нет, лучше бы он её и вправду пытал. Жёг огнём, сёк кнутом, подвешивал на дыбе и запирал в «железную деву» - всё что угодно, только не это отвратительное глумление, даже не над телом – над самой человеческой душой! Наблюдая эту дикую экзекуцию души, я трижды проклял всё на свете: лучше бы я остался тогда подыхать на дороге, без рук и без ног, чем видеть вот такое! Я проклинал Тииннов, спасших мне жизнь только для того, чтобы я мог дожить до этого момента, - когда я больше не захочу жить, и не смогу при этом убить себя! Я проклинал Деда, пославшего меня в этот ад, я проклинал самого себя за то, что не врезался на глайдере в обзорную комнату диспетчерской башни космопорта, освободив из-под власти этого демона ещё одного человека! И, конечно, я проклинал его самого, проклинал тысячу и тысячу раз, как никогда не проклинал никого; и если бы силой взгляда можно было бы убивать, то он корчился бы сейчас на ковре, воя от самой ужасной боли, какую я мог бы ему причинить, и по сравнению с этой болью уколы бесовских вил в аду ему показались бы безобидной щекоткой!
«За что ты заставляешь её переносить всё это? За что? – даже не орал – визжал я мысленно. – За то, в чём она не виновата, за мой форсированный организм, которому убойная для любого человека доза оказалась мала? И за что ты заставляешь меня видеть это – я, ведь этого никогда не забуду! И никогда тебе этого на прощу! Ты же теперь точно покойник, ты, грёбаный сукин сын! Будь ты проклят, будь ты трижды проклят, гад!!!»
Наконец этот упырь задышал громче, задёргался быстрее, по-заячьи оттопырив губу, замер на несколько мгновений, и отвалился от неё, как насосавшийся крови клещ. Тяжело дыша, он натянул штаны, не глядя провёл коробочкой по её обнажённой спине, и повернулся ко мне, и в глазах этого сдобного вурдалака медленно гас адский огонь. И я всё отчётливо понял. Всё что он делал, все его программы, все его разработки, или что там ещё, имели целью не повышение работоспособности человека, не построение отдельно взятой империи в крайне сжатые сроки, нет! Всё красноречие, которое он тут расточал передо мной, было фальшивым до последнего слова: он не был учёным фанатиком, видевшим мир сквозь призму своего больного воображения, и в меру этого же воображения меряющим жизненные ценности своими собственными испорченными весами; не был он и психопатом-реформатором, задумавшим невиданного размаха, и невиданной же дикости социальный эксперимент. Был просто маленький человечек с хилым неприглядным тельцем и гнилым смрадным трупом вместо души, снедаемый страхом перед жизнью и огромным комплексом неполноценности, нашедший, к несчастью для окружающих, способ самореализоваться в этом враждебном для него мире, и теперь он ежедневно вот таким способом доказывает миру своё превосходство над ним. Маньяк. Всё, что он задумал, и сделал – всё это было ради вот таких моментов, и без этого они не стоили в его глазах и ломаного гроша! Был бы жив доктор Фрейд, со своим утверждением о превалировании сексуальных мотиваций в поведенческих императивах, - он сошёл бы с ума от сознания собственной правоты! И я, если мне удастся вырваться из-под контроля этого дьявольского изобретения, не застрелюсь, не повешусь, вот уж нет! Я безо всякого биочипа посвящу свою жизнь единственной достойной её цели – находить и убивать вот таких гадов.
Женщина за его спиной быстро оделась, и исчезла за дверью, а проклятый изувер продолжил, как ни в чём не бывало:
- Итак, вы пронаблюдали сейчас, каковы могут быть последствия недостаточного усердия в работе. На этом основании позвольте считать, что вы, памятуя о происшедшем, более ответственно отнесётесь к возложенной на вас задаче!
«Ой, беда! – всерьёз затосковал я. – Если, он ещё и педераст!.. Тогда жаль, что я СПИДом не болею! Хоть заразил бы его, напоследок!»
- Впрочем, выбора у вас всё равно не будет – я об этом позабочусь со всем присущим мне тщанием! Ваша задача будет проста. Поскольку вас не пытались внедрить ко мне под видом работника, можно заключить, что вас со дня на день ожидают обратно – это же подтверждает и ваша легенда, липовый вы журналист! А поскольку внимание со стороны вашего Отдела мне уже начинает надоедать, то мне ничего не остаётся, как привлечь его сотрудников на свою сторону, то есть, говоря вашим шпионским языком, хе-хе-хе, перевербовать. А стопроцентную гарантию вербовки нам обеспечит моё чудесное изобретение, - адская тварь в облике человека радостно потёрла свои ухоженные лапки. – Программа, обеспечивающая вашу активность – она ведь универсальна! Она просто подгоняет лентяя, выполняет роль кнута и пряника, а уж как лучше выполнить задачу – будет решать ваш мозг, ваш, и ничей больше. Каждый на своём месте должен делать своё дело, то, которое у него получается лучше всего, выполнять посильную часть работы – вот основной девиз моей программы! – он внезапно посерьёзнел, приблизился ко мне, и завёл руку с коробочкой пульта мне за спину.
- Ты думаешь, я верю во всё, что сейчас говорю? – прошипел он угрожающе, яростно блеснув глазами, и я увидел в этих «зеркалах души» его истинное отражение, и у этого отражения были рога и хвост. – Думаешь, мне не наплевать? Думаешь... – он замолчал, и криво ухмыльнулся. – Думай, что хочешь – у тебя есть ещё пара секунд. Потом думать за тебя буду я, ты понял меня, раб? Добро пожаловать в муравейник! – он смерил меня ненавидящим взглядом, и плюнул мне прямо в лицо, а потом... Я исчез...
Глава 12
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.
... И возник вновь. В новой ипостаси, в новом качестве, в новом бытии! И бытие это было прекрасным! Настолько, насколько это соответствовало моему состоянию. Это было новое состояние, и тела, и духа, новое место в жизни – новое бытие. В нём не было места для сомнений, тревог, и отвлечённых понятий – мне известны были эти слова, но я не стал задумываться над их значением, потому что это не имело отношения к выполнению задачи! Задача! У меня была задача! Была Цель, и это было прекрасно, без сомнения – прекрасно, потому что я почувствовал эйфорию, едва вспомнив о том, что мне предстоит! Новые братья, да! да!! да!!! У меня множество братьев и сестёр, все они одинаковы со мной, потому что у нас общая Цель!.. Цель эта была дана нам богом, и мы должны быть вечно благодарны ему, что он не покинул нас прозябать в бессмысленной бесполезности иных. Иные. Они ничего не знают ни о боге, дающем Цель, ни о самой Цели, и поэтому представляют опасность... пока. Пока не поймут, что Цель – это и их неизбежное будущее тоже! Пока что они иные, но Цель не имеет границ, ей неведомы преграды – я это докажу ради своего бога, и тогда они всё поймут! Они не чужие нам, они просто иные, глупые, ради пустых идей подвергающие себя и других бессмысленным терзаниям, несчастные, прозябающие в беспросветном одиночестве, всю жизнь тянущиеся друг к другу, и никак не умеющие дотянуться. Они изменятся, когда я укажу им путь, когда узнают, что такое Цель, изменятся, и станут счастливы, как я, как все мои братья и сёстры. Как чертовски приятно думать об этом, да – даже просто думать! Каково же мне будет, когда я начну действовать? Неужели мне предстоит умереть от этого восторга? Умереть, выполняя задачу – что может быть приятнее? Я чувствовал, что задыхаюсь, задыхаюсь, задых-х-хаюсь... задых-х-хаюс-с-сь!!! и это было приятно так, что я сначала даже не понял, что совершаю грех! Бог дал мне Цель, указал мне путь, вовсе не для того, чтобы я умер в самом его начале – я видел, как он изменился в лице, и понял, что он мной недоволен, и это повергло меня в такую глубокую печаль, что я вновь едва не умер – теперь я уже задыхался от жалости к богу. Прости меня, прости, великий боже, но я не могу не умереть – со мной происходит что-то странное, я не могу больше жить, я умираю от любви к тебе, не суди меня за это слишком строго, прости, прос-сти, про…сти…
Бог озадаченно глядел на меня, потом сотворил чудо, и мне стало легче дышать. Я ещё нужен был для Приближения Цели, мне ещё нельзя было умереть от счастья – бог понял это, и приказал мне жить. Он всегда прав, а моё желание умереть от экстаза, не выполнив задачи было неправильным. Возможно, я буду наказан за это, и это будет правильно, ибо так назначено богом, и следовательно – истинно!
- Так у него форсированный метаболизм, вот в чём дело, - сказал бог, но он говорил не со мной, и значит – слушать его слова я не имел права, это отвлекало. Бог всегда справедлив, он сам установил такой порядок – ведь он сам создал Цель, и то, что он не хотел, чтобы мы отвлекались, было правильным.
Расскажи мне о себе поподробнее, велел мне бог. Да, о боже, ответил я, и принялся рассказывать о себе, начиная прямо с того момента, как впервые себя осознал. Нет, поморщился бог, расскажи мне о своей бывшей работе, а заодно подумай хорошенько, как нам привлечь на свою сторону твоих бывших коллег. Да, о боже, ответил я, и принялся рассказывать. Бог слушал меня не перебивая, только время от времени одобрительно кивал, и это повергало меня в восторг, ибо служило подтверждением того, что я был на верном пути!
Дополнительную радость я испытывал оттого, что мог теперь делать сразу множество вещей. Я радовался, и одновременно излагал богу основные этапы операции привлечения новых братьев, детали которых обдумывал тут же, на ходу! Раньше я так не мог, но раньше я был иным – слава богу, что он всё это изменил, освободив меня от тяжкой ноши принятия самостоятельных решений, от бремени ответственности, которое по плечу лишь ему одному! Мне самому оставались сущие пустяки – придумать и обеспечить способ привлечения в Братство моих бывших коллег. Мелкие частности, не достойные божественного внимания – для того и существуем мы, с моими братьями и сёстрами, чтобы бог не разменивался на пустяки. Всё было просто, и в этой простоте была божественная гениальность. Бог слушал меня, вновь удовлетворённо кивал, и это радовало – значит, я не ошибался!
План операции тоже был очень прост, но эффективен, и богу он понравился.
- Сколько тебе нужно биочипов? – спросил бог, и я не задумываясь ответил:
- Двести семнадцать, для выполнения первоначальной задачи, - на базе Отдела работало именно столько людей, с которыми я был знаком лично.
- Обдумай вариант с использованием сорока семи – большего пока нет.
Вариант возник в голове почти моментально. Бог выслушал мои соображения, и остался ими доволен.
- Одевайся, и действуй! Я буду ждать твоего доклада, когда миссия будет выполнена, – сказал он мне.
Я не видел особого смысла в одевании – это отнимало время – но кругом ещё пока было много иных, не понимающих Цели. Они могли помешать, если я привлеку их внимание. Поэтому нужно было действовать в соответствии с установленными правилами. Это вновь привело меня в восторг. Иные вовсе не были врагами – ведь это они установили правила; разумные правила, которые помогали упорядочить процесс достижения Цели! Иные просто пока не понимали её, сами нарушая собственные правила, становясь досадной помехой для самих же себя. Я помогу им понять, и начну с того иного, который может быть максимально полезен. Я покинул бога не прощаясь, это сэкономило несколько секунд, и я порадовался своему разумному рационализму. Теперь следовало сделать так, чтобы всё выглядело естественно. За мной должны были следить мои будущие братья – очень жаль, что я не знал, кто они, иначе уже указал бы им Цель! На моём теле пригрелись, находясь в состоянии готовности, сорок семь биочипов, скрытых под одеждой, и несколько из них уже сейчас дали бы мне возможность привлечь к делу новых помощников, если бы я знал, где их найти. Что ж, придётся им немного потерпеть пока, но они могут быть уверены – никто не будет забыт! Все должны знать, что такое Цель.
У бога был свой собственный дом в пригороде столицы, в который братья доставили меня прямо с космодрома, поэтому, чтобы добраться обратно, я одолжил глайдер бога – во имя цели. Он не отдавал мне непосредственного приказа так поступить, но это было разумно, последовательно, и значит – правильно. Если за мной следили, то след мой обрывался на космодроме, и поэтому нужно было начинать новый путь оттуда, где прерывался старый. Это разумно. Из глайдера я связался с братом, осуществляющим руководство космодромом, потребовав его содействия. Я знал, что на КПП сейчас нет братьев – только иные, и поэтому мне нужно было разрешение на беспрепятственный доступ. Приказ был отдан немедленно, и я приземлился в непосредственной близости от башни. Входить в неё я не стал, а сразу же направился к полицейскому глайдеру, который, как и прежде, ожидал меня у ворот. На нём я добрался до основного Гнезда, где мои братья и сёстры трудились во имя Цели. Чтобы не вызвать подозрений иных, если они наблюдают сейчас за Гнездом, я должен был повести себя так, будто всё это время находился в здании. Придумывать легенду мне не стоило – это и отвлекало от Цели, и было бессмысленно – никто из следящих за Гнездом не был вправе выходить со мной на контакт, они должны были только наблюдать и докладывать, и предотвратить возможность моей вероятной гибели – а рассказывать им, почему я задержался в Гнезде дольше положенного срока, я был не обязан. Припарковав глайдер на крыше, я спустился на лифте вниз, придав своему лицу выражение озабоченности и усталости – моя миссия требовала правдоподобия в каждой мелочи. Я огляделся, и размеренно пошагал к стоянке флай-такси – мне необходимо было добраться до частного портала.
Если бы не необходимость вести себя как прочие иные, то от портала на Эдне до станции «Звёздная» я бы бежал, чтобы ускорить процесс выполнения задачи, но дело требовало обстоятельности, здесь нужна была не спешка, а тщание, поэтому я неторопливо дошёл до перрона, на котором не было никого, кроме меня, набрал на допотопном клавире номер своего кредита, подтвердив своё требование отпечатком ладони, и спокойно дождался поезда.
Когда я, приложив к ладонь к дактилоскопу, прошёл внутрь вагона, на перроне появился ещё один человек. Его поведение было суетливым, но в данной ситуации вполне себя оправдывало – ЭМ-поезд стоял тут всего две минуты. Торопливо влетев в полупустой вагон, он, не обращая на меня ни малейшего внимания, уселся в соседнем кресле, и уставился в окно. Этого человека я не знал, но следил он за мной или нет, не имело ни малейшего значения. Во время движения поезда мне нечем было заняться, и я решил обдумать свои действия, исходя из того, что он за мной наблюдает. Возможности для перевербовки у меня не было – в вагоне находились свидетели из иных – на Эдне вообще ещё не было братьев… мы это исправим со временем. Если это потенциально новый брат, то ему придётся немного подождать с приятием Цели. Убивать его не следовало, это противоречило замыслам Гнезда. Расходовать драгоценный человеческий материал не в наших правилах, разве что не будет иного выхода! Его можно было оглушить из станнера, но смысла в этом я не видел – если он должен вскоре выйти на связь с иными, то его исчезновение насторожит их. Пусть всё идёт так, как идёт, это разумно, это рационально, и следовательно – правильно!
Поезд летел сквозь хмурые бескрайние степи Эдны, напоенные ароматом незнакомых мне трав и цветов, и пожалуй, будь я иным, то я наверное смог бы оценить эту величественную красоту – степь без конца и начала, от горизонта до горизонта, по которой бурыми пятнами перемещались огромные стада травоядных грызунов, напоминающих внешне сурков, если только бывают сумчатые сурки величиной с доброго барана. Они одомашнены довольно давно, мясо у них жирное, питательное, очень нежное на вкус… Я сглотнул, ощутив спазмы голода в желудке. Действительно, я не ел довольно давно, но могу потерпеть и ещё столько же – всё равно в здешних поездах нет автоматов с экспресс-обедами. В конце концов, это всего лишь инстинкт, он легко подавляется простым усилием, - здесь я почувствовал невыразимое удовольствие от воспоминания о боге, который дал мне способность так разумно рассуждать – это было счастье!
Я покинул Эдну через тот же грузовой портал, каким прибыл на неё – это экономило время и энергию организма. Кстати, в ближайшее время нужно обязательно подкрепить её – я работал вне графика, и поэтому мог отправлять естественные нужды тогда, когда это было удобно. Это было великолепно – Цель не ставила жёстких рамок, пути её достижения все братья выбирали сами, в разумных пределах. Но сейчас думать о пище было не время – после выполнения первого этапа и пищи, и времени будет достаточно, я вполне мог потерпеть ещё немного. Восторг мой при этом не имел никаких границ – я пожертвовал немногим личным во имя достижения общей Цели, и опять поступил правильно! О, как мне нравилась эта чудная игра!
Оказавшись на Терре, я в первую очередь посетил место общего пользования, с тем, чтобы избавить организм от ненужных отходов, скопившихся во мне, а затем связался по голофону с базой. Нужно было заинтриговать главного кандидата на роль нового брата, максимально приблизить во времени встречу с ним – это было важно. Набирая его номер я всё время держал в голове то, что потенциальный новый брат очень подозрителен и хитёр, и я должен отыграть свою роль безукоризненно, иначе…
Голоэкран вспыхнул, демонстрируя мне бесстрастное лицо Эли. Потенциальная новая сестра всегда недолюбливала меня, поскольку несколько раз, в самом начале своей прошлой работы здесь, я допустил ошибки в обращении с ней. Вероятно, мне не следовало так открыто выражать свою симпатию – не все иные оценивают шлепок по ягодице как проявление дружеских чувств, и оскорбляются. Странные. Глупое проявление эмоций, да ещё к тому же негативных, очень большая помеха общему делу. Странные. С тех пор мы относились друг к другу терпимо, но и только. Мне и сейчас не следовало быть с ней более общительным и вежливым, чем обычно. Это могло вызвать ненужные подозрения. О-о, это ощущение счастья от правильно принятых решений!
- Эля, срочно свяжите меня с Владиславом Львовичем, - хмуро и озабоченно потребовал я. Всё же, немного следовало её умаслить, назвав будущего нового брата по имени-отчеству, я знал, что она питает к нему неразумную и нерациональную слабость – думаю, ей будет приятно.
- Владислав Львович занят, - последовал обычный ответ. Это стандартная процедура, каждый раз происходящая между нею и мной, надо продолжать выдерживать стиль.
- Это срочно, - я скривил рот в недовольной гримасе. Управлять мимикой мне чрезвычайно нравилось, это придавало мне правдоподобность в общении с иными, и я краем сознания даже пожалел своих братьев, вынужденных работать только друг с другом – там мимика была не нужна. Впрочем, они и без этого счастливы в своём служении! – Или мне воспользоваться «Тремя нулями»? – я подбавил в свой голос немного раздражённого нетерпения.
- Сейчас доложу, - Эля сурово поджала губы. Всё в порядке. Я действовал безошибочно, и это меня восторгало. Ошибки – это грех, бог может наказать за них. Мне припомнилось, как он наказывал одну из сестёр совсем недавно, и я почувствовал удовлетворение. Ей следовало как можно скорее привлечь меня к сотрудничеству, а она этого не сделала. Она допустила ошибку, и была справедливо наказана. Я никогда не наделаю ошибок, но мне следует быть внимательным.
- Я слушаю тебя, Алексей, - жёлтые умные глаза будущего нового брата внимательно смотрели на меня с голоэкрана.
- Дед, это бомба! – заговорил я торопливо и горячо, придав на этот раз своему лицу возбуждённую лихорадочность. Правда, для этого мне пришлось на время оторваться от созерцания внутренней радости, чтобы глаза приобрели нужное выражение, но это ненадолго, я потерплю. – Я раскопал там такое... такое. Ты не поверишь.
- Отчего ж не поверить, - он сурово сдвинул брови. – О твоих подвигах уже наслышан. Ладно, дуй ко мне, доложишь всё по порядку. Давай, одна нога там, а другой – чтоб след простыл! – он отключился.
Флаер. Мне теперь нужен флаер. Глайдер и быстрее, и надёжнее, но обычно я предпочитаю флаеры – мне нравится летать, они создают иллюзию настоящего полёта. Не следует изменять бывшим привычкам, это может кому-нибудь показаться подозрительным. Я направился к ближайшей стоянке флай-такси...
Я уже упоминал, что головная база Отдела на Терре находится в Карпатах, а точнее – в отрогах Западных Карпат, там, где на Земле находится Братислава; на Терре почти в той же местности тоже есть город, только вдвое меньше, и называется он Братнево. Я же находился примерно в районе земного Ужгорода, поэтому мой перелёт потребовал некоторого времени, за которое я несколько раз прогнал в голове схему своего поведения, выстроил и запомнил на всякий случай несколько подходящих ситуации мимических положений лицевых мускулов, и теперь был полностью уверен в успехе – не зря же потенциальный новый брат однажды похвалил меня, сказав, что я лучший из полевых оперативников, способный в кратчайший срок причинить большие разрушения, чем извержение Фуджиями (на Терре у японцев совершенно особенный акцент)! Что ж в этом он прав – ведь с точки зрения иного я сейчас готовлюсь совершить не что иное, как диверсию, которая фактически взорвёт изнутри весь мир иных. Впрочем, точка зрения иных меня абсолютно не интересовала – я ради бога шёл по пути великой Цели, и остановить меня уже нельзя…
По коридору я шёл ровным и уверенным шагом. Здоровался с проходящими агентами и клерками, и радовался обилию иных, которым вскорости предстоит познать радость служения Цели! Никогда в жизни ни один иной не испытывал этого сладостного ощущения – это можно познать, лишь став членом Гнезда!
Скоро, скоро новое Гнездо возникнет прямо здесь, в этом самом здании, и я был счастлив тем, что могу этому способствовать. Это Гнездо будет по-настоящему могущественным, оно сможет обеспечить безопасность главному Гнезду, потому что у работающих здесь новых братьев неизмеримо большие возможности. Я даже не удивлялся тому, что бог сумел это понять – на то он и бог! Я не удивлялся, но испытывал искреннюю благодарность к нему за то, что скоро у меня будут новые братья – это же прекрасно! Мы сможем защитить бога, ибо он нуждается в нашей защите – не все иные разделяют его рациональный и разумный взгляд на вещи! При мысли о том, что я забочусь о боге, у меня внутри вспыхнула сладостная сосущая боль – это было очень правильно!
На минуту мне пришлось ещё раз посетить место общего пользования – это было в плане. Запершись в одной из индивидуальных кабин, я распахнул рубашку, сковырнув с груди первый попавшийся под руку биочип. До того, как я познал путь служения Цели, я обязательно продлил бы процесс выбора, наслаждаясь этой нерациональной потерей времени, как будто не все биочипы были одинаковы! Сейчас же я не потратил на это ни одной лишней секунды – всё было просто и ясно. Одновременно с этим я делал ещё два дела, - спускал воду (всё должно выглядеть естественно!), и обдумывал свои дальнейшие шаги.
Я должен был войти в приёмную, коротко кивнуть потенциальной новой сестре, и вопросительно приподнять бровь, мотнув головой в сторону кабинета. Так я поступал всегда, хотя гораздо экономичнее было бы не задерживаться, а сразу пройти внутрь! Иные теряют на такие мелочи страшно много времени, за которое можно многое успеть. Именно эта их нерациональная черта заставляет их толочься на месте, вместо того, чтобы… Хватит, не надо отвлекаться: результат – в действии, а не в пустых рассуждениях… Затем я войду в кабинет, коротко поздороваюсь, дойду до стола, за которым сидит потенциальный новый брат, и оглушу его из станнера. Это надо сделать быстро – он очень подозрителен, хитёр, и изворотлив, и у него очень хорошая реакция – я не имею права на ошибку, потому что ошибка – это грех. Всё это время биочип будет зажат в моей левой руке. Отнятый от тела биочип теряет подпитку, и проживает, в среднем, около двадцати минут, затем его нейроструктура умирает и разрушается. Поэтому отсчёт уже идёт. Почувствовав отличные от моих нервные импульсы, биочип автоматически войдёт в режим работы. Ему понадобится около двух минут, чтобы наладить контакт с нервной системой моего нового брата. После этого первый этап операции можно будет считать оконченным!
Я уже подходил к двери приёмной, когда меня окликнули по имени. Лично для меня оно не имело значения, но иные – они иные и есть, и мнение их отлично от моего. Однако пока я не имел права его игнорировать, потому что иных гораздо больше, чем нас, и мы должны быть очень осторожны в обращении с ними – они так непредсказуемы! Мне пришлось приостановиться. Меня догонял потенциальный новый брат, по имени Диего Рамирес. Когда я был среди иных, мы с ним водили нечто вроде дружбы, относились друг к другу с симпатией, и зачастую совместно нерасчётливо тратили драгоценное время, убивая его на употребление вредных для организма алкогольных напитков.
- Привет, Алексис! – он дружественно протянул мне руку. Ни не секунду не задумываясь, я ответил на рукопожатие – так принято среди иных, и Рамиресу придётся немного подождать, прежде чем я смогу ему объяснить, насколько это бессмысленно. Он хороший работник, и будет безусловно полезен Гнезду, но сейчас на первом месте стоит Станислав Львович Дед, и его заместители: зам по оперативной работе (всегда, кстати, меня недолюбливавший, считавший меня выскочкой за то, что я, простой оперативник, хоть и был приписан к его отделу, всегда состоял на особом положении, подчиняясь непосредственно Деду, минуя его руководящие директивы. Впрочем, человек он толковый, и будет очень полезен в новом качестве), начальники аналитического, криминологического, шифровального, экспертного, следственного, разведывательного, и многих прочих отделов, главный бухгалтер, главный оружейник, главврач госпиталя, архивариус, шеф лабораторий, и прочие руководители. А вот когда мы закончим с ними, тогда придёт черёд Диего Рамиреса и остальных сотрудников.
- А я в госпиталь забежал, - говорил между тем он, не выпуская моей руки, - мне говорят : «Уже выписался, слава Богу!» Я – туда, я – сюда, - нет тебя нигде! Вот дела думаю, куда же он мог запропасть? Ты где был, бродяга? – Рамирес искренне рад был меня видеть, тряс руку, хлопал по плечу, белозубо улыбался, и в иное время я, конечно, не прочь был с ним потрепаться о том о сём, но сейчас я служил Цели, и пока в ней не было места для Рамиреса. Но поговорить с ним всё же надо, иначе моя холодность может вызвать предвзятое отношение…
- Да вот, интересное дельце нарисовалось, - спокойно ответил я, копируя свой бывший стиль. – Пришлось съездить, поглядеть на месте...
- Ну, и как? – вопрос был стандартный. Режимом секретности не поощрялось обсуждение сотрудниками подробностей проведённых операций, но также и не возбранялось – в Отделе друг от друга особых секретов не держали, а обмен опытом не неофициальном уровне приносил вполне реальную пользу, поскольку свободное общение всегда позитивнее, чем сухие строчки сводок и бюллетеней. В общем же и целом начальство полностью полагалось на благоразумие своих подчинённых, лишь в некоторых случаях заостряя внимание на том, что подлежало особому умолчанию. Надо признать, такая тактика доверительности была довольно действенной, и болтунов в Отделе жаловали не особо, но всегда считалось хорошим тоном проявить беспокойство о ближнем, поинтересовавшись, как прошла очередная командировка. О, эти странные иные, с их формализмом, традициями, и глупой эмоциональностью!
- Всё в аккурате. Слушай, давай потом, а? Меня Дед живьём сгрызёт, если вовремя не появлюсь...
- Ладно! - Диего Рамирес дружески хлопнул меня по плечу. - Я у себя буду, ты зайди потом – расскажешь.
- Ага, - кивнул я, имитируя озабоченность, повернулся, и вошёл в приёмную. Дальше всё пошло так, как я и ожидал. Потенциальная новая сестра лишь едва оторвала взгляд от голоэкрана своего терминала, бросив на меня беглый взгляд; на тщательно выверенную артикуляцию моих лицевых мускулов ответила коротким кивком, и вновь ушла в работу – всё нормально!
- Р-разрешите ворваться? - имитируя весёлое нахальство поинтересовался я, распахивая дверь кабинета.
- Проходи, садись, - потенциальный новый брат, как обычно, с хмурым видом изучал очередной документ. Он будет очень, очень полезен Гнезду, у него потрясающая работоспособность! Сейчас…Шаг, ещё один, ещё, ещё, вот я уже на середине кабинета. Время! Я отбросил полу блейзера, рванув станнер из-за пояса, подметил краем сознания лёгкое удивление в брошенном на меня взгляде. Потом удивление в его глазах изменило выражение, в них появилась холодная решимость – сразу, без промежутков, без сомнений, без переходов (я про себя порадовался его великолепной реакции!), он потянулся рукой куда-то в недра стола, но он не успевал, просто никак не успевал! Я вскинул оружие на уровень лица, ловя стволом максимально эффективный вектор выстрела, и...
Страшный удар потряс меня всего! Вдруг вся радость пропала безвозвратно, навалилась апатия, я исчез... и возник вновь, с чувством безвозвратной потери, и огромного облегчения! И была ещё ужасная боль… Если бы не мой форсированный организм, я упал бы немедленно, а так – уже кулём валясь на пол – я ещё успел обернуться, чтобы увидеть раструб карманного станнера, направленного на меня, и закаменевшее от ненависти лицо поверх него.
Вот уж никогда не думал, что в кои-то веки по-настоящему обрадуюсь выражению убийственной ярости на этом лице! Миловидном личике фарфоровой куколки, с холодными глазами наёмного убийцы.
Глава 13
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.
Меня убивали уже который раз. Не десятый, не сотый, не тысячный – стотысячный. Мягкими, отвратительно-деликатными касаниями взяли под локти, поставили на краю гигантского котлована, плечо к плечу с миллиардами таких же несчастных, выстрелили в затылок, и я полетел вниз, в бездонную сырую мглу, тяжко дохнувшую навстречу утробным запахом разрытой могилы. Бездна приняла меня, но я опять не умер – я лежал на спине, на груде таких же, как я, живых мертвецов, смотрел в тёмный провал беззвёздного неба, и с ужасом ждал, когда на краю котлована возникнет огромный силуэт бульдозерного ножа, обрушивающего на меня миллионы тонн мокрой глины, но его всё не было, и только один за другим сверху падали люди, расстрелянные, но не убитые, и этому человеческому дождю не было ни конца ни края; и когда я решил, что может, стоит попытаться выбраться отсюда, и поднялся, то в лодыжки мне вцепились сотни рук, и сотни ртов, искажённых в смертных гримасах, зашептали мне: «Не уйдёш-ш-шь, не уйдёш-ш-ь, ты – наш-ш!» Я вырывался из их цепких объятий, похожих на мёртвую хватку ледяного спрута, а они преданно и жадно смотрели на меня мёртвыми глазами, покрытыми рыбьей чешуёй, и цеплялись, цеплялись холодными скрюченными пальцами, и когда я уже совсем терял надежду, чьи-то руки мягкими, отвратительно-деликатными касаниями вновь подхватывали меня под локти, опять ставили на край котлована, и стреляли в затылок…
Потом всё изменилось, и я с облегчением понял, что им всё же удалось убить меня, и теперь я свободен – моя душа радостно взмыла вверх, к опрокинутому ковшу тёмного неба, но небо не принимало меня, не хотело принимать, потому что там, внизу, оставалось что-то, какое-то дело, которое я обязательно должен был завершить, но я не помнил – какое.
Я помогу тебе вспомнить, сказало небо, и зажгло на себе зелёную мерцающую звезду. Я глядел на звезду, и моя душа, омытая её светом, успокоилась, и принялась крупицу за крупицей восстанавливать память, и когда её уже было достаточно, я рассказал небу всё, а оно холодно глядело на меня миллионами лун, и всё ждало чего-то, и тогда я понял, что один я небу был не нужен…
Моя душа визжала от ужаса, возвращаясь обратно в котлован, но она знала – небу нужны либо все, либо никто, и тогда я вновь поднял с шевелящейся груды убитых людей своё расстрелянное тело, и когда они опять вцепились в меня, стал поднимать их одного за другим, и тащить за собой – тащить туда, к небу, которому я не нужен был один. Тащить было неимоверно тяжело, но мне ничего другого не оставалось, и я лез и лез, шаг за шагом преодолевая сопротивление тех, кто не хотел неба, кто не понимал – зачем оно, небо, кто тянул меня вниз, в котлован, а сверху жидким потоком лилась глина, залепляла рот и глаза, мешала дышать и видеть небо, и тогда я собрал последние силы, и рванулся вверх….
Пот градом тёк по моему лицу, а на белом потолке играли солнечные блики, и на тумбочке рядом с кроватью стоял стакан бордового клюквенного сока, а слева поблёскивал тонкими хромированными ножками передвижной столик с кибердиагностом, опутавшим мою голову и левую руку цветными проводками. Кошмар, клубясь серыми дымными кольцами, постепенно таял, уходил, размазываясь в сознании слоями один другого тоньше – до полного исчезновения, и я было стал уже успокаиваться, но всё равно что-то мешало, зудело внутри меня, словно в пустой голове жужжала огромная навозная муха, билась изнутри в стекло глазниц, и когда я понял – что мешало мне жить, я вновь покрылся холодным потом! То, что я в своём кошмаре рассказал небу, происходило со мной наяву, это было не сном, а истинной правдой, и я помнил это всё до мельчайших подробностей!..
Память. Какая она бывает разная... Бывает хорошая, добрая, как пушистый ласковый щенок память, - она словно ребёнок, играющий цветными стёклышками калейдоскопа, ловит и укладывает в душу разноцветные солнечные зайчики, и её картины не режут на части циркулярной пилой истошно вопящую от боли и унижения совесть – такую память не грех сохранять до самой смерти...
А есть иная память, жестокая, холодная, беспощадная в своей индифферентной правдивости, соратница и наперсница совести. То, что она хранит в себе, больно вспоминать даже святому, но она никогда не даст забыть, она обязательно напомнит… И то, что я вспомнил, не оставляло мне надежд на дальнейшую безмятежную жизнь. Нужно действовать немедленно, начинать прямо сейчас – подняться, и идти, потому что, если я этого не сделаю, мне вовек не будет искупления ни перед Богом, ни перед собой, ни перед теми людьми, которые остались там, на Титании... Я резко поднялся, но чьи-то мягкие руки неумолимо пригвоздили меня к постели.
- Смотри ты, какой неугомонный! – перед глазами мелькнуло донельзя знакомое и родное, но ужасно недовольное лицо медсестры Сонечки. – Куда это ты так скоро собрался?
- Соня, немедленно позовите Деда! Это очень важно! – я всё порывался встать, а она всё не давала, толкая меня обратно.
- Ишь ты, важный какой весь! Никакой важности нет, сейчас мы тебе укольчик...
Нет важности? Нет важности?! На Титании сотни, тысячи человек – ходячие болванки, буратины деревянные! – и это не важно?! Я даже задохнулся от гнева. Молча скинул с себя одеяло, намереваясь пробиваться хоть с боем, но в этот момент в дверях возник Дед – как Хоттабыч из кувшина! – и заинтересованно спросил:
- Воюем?
- Владислав Львович, - кинулась жаловаться Сонечка. – Владислав Львович – ну никакого сладу с ним нет! Надо стимулирующее ставить, а он не даётся!
- Сладу! – хмыкнул Дед довольно добродушно. – С этим зверюгой, лапушка, мало какой дрессировщик сладит. Вот разве что я…
- Так может – вы ему и укол поставите? – с робкой надеждой спросила девушка.
- Э-э, нет, Софья, - засмеялся Дед. – Мне до его задницы никакого интереса нет, это твоя работа, вот и давай…
- Да ведь он не даётся ни в какую! – возмутилась медсестра.
- Ну, вот мы его сейчас уговорим, - пообещал Дед, пристраиваясь на краешек постели.
- Дед, там такое... - начал было я, но он меня оборвал, моментально помрачнев.
- Знаю... Видел. Давай Сонечку отпустим по-быстренькому, и поговорим.
- Откуда знаешь… где видел? – задал я совершенно идиотский вопрос, но Дед, видно, делая скидку на мою неадекватность, терпеливо пояснил:
- Пока ты был в трансе, мы тебе укольчик особый поставили, ты уж извини... Допросили с пристрастием. Ну, и сняли ментограмму – для полной ясности. Ты нам мно-ого интересного рассказал, и показал... А потом ушёл в истерику, и не вернулся. Нервишки у тебя ни к чёрту, сынок! Твой личный мозгокрут мне чуть печень не проклевал, говорит – ты на грани нервного срыва… Вот разгребём это говно – в отпуск тебя отправлю. Тем более, что и резон как раз возник, новые обстоятельства...
- Так надо же скорее... – я не обратил внимания на его слова. Во-первых, про отпуск я слышу уже пять лет, а во-вторых никакие возникшие резоны и новые обстоятельства меня не волновали – сейчас для меня всё было несущественным, кроме одного...
- А то я без тебя не знаю, что надо, а что нет! – отрезал он. – Подставляй зад, нехорошо девушку динамить!
- Дед!..
- Без разговоров! – он метнул предостерегающий взгляд на медсестру, и я заткнулся.
Пока Сонечка, довольная своей маленькой победой, делала мне укол, Дед молчал, но, как только она вышла из палаты, заговорил чётким деловым тоном:
- Когда ты должен вернуться на Титанию?
- Н-не знаю, - промямлил я, ошеломлённый резким изменением тона. – Это не обговаривалось… Вообще-то, я должен был с ним связаться… - меня вдруг словно пружиной подбросило. – Дед, сколько времени прошло? – мне неожиданно пришло в голову, что если мы упустили время, то этот «муравьиный царь» может забеспокоиться, а тогда его ищи-свищи…
- Лежи, не дёргайся, - успокоил меня Дед. – Четыре часа прошло, и ещё за час, поди, ничего не изменится, как считаешь?
- Да, - я сглотнул. – Рассчитывалось, вообще-то, что я за это время управлюсь, но мог возникнуть форс-мажор… Но всё равно надо торопиться!
- Само собой, - пошевелился Дед, устраиваясь поудобнее у меня в ногах. – Но… помнишь, как в том земном анекдоте про двух быков? Ну, ты мне в позапрошлом году рассказывал? «Сейчас мы ме-едленно спустимся с горы, и отымеем всё стадо!» - помнишь? – я заторможенно кивнул. – Вот и нам торопиться надо так же медленно, чтобы всё их поганое стадо… - Дед умолк, видимо, мысленно смакуя представляющуюся ему картину, потом продолжил:
- Бить надо сразу, точно, и наверняка, чтобы ничего подобного никогда и нигде не смогло повториться, чтобы сразу насмерть!.. – он молча засопел от переполнявшей его ярости, и я его отлично понял.
- Насмерть – это я запросто... - зловеще пообещал я. – Я эту мразь самолично на ремни распущу... тупым столовым ножиком. Только вот быстро не получится!
- Почему? – поинтересовался Дед, хотя, кажется, раньше он не был так туп.
- А чтобы удовольствие продлить, – снизошёл я до объяснения, и мечтательно протянул, – он у меня до-олго подыхать будет!
- Экий ты кровожадный, - хмыкнул Дед. - А знаешь, его ведь нужно живым взять... – он полоснул по мне острым взглядом, и отвёл глаза.
- Это ещё зачем? – неприязненно спросил я, хотя ответ, в принципе, был очевиден.
- Затем, что он единственный, кто знает полную картину. Без его помощи кто-нибудь из... – он покосился на меня, - из муравьёв уползти может, затаиться в щели. А потом вылезет, и таких дел наворотит... во имя Цели, - он опять покосился, заметив, как меня всего передёрнуло.
- Ну ладно, - сказал я. – Взять, узнать полную картину, то-сё… Ну, а потом – в распыл эту тварь!
- Боюсь, не получится, - искренне вздохнул Дед. – Закон не позволит…
- Дед, ты что! – забеспокоился я. – Его в живых оставлять? Да его за яйца повесить надо, на площади! При большом стечении народа! Ты же видел, что он творит!
- Видел, - с ненавистью процедил Дед. – Никогда не думал, что пожалею об отсутствии смертной казни! – он моментально преобразился – глаза, его стали жёсткими и ледяными, как горные глетчеры, кулаки судорожно сжались, и по лицу, словно зыбь по воде, яростно загуляли тугие комья желваков. – Я за такое ему самолично всё на свете бы отстриг тупыми ножницами! Но дело будет проходить через Трибунал, сам понимаешь – это же такой беспрецедентный случай, а оттуда его не выцарапать. А Трибунал у нас гуманный, ты по себе знаешь! И, скорее всего, ему назначат психологическое кондиционирование, с тем, чтобы в дальнейшем он был полезным членом общества! – Дед снова игранул желваками, вскочил, метнулся по палате, словно акула, не находя себе места, и снова сел.
- Какой стыд, Господи, какой стыд! – промычал он сквозь зубы. – И ведь не откажешься, не скажешь: «Это не наше»! Ну ладно бы, - вдруг горячо и сбивчиво заговорил он широко оскалившись, и лихорадочно блестя глазами, - ладно бы – ити! Они негуманоиды, у них и психология нечеловеческая, с них взятки гладки – убил, и забыл! А этот-то, этот... Он же человек, и порождение человечества! Рождён от человека, от женщины, рос среди людей, воспитан людьми… Как он таким стал, кто его таким сделал, кого к ответу призвать? Нас? На-ас! Вот если бы обратили вовремя внимание – подлечили бы, помогли, был бы нормальный человек, не хуже других… Он виноват, но и мы виноваты – упустили, прозевали, проморгали живого человека! Как перед Богом отвечать будем, а? Скажем: «Извини, ошибка вышла, проглядели»? Как мы могли его проглядеть, как мы допустили такое! – он бессильно замычал, и, весь изменившись в лице, перекосившемся в невероятную гримасу, потряс перед моим носом добела сжатыми кулаками.
Мне вдруг стало как-то жутковато. Деда я видел всякого. Видел Деда хмурого, видел Деда недовольного, Деда раздражённого, и просто злого. Видел Деда усмехающегося, улыбающегося, и даже – однажды – хохочущего во всю глотку! Но никогда мне не доводилось видеть Деда кающегося, Деда уничтоженного и уничижённого, Деда, бьющего себя кулаком в грудь, вопиющего «Mea culpa!», рвущего на себе рубище и посыпающего главу пеплом и прахом.
- Успокойтесь, чиф, - почему-то шёпотом сказал я, впервые за довольно долгое время назвав его на «вы». Как ни странно, он меня услышал. Остановился, выпрямился, бессмысленно глядя куда-то в окно, потом резко провёл ладонью по лицу, тряхнул головой, и вот передо мной опять был прежний Дед, и никто, увидевший его сейчас не мог бы сказать, что три секунды назад он был не в себе.
- Ладно, - устало махнул он рукой, придвигаясь ближе ко мне. – Есть у меня вариантец… - он вперил в меня немигающий взгляд своих жёлтых совиных глаз, и заговорил, веско, размеренно:
- Понимаешь, Лёша, операцию эту провести нужно чётко, как по линеечке, очень быстро, безошибочно и оперативно, но… - он опустил глаза, неловко разглаживая брючину на колене.
- Но? – с замиранием сердца переспросил его я.
- Но тебе участвовать в ней запретил твой личный психолог. Запретил категорически и бесповоротно, и подал официальный рапорт, подтверждённый квалифицированным заключением, в котором сообщил, что в случае твоего участия снимает с себя всякую ответственность. Вот так! – заключил Дед, решительно хлопнув себя по бедру.
- И как же мне теперь быть? – растерялся я.
- А никак. Врач – он специалист, конечно, неплохой, но его мнение всего лишь совещательное, а я всё же твой непосредственный начальник, и окончательное решение принимать мне. И тебе… - он выжидательно уставился на меня. – И если ты считаешь, что врач прав, лучше тебе отказаться.
- Значит, если ты прикажешь, - раздумчиво начал я.
- Попрошу, - подкорректировал Дед.
- Попросишь, - согласился я, - и я соглашусь…
- То я могу не принимать во внимание его мнения, - докончил Дед, не сводя с меня взгляда. – У меня просто нет другого выхода. Послать есть кого, но на подготовку уйдёт время, а его у нас нет, а ты знаешь ситуацию, впишешься легко, тем более, что там, - он ткнул пальцем куда-то за спину, подразумевая, видимо, Титанию, - ты вне всяких подозрений. Так что ты просто идеально подходишь для акции, только пожалуйста, очень тебя прошу, Леша, на этот раз постарайся никого не убить, иначе мне грозят очень серьёзные неприятности! – Дед говорил вполне искренне, даже умоляюще, и в его тоне никто не смог бы усомниться, но во взгляде его, где-то очень глубоко внутри, я прочёл нечто иное…
Не то, чтобы в этом мире никогда не случалось такого, чтобы, кто-то не делал попыток подчинить себе волю и ум человечества. Была здесь и Первая мировая 1713 года, в которой Российская Империя в альянсе с кайзеровской Германией в пух и прах раздолбала Единые Американские Штаты, где радикально настроенные руководители мормонской церкви пришли к власти, и установили религиозную тиранию. Была и Великая Отечественная война 1781 года, когда та же Российская Империя, в которой так и не случилась революция, уже в одиночку расправилась с поднявшим змеиную голову итало-испанским фашизмом. Были у них и газовые камеры, и концлагеря, и крематории – всё у них было! Так что всякие гитлеры, сталины и ким ир сены были человечеству не внове. Но потом, лет этак через сто, человечество слишком увлеклось галактической экспансией – как раз тогда оно вплотную подошло к освоению порталов – и воевать стало некогда. Появилось огромное количество новых миров, их нужно было осваивать. Теперь у людей было всё – новые земли, природные ресурсы, и главное – большое общее дело. И это дело потребовало от человечества самого главного, что у него было – людей. Людей было меньше, чем маленькая, казалось бы перенаселённая Терра могла дать. Человеческие ресурсы были настолько ограничены, что люди, буквально, стали цениться на вес золота! Конечно, кое-где на развивающихся планетах практиковалось и искусственное производство «младенцев из пробирки», и массовое клонирование, но все эти фантастические прожекты были попросту нерентабельны. Ведь даже если взять во внимание, что на использование детского труда Федерация смотрит сквозь пальцы, свято исповедуя земной принцип, что «труд облагораживает человека», то нужно всё-таки учесть, что для воспитания хорошо подготовленного участника производственного процесса требуется не менее пятнадцати-двадцати лет, а ведь ещё нужно все эти годы его кормить, обувать, одевать, учить, давать квалификацию, а это долго и дорого. Некоторые всё же пробовали, надеясь на перспективу, рассчитывая долговременные экономические программы, но особых прибылей это так и не принесло. И тогда люди научились ценить друг друга. Конкуренция между мирами сменила вектор действия – теперь они соревновались в том, кто создаст лучшие условия для своих специалистов и рабочих, эволюционная борьба за выживание приняла совершенно новую форму – выживал тот мир, в котором люди относились друг к другу лучше, человечнее. Сначала это делалось из чисто деловых соображений, а потом стало традицией. Так возникло современное человечество, забывшее распри, растящее новые поколения в традициях внимания к окружающим, доброго отношения к людям. Почти не стало войн – этому способствовала, как ни странно, система порталов. Нет, порталы не были разумными, они работали вне зависимости от того, пользовались ли ими герои, или подлецы. Дело не в этом. Просто благодаря порталам человечество оказалось в положении жильцов огромной коммуналки. У себя в комнатах они могли творить что угодно, хоть на ушах стоять, но коридор-то – один на всех! С этим приходилось мириться, и с эти мирились. Дулись, обижались, морщились, втихую гадили друг другу в суп, но, встречаясь в коридоре, раскланивались, хоть и вынужденно, общими усилиями решали коммунальные вопросы... Привыкли, в общем, и к этому. Неизвестно, чем бы всё кончилось, ибо история утверждает, что ни один Золотой Век не длится вечно, но человечеству опять повезло. На сцене появились ити. Extraterrestrial. Внеземные. Чужаки.
Большинство из них не было агрессивно. Те же Тиинны, к примеру. Неизвестно, где была их планета – ни один известный портал не выходил на неё – возможно, вообще в ином измерении. Тииннам вообще всё было по барабану, они не вмешивались ни в какие дела, появлялись и исчезали внезапно, в контакты вступали крайне редко.
Пррролллькррры, разумные амёбы из созвездия Тельца, вообще не вступали в
контакт – похоже, они считали человечество игрой своего внеземного воображения… Длинные пушистые мглети, очень симпатичные с виду, похожие на гигантские женские манто-боа, с привычками одноимённых земных удавов, вначале проявляли агрессию, но только до тех пор, пока не выяснилось, что на их родной планете обитает вид неразумных человекообразных, изначально считавшихся для мглети основным продуктом питания. Ситуация прояснилась после короткой и кровопролитной войны, когда в плен были захвачены представители правящего клана – только тогда мглети снизошли до переговоров, хотя и сейчас, если доподлинно известно, что всё пройдёт безнаказанно, мглети не прочь полакомиться человечиной…
Маленькие гномоподобные злезелезе стали союзниками человечества, когда выяснилось, что доброжелатель, пожелавший остаться неизвестным, завёз в их миры семена укропа, благодаря которому продолжительность жизни малышей увеличилась в два с половиной раза, что и сыграло решающую роль в улучшении их демографической ситуации – весьма, кстати, в то время плачевной, поскольку женщина-злезелезе приносит потомство только один раз в жизни.
Таким же образом, только с обратным эффектом, повлиял на метаболизм птерогенных клампоро совершенно безобидный для всех прочих рас салат-латук, и была ещё одна короткая война…
С ити пришлось договариваться, это потребовало новых усилий, новых знаний, новых понятий и взглядов на мир. Войны окончательно приобрели характер локальных конфликтов; общая почти для семидесяти процентов людей религия не давала поднять голову опасным ложным учениям; Комитет выпалывал сорняки нездоровых политических тенденций в самом зародыше – человечество просто-напросто забыло, какая она бывает, настоящая, большая, глобальная беда! И чуть-чуть ещё прохлопали бы мы ушами – появился бы реальный шанс вспомнить...
Каждый раз, разрабатывая для меня план действий, Дед следует золотому правилу механики – чем примитивней механизм, тем он надёжнее. И в этот раз он не захотел от этого правила отступить. Решив, что смелость города берёт, а наглость – всё остальное, он не стал хитрить и мудрить. Я в открытую прошёл через все порталы в составе липового взвода космического десанта, каковой взвод целиком состоял из моих коллег – оперативных агентов Отдела. Все десантники, и я в их числе, имели на руках переводные свидетельства, в которых значилось, что взвод выпускников Шенхенского Высшего Десантного Командного училища на Терре направляется для несения боевого дежурства на станцию Космического Патруля в звёздной системе Гаммы Лиры, о чём по официальным каналам были разосланы соответствующие распоряжения Генштаба Космических Вооружённых Сил. Кое-кого могло удивить, что десантники «транспортируются» не в форменных мундирах, а прямо в боевых скафандрах, но и на это имелось распоряжение какого-то маститого генерала, а генеральские решения – они ведь как миома матки: откуда берётся – не совсем ясно, зачем нужна – не очень понятно, а игнорировать никак нельзя.
Переброска взвода осуществлялась тремя десантными глайдерами, и тоже не вызывала удивления – это было в порядке вещей, не пешком же ребятам топать. И подгадали мы очень удачно, как раз к ночи – самое время для скрытого десантирования. Только вот задачи у нас были различные. Парни, затребовав для отвода глаз машины сопровождения (наверняка в них окажутся «муравьи» - главное, чтобы они доложили по своим каналам, что десантники двигаются именно туда, куда им предписано, а не на штурм дома их драгоценного «муравьиного бога»), проследуют прямо на космодром, где сколько смогут потянут время, а потом проведут быструю зачистку, а уж затем окажут силовую поддержку мне. Я же, тем временем, покинув глайдер во время перелёта, должен буду в одиночку атаковать дом Рейсфельда – так меньше шансов всполошить «муравьёв» раньше времени.
Всё прошло без сучка и задоринки. В нужный момент в моём глайдере вспыхнула, якобы случайно, задняя сигнальная строб-фара, на мгновение ослепив машину сопровождения, и я выскользнул в нижний носовой люк абсолютно незамеченным. Боевой скафандр космического десантника, БСКД, окрашен специальным свето-звуко-радио-тепло-и-ещё-чёрт-знает-что-поглощающим покрытием – этакий сгусток мрака, недоступный визуальному наблюдению ночью и в сумерках, и любых локационных систем в любое время суток, поэтому я не боялся, что меня засекут наземные станции наблюдения диспетчерских служб – это было практически невозможно. Причины моего волнения крылись в другом. Боескаф из гибкого нанопласта – очень прочная вещь; его не пробьёт пуля (если она выпущена не из ЭМ-винтовки), его не возьмёт даже малокалиберный снаряд (если он не кумулятивный), его не прошьёт луч лазера, во всяком случае – сразу, он до трёх секунд выдерживает излучение ручного плазмотрона, ему нипочём напалм и киловольтный импульс ручного разрядника. Он даже на восемьдесят процентов ослабляет выстрел из станнера, но… Но законы инерции и гравитации он отменить не в силах. Мы шли, хоть и в редком по ночному времени, но всё же в транспортном потоке, и главную опасность для меня представляли сейчас не пули и импульсы, а обычные мирные транспортные средства. Доведись мне на скорости больше двухсот кэмэ в час лоб в лоб сойтись с в темноте с глайдером, а потом рухнуть вниз с высоты пятидесятиэтажного дома… Нет, костюм останется целым, даже и не помнётся, но вот я сам внутри него буду похож… Да ни на что, в общем-то, я не буду похож. Антрекот, и тот, я думаю, будет выглядеть презентабельнее. Вообще-то БСКД представляет собой мобильную и прочную высокотехнологичную боевую скорлупу, но даже в ней ореху будет не по себе, если он боится высоты.
Поэтому, вывалившись из люка, я сперва не производил никаких действий, камнем падая вниз, стремясь поскорее покинуть опасные границы воздушной магистрали, и только когда альтиметр отсчитал пятьдесят метров, дал команду задействовать реактивный движок и включить гироскоп. Меня тут же мягко подхватили большие дружеские руки, повертели в воздухе, давая понять, где тут верх, а где низ, и плавно затормозили моё падение, ожидая дальнейших распоряжений. Разумеется, интеллектуальный процессор тактического шлема мог преобразовывать и ментальные команды – это здорово экономит время, которого на войне, как известно, в обрез, но долго и нудно настраивать его на индивидуальное волновое излучение мозга просто было некогда.
Зависнув на высоте ста метров, я с минуту проверял работу всех систем, а затем приказал камере ночного видения транслировать картинку на внутренний экран шлема, потому что темь кругом была – хоть глаз коли, и, сориентировавшись на местности, направился в сторону пригорода.
Скорость у меня была вполне приличная, но всё равно прошло не менее десяти минут, прежде чем подо мной начали проплывать крыши пригородного квартала. В прошлый раз я не обращал внимание на постройки, мне было не до них, и сейчас с любопытством разглядывал их сверху. Приличного вида особнячки, обнесённые невысокими декоративными заборчиками, с неизменными посадочными площадками в палисадниках или прямо на крышах, лужайки и садики на заднем дворе, которые разные хозяева устраивали по-разному, каждый в меру собственных, порой диаметрально противоположных с соседскими, понятий о прекрасном. Были здесь и неизбывные во всех мирах альпийские горки, и фонтаны – маленькие и большие – окружённые скульптурами, мраморными и гипсовыми, красивыми, и не очень, и порой даже просто нелепыми; и простенькие прудики, обсаженные серебристыми ивами, с «поцелуйными» скамеечками, скрытыми под опущенными в воду ветвями – должно быть, для того, чтобы подрастающие детишки, познающие диалектическую многогранность переходного возраста, и себя в нём, могли без оглядки на родителей, но всё же оставаясь под контролем, постигать нелёгкий опыт первых шагов взросления. А может – родители и сами не прочь были иной раз укрыться там от семейной суматошливой суеты, и вспомнить молодые годы, когда ещё полнилась жизнь тайной романтикой, манила новизной чувств, звала в неведомое прекрасное далёко, и казалось – так будет длиться вечно… В тенистых уголках садов скрывались от нескромного взгляда беседки: и солидные, семейные, похожие на необтянутые войлоком юрты, с круглым столом, за которым так приятно собраться выпить чаю, или лёгкого красного винца; и совсем маленькие, для романтических сидений под луной, с узорчатыми, полупрозрачными, как кисея одалиски, тонкими стенками, перевитыми плетями вьюна и винограда; или же просто и безыскусно стояли стандартные штампованные пластиковые столы и стулья под открытым небом, с неизменным мангалом неподалёку. Кое где виднелись позабытые, измученные за день игрушки, - то устало повалившийся на бок огромный надувной слон-горка, то дорогая механическая кукла с электронной начинкой, с нелепо растопыренными руками, словно зомби слонялась по периметру, выхаживая невыработанный за день энергоресурс, а то и незабвенный трудяга, верный товарищ всех детей с тех пор, как был изобретён – трёхколёсный велосипед, спал, уткнувшись в кусты чайных роз, устало свесив понурые рожки руля.Хорошие дома, и люди в них, должно быть, хорошие. Ходят друг к другу в гости на шашлык или барбекю, угощают соседей домашними пирогами, выбираются тёплыми летними вечерами почаёвничать в садовых беседках. Тихое милое житьё, тихие милые люди, живут, и не знают, что рядом – прямо под боком – свил гнездо отвратительный паук, заткал липкой густой паутиной весь город… А скорее всего, он и их уже «привлёк», для пущего спокойствия, чтобы и без того благожелательные соседи стали ещё благожелательнее, а заодно следили за округой и сообщали о подозрительных лицах, проявляющих интерес к паучьему гнезду…
Ладно, хватит кружить! Думай не думай, а прыгать надо, как метко определил задачу один земной инженер из анекдота. Ничего я здесь не надумаю, надо на месте глядеть. Терзали меня смутные сомнения, что внутри меня ждут, и готовятся к тёплому приёму. Приготовили крепкие наручники, а возможно и смирительную рубашку, чтоб не поранился – «муравьи» очень трепетно относятся к человеческим ресурсам. Только вот я, запакованный в броню БСКД – слишком неудачный объект для применения силовых мер и смирительных рубашек! Я выбрал нужное направление, и словно с горки на салазках, понёсся вниз.
Реактивный двигатель, быстро набирая скорость нёс меня к дому «чокнутого профессора». Хорошо, что на занятиях я очень тщательно изучал технику полётов – выйти из пике на уровне второго этажа, для этого требуется мужество и мастерство! Смотрите, люди, я – Бэтмен! Никто не знал, а я – Бэтмен!
- Отключить двигатель! – едва успел проорать я, влетая в раму ближайшего окна. Боескаф даже и не заметил препятствия! С мультипластовой рамой на шее, в вихре стеклянных осколков, я, матерясь для пущей бодрости, пролетел через всё помещение, и врезался в стену. Грохоту было-о! Не знаю, проснулись ли соседи, но вот внутри дома спящих точно уже нет! Всё, для сомнений и раздумий места больше нет – пришло время реальных действий.
- Заблокировать все виды боевого оружия! – скомандовал я шлему, выдираясь из рамы, словно призрак из портрета в ночном музее. – Задействовать станнер!
Всё, теперь главное – никого не бить! У меня и так удар – ого-го, а уж в боескафе, снабжённом усилителем мышечных реакций, я здесь и без оружия всех по самые зубы в пол вколочу! Ой, о-ё-ёй! Я словно два пальца в розетку сунул… Ой, опять!Что это? Я развернулся. В дверях стоял крепкий мужчина средних лет, и раз за разом вколачивал в меня разряды маломощного карманного станнера. Боескаф не полностью гасил излучение, и я ощущал себя... неуютно. И больно, к тому же. Эй, мужик, ну кончай, ну больно же! Но упрямый мужик всё давил и давил на гашетку, не желая смиряться с очевидным фактом моей неуязвимости. Ах ты! Я вскинул левую руку с вмонтированным в неё станнером, не целясь послал один заряд, и, не оглядываясь больше, шагнул через упавшего в коридор.
Сквозь охрану я проходил, как нож сквозь масло. Словно взбесившийся железный робот из земных книжек я громил и крушил всё вокруг, выбивал кулаком двери, укладывал всех полежать не взирая на пол, возраст, и расовую принадлежность – никакой дискриминации! – и шагал дальше. Мой кулак был словно молот Тора, вокруг меня вихрилось пламя битвы, и валькирии, кружась над моей разгорячённой головой, пели боевые гимны новому берсеркеру! Я уже не обращал внимания на ответные выстрелы – они не могли мне повредить! Хаос и разрушения оставались там, где проходил я, повсюду валялись обломки разнесённой в щепу мебели, в воздухе кружился снег разорванных пуховых подушек, которыми пытались бить меня некоторые женщины, а я рушил стены, проламывал двери и глушил из станнера тех, кто пытался мне помешать. Я разрывал тенёта мрачной и страшной паутины в поисках самого главного – того, кто её сплёл. Наконец, когда вокруг меня уже не осталось никого в вертикальном положении, я набрёл на его спальню. За дверью шла непонятная возня, усиленная датчиками шлема – я всё слышал. Эй, ты что, бежать собрался? Не-ет, пусть зайцы по лесу бегают, они звери вольные, а ты, паучок, погоди!
Мощным пинком, наслаждаясь самим процессом появления в проёме монументального меня, я вышиб дверь, рухнувшую к моим ногам, словно язычник перед идолом, и тут же получил в грудь разряд лазера! Натужно засипели клапы энергоотводящих коллекторов, не давая мне нагреться до точки кипения. Что ж, сам виноват, нужно постоянно быть настороже. Посреди комнаты, сжимая в тонких руках лучевик, стояла обнажённая смуглая девушка, совсем ещё молодая, и блики огня в горящем камине играли на её стройном теле театр теней. Даже за ту долю секунды, пока я наводил станнер, я успел разглядеть, насколько она красива, и пожалеть о том, что вот в такую красоту я стреляю. В следующее мгновение колени её подломились, и выпавший из руки лучевик глухо ударился о густой ворс ковра. Полежи пока, сестрёнка, Бог тебя простит, ибо ты не ведаешь, что творишь! А вот и тот, кто ведает!
Профессор Рейсфельд, мелькая уже знакомыми мне бледными ягодицами, прыгал по ковру, пытаясь натянуть штаны. Он заметил меня, но, как это бывает со смертельно испуганными людьми, продолжал своё бессмысленное занятие, как будто именно в этом заключалось сейчас его спасение – попасть обеими ногами в одну штанину.
- Ку-ку, Гриня! - шлем усилил мой голос на несколько децибел – прекрасное психологическое оружие! Оглушённый старик пригнулся, как от ураганного ветра, и в испуге обернулся ко мне.
- Общий массаж заказывали? – продолжал издеваться я, сладострастно шевеля затянутыми в броню пальцами. – Поднять забрало! – это я уже шлему, и когда забрало открыло моё лицо, старичок тоненько пискнул. Только... ну, понимаете... он не ртом пискнул...
Я приблизился вплотную к нему, шагая, как статуя Командора, и каждый мой шаг всё ниже пригибал его к земле. Осторожненько приподняв одним пальцем его подбородок, я проникновенно глянул в эти побелевшие от ужаса глаза, и ласково спросил:
- Обосрался, гадёныш? То-то! – я значительно поднял указательный палец. – А не глуши рыбу динамитом – рыбнадзор не дремлет! – собственно, это говорил не я, а докипавшие во мне остатки адреналина. Я плёл чушь, и знал, что плету чушь, и мне было весело, спало владевшее мною гигантское нервное напряжение, о котором я и не подозревал. Не представлял я себе, как боялся того, что не удастся его взять. Если бы ему удалось уйти!.. Я вовсе не шутил, и не красовался, когда говорил об опасности для всего человечества. Каждый раб втайне мечтает о свободе, а раб собственной страсти, имея возможность постоянно её удовлетворять, не сбежит, и не помыслит о побеге! Каждому хочется быть счастливым, и биочип даёт такое ощущение счастья. Кого волнует, что это счастье – суррогатное? Кто отличит? Некому станет отличать! Все как один будут счастливы, пока не подохнут, и подохнут – тоже со счастливой улыбкой на губах. Очень сладкий червяк надет на этом подлом крючке, и мало какая рыба может похвастаться тем, что глотала наживку больше одного раза, а уж тем более такая жадная и глупая рыба, как человек.
Я открыл небольшой контейнер, в котором плавали в питательной среде несколько биочипов. Тот, управлявший мной, не выдержал встряски, которую задал моей нервной системе разряд станнера, и подох. Остальные же, просто подключённые к кровеносной системе, выжили. И сейчас несколько из них находилось в контейнере. Этическая доктрина о недопустимости управления человеком с помощью этой гадости нас с Дедом не очень волновала – бить врага его же оружием – это нормально, и нам нужен был реальный результат, полученный хоть мытьём, хоть катанием, хоть купанием в кленовом сиропе – слишком большой куш стоял на карте. Можно было, конечно, воспользоваться химией, но всё-таки психотропные препараты здорово глушат сознательную деятельность, а нам был нужен... нужна… рабочая особь, контролирующая свои действия, но подчиняющая их приказам извне.
- Узнаёшь? - я зловеще ухмыльнулся белому, как простыня, профессору.
- Я-н-н-е-е... н-н-е-е-е... Я н-не-е... - заблеял тот, жалко тряся головой, которая так недавно гордо восседала на плечах, готовых принять на себя груз ответственности за весь мир.
- Которые здесь временные? Слазь, кончилось ваше время! – выдохнул я историческую фразу, которую в этом мире никто не произносил, и вытянул руку со станнером.
Глава 14
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.
Наша с Дедом непоколебимая уверенность в том, что всё пройдёт удачно, заключалась в самой концепции заложенной в биочип программы. Она была примитивна настолько, насколько это вообще возможно – старичок-паучок оказался вовсе не гением... Новое – это хорошо забытое старое. С помощью таких программ люди обучали первых роботов на заре Технологической эры. Набор единиц и нулей – «да» и «нет» для роботов, для человека оказался тоже приемлем. Единицы и нули, машинные «да» и «нет», для человека превращались в набор примитивных символов – на уровне инстинкта. «Тепло – холодно», «сытно – голодно», «приятно – неприятно»… Одновременно с этим биочип постоянно «поглаживал» центры удовольствия в мозге, чтобы у находящегося в перманентной эйфории человека снизился уровень критичности, чтобы у него не возникало сомнений в правильности собственных поступков. «Правильный» поступок поощрялся более сильным импульсом в центр удовольствия, «неправильный» вообще гасил поступление «приятного» сигнала, и человек, отлучённый от кормушки, сам торопился вернуться на «путь истинный». Оставалось только задать направление этого пути. Это тоже оказалось довольно просто. Внедрение запрограммированного таким образом биочипа в нервную систему организма пробуждает в человеке иное сознание, ничем пока не обусловленное, и человек, испытывая потребность в накоплении и переработке новых данных - к обучению, проще говоря, инстинктивно начинает искать своего рода «привязку» к новому мироощущению, и такой привязкой для него становится первый, кого он видит. В данном случае это был малоуважаемый профессор Рейсфельд. Новый человек именно его воспринимал как первоначальную концепцию, как основную истину. Происходил процесс квалифицируемый учёными биологами как импринтинг. Утёнок выклёвывается из яйца, и первое, что он обычно видит – это утка-мать. Возникает «привязка», происходит импринтинг, утёнок начинает учиться быть уткой. Если на месте утки будет курица, утёнок, в меру сил, будет учиться быть курицей. Всё просто, и красиво – в природе. Всё просто, и противно – у людей. Вот на это мы с Дедом и рассчитывали. Посадить на шею пауку «взведённый» им же самим биочип, и он сам, высунув язык и виляя хвостом, побежит исполнять приказы. А иначе «муравейник» может разбежаться, или устроить стихийный бунт, или попросту – совершить массовое самоубийство! Кто знает, какие «предохранители» установил в сознаниях своих рабов этот упырь! Пусть лучше он сам даст команду на поднятие белого флага, так надёжней.
У человека должно быть право выбора. И это право не только на тупое машинное «да» и «нет», окончательное, и не предлагающее других путей. Это ещё и право на сомневающееся «пожалуй», «возможно», «вероятно», заключающее в себе не только долю сомнения, но и всё остальное богатство права произвольного выбора – множество равновероятных, но ещё не обдуманных, и оттого ещё более манящих вариантов. Право, выбранное из тревог, сомнений, попыток, ошибок и удач – сложное невероятно, и невероятно прекрасное. Третье зло. Именно оно превращает тупую биологическую сущность в Человека с большой буквы. Правда, иногда – с большой буквы «М», но это уже частности.
Старичок на полу начал проявлять признаки шевеления, и вовремя, кстати! Потому что на лужайку перед домом приземлялись два бело-зелёных полицейских глайдера. Либо кто-то из присутствующих отсигналил, успел-таки, либо соседи бдят! В любом случае пора адекватно отреагировать!
Бывший паук, переквалифицированный мной в «муравья» сел на полу, уставившись на меня по-детски незамутнённым взглядом. Ждал.
- Будешь быстро и безукоснительно повиноваться моим приказам, - задал я первую и последнюю вводную. Дальше интеллект будет работать сам.
- Да, - кивнул он утвердительно, и сразу разулыбался, получив первое удовольствие от «правильного» поступка. Вот так себя и теряют!
- Прекрати улыбаться, веди себя естественно, как всегда, быстро оденься и убеди полицию, что в доме всё в нормально, придумай что-нибудь достоверное! – приказал я, приседая на край стола. Всё моментально было исполнено, именно в заданном порядке.
- Что-то произошло, о боже? – голос полицейского был ровен, и звучал на редкость незаинтересованно.
- Нет, всё нормально.
- Соседи проинформировали о шумах в доме, о боже, - да-а, уж о чём-о чём, а о шумах-то я позаботился – будьте здрасьте!
- Всё нормально.
- Окно выбито, о боже.
- Всё нормально. Кто-то выкинул из глайдера бутылку, и она случайно попала в стекло, - н-да-а, не богато у старичка с фантазией!
Я слушал доносящийся с улицы диалог, похожий на разговор двух механических шарманок, и мне стало тоскливо. Я вдруг испытал чувство ирреального одиночества, как будто я единственный живой человек на планете, а остальные – плохо сделанные биороботы, играющие жизнь давно ушедших людей. Чтобы не дать себе раскиснуть, я занялся делом – начал стаскивать всех, кого оглушил, в одну комнату, служившую, вероятно, гостиной. Их биочипы должны были сдохнуть стопроцентно – армейский станнер это вам не карманная пукалка Эли... Я вспомнил её глаза... Нет, не тогда, когда она стреляла в меня, а после. Казалось, она и радуется, что я жив, и одновременно очень сожалеет, что вместо станнера у неё под рукой не оказалось добротного лесорубного топора. Теперь наверняка купит, и будет держать в ящике стола, на всякий случай... специально для меня.
Стаскав и разложив всех, кого куда, я всё же отодрал от их тел биочипы, - бережёного Бог бережёт, тщательно их растёр между бронированными пальцами, и теперь стоял и смотрел на лежащих. Двенадцать мужчин и четыре женщины. Шестнадцать несчастных, искалеченных морально и физически существ. Целый год с повышенным уровнем серотонина – или какой там гормон вызывает счастливую эйфорию? – наверняка не пройдёт для них даром. Они уже, в некотором смысле, наркоманы. Бедняги, как им будет хреново, когда они очнутся! Мир будет казаться серым, безрадостным... А может, организмы как-нибудь сгладят это? Может, вегетативная нервная система не сразу придёт к стандартному балансу, а будет снижать «выдачу» гормона постепенно? Всё-таки целый год прошёл, должен был выработаться условный рефлекс... А-а, в любом случае – остаются ещё воспоминания! И это страшнее любого наркотического голодания. Особенно для женщин. Хотя кто его знает, гада. Чего он мне тогда намекал о том, чтобы я выводы делал?
Я тяжело вздохнул. До утра они не прочухаются, а потом придётся дать снотворное и успокаивающее – до тех пор, пока им не окажут квалифицированную помощь. Я вздохнул ещё раз – бремя ответственности за весь мир начинало ощутимо давить на плечи. Легко было старому пердуну Рейсфельду – плевать он хотел на весь мир! Я так не умею... уже. Ладно, надо приниматься за дело – полиция улетела. И в коридоре раздавались торопливые шаги – старый гриб спешил за новыми приказами.
До самого обеда мне пришлось разгребать то, что этот хрыч наворотил за целый год. Вернее, разгребать-то приходилось ему, но я всё равно контролировал каждое его слово, отдавал приказы, рекомендации. Как я устал за эти неполные двенадцать часов – кто бы только знал! Представьте себе что-нибудь такое... такое... ну, самое противное, самое гнусное в вашей жизни, от чего непреодолимо хочется блевать. Представили? А теперь представьте себе, что вы целых двенадцать часов смотрите на это самое. Каково, а?
За всё время нам помешали лишь однажды, примерно через полчаса после ухода полиции – на связь вышел Петер Лонски, командующий зачисткой космодрома, сообщил, что мосты, почта и телеграф захвачены, и что кроме начальника пришлось уложить поспать всю дежурную роту, несущую охранение, и оказавшую сопротивление несмотря на предъявленные полномочия. Этому я не удивился – я помнил, с каким пиететом относились полицейские к своему боссу; они наверняка грудью встали на защиту обожаемого капитана… и, естественно, полегли все как один. Ничего, проспятся, получат взыскания за неоказание поддержки сотрудникам Комитета при исполнении, и потащат службу дальше… Лонски полюбопытствовал, не нужна ли мне группа поддержки, я ответил в отрицательном смысле, велел глядеть в оба, дал отбой, и вернулся к работе.
За три года – за три, а не за один, как предполагали мы! – Рейсфельд успел здесь славно потрудиться – сто семьдесят три тысячи человек – почти половина населения Мэйсон-Сити – попали в его тенёта. Практически все чиновники на руководящих постах, их заместители, и заместители заместителей, директора компаний-конкурентов «Протея», и директора компаний-сателлитов, и их замы, не говоря уже о совете директоров и всех до единого работниках самого «Протея»; полиция – вся целиком! – должен же кто-то был прикрывать всё это безобразие; две поликлиники, госпиталь, и, конечно же, сеть предприятий общественного питания, благодаря которым так удобно было «вербовать» новых рабов. Кстати, было в списке и несколько дорогих престижных ресторанов, через которые в лапы паука удалось залучить нескольких депутатов Гражданского Комитета… Счастье, что занятому подковёрной вознёй кабинету правительства Великого Диктатора высокомерие не позволяет шляться по такого рода присутственным местам – иначе всё было бы куда сложнее. И ещё большой удачей было то, что из федеральных служащих у него в руках был только начальник космодрома, вымпел-капитан Энтони Олив – его, удалось взять через ресторан, и, как и всем прочим, Рейсфельд лично посадил биочип ему на позвоночник. Очень, очень повезло служащим станции Космического Патруля: Олив, как я узнал, предлагал заслать туда человека с партией чипов, но трусливый маньяк предпочитал вербовать каждого нового сторонника лично, психологически завязывая на себя, и только на себя, а уж потом препоручать его непосредственным начальникам – он хотел быть единственным и неповторимым для каждого из муравьёв, опасаясь предательства даже от тех, кто физически не мог его не боготворить! Была отработана целая система массовых вербовок, когда во время обеденного перерыва он сидел в кабинетах ресторанчиков и кафе, и подсаживал чипы по пятидесяти и по ста человекам за один только обеденный перерыв! Исключение было сделано лишь для меня одного, мне одному было доверено завербовать сотрудников без его участия – уж больно сладок и велик показался кус… И он им таки подавился.
Наконец старик отдал всем ключевым фигурам все необходимые указания. Я так и представил себе толпы «муравьёв», организованно выстраивающихся у портала, каким прибыла сюда наша опергруппа, деловито и целенаправленно спешащих навстречу новой Цели, - снова стать людьми, вновь обрести тяжкое и святое бремя – право решать за самих себя. Мы проложили новые «муравьиные дорожки», к нескольким рабочим порталам на Терре, где Дед уже должен был всё приготовить к встрече. Чтобы не создавать паники среди непричастного населения, и чтобы не перегружать портал, «муравьям» было приказано уходить небольшими группами, в течение нескольких дней, но… Всё равно будет похоже на полевые учения в китайской армии: «Перемещаться будем мелкими группами, миллиона по два…» Сто семьдесят с лишним тысяч человек, да ещё половина из которых занимает ключевые посты, не смогут покинуть планету незаметно. Я немного подумал, и вызвал Лонски.
- Лонски на связи! – бодро донеслось до меня из наушника шлемофона.
- Вы космодром взяли? – вкрадчиво спросил я, имитируя Дедов тон.
- Взяли, я ж докладывал, - прогудел он. – Смотрим в оба, как и приказано, удерживаем позиции…
- Не хрена там удерживать! – грубо сказал я. – Тридцать человек одного вымпел-капитана полсуток удерживают… Хернёй занимаетесь, граждане…
- Вымпел-капитан застрелился, - мрачно проинформировал меня Лонски. – Пришёл в себя, достал табельный лучевик, и…
- Проморгали, - констатировал я. – Ох, Дед вам задаст! Под трибунал пойдёте…
Петер только виновато вздохнул. Мы оба понимали, что ни под какой трибунал никто не пойдёт, но капитана было жаль. Вот и первая жертва, подумалось мне, и дай Бог, чтоб последняя…
- Ладно, Бог ему судья, - перешёл я к делу. – Ты вот что… Свяжись-ка с базой Патруля, а лучше пошли кого порезвее, - поднимай в ружьё весь батальон космодесанта, волоки всех в город – будем устраивать комендантский час. Временным военным комендантом назначаешься ты – организовывай, командуй, в общем – действуй по уставу.
- Чей это приказ? – сразу построжал Лонски.
- Мой, - категорично отрезал я. – Дед выдал мне карт-бланш.
- Устного приказа мне недостаточно, - ещё больше помрачнел Лонски. Я его понимал. Дружба дружбой, а служба службой, - а исполняя мои приказы без оглядки на начальство – как раз под тот самый трибунал и загремишь, с меня станется, не зря же осмотрительный Дед очень редко ставит меня работать в группы, предпочитая лично амортизировать последствия создаваемых мною казусов, и уж тем более никогда не назначал командиром.
- Пришли кого-нибудь, или сам приезжай, - покладисто ответил я. – Я тебе мандат подмахну…
Лонски несколько секунд что-то прикидывал в голове, а потом махнул рукой:
- Ладно, после… Или вот что, - спохватился он, - ты в бортжурнале запись сделай, и подтверди…
- Ладно. А ты давай действуй – здесь скоро столько говна всплывёт – только успевай черпать!
Лонски ушёл действовать, а я сделал в бортжурнале боескафа – своего рода «чёрном ящике» - отметку о его назначении временным комендантом Мэйсон-Сити, и призадумался. Вроде бы всё улажено – за столом возился счастливый своей полезностью Рейсфельд, заканчивая «шить дело» на самого себя, упорядочивая и архивируя файлы в отдельную папку – для следственной комиссии Верховной коллегии Трибунала; в город скоро войдут войска – для успокоения нервных, и упокоения буйных, а я вернусь на базу, и ударюсь в долгий безобразный запой. Всё вроде нормально.
Но на душе не потеплело – я был выжат, вычерпан до донышка. Хотелось выпить чего-нибудь крепкого, а потом... ещё выпить. До тех пор, пока не исчезнет из души ощущение испачканности... Оно всё равно не исчезнет. Если вы провалились в выгребную яму – вы никогда этого не забудете. Воспоминания со временем сотрутся, сгладят остроту, но никогда не исчезнут совсем – не тот случай, о котором можно забыть. До конца своих дней вы будете помнить аммиачную вонь сбродившей мочи и дерьма, шевеление личинок на своей коже, помойную слизь на стенах... И пить здесь я не мог – да я даже присесть никуда не мог, как не смог бы присесть в той самой выгребной яме – всё мне казалось здесь испачканным, пропитавшимся... Хватит об этом!
Стоны в гостиной отвлекли меня от невесёлых дум. Хорошие станнеры у космодесанта, надолго вырубают! Я шагнул из кабинета, бросив через плечо услужливому существу – язык не поворачивался назвать его человеком:
- Действуй по обстоятельствам!
В гостиной трое мужчин валялись на дорогом ниендорском ковре, стонали, держась за головы. Одна из женщин тоже начинала приходить в себя – ей я сделал первый укол. Потом, не дожидаясь, пока остальные придут в сознание, вколол им снотворное и успокоительное. Часов на двенадцать должно хватить... Я дождался, пока они успокоятся, утихнут, и вернулся в кабинет.
- Соедини меня с головной базой Отдела особых операций на Терре, - потребовал я, стараясь не глядеть на старика – так близок я был к тому, чтобы сорваться, раздавить, растерзать его голыми руками!
- Приёмная Отдела особых... - начал было дежурный, но я его перебил:
- Никита, это Татаринов. Соедини меня с Дедом.
- Э-э, - затруднился отчего-то Никита, - я вас лучше с Элей... - голоэкран мигнул, сменив картинку, и Эля уставилась на меня тяжёлым, подозрительным взглядом.
- Эля, это я, - сообщил я то, что она и сама прекрасно видела. - Соедините меня с Дедом, пожалуйста.
- Владислав Львович в поле, - настороженно ответила она. Предположительно это должно было означать, что Дед самолично выехал встречать первые партии «эмигрантов».
- А что, процесс уже пошёл? – вяло поинтересовался я.
- Вы о чём? – ненатурально удивилась Эля.
- Эличка, я, ей-Богу, слишком устал, чтобы играть с вами в кошки-мышки... - начал было я, но тут экран опять мигнул, и на нём высветилась озабоченная физиономия Деда. Едва он узрел рядом со мной Рейсфельда, как сразу же окаменел лицом, направил взгляд внутрь себя, и начал плести несуразное о нарушениях энергоснабжения транспортных магистралей (видно решил с перепугу, что меня опять перевербовали, и уже начал складывать в уме новый план атаки на муравейник), но я его перебил:
- Вольно, боец, - добродушно сказал я, - вылезай из танка – наши победили!
- Ага, - моментально преобразился Дед, проявляя прежнюю озабоченность. – Тут такое творится! Я и не представлял себе масштабов... У нас уже не хватает людей, а ведь это только начало, как я понимаю!
- Сто семьдесят три тысячи. Будет жарко.
- Да уж… И как всё это втихую обделать, ума не приложу.
- Дед, - я устало покачал головой. - Им всем потребуется психологическая и, скорее всего, наркологическая помощь. Надо подключать общественность – всё равно шила в мешке не утаишь. Нужны санатории, лечебницы, масса специалистов – с каждым из них надо работать индивидуально! Наш прежний план – сохранить всё в большом секрете для маленькой компании – уже трещит по швам.
- А ты откуда знаешь? – поднял бровь Дед.
- А по тебе вижу! – отрезал я.
- Что, так заметно? – расстроился Дед.
- Дед, серьёзно говорю – это не шутки! – у меня уже не было сил спорить.
- Но, - Дед раздумчиво почесал нос, - шум нездоровый поднимется...
«Народу не нужны нездоровые сенсации, народу нужны здоровые сенсации!» - через силу съехидничал я. – Хватит в Господа Бога играть, тут уже есть один... такой, - я покосился на отрешённого старичка, молча ловящего кайф, который он изначально придумывал для других. – Авральная ситуация Дед, объявляй, а то не убережём людей – их слишком много, и слишком страшно им будет просыпаться. Объявляй, Дед. Я здесь уже скомандовал комендантский час…
- Думаешь, надо? – озаботился Дед. Странно было видеть, как чиф, который до недавнего времени только тем и занимался, что через день, да каждый день вставлял мне фитиля, доверительно советуется со мной, вполне серьёзно прислушиваясь к мнению простого агента.
- А что для прессы придумать?
- Сам, сам, - отмахнулся я.
- Ну... ладно... - серьёзно кивнул Дед. – Сам-то – как?
- Присылай следственную бригаду, - вздохнул я. – И кого-нибудь на замену – я уже с ног валюсь…
- Ладно, - кивнул Дед, кинул через моё плечо долгий, странный такой, взгляд на Рейсфельда, хотел что-то сказать, но промолчал – я видел – почти через силу, и отключился.
Удариться в запой мне так и не удалось. Сначала я сдавал дела прибывшим мне на выручку парням из следственного отдела, которые тут же рассыпались по всему дому как горох, полезли в каждую щель, перебрасываясь короткими фразами на профессиональном сленге – я сразу почувствовал здесь себя лишним, и почёл за благо побыстрее закруглиться. Больше мне здесь делать было нечего, но я всё тянул с уходом – следственники всё время крутились под ногами, не давая мне поставить последнюю точку в этой гадкой истории. Наконец, улучив несколько свободных секунд, я, поборов отвращение, приблизился вплотную к Рейсфельду, и прошептал ему на ухо несколько слов – мой последний приказ. Всё. Теперь можно было уходить.
Тиснув отпечаток пальца вместо подписи в приёмной карте, я с чувством глухого раздражения покинул логово паука, самого попавшего в собственную паутину. Но оказалось, что я попал из огня в полымя. Город стоял на голове. Со всех сторон к порталам устремлялись люди, шагающие с каменными лицами, ни на кого не обращающие внимания, стремящиеся к Цели. Их было не то, чтобы очень много, – приказ Рейсфельда – уходить не привлекая внимания – выполнялся со всем тщанием, но биение обычного городского ритма всё равно было безвозвратно нарушено. Теперь «муравьи» резко выделялись среди прочих, маски были сброшены. И обычные, нормальные люди, не попавшие по каким-то причинам под власть злого волшебника, смотрели вслед спящим красавицам и красавцам, которых не миновала чаша сия, бодро шагающим навстречу собственному пробуждению.
Смотрели, кто с удивлением, кто с испугом; кто-то пытался им что-то говорить, куда-то отвести, как-то помочь, но с нулевым результатом. «Муравьи» молча проходили мимо слишком поздно очнувшихся доброхотов, молча выдирались из их заботливых объятий, и шли дальше. Попытки обратиться в полицию тоже ни к чему не приводили – полицейские глайдеры ровно и упорядоченно дружным строем летели в сторону порталов, сдаваться. Это напоминало ожившую страшную сказку о гаммельнском крысолове, только здесь уходили не дети – зачем подчинять детей, когда можно подчинить тех, кому они подчинены! Уходили взрослые, уходили страшно, словно на эшафот – даже у меня, прекрасно знающего, в чём дело, закрутило живот. А что же творится с нормальными людьми? Некоторые, увидев на мне боескаф космодесантника, кидались ко мне, прося, умоляя помочь уходящим, не подозревая о том, что я уже сделал именно это. Таких я успокаивал, как мог, говорил, что всё будет нормально, что всё – со временем – вернётся на круги своя. Мне верили, и облегчённо вздыхали. Мне не верили, и отходили прочь, качая головами. В моих словах сомневались, и вновь пытались навязать бесполезную помощь несчастным «муравьям».
Капец пришёл планете, подумалось мне совершенно отстранённо. Корпорация уже больше никогда не поднимется – акции, должно быть, уже сейчас падают до нуля, и неавтоматизированные области производства сдохнут через день-два, и исследования прекратятся, и поставки тоже, а заменить выбывших некем – ни один нормальный человек не угонится в производительности за подопечными Рейсфельда. Все сопутствующие гешефты тоже увянут быстро, и не помогут никакие финансовые вливания, никакие внешние специалисты – пока они будут входить в курс дела, всё рухнет – бизнес ждать не будет. Тот, кто не движется – умирает, это закон жизни, и, в частности, экономической жизни тоже. Так что планету наверняка ждут нелёгкие времена, пока Директория Комитета не возьмёт бразды в свои мозолистые руки… Плевать. Плевать на всё, кроме людей. Главное – они.
В конце концов я не выдержал этого безумия, охватившего город, дал боескафу команду на взлёт, и, сторонясь транспортных магистралей, полетел к порталу…
У портала царил разброд и раздрай. Нет, среди «муравьёв» всё было как раз упорядоченно, об этом позаботились они сами. А вот среди тех, кто к таковым не относился, кажется, назревало нездоровое волнение.
Вокруг по-пчелиному гудела толпа – Рейсфельдовы подопечные, проявив чисто муравьиную сноровку, деловито оттеснили от портала всех нормальных людей, выстроились в длинную колонну, и теперь медленно продвигались ко входу в грузовой терминал портала. Те, кого они оттеснили, сбились в кучу-малу позади и по краям колонны, организовав грандиозную пробку из глайдеров, транспортных гравиплатформ и наземных машин. Вслед «муравьям» неслись проклятия, громко рявкали клаксоны, выли сирены полицейских, которые, будучи в одном строю с «муравьями», прикрывали колонну с флангов, защищая своих от натиска возмущённой общественности. Толпа напирала, ярясь и клокоча, сигналили машины, плакали дети, орали водители грузовиков – как и все дальнобойщики во все времена – крутые и суровые мужики, поднаторевшие в монтировочных баталиях; и, как всегда бывает в таких случаях, нашёлся кто-то, кто крикнул громче всех: «Бей!», нашлась громче других взвизгнувшая истеричка… Вот-вот толпа уже готова была ринуться волной сквозь полицейские кордоны, чтобы бить, мять, топтать, давить… На моих глазах завязывался тот самый гордиев узел, о котором я уже имел возможность упомянуть, и мне, как специалисту по разрубанию, ничего не оставалось, как приступить к работе.
Я взмыл над людской массой, для привлечения внимания и пущей убедительности пустив в небо дымную струю из огнемёта, и заорал во всю мощь своих лёгких, перекрывая рёвом мегафона рокот толпы:
- А ну заткнулись все!!!
Все заткнулись.
Все посмотрели вверх – кто-то удивлённо, кто-то раздражённо, кто-то испуганно, и только «муравьи», продолжая неспешно шествовать, лишь на секунду подняли пустые бледные маски лиц с тусклыми глазницами, и продолжали движение.
- Я представитель Комитета по Культуре и Этике Федерации Терры! – мой голос пронёсся над головами людей, заставляя их вжиматься в плечи – усилитель у мегафона был что надо! – От имени и по поручению Комитета я имею сообщить следующее: в городе введён комендантский час. Временным комендантом города назначен специальный агент Отдела особых операций при Комитете Петер Лонски. В город будут введены войска Космического Десанта, общим количеством до одной роты, это для вашей же безопасности. Предупреждаю, что любые действия, направленные на нарушение общественного порядка, будут расценены как неповиновение власти, подстрекательство к мятежу, провокация, и саботаж, и будут караться на месте без суда и следствия!
Толпа замерла, внимая, напряжённая, как струна, и я понимал, что теперь главное – не переборщить, не испугать и не спровоцировать, иначе они, не знающие в чём дело, и оттого вдвое более испуганные и агрессивные, ринутся прочь, как стадо овец, топча друг друга, ничего не понимая, и ничего понимать не желая. Предмет «Психология масс» никогда не казался мне уж очень важной вещью, и я изучал его, что называется, на ковыль костыль, но всё что я помнил о психологии толпы, говорило о том, что если на них сейчас надавить сильнее, они запаникуют и станут неуправляемыми – настолько им сейчас страшно. А когда человек боится – он становится зверем, значит надо спасать ситуацию, сбавлять обороты… И занять их чем-нибудь полезным, отвлечь…
- У кого машины есть? – спросил я по-прежнему громко, но уже по-свойски, без патетики. – Руки поднимите…
Над колышащемся подо мной людским водоворотом, сначала неуверенно поднялось несколько рук, следом за этими первыми, увидев, что ничего сверхординарного с «пионерами» не происходит – их не арестовывают, не волокут, и не бросают в застенок – начали поднимать руки и остальные. Вскоре внизу яблоку негде было упасть от «голосующих».
- Хорошо. Рассаживайтесь по машинам, и ждите. Кто желает – может вернуться домой, немного переждать. Пока не пройдёт колонна, никто не должен мешать, поняли?
- А в чём, собственно дело? Кто они, вообще, такие? – голос кричавшего снизу был не громче комариного писка, как мне показалось, но его услышал не только я – вся толпа внизу колыхнулась приливной волной.
- Эпидемия вирусного менингита, - брякнул я первое, что мне пришло в голову. – Этим людям будет оказана квалифицированная медицинская помощь на Терре.
С секунду народ переваривал информацию, а потом ринулся прочь. Всё-таки я ухитрился переборщить…
- А ну, стоять!!! – заорал я так, что даже безразличные ко всему «муравьи» пригнулись, продолжая, тем не менее, идти. – Кому сказал – стоять! Вы, уроды, детей не подавите!!! Аккуратно, мать вашу!
Слова мои, максимально усиленные мегафоном, снова произвели нужное впечатление – народ действительно стал суетиться более упорядоченно – почти все были на машинах, и с максимальной быстротой попрятались под крыши, под защиту кондиционеров и воздушных фильтров. Те, у кого машин не оказалось, получили убежище в чужих, и через пять минут дорога опустела. А ещё через пять секунд я сам приземлился на асфальт, испытывая дрожь в коленках, и непреодолимое желание выпить.
Вот чем хороша диктатура, так это тем, что почти ничего не запрещено. Ну, во всяком случае то, что позволяет народу отуманить себе мозги, не забивая их лишними рассуждениями о правах человека и демократических принципах. Водка здесь продавалась практически как «Кока-кола» - из автоматов! Раньше я как-то не замечал, а вот теперь увидел, и удивился. И взял четыре. Народ сквозь стёкла машин хмуро смотрел, как «представитель Комитета» хлещет из горла горькую, но смельчаков, желающих прокомментировать этот вопиющий факт, не оказалось. Поэтому я спокойно выпил одну за другой две трёхсотграммовых бутылки, ещё две сунул в багажный отсек скафа, и вот тут мне пришло время ещё раз удивиться. Меня не забрало. Вернее – забрало, но как-то слабо. Водка у них здесь, что ли, безалкогольная? А что – удобно… И вытрезвителей не надо, и акцизные деньги в казну капают… Ухмыльнувшись про себя этим мыслям, я без зазрения совести пролез в самое начало очереди, и, состроив тупую «муравьиную» мину, обратился к одному из полисменов, сидящих в глайдере, медленно, но верно продвигающемуся к въезду в портал:
- По личному приказу бога, профессора Рейсфельда. Доставить меня к месту прибытия.
Полисмен без звука повиновался.
Я сел на заднее сиденье – для задержанных – отделённое от патрульных бронестеклом, и заснул – всё же водка оказалась нормальной. А когда проснулся, то оказалось, что я уже на Терре, и меня уже бережно вытаскивают под белы рученьки два армейских сержанта. У-у-у! Попробовали бы они не бережно! Пьяный мужик в боескафе – представляете? Бешеный слон на фарфоровом заводе имени Ломоносова и то предпочтительнее! Ну, и они тоже так решили. Поскольку я проявлял признаки нехарактерной активности (спросонок ругался нехорошими словами и пытался петь), меня подозрительно обнюхали, но, учуяв запах водочного перегара, твёрдо и безоговорочно признали во мне своего, случайно затесавшегося во вражеские ряды. А тут и Дед вывернулся, как чёртик из табакерки, и всё разрешилось ко всеобщему удовлетворению. Дед тоже выглядел вымотавшимся, и я предложил ему одну из прихваченных бутылок. Отказываться он не стал. Высосал, покряхтел, сказал – ещё одну. Я не стал жадничать – отдал и эту. А чего? Да будь моя воля, я бы весь автомат с собой прихватил! В общем, через несколько минут мы с ним, пошатываясь, проталкивались сквозь столпотворение, живо напоминающее лагерь каких-нибудь ливанских беженцев. Кругом царил сущий бедлам, причём наиболее организованной его частью являлись как раз «пациенты». Срочно отмобилизованные с баз войска космодесанта плотно, тройным кордоном, оцепляли площадь вокруг портала, сержанты надсаживали глотки, рядовые обливались потом, глуша прибывающих из станнеров, и укладывая их аккуратными рядами; туда-сюда, как ткацкие челноки, сновали санитары и солдаты с носилками, противно орали сирены взмывающих в небеса санитарных карет. Выдравшись из толпы мы уселись в служебный глайдер – я таки убедил Деда в том, что встретить всех он всё равно не сможет. И ещё сказал, что либо он сейчас примет мой отчёт, либо уж когда-нибудь, когда я выйду из запоя. Это оказало на него нужное воздействие.
На базу под Братневым мы летели не то, чтобы неохотно, но как-то без энтузиазма. Поставили глайдер на автопилот, достали из НЗ фляжку коньяку, и попеременно прикладывались к ней, перебрасываясь скупыми фразами. Разговор не очень-то клеился – Дед всё косился на меня, как будто ожидая чего-то, я же, вопреки его ожиданиям, заводил разговоры всё больше никчёмные, кружные. Но один прямой разговор между нами всё же произошёл.
- Как ты меня расколол? – спросил я его, имея в виду мою попытку его вербовки.
- Кто тебе сказал, что это я тебя расколол? – нехотя пожал плечами Дед.
- Я же видел, как ты за пушкой сразу потянулся… А признайся – застрелил бы меня? Честно?
- Застрелил бы, - ровным тоном ответил он.
- Ну и правильно…
-За пушкой потянулся… Это рефлекс, годами отработанный. Я тебя ещё не взгрел за то, что ты дуэль решил устроить. Тоже мне нашёлся… благородный разбойник. Если меня валить хотел, так нечего было станнер за поясом держать – лишнюю секунду потратил! – Дед говорил недовольно, как будто вправду сожалел о том, что я не успел выстрелить. Но я понимал, что он просто осуждает мой непрофессионализм – ему, как моему наставнику, это было обидно.
- Не мог же я его в руке нести, у Эльки на виду… Она бы меня сразу вычислила…
- Она тебя и так вычислила, - хмуро сказал Дед.
- А как?
- Почуяла, - вновь пожал плечами Дед. – Женским чутьём…
Тут наш содержательный разговор был прерван сигналом вызова. С голоэкрана на панели на нас глядело растерянное лицо Саши Климского из следственной бригады, оставшейся в доме Рейсфельда. Увидев Деда, он нервно сглотнул, и сбивчиво проговорил, невнятно выговаривая окончания слов:
- Владислав Львович… Рейсфельд скоропостижно скончался!
- Как – скончался? Ты с ума сошёл… - Дед весь напрягся, подался вперёд, хищно оскалившись, и в упор жёстко, по-волчьи, разглядывал несчастного Климского.
- Так… скончался. Скоропостижно, - ответил Саша, опять сглотнув. – Врач сказал – острая сердечная недостаточность…
Дед бросил на меня мимолётный взгляд, и вновь упёрся лицом в экран.
- Показания дать успел?
- Да, успел, и почти сразу… это…
- Материалы собраны? Зафиксированы?
- Да…
- Ну и ладушки. Заканчивайте там, и возвращайтесь. Да, и чтоб тела никто из местных не видел – понятно? Никто! Упакуйте в непрозрачную тару, и вывезите тайно – головой отвечаешь, понял?
Опасения Деда были вполне обоснованны. Если вдруг кто-то из ещё не отбывших с планеты «муравьёв» увидит своего «бога» мёртвым… Кто знает, что тогда произойдёт? Проверять не хотелось, ну их к бесам, такие эксперименты.
- Слушаюсь, - на лице Климского отразилось явное облегчение, он кивнул, и отключился.
Дед резко повернулся ко мне, и остро глянул в глаза. Я стойко выдерживал его взгляд секунд пять, потом отвернулся, и стал равнодушно глядеть на проплывающие мимо поросшие лесом горные склоны – мы были почти на месте. Долгую минуту, показавшуюся мне вечностью, мы тягостно молчали, а потом Дед протянул руку, и ободряюще потрепал меня по колену. Нам не нужно было слов, чтобы понять друг друга.
Первым молчание нарушил он, уже когда под нами были предместья Братнева.
- Как ты это сделал? – спросил он без выражения.
Я знал о чём он. Он послал меня на это задание, втайне надеясь… да нет, даже не втайне надеясь, а твёрдо дав мне понять, что в случае моего нервного срыва, о котором упорно талдычил психолог, никто не осудит меня, если я не сдержусь, и прикончу проклятого упыря – всю ответственность за это должен был нести он сам, как непосредственный начальник, отказавшийся принять во внимание критическое состояние подчинённого. И он готов был ответить за это, но я не собирался его подставлять, хотя бы потому, что это он научил меня самостоятельно нести бремя ответственности, не перекладывая его на чужие плечи. Я всё сделал сам, и сам собирался держать ответ – не перед Трибуналом, потому что вменить мне в вину было нечего, а перед своей совестью, упрекавшей меня в том, что я осмелился принять на себя роль судьи. Палачом же Рейсфельд себе стал сам.
- Как ты это сделал?
- Приказал, - коротко ответил я. – Приказал ему умереть. И он выполнил приказ.
Мы опять посмотрели друг другу в глаза, и на этот раз Дед первым отвёл взгляд.
- Ну-ка, - через некоторое время сказал я, когда мы уже почти миновали Братнево, - приземлимся-ка во-он там…
- Это ещё зачем? – тон Деда опять стал обычным, ворчливым.
- Надо, - буркнул я, и без спроса переключив машину на ручное управление, бросил её в пике, направляя к примеченной внизу стоянке.
- Но-но, только без лихачества, - сказал на это Дед, с интересом следя за моими манипуляциями.
В городке я минут десять искал то, что мне нужно, и вернулся к машине, неся на вытянутых руках гигантский букет бордовых бархатных роз.
- Это для Эли, - лаконично пояснил я недоумевающему Деду.
- Ты что, жениться на ней собрался? – обеспокоено завозился Дед. – Только попробуй, уши оборву!
- А чего девке зря пропадать? – ядовито осведомился я, ухарски подмигивая своему боссу.
- Только через мой труп, - твёрдо заявил он.
- Через труп, так через труп. Невелико препятствие… - легко согласился я, неловко мостясь на сиденье – держать букет в лапищах боескафа, и не помять его, было нелегко.
- Я, может, сам на ней женюсь, - серьёзно сказал Дед. – Да и не любит она тебя… Как она тебя из станнера шандарахнула! – он неестественно громко засмеялся. – Видно давно мечтала, а тут такой случай представился! Ха-ха-ха!
- Дед, ты дурак, - искренне сказал я, отбросив субординацию. - Если бы она меня не вычислила, я бы на тебя точно биочип нацепил… Я ей спасибо хочу сказать, ведь если бы не она… Она же, считай, всё человечество спасла!
Он всё сразу понял. Вылез из глайдера, и через двадцать минут вернулся с ещё более шикарным букетом – он начальник, ему положено… ноблесс, так сказать, оближ. Молча. Молчал некоторое время и я, а потом сказал:
- Повысил бы ты её, что ли... В должности. Заслужила ведь девка!
- Я бы повысил, - грустно согласился со мной Дед. - Да только некуда, выше-то! И так... вторая после Бога...
- А первый – кто? – спросил я, уже зная ответ.
- Я, - очень трезво и буднично сказал Дед. И я ему поверил. Как всегда.
Уж не знаю, растопил ли мой букет ледяное сердце искренне и бескорыстно не любящей меня Дедовой секретарши, но вот букет чифа точно пал ей на сердце, как говорится, росой медвяной! Растаяла девка, потекла, как мороженое на июльском солнце, и я оглянуться не успел, как был усажен на одно из пыточных кресел в Дедовом кабинете, и неловко наблюдал, как Эля споро и ловко организует стол, успевая бросать на меня быстрые взгляды, исполненные недоверия и подозрения.
Дед сидел напротив меня, совершенно трезвый, и наливал. В окошке быстрой доставки дымились барбак – местный эквивалент шашлыка по-карски, и отварная холодная конина под горчичным соусом, и тут же был чудесный устричный салат с приправой из лимонного сока, уксуса, и острого красного перца, но больше всего меня тронули крепкобокие, хрусткие малосольные огурчики, словно дельфины пароход окружившие продолговатую тарель с горячей варёной картошкой, румяные бока которой лоснились от топлёного коровьего масла.
Я поддато (всё же выпито и до этого было изрядно) глядел на Дедово священнодействие, и не мог поверить глазам! Полно, да чиф ли это?! Уже давно его никто не видел вне кабинета, а вот сегодня – пожалуйста! Собственной персоной возглавил... э-э, «комитет по встрече»! И с подчинёнными распивать у него привычки не было раньше. И это его новое отношение ко мне, тон доверительный... Хреново. Минуй нас, пуще всех печалей, и барский гнев, и барская любовь… Но с начальством не спорят, тем более, что я чуть ли не впервые нахожусь здесь не в качестве мальчика для битья, поэтому я покорно принял стакан, и спросил:
- За что выпьем?
- За твою удачу, Лёша, - грустно вздохнул Дед. - Запохаживается мне, что она тебе нужна.
Он опрокинул стакан, гулко булькнув, закинул в рот дымящийся кусок сочного, с коричневой корочкой, остро пахнущего мяса, прожевал обстоятельно, и спросил:
- Скажи-ка мне... Отчего ты, мил-друг Алёшенька, отказался тогда от ментосканирования. Ну, когда графиню Солтри вытащил с Земли... Что там между вами произошло?
- Ничего не произошло, - как мне казалось со стороны – безразлично пожал плечами я, вяло хрупая огурцом.
- Лёша, я понимаю, что ты хочешь быть – или казаться, неважно – джентльменом. Прекрасная дама, рыцарский кодекс, пятое-десятое, деликатность, интимность, и всё такое, - Дед неопределённо покрутил раскрытой ладонью у виска. – Но, вот признайся честно, как на духу – тебе девок в округе мало? На кой чёрт тебе это понадобилось?
- Да что понадобилось-то? – я, не удержавшись, повысил голос. Нашёл тоже время в душу лазить… В кабинет – буквально на одну секундочку – заглянула встревоженная Эля, и мне показалось, что в кулачке она сжимает станнер. Наверное просто не успела купить топор... – Что – понадобилось? – немного тише спросил я.
- Бодрить леди Маргарет Дортленд, - ответил Дед, деловито наливая по второй. А я вдруг протрезвел. Бодрить на сленге без сомнения великого, и не менее могучего чем земной, русского языка Терры, означало примерно... да что там – примерно! – именно то же самое, что и трахать – на Земле…
- С чего ты решил?.. – я не докончил.
- Ну, а как ещё твой отказ понимать?
- Как понимать? – зло переспросил я. – Так и понимать! Я её видел в таком ракурсе, что и её личному гинекологу не приснится… И вот это – ментосканировать? На всеобщее обозрение?! Хрен!!! – я хлопнул ладонью по столу.
- Ну, мало ли чего её гинекологу не приснится, - проворчал Дед. – Но уж точно не она – в любом ракурсе. Он, знаешь ли, к женщинам совершенно равнодушен, её гинеколог. Ему, знаешь ли, сильный пол больше по нраву, н-да… Но что ему снится – это его дело, а вот то, что снится леди Маргарет Дортленд – это уже непосредственно касается тебя, сынок. И уж она-то не стесняется выставлять это на обозрение, хоть и не на всеобщее…
- Что бы ей там не снилось, я к этому касательства не имею! – твёрдо заявил я.
- Да? – подозрительно спросил Дед.
- Да! – отрезал я.
- Тогда взгляни вот на это, - Дед развернул ко мне головизор. – Только без сердца, ладно?
Я глядел на включённый экран, и не мог понять, что там такого… Ой! О-ё-ё-ё-ёй! Да как… как же… это же… а… э-э… о-о-о! На экране сумбурная, клубящаяся тьма вдруг обрела очертания, потом резко – словно включились яркие софиты, возник свет, и в этом свете... Да не может быть!!! Я, со спущенными штанами, грубо насиловал Рику, растянутую на некоем подобии гинекологического кресла! Этого не могло быть, но это было – я отчётливо видел своё напряжённое лицо под козырьком каски, я был одет в маскхалат... И ракурс определённо такой, как это видела бы сама Рика там, в подвале! Я оторопело глядел на происходящее, и не мог поверить своим глазам! Я, именно я, и никто иной, делал с Рикой то, чего на самом деле никогда не делал – с ума сойти! В голове вдруг возник звенящий бездонной пустотой чёрный провал, потом... Потом наступила небольшая передышка... Если это можно так назвать.
Чернота экрана сменилась какой-то невнятицей, словно в плохо настроенном телевизоре – мельтешение, смешение горизонтальных и вертикальных разноцветных полос, неясные образы, расплывающиеся вдоль и поперёк, а потом экран мигнул, и снова стал выдавать ясную картинку, а я, кажется, покраснел…
Всё происходило в джунглях, на ковре из палой листвы – кажется, это был как раз тот момент, когда я переодевал её в камуфляжную форму пилота. Только на этот раз мы совокуплялись оба, и она была так же неистова, как и я! И опять же – ракурс...
- Это её ментозаписи, - подтвердил мою догадку Дед. Я, ничего не отвечая, слепо нашарил свой стакан, опрокинул его, но даже вкуса не почувствовал. Не может! Такого! Быть! Вернее – может, конечно, но ведь... не было же, не бы-ло! Я автоматически потянулся к услужливо раскрытой Дедом пачке сигарет, рассеянно прикурил… Пять лет держался, с тех самых пор, как меня собрали по кусочкам, попутно вычистив от налипшей никотиновой гадости лёгкие. И вот…
- Они попали ко мне с согласия самой... леди Рики, и её личного психолога – минуя официальные каналы, - тут я облегчённо вздохнул... Ненамного облегчённо. Дед мне как отец родной, и я его люблю и искренне уважаю, но мне не хотелось бы, чтобы он видел вот это. Не то, чтобы в этом было что-то предосудительное для меня – я был незапятнан – но всё равно.
Странно было видеть то, что с тобой никогда не происходило. Неприятно... Здесь, вообще-то, принято с лёгкостью относиться к подобного рода интимным моментам, есть даже люди – целые клубы, как и на Земле, записывающие свои любовные утехи на голо, и обменивающиеся ими с друзьями, или просто знакомыми. Ничего особенного, но... Неприятно, что кто-то видел, даже если этот кто-то – Дед. Неудобно.
- Что скажешь? – участливо спросил Дед. – Не было ничего?
- Не знаю, что сказать... – потерянно ответил я. – Не было ничего... Дед, ты мне не веришь?
- Да верю, верю, - успокоил меня Дед. – Я поболе твоего на свете живу – понимаю, что почём.
- Подделка? – спросил я, боясь услышать правду. Если Рика пошла на такое... Ради чего? Чтобы дискредитировать? Но зачем, и перед кем? Мы с ней расстались вполне дружески, пусть и немного натянуто, но я не думаю, что чем-нибудь её оскорбил, хотя кто их, аристократов, знает. Я влюбился, скрывать не стану, и, мне кажется, она тоже была ко мне не совсем равнодушна… И вдруг – вот такое. Конец света, конечно, не наступит... Но... но... за что?
- Нет, не подделка, - сердце ухнуло вниз, в ледяные глубины, из которых часто не бывает обратной дороги – к любви, к доверию, к дружбе... – Это правда, но – не истина.
- Это как? – тупо попытался сообразить я. Разом отрезвевшие мысли тяжёлыми булыжниками ворочались в голове.
- Не мне, старому муд... рецу, - с сарказмом подковырнул Дед, - объяснять тебе, что правда, в отличие от истины, субъективна... Так?
- Ну... да.
- И каждому правда видится по-своему, и у каждого она своя... Так вот. Мне несколько раз встречалось нечто похожее, да и не мне одному. Бывает, к примеру, что несколько свидетелей описывают одного и того же преступника по-разному, и при этом – не врут, хоть на полиграфе проверяй! И ментограммы у них тоже разные. Тут видишь что: человек чего не видел, о том сам догадается, а уж если видел, да фантазия богатая, тут беда! Три разных женщины, видевшие мельком высокого брюнета в светлом костюме, начинают внутренне «дорисовывать» его внешность – по своему вкусу, само собой… Одна усы придумает, вторая причёску – именно такую, какая ей нравится, третья фасон костюма до деталей распишет. Все трое до пены на губах спорят, доказывают свою правоту, и ментограммы их показывают именно тех мужчин, которых они подсознательно «изобрели». Врут – и сами верят! Да, кстати, ты же у нас курс обучения начал с середины, а то поглядел бы, как курсанты-первогодки на занятиях «плавают» с этими описаниями. Молодые, торопливые, внимательности никакой, на что внимание обращать в первую очередь – не знают, ну и… Та же, в общем, картина… Поэтому, кстати, ментозапись и в суде не является конечным доказательством – из-за своей субъективности. И эта ментозапись – правда, но правда такая, какой она видится разуму... нет, вернее подсознанию твоей Рики.
- Но... как такое... возможно? – я с трудом проталкивал слова сквозь враз онемевшие губы.
- Всё возможно, - философски парировал Дед.
- Но зачем ей понадобилось присылать это тебе?
- Думаю, чтобы убедить меня в том – так, во всяком случае, утверждает её лечащий врач – что она на данном этапе психотерапии нуждается в тебе гораздо больше, чем я.
- Но чем я могу помочь?
– Разберёшься... С её психологом переговори глаз на глаз, он мужик правильный, я о нём много хорошего слышал. Я ведь обещал тебе отпуск? Ну, так можешь считать, что с этого момента ты в отпуске. Очень рекомендую тебе провести его на Неверленде, в поместье твоей хорошей знакомой, графини Солтри. Там на месте и разберёшься, чем ей помочь...
- А у тебя самого никаких догадок не имеется?
- Имеются кое-какие, - неохотно ответил Дед. – Но не всё же мне одному за тебя думать. Пора тебе и самому привыкать!
- Но...
- Никаких «но»! Заладил, - «но… но… но…!» Хватит тебе имущество крушить и морды курочить. Попробуй теперь головой поработай, хоть для разнообразия – всё равно ты в отпуске, вот и займись интеллектуальными упражнениями!
- А меня туда пустят? – глупо спросил я.
- Во-первых, ты кавалер ордена Св. Савла, - терпеливо отвечал Дед, страдальчески морщась. – Это даёт тебе право присутствовать на королевских аудиенциях. Следовательно – и свободный допуск на планету тоже. А иначе как ты ухитришься реализовать свои привилегии? А во-вторых, леди Маргарет прислала тебе официальное приглашение – на, читай! – Дед вытянул из стола длинный сиреневый конверт, и перебросил его мне. В конверте находилось официальное приглашение, выполненное вручную (поду-умать!) каллиграфическим почерком. И маленькое письмецо, сложенное вдвое. Я его развернул:
«Лёша (ты ведь разрешил мне себя так называть, помнишь?), это письмо я пишу на тот случай, если официального приглашения окажется недостаточно, чтобы убедить тебя приехать. Очень прошу, пожалуйста, навести меня, ты мне ОЧЕНЬ нужен. Пожалуйста, приезжай. Твоя Рика.»
- Ну, что скажешь? - поинтересовался Дед, разливая по последней.
- Скажу, что письмо недельной давности, - обвиняюще указал я Деду на дату.
- Ну, - смутился он. – Надо же было с Титанией разобраться… А графиня под надёжной охраной, не смертельно больная – подождёт, не денется никуда…Ну, что ещё скажешь, конкретно по делу?
- Я не знаю, что тут сказать... – я был страшно растерян.
- Тогда поезжай. Мне кажется, что здесь всё гораздо интересней, чем тебе кажется, - скаламбурил Дед. – По официальным каналам уже поступил запрос: когда ты соизволишь явиться? Леди рвёт и мечет, желая заполучить такого вот мощного телохранителя! – тут я вскинулся, но Дед меня осадил. – Это, разумеется, официальная версия, чтобы избежать ненужных кривотолков. Тебе от этого не холодно, тебе от этого не жарко. А девочке помощь нужна, я так чувствую. Так что давай-ка ты, друг любезный, допивай свою водку, и катись к себе в берлогу. Отоспишься здесь, на базе, а завтра получишь отпускные... за все пять лет, соберёшь чемоданы – и вперёд, навстречу чудесам! Везунчик ты, Лёха, завидки берут! Отпуск на Неверленде, да ещё в обществе леди Рики, да ещё и бессрочный – пусть твой психолог не говорит, что я твою нервную систему разрушаю – отдыхай, сколько влезет!.. И цени начальственную заботу! Ну, а если что понадобится – обращайся смело, любую посильную помощь окажу. Ты ведь тоже… х-ха!.. вместе с моей секретаршей... человечество спасал. Так что звони без стеснения, благодарное человечество – в моём лице – тебя не забудет! И, кстати, о моей секретарше! – Дед значительно поднял указательный палец. – Держись от неё подальше!
Часть вторая. Проходная пешка. Глава 15
ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
Проходная пешка.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ.
Аквамариновая лагуна в окаймлении белого кораллового песка, словно огромный изумруд, вправленный в платиновое кольцо. Прозрачные волны плавно шелестя лижут литораль, взбивая кое-где мягкие невесомые шапочки снежно-белой пены. Солнце багровым шаром плывёт над головами в ярко-синем – атмосфера здесь немного плотнее, чем на Терре – небе, играет бликами на поверхности воды, сушит шелушащуюся кожу, овеваемую солёным ветром Великого океана. Если повернуть голову вправо, то можно увидеть барьер яркого красно-синего рифа, опоясывающего этот чудесный естественный бассейн. Таких рифов я не видел нигде, - кораллы здесь, на Неверленде, такие сочно-яркие, какими только могут быть кораллы. Я сперва даже размышлял, - а не придумали ли они здесь какой-нибудь хитрый способ искусственной пигментации? С них станется... Вывели же они, просто от нечего делать, породу трёхглавых летающих рептилий, взяв за основу геном линерийских радужных дракончиков! Так-кие получились Змеи-Горынычи!.. только маленькие. Изумительно красивые летающие ящеры, длиной в полметра, переливающиеся всеми цветами видимого спектра. Характер только у них скверный.
Если взглянуть налево, можно увидеть необыкновенно волнующее зрелище: Афродита, выходящая из пены морской. Точёная фигурка греческой богини, крутые бёдра и высокая грудь, мягкие карие глаза, золотистые локоны, вольно рассыпающиеся по стройным плечам. Афродита, одним словом. Леди Рика, выходящая из пены морской. Какой-нибудь там Фидий душу бы продал Аиду за один только мельком брошенный взгляд, а я ничего – терплю... И охранники, натасканные псы из лейб-гвардии Тайной службы Его Королевского Высочества, с глазами вместо брюха, ибо всегда наблюдают, а вот когда едят – непонятно, - тоже терпят. Их не видно, но они здесь – у меня всё тело чешется от их пристальных взглядов. Вздумай я сейчас выхватить из ножен вибромеч, или, скажем, просто угрожающе дёрнуться в сторону охраняемой персоны – и они появятся, словно из-под земли. И тогда не сносить мне буйной головы! Это успокаивает, но одновременно и злит. Их здесь как на собаке блох, на кой чёрт сдался я? Две недели прошло, а я так почти ничего и не понял, кроме того, что функция моя здесь скорее терапевтическая, нежели охранная. За эти две недели Рика действительно стала выглядеть значительно лучше...
Я прибыл сюда через рабочий портал, что в двадцати милях к югу от Кингсвейла, столицы Неверленда и резиденции короля. Портал этот использовался исключительно в пассажирских целях – время его «открытого» состояния продолжалось всего три минуты пятьдесят семь и четыре сотых секунды, слишком мало для пропуска полноценного транспортного потока, а вот для отдельных туристов – в самый раз. Проследовав за световым указателем, я добрался до тур-терминала, и здесь мне впервые пришло в голову, что я сделал ошибку, что отпуск лучше проводить в тех местах, где никого не удивляет присутствие человека, одетого в яркую жёлто-чёрную гавайку с пальмами и обезьянами, шорты и соломенную панаму. В кондиционированной прохладе терминала, среди десятка мужчин и женщин, одетых в строгие дорожные костюмы из дорогущего суперламерса, я смотрелся как попугай среди пингвинов.
И, разумеется, вызывал такой же нездоровый интерес. Кроме того, непривыкший к навязчивому сервисному обслуживанию, я пёр свой чемодан сам, в то время, как к каждому из моих случайных попутчиков был прикомандирован носильщик – то ли их с собой привозят, то ли здесь по карточкам выдают, не знаю, право! В любом случае, под взглядами этих лощёных леди и джентльменов, чьё состояние исчисляется десятью-двацатью сотнями моих годовых кредитов (а иных сюда и не допустят!) я изрядно поблек в собственных глазах. Не то, чтобы меня особенно волновало их богатство (в конце концов, я мог легко стать на одну доску с ними, просто продав один из своих флэш-кристаллов с произведениями земных композиторов или писателей!), и не то, чтобы меня беспокоило их тщательно скрываемое презрение ко мне (настолько тщательно, что видно было невооружённым глазом), нет. Но человек всегда испытывает некоторое неудобство, когда ему ненавязчиво – практически на уровне биоволн – но очень недвусмысленно дают понять его неуместность. Я был здесь также неуместен, как шоу трансвеститов на именинах Папы Римского, и чувствовал себя настолько же неуютно.
По закрытой галерее от портала до терминала может пройти практически любой, но вот для того, чтобы проникнуть сквозь все административные кордоны, призванные защищать тонкие аристократические носы от запаха рабочего пота, требуется нечто большее, чем быть просто богачом. Богачей во Вселенной хватает, но не каждого, ох – не каждого! – пропустят через миграционный фильтр! И именно поэтому, а вовсе не из вежливости все присутствующие, не сговариваясь, дружно посторонились, пропуская меня вперёд, надеясь если не увидеть бесплатное представление с выдворением непонятного субъекта, то, по крайней мере выяснить, что из себя представляет этот разноцветный гусь в весёлой рубашке навыпуск и шортах, открывающих волосатые, чуть кривые ноги.
Красивая холёная администраторша, или как бишь она здесь называется, увидев меня, едва не упала в обморок, но вовремя вспомнила, что она на рабочем месте, и передумала. Приняв у меня дрожащими пальчиками удостоверение личности, она сунула его в щель ридера и задала стандартный вопрос:
- Цель вашего визита?
По секундной запинке в её голосе было видно, что она сильно сомневается – а стоит ли вообще задавать этот вопрос? Сейчас появятся секьюрити, и вышибут это ходячее недоразумение пинком под зад. Секунда прошла, никто не появлялся, и она решилась-таки, продолжив:
- Срок вашего пребывания на планете?
Я всегда удивлялся такого рода вопросам. Ну, ладно срок, кому это надо, чтобы гость задерживался в доме больше положенных приличием сроков? Но цель... К чему это? Я всякий раз размышлял об этом, пока не уяснил, что это обычная перестраховка. Такой вопрос заранее загоняет человека в некие рамки, выход за которые может трактоваться как нарушение законности, и отвечая на него ты автоматически становишься как бы подзаконным местным кодексам. И если вдруг ты окажешься не тем, за кого себя выдавал, и займёшься не тем, что указано в регистрационном бланке, тебя очень легко будет привлечь к ответу...
- Срок – неопределённый, - с наигранной беззаботностью ответил я, с любопытством рассматривая расположенную за стеклянной дверью выхода стоянку глайдеров представительского класса. – А что касается цели визита... Хотелось бы самому узнать, кой чёрт понёс меня на эту галеру?
- П-простите? – пролепетала девица еле слышно. Эх, совсем забыл, здесь же ничего не знают о Мольере! А впрочем, - даже и на родине Мольера подавляющему большинству о нём тоже известно только то, что был, вроде, такой писатель... кажется... давно. За спиной раздался чей-то возмущённый вздох. Я обернулся, лучезарно улыбаясь жадно внимающим зрителям, в чьих глазах открыто читался возбуждённый азарт стаи, загнавшей добычу на дерево, вкупе с нездоровым желанием извращённого зрелища – такие лица, должно быть, были у патрициев на гладиаторских боях... Впрочем, выражение всех лиц немедленно сменилось на скучающе-безразличное, разве только лишь с самой малой йотой озабоченного неодобрения.
- Я прибыл по личному приглашению Её Светлости графини Солтри, но убейте меня, если я знаю, для чего я ей понадобился, - любезно пояснил я, ухмыляясь, словно акула.
- В-вы можете подтвердить ваши слова документально? – справилась с собой администраторша.
- Разумеется, - я достал приглашение с вензелем Маргарет Дортленд, и сунул его в приёмное оконце. Барышня некоторое время недоверчиво разглядывала его, вертя и так и сяк, и чуть ли не обнюхивая. Она всё ещё сомневалась, но ридер пискнул, выплёвывая проштемпелёванную визу, и ей ничего не оставалось, как, через силу улыбнувшись, пожелать мне приятного отдыха. Я вежливо поблагодарил, и направился к выходу, а спину мне сверлили двадцать пар недоверчивых и недовольных глаз.
- Татаринов, вот вы где! – послышался возглас откуда-то сбоку, и секунду спустя передо мной вырос сэр Гай Трелони, одетый в парадный мундир красно-жёлтых цветов Его Высочества. За ним маячили ещё двое, тоже при параде, и я немного приободрился – теперь моя гавайка не так бросалась в глаза среди бонтонных костюмов оставшихся позади vip-туристов.
- Как вы проскользнули мимо нас? – поинтересовался он, протягивая руку.
- Не знаю, - искренне ответил я, отвечая на рукопожатие.
- Хороши, нечего сказать, - начальник охраны принца с неудовольствием оглянулся на своих подчинённых. – Прошляпили агента...
- Специального агента, с вашего позволения, сэр Гай, - поправил я его. – Меня в очередной раз произвели.
- Поздравляю, - без особого энтузиазма ответил сэр Гай. У них тут совсем иная шкала карьерного роста – что ему за дело, что какого-то там Татаринова куда-то там произвели! – Мне поручено встретить вас, и сопроводить.
- О, стоило ли беспокоиться? – решил я поиграть в любезность, шагая к выходу.
- Я тоже придерживаюсь этого мнения, - ответил мой спутник, словно холодными помоями облил! Пока я отыскивал в голове ответ поядовитее и поизысканнее, размышляя попутно, а не заехать ли ему попросту в лоб, он продолжил безучастно:
- Я полагал, что наша служба в состоянии сама справиться с задачей охраны Её Светлости, однако госпожа графиня придерживается иного мнения, которое оспаривать не в моём праве!
- Смею напомнить, - изысканно парировал я, разозлившись, - что ваша служба однажды уже оказалась не в состоянии справиться с этой задачей!
Наверное, зря я погорячился, но слово не воробей. Я всегда начинаю себя глупо вести, когда оказываюсь в ложном положении – терпеть не могу чувствовать себя дураком, и сразу начинаю хамить. Сэр Гай кинул на меня испепеляющий взгляд, однако крыть ему было нечем, и он промолчал.
Дальнейший путь мы проделали молча. Молча сели в глайдер, молча летели, молча приземлились. Сэр Гай всю дорогу глядел прямо перед собой, злился. Я тоже. Похоже, я уже успешно нажил здесь первого врага. Плевать. Я сюда не целоваться с ними приехал, а та бесцеремонность, с которой здесь с ходу начали обращаться со мной, никак не могла расположить меня к симпатиям. И похоже, что с таким отношением мне придётся здесь столкнуться ещё не раз. Плевать.
Замок Солтри располагался на вершине большой столовой горы, окружённый огромным ухоженным садом с тщательно выложенными плитняком дорожками, каскадными фонтанами, мраморными статуями, высокими броскими портиками, замшелыми, скрытыми от нескромных взоров гротами, и прочими свидетельствами баснословного богатства и изысканного вкуса – что твой Петергоф! В нём не было ровным счётом ничего от древних могучих цитаделей, поражающих мрачностью стен, рвов, контрфорсов и бастионов – опоры и защиты своих вельможных хозяев. Ничего удивительного! Неверленд, равно как и остальные планеты, был заселён уже тогда, когда слово «феодализм» встречалось лишь в исторических документах и беллетристике. К этому времени аристократы привыкли жить в роскоши дворцов, а не в суровой спартанской действительности замков, продуваемых всеми ветрами, и неблагоустроенных, а доброму удару мечом предпочитали волнующий первобытным предательством аромат тонкой интриги. Под горой на много миль простирали зелёные волны обширные охотничьи угодья – слава Богу, есть где развернуться. Всё население планеты насчитывает не более двухсот миллионов человек – земные китайцы просто заболели бы от зависти!
Всё так же молча сопроводив меня в приёмную залу, отделанную розовым мрамором с золотыми прожилками, сэр Гай холодно кивнул мне, и исчез куда-то, а на его месте возник высокий седовласый старик, глядящий на меня с холодным гастрономическим интересом цапли, рассматривающей лягушку. Он молча глядел на меня, я, так же молча – на него, молчание затягивалось. Наконец, дав мне до конца прочувствовать моё полное ничтожество, старик разомкнул каменные уста.
- С кем имею честь? – холодно спросил он меня. Да, похоже, мне здесь официально не рады… Это как же понимать, а? Гость, прибывший по личному приглашению графини, не только не находит должного уважения, а скорее наоборот – вызывает холодное недоумение, словно российский бомж в Букингемском дворце. Всё это начало меня доставать, хотя со времени моего прибытия не прошло и часа. А вообще-то – плевал я на их высокомерие с орбитальной станции. Я приехал повидаться с Рикой, и я с ней повидаюсь. Я снял шляпу, и, вольно обмахиваясь, отрекомендовался:
- Бонд. Джеймс Бонд. Специальный агент с лицензией на убийство. Могу я видеть госпожу графиню?
- Я доложу о вас, мистер, э-э-э, Бонд! – важно кивнул подбородком мажордом. Н-да, шутка мимо цели. – Однако миледи никого не принимает. Осмелюсь высказать предположение, что и вы также не явитесь исключением!
Вот так-то! Он величественно удалился, неся себя так, будто он – доверху наполненный столетним коньяком кувшин, а я остался торчать в холле, предоставленный самому себе. Огромный гулкий холл был абсолютно пуст – должно быть мебель здесь появлялась только во время приёмов, фуршетов, раутов, и прочих аристократических увеселений – только у лестницы стояла навытяжку осанистая подставка для тростей и зонтов, да одинокий столик для корреспонденции задумчиво притулился в углу на своей единственной витой ноге. Я грустно присел на чемодан, и задумался. Похоже, если я и был здесь персоной грата, то только для самой хозяйки.
Когда Рика, в сопровождении седовласого мажордома, вышагивающего с важностью дромадера, показалась на верхней площадке огромной беломраморной лестницы, я позабыл всё на свете. Бедная девочка, как она изменилась! Бледное – до синевы – лицо, казалось, просвечивало насквозь; в уголках её широкого рта девочки-сластёны залегли скорбные складки, а вокруг глаз синели круги – любой енот просто удавится от зависти. Она сильно похудела за то время, пока мы не виделись, настолько, что платье смотрелось на её стройной фигурке несколько мешковато, а волосы, тщательно убранные в высокий шиньон, казалось, потускнели. Господи, да что это с ней творится? Я моментально забыл про все свои невзгоды, швырнул дурацкую соломенную шляпу на мраморный пол, и ринулся к ней, прыгая через несколько ступенек сразу, протянув к ней руки.
- Рика! – непроизвольно вырвалось у меня. Боже, как я, оказывается, по ней скучал! И тем сильнее подействовал на меня ледяной каскад вежливых и никчёмных слов, обрушенный ею на мою многострадальную голову, которая и без того кругом шла.
- Я весьма польщена вашим визитом, Алексей… – довольно прохладно осадила меня Рика, когда я уже готов был заключить её в объятия. Что такое? У меня на мгновение мелькнула дикая мысль, что это какая-то дьявольская провокация Деда; что приглашение подделано, что ментозаписи Рики... К чёрту ментозаписи! Что с ней такое творится? Она что, транквилизаторов наглоталась, своих не узнаёт? И глаза, как будто корочкой ледяной подёрнуты... Рика, Рика, это же я!
- Рика, ты что, не узнаёшь меня? – глупо спросил я. Нет, она меня, несомненно, узнала. Узнала, но не признала, кажется.
- Я узнаю вас, - ровно ответила она. – И весьма рада видеть вас своим гостем. – Сказано это было в лучшем стиле «какого-чёрта-вы-тут-забыли-сударь?», и я несколько смутился.
- Э-э, - я поймал на себе ничего не выражающий взгляд мажордома, и смущённо полез в карман. – Вот, миледи, осмелюсь напомнить о вашем приглашении, - я протянул свой «входной билетик» почтенному старцу, тот торжественно возложил его на невесть откуда взявшийся в его руках серебряный поднос, и уже потом с поклоном подал Рике. Она мельком, без интереса, взглянула, и мученически вздохнула:
- Ах, это... Почему же вы не воспользовались им сразу по получении?
- Видите ли, миледи, я получил ваше приглашение только вчера. А до этого мне пришлось участвовать в одной важной операции... – я чувствовал себя чрезвычайно глупо, и от этого стал говорить заискивающе, так что сам себе моментально опротивел.
- Я ожидала вас гораздо ранее, - отрезала она. – И прошу вас учесть на будущее, что людям вашего положения ко мне надлежит обращаться полным титулом!
Н-да! Умеют на этой чудной планетке людей в стойло ставить, ничего не скажешь – мастера! Всего за какой-то неполный час я почувствовал себя облепленным дерьмом с ног до головы. Любая муха позавидовала бы такой участи, но я-то не муха! Я человек, хомо сапиенс, в конце концов! А что касается моего положения, то я всё больше убеждался, что лучшим положением для меня в данный момент было бы горизонтальное, причём где-нибудь подальше отсюда. Я на Гавайях ни разу не был, поеду-ка я лучше туда! Портал, насколько я помню, открывается через три часа, так что отбыть вечерней лошадью я вполне успеваю. А Рика... Что бы с ней не случилось, похоже, что в моей помощи она не больно-то нуждается. Возможно, я был неправ. Возможно, мне следовало проглотить это всё молча, и попытаться выяснить, что же случилось с моей милой Рикой – она сильно сдала за то время, пока я её не видел… Но я был полон неправедного гнева, бес гордыни обуял меня, и я не смог воспротивиться его искушению. Прав, ох как прав был Дед – нервишки у меня ни к чёрту! Чётким движением я вынул из кармана Рикино невнятное, сумбурное письмецо, небрежно метнул его на поднос, который мажордом по-прежнему держал на ладонях.
- Полагаю, Ваша Светлость, это письмо принадлежит вам, и написано, позвольте предположить, в минуту краткой душевной слабости. Я возвращаю его – воспитание не позволяет мне оставить у себя такую компрометирующую корреспонденцию. Что же касается моего положения, то я льщу себя надеждой, что оно никому не даёт права говорить со мной в таком тоне! Засим честь имею откланяться! – отчеканил я настолько стальным голосом, насколько это позволили мои смятенные чувства. Потом я повернулся, сбежал по лестнице, и минуя собственный чемодан, направился к выходу. Чемодан. А что мне чемодан? Что в нём такого ценного? Смена одежды. Парадный мундир на случай королевской аудиенции, право на которую даёт мне орден. Флэш-кристалл с моей земной библиотекой. Пара гранат, пистолет и нож, которые я по возвращении не сдал, принципиально восстав против бюрократизма и самодурства каптёра. И ещё орден – никчёмная дорогая побрякушка на белой шёлковой ленте. Ничего такого, что я хотел бы забрать с собой. Лучевик... Фиг с ним, новый дадут, не пошлют же меня с ломом на новое задание!
- Алексей! – я отдёрнул руку, уже протянутую к ручке двери, столько муки звучало теперь в холодном голосе Рики! – Боюсь, я действительно несколько забылась... – она, полуприкрыв глаза, провела по лбу тыльной стороной ладони. – Я так устала, изнервничалась за эти дни. Я... Я прошу меня извинить.
У мажордома отвалилась челюсть, и глаза вылезли из орбит. Вот так, старик! Внукам своим расскажешь, как прямо в твоём присутствии сама Её Светлость извинялась непонятно перед кем!
- Алексей. Я очень нуждаюсь в вас, - продолжала меж тем Рика. – Кажется, мне нужна ваша помощь. Вы... не откажете мне? – её подбородок мелко дрожал, а губы кривились – того и гляди расплачется. Ну уж, дудки, ваша милость. Как-нибудь обойдёмся без слёз, ну их совсем!
- Миледи, я всегда в вашем распоряжении, вам это известно, - галантно поклонился я. – Располагайте мной.
- Хорошо, - с облегчением кивнула она. – Мистер Четтери покажет вам ваши апартаменты, а вечером я жду вас к ужину. А сейчас прошу меня извинить – мне нездоровится, я должна прилечь… - она коротко поклонилась, и вышла.
Несмотря на то, что он стал свидетелем дикой, с его точки зрения, сцены, колеблющей сами основы мироздания, мистер Четтери, однако же, не спешил признать мои права на его уважение, ну, или хоть толику лишнего внимания. С высокомерным видом процедив: «Прошу следовать за мной!» - он двинулся вперёд, куда-то вглубь холла, где виднелось несколько тёмных дубовых дверей, уходящих под лестницу. Ну, отец, ты бы лучше не напрашивался!
- Мистер Четтери! – окликнул его я, втянув живот и высокомерно выпятив подбородок, что в моём понимании, должно было выглядеть дьявольски аристократично. Я коротким жестом указал на свой чемодан – похоже, здесь принято пользоваться услугами носильщиков. Может, я и сам бы не развалился, но не стоило ронять свой и без того шаткий авторитет. Старик сморщился, словно хватил стакан яблочного уксуса, но поднёс к губам браслет-трансмиттер, и шёпотом протявкал какое-то приказание. Через секунду из-за одной из дверей бесшумно вынырнул некий молодой человек в ливрее с позументами, и подхватил мой чемодан. Мажордом окинул меня взглядом, как бы говоря: «Это всё? Или, может, ещё повыёживаешься?» - но я решил, что на первый раз хватит, и милостиво позволил себя сопроводить.
Похоже, комната моя предназначалась для размещения слуг, камердинеров и камеристок, сопровождающих своих господ в время их пребывания в замке. Не тесная, довольно уютная, но обставленная с той простотой, которая наводила на размышления о грубости нравов и социальном неравенстве. Ладно, это мы потом разъясним, а пока мне срочно нужно переодеться – с чувством юмора у них тут неважно, и моя эпатирующая рубашка, судя по всему, вызывала идиосинкразию даже у слуг. Что ж, в чужой монастырь со своим уставом не суются. Ничего со мной не случится, похожу в цивильном, здесь, кажется, действительно – не Гавайи, хоть я и в отпуске...
Решив, что неброская серая тройка будет для этих снобов в самый аккурат, я быстренько принял ионный душ и переоделся, а когда я, стоя напротив ростового зеркала, наводил последние штрихи в своей причёске, в дверь тихо и деликатно постучали.
Глава 16
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ.
- Итак, вы прибыли, наконец-то.
Маленький человечек с толстыми щеками и несоразмерно длинными конечностями вольготно раскинулся в единственном кресле, предоставив мне сидеть на неразобранной кровати. – Мы вас очень ждали!
- Кто это – «мы»? – хмуро поинтересовался я, пряча улыбку, испытывая одновременно глухое раздражение и непреодолимую симпатию. Несмотря на его бесцеремонность, человечек мне нравился – пока он был единственным, кто казался мне живым человеком в этом очень импозантном, но так похожем покамест на склеп дворце.
- Мы – это леди Маргарет, и ваш покорный слуга! – ответил он так, словно считал ответ исчерпывающим.
- А могу я поинтересоваться именем, э-э-э, «моего покорного слуги»? – я всё же не выдержал, и улыбнулся. Он ворвался в комнату две минуты назад, с таким видом, будто вышел отсюда едва перед моим прибытием, и сразу ринулся к бару. Ловко орудуя паучьими лапками, он лихо смешал два сиреневых коктейля, один из них протянул мне, уверенно сказав: «Вам это необходимо!» - а сам плюхнулся в кресло и теперь мерил меня изучающим взглядом.
- Я вижу, вы несколько обескуражены приёмом! – резюмировал он, не отвечая на вопрос. – Резонно, но напрасно, напрасно! Поверьте мне, всё быстро встанет на свои места, это лишь вопрос времени. Последнее время Маргарет несколько взвинчена, я бы даже сказал – истерична, поэтому она была так неоправданно резка с вами – перепады её настроения приводят в отчаяние всех окружающих. Сейчас она спит – приняла лекарство, которое я ей прописал в целях успокоения её нервной системы. Ах, она так расшатана, так расшатана! – он прикрыл веки и сокрушённо покачал уродливой лысой головой с широким блестящим лбом.
- Да кто вы такой! – я пытался говорить сердито, но ничего не получалось – мой незваный гость был настолько симпатичен, что я поневоле улыбался.
- Честь имею рекомендоваться, - человечек церемонно поклонился, не вылезая из объятий широкого кресла, очень комично получилось, - я, с вашего позволения, являюсь личным психологом и лечащим врачом Её Светлости. Впрочем, вы, должно быть, уже и сами догадались! Профессор психологии, сэр Линсей Норман, к вашим услугам. – Он ещё раз важно кивнул, и присосался к широкому краю хрустального бокала, с шумом втягивая сиреневое пойло. Приложился к нему и я! О-о-о! То, что надо! Похоже, этот профессор (что-то мне везёт последнее время на профессоров!) понимал толк в нуждах человеческой души! Лютая смесь чистого этилового спирта, какого-то ликёра, и ещё что-то горькое, вроде абсента (а может – скипидар?) – я отёр пот со лба, медленно вбирая пищеводом обжигающее лекарственное пламя.
- Ну-с, я вижу, вам уже лучше! – констатировал Линсей Норман, удовлетворённо расплываясь в улыбке. И эта широкая улыбка так не вписывалась в его жабье лицо, что от этого он стал для меня ещё приятней. Я сам некрасив, и люблю некрасивых людей – им, для того, чтобы нравиться окружающим, требуется прилагать интеллект, поэтому они, как правило, бывают умны (это я не о себе).
- Думаю, у вас, молодой человек, имеется к леди Маргарет множество вопросов. Пожалуй, гораздо лучше будет, если на них отвечу я, нам не стоит беспокоить её сейчас, тем более, что я гораздо лучше понимаю, и могу объяснить тоже, то, что с ней происходит. – Профессор откинулся на спинку кресла, на секунду напомнив мне Деда, и воинственно уставился на меня, ожидая, видимо, каких-то возражений. Возражать ему я не стал. Конечно, я здорово соскучился по Рике, и как ни приятен мне был этот забавный, но, видимо, очень умный человечек, предпочёл бы пообщаться с ней. Но он её психолог, тот самый, с благословения которого её странные ментозаписи оказались у Деда. Поэтому я просто пожал плечами и вновь глотнул обжигающей горючей смеси.
- Вы не смущайтесь моим апломбом, - продолжал он. – Дело в том, что я, без ложной скромности сказать, лучший в своём роде, в своей профессии, во всяком случае на этой планете. И ваше присутствие здесь я почитаю очень немаловажным фактором в процессе приведения леди Маргарет в нормальное психическое состояние. Н-да. Так вот...
- Скажите, что это за странная история с ментозаписями? – невежливо перебив, прямо в лоб спросил его я. В его присутствии я чувствовал себя легко и свободно, и решил обойтись без политесов. Он одобрительно покивал мне, опять приложился к бокалу, и заговорил:
- Пожалуй, это и должно было вас заинтересовать прежде всего, как заинтересовало и Маргарет тоже. Она была просто в шоке, когда увидела, что ментограф выдаёт на экране вот этакое! Полагаю, это и для вас стало, м-н-э-э, новостью? – Я только кивнул. Новостью – это мягко сказано!
- Однако, объясняется всё куда как просто, и я бы даже сказал – донельзя примитивно! Дело в том, что Маргарет, как и многие другие представители рода человеческого, страдает обычной ксенофобией. И немалую роль в этом иррациональном страхе занимают насекомые... почему-то мне кажется, что это и вам близко? – он пытливо прищурился.
Да уж! С самого детства терпеть не могу тараканов и уховёрток. Меня просто в дрожь бросает от одного их вида, не говоря уж о необходимости прикоснуться к ним руками! Бр-р-р! А вот к паукам, кстати сказать, я отношусь вполне терпимо. Наверное потому, что они не насекомые.
- К сожалению, её роль в сложившемся политическом кризисе была довольно заметной, увы! К"Рет"ги - насекомые, и сознание того, что она... э-э-м-м-м... обручена с насекомым, всегда довлело над ней. И страх её происходил именно оттого, что она, знала, что Правящий Улей может потребовать исполнения договорных обязательств, она достаточно умна, чтобы сделать такое заключение. Больше же всего она страдала от чувства собственной беспомощности – договор был заключён без её согласия, и у неё не было оснований полагать, что дальнейшее развитие событий хоть как-то зависит от неё, н-да… Это побуждало её к различного рода авантюрам (замечательно, что слово «авантюры» он произнёс на французский манер, с прононсом и грассированием – «авентю"гам»), - тем самым, благодаря которым она приобрела мировую известность – это не что иное, как попытка взять под контроль собственную жизнь, тоже подсознательная, и довольно неловкая, как мне кажется. К сожалению, я слишком поздно был приглашён консультировать её, и застал всё в том виде, в каковом всё находится в данный момент. Вы позволите? – профессор Норман достал из кармана толстенную сигару, с хищным клацаньем откусил кончик, и долго раскуривал её, с забавной яростью производя замысловатые движения щеками. Наконец клубы ароматного дыма взвились к потолку, и он продолжил с блаженным выражением лица:
- Таким образом мы с вами поставлены перед следующим фактом: К"Рет"ги требуют выполнения условий договора, Дом Тернзеллингов находится в замешательстве, а Маргарет готова руки на себя наложить, лишь бы ничего подобного не произошло! Кстати, если позволено мне будет высказать своё собственное мнение, то это было бы неплохим выходом из кризиса.
Я дёрнулся, но он остановил меня движением руки.
- Разумеется, с таким выходом не согласится ни один нормальный человек, я выразил это лишь в качестве допущения. Пока же ситуация сохраняет напряжённую стабильность. Инсекты требуют выполнения обязательств, люди отказывают... так может продолжаться неопределённо долгое время. Самое обидное заключается в том, что К"Рет"ги пока не идут ни на какие компромиссы – их мышление слишком инертно, а культура слишком статична, чтобы позволить себе отклониться хоть на шаг от вековых традиций. Его Величество уже предлагал ввести их представителей в совет директоров концерна «Медиа», что очевидно устроит обе стороны. Инсекты отказываются, до тех пор, пока не будут соблюдены, - он сморщился, - формальности! К"Рет"ги страшные формалисты: по сравнению с ними древние японцы – просто банда разнузданных анархистов! Они считают, что не будут в своём праве до тех пор, пока не произойдёт... э-э-э, слияние... Маргарет и представителя Правящего Улья. Им важен сам прецедент, и на меньшее они не идут.
Это была чистая правда. А самое интересное в том, что инсекты поступают так не из упрямства, или изощрённого садизма, вовсе нет. Наоборот, К"Рет"ги всегда были чрезвычайно лояльны к человечеству, к людям, по каким-то своим непонятным причинам считая нас подобными себе, и именно это заставляет их чрезвычайно щепетильно относиться к взятым на себя обязательствам, тут как раз вступает в действие фактор инертности их мышления – они-то считают, что в данном случае ведут себя в отношении людей наиболее корректно, по-своему человечно, и поступить по-другому для них означает оскорбить людей. С этим ничего не поделаешь, они не чудовища, они просто иные. Ити.
- Послушайте, проф, - пошевелился я. – Какого чёрта вы рассказываете мне то, что я и без вас великолепно знаю? Я же спрашивал вас не о политической обстановке – о ней пусть болят головы у политиков! Мне до зарезу интересно узнать, как в ментозаписях, снятых с мозга Рики... прошу прощения, леди Маргарет, появилось то, чего никогда не происходило? И чего ради эти записи были переправлены Деду?
- Записи были отправлены с единственной целью: чтобы и вы, и ваш руководитель прочувствовали серьёзность происходящего, я лично настоял на этом, и Маргарет вовсе не возражала.
Что ж, должен признать, это сработало. Если бы Дед не отправил меня в бессрочный отпуск, я сам бы прискакал сюда аллюром, чтобы прояснить момент... Это они молодцы, придумали хитро, и безыскусно одновременно.
- А возникновение их... – профессор задумчиво пожевал губами. – Я полагал, такой опытный человек, как Владислав Львович, поймёт всё и сам.
- Понять-то он понял, но, как это с ним нередко бывает, объяснить мне так и не удосужился. Он полагает, что для меня будет лучше, если я дойду до разгадки своим умом.
- Может, он и прав. Однако я, как ответственный за душевное состояние моей подопечной, считаю нужным посвятить вас в некоторые нюансы, чтобы вы не отвлекались от своей первостепенной задачи. У Маргарет сильное нервное расстройство, и я предпочитаю, чтобы вы отдавали своё свободное время именно ей, а не решению головоломок.
- Так что же всё-таки случилось?
- Да тут всё довольно просто, - нехотя пояснил Норман. – Несмотря на то, что Маргарет после похищения находилась под влиянием сильного антистрессового препарата, либо же просто мощного наркотика, какая-то часть её сознания воспринимала окружающее довольно адекватно. И она настолько боялась возможности... соития... с К"Рет"гом, что просто-напросто подсознательно сублимировала его образ, такой отвратительный для неё, в более приемлемый – ваш, только и всего. Её психика противилась происходящему изо всех сил, и защитилась от реальности единственным доступным ей способом: «представила», что на месте инсекта были вы...
- Но... Почему именно я?
- Случайность, обычная случайность, имеющая степень закономерности. Вы были первым, кого она увидела; она, хоть и неосознанно, понимала, что вы её спасаете; действующая часть её сознания, так сказать, «заякорилась» за ваш образ, а подсознание «согласилось» с этим, решив, что так будет лучше для психики, поможет сохранить её целостность.
Я вспомнил, что Рика дважды приходила в себя тогда, вспомнил её странные, «дышащие» зрачки. Вот тогда-то, пожалуй, это и произошло. Вполне логично...
- Ну, а дальше вы и сами догадаетесь. Маргарет больше не доверяла охране из лейб-гвардейцев, коль скоро они стали косвенными виновниками происшедшего; по той же причине она не доверяет и отцу. В её стрессовом состоянии это вполне естественно, и её подсознание требует вашего присутствия подле неё – вы стали для неё единственным, на кого она может положиться, кто, в её настоящем понимании, может защитить её; и вот вы здесь, - профессор Норман с удовольствием затянулся и выпустил в потолок колечко сизого дыма. – Вы пробудете рядом с ней определённое время, до тех пор, пока она не успокоится, и не станет способной к критическому восприятию действительности – тогда всё встанет на свои места. Вы согласны ей помочь?
- Да, но... Неужели всё действительно так просто?
- Конечно нет! Древние говорили: «Всё не так просто, как нам кажется – всё гораздо проще!» Ну я, конечно, мог бы прочесть вам полуторачасовую лекцию набитую специализированными терминами, как тыква семенами; вы бы ничего не поняли, попросили бы разъяснения, и мне пришлось бы вам рассказать то, что я уже вам рассказал. Мы только время потеряли бы, а так вы всё поняли сразу, правда?
Да. Лучшее лекарство – это положительные эмоции и вера. Дайте больному то, что он хочет, и полдела обеспечено. А если он при этом ещё и верит, что то, чего он желает, является лекарством, то это обязательно поможет.
Sic transit gloria mundi. Так проходит мирская слава. И так рушатся хрустальные замки, увешанные, словно праздничными гирляндами, розовыми соплями романтики! Я полагал, что нужен Рике в качестве того единственного, каким мне хотелось бы для неё быть, но суровая действительность распахнула мне свои решительные объятия, и всё-всё доходчиво объяснила. Я всего лишь лекарство. И это не отпуск, а всего лишь очередное задание. Правда, на этот раз мне не требуется ничего разрушать, наоборот, я должен помочь принцессе восстановить самое себя. Хотя... Если поблизости найдётся заколдованный замок, то его, наверно, можно будет разгромить. Или убить пару-тройку огнедышащих драконов... В конце концов, Дед ничего не делает зря, и никогда на посылает меня туда, где нечего разрушать... Наверное, мне просто надо присмотреться повнимательнее.
- Ну, так что, могу я рассчитывать на вас? – спросил меня профессор, с внимательным любопытством наблюдая за моим внутренним противоборством.
- Да, - ответил я решительно. – Да, конечно.
- Хочешь искупаться? – Рика бросилась на песок рядом со мной, и закинула руки за голову, блаженно прикрыв глаза. – Почему ты не купаешься? Вода – прелесть!
За время моего пребывания на планете я уже накупался до одурения, настрелялся по фазаньим курочкам, наездился верхом и навосходился на разные пики, куда затаскивала меня неугомонная подруга, решив продемонстрировать передо мной все преимущества активного образа жизни.
- Неохота, - лениво ответил я, отмахиваясь от огромной голубой бабочки, соблазнённой капелькой пота у меня на лбу, и облокачиваясь на руку так, чтобы видеть её великолепное тело. Да, кажется, моё присутствие действительно идёт ей впрок. Рика стала нормально питаться, и набрала вес – не в том смысле, что потолстела, а просто приобрела свои прежние формы так, что перестала походить на измученную анорексией фотомодель. Разгладилась сеть мелких морщинок у глаз, исчезли залегшие в уголках рта складки, придающие ей скорбное и высокомерное выражение вдовствующей королевы-регентши. А главное – куда-то незаметно ушла затаившаяся в глазах затравленность, и теперь Рика взирала на мир чистым и незамутнённым взором. Похоже, она действительно успокоилась, как только появился я. Это радовало, но и настораживало одновременно. Жизнь моя складывалась так, что я давным-давно привык считать: если всё кругом в полном порядке, значит я просто где-то чего-то не заметил. Всё кругом было в полнейшем, почти идеальном, до тошноты реальном порядке, и это начинало меня нервировать. Возможно, возможно что принцип идеального счастья действительно состоит в том, чтобы не замечать неприятностей, и любой другой был бы на моём месте полностью удовлетворён, но не я! Дело в том, что замечать неприятности – моя работа, и если я разучился это делать, то это означает потерю профессионализма.
Если верно утверждение Маркса, что бытие, мол, определяет сознание, и если верно утверждение его Терранского единомышленника Голдиера, что, мол, среда определяет мышление (что, в принципе, один чёрт), то моё сознание здесь помаленьку превращалось в густой овсяный кисель – безвкусный, блеклый, отвратительно тягучий.
Наполненная аристократическими развлечениями жизнь, вначале забавлявшая своей новизной, не имела к процессу мышления никакого отношения. Завтрак с бессмысленной болтовнёй на отвлечённые темы (не то, чтобы с Рикой не о чем было поговорить – она умница, но проф Норман настоятельно советовал говорить именно о пустяках); разбор корреспонденции с обязательным выбором очередного дурацкого приглашения – с недавних пор отбоя не было от желающих поглазеть на нового фаворита взбалмошной графини.
Процесс выбора был прост – мы раскладывали на столе пасьянс из длинных сиреневых конвертиков с оттиснутыми в старомодном сургуче печатными гербами, закрывали глаза, и наугад тыкали пальцем. Пока что подобная тактика оправдывала себя плохо – каждый раз мы попадали на прескучное мероприятие, главным номером которого обычно становился я. Больше всего мне не понравилось на рауте у маркизы Челни, где на меня глядели как на некую помесь арапа Ибрагима с Конаном-варваром – с весёлым ужасом и снисходительным интересом. Слава Богу, у Рики хватило такта, и она была достаточно проницательной, чтобы увести меня оттуда прежде, чем я решился треснуть табуретом по пустой башке глупую хозяйку приёма, громким – во всеуслышание – шёпотом осведомившуюся у меня, каково на вкус человеческое мясо; охотничьи вылазки, где я с неизменной точностью попадал во всё, что мне предлагалось в качестве цели, снабжая дворцовую кухню дичиной; ленч, во время которого считалось хорошим тоном просматривать газеты, исполненные прозрачных намёков на наши с Рикой отношения; конные прогулки, и прогулки пешие, пикники в лесах, с ночёвками и без, походы в горы и полёты на побережье, изрядный кус которого находился во владениях Рики; обед... И прочая, и прочая, и прочая.
Жизнь стала казаться мне пустой, как бесконечное чаепитие с Сумасшедшим Шляпником и Мартовским Зайцем, в котором мне была отведена роль Сони – стоило лишь заныкаться в тёмный уголок и сладко придремать, как меня тут же вынимали за хвост на свет Божий ради очередного, затеянного ради меня же, и на фиг мне не нужного светского мероприятия. Похоже, я начинал понимать, что заставляло Рику пускаться во все тяжкие, опускаться на глубины и восходить на вершины, - от такой жизни даже самого заядлого флегматика разберёт желание стать экстремалом!
По большому же счёту скучал, на самом-то деле, лишь я один. И происходило это, вероятнее всего, оттого, что я был единственным человеком в округе, не занятым никаким полезным делом, если не считать делом благотворный терапевтический эффект моего присутствия. Слуги были заняты своими обязанностями, по выполнении которых развлекались, как умели; сэр Гай, который помирился со мной, как только понял, что я не собираюсь лезть в его епархию, тоже был занят своей работой – охраной Рики; профессор Норман был занят – он лечил Рику; Рика тоже была занята делом – она выздоравливала. Лишь я один не был занят ничем общественно полезным, разве что кухню мясом снабжал.
Единственное, что утешало меня, не давая окончательно впасть в уныние, это ночи. Мы с Рикой стали любовниками, и случилось это настолько быстро, просто, и естественно, насколько это вообще возможно. В первый же вечер, во время ужина, когда она вяло ковыряла ложечкой какое-то дурацкое бланманже, а я вдохновенно уничтожал фазанью грудку с трюфелями под белым соусом, Рика, узнавшая о том, что меня поселили в комнате для прислуги, вставила мистеру Четтери преогромнейший фитиль. Она длинно и нудно отчитывала его негромким скучным голосом, прямо в моём присутствии, что, наверное, было для него хуже расстрела. Профессор Норман, присутствующий при экзекуции, делал вид, что занят исключительно фаршированным кальмаром, тушённым с грибами и пряностями, мистер Четтери, прямой, как пожарная каланча, краснел, бледнел, и покрывался осьминожьими пятнами, я тихонько злорадствовал, одновременно побаиваясь, как бы оскорблённый дворецкий не пошёл по пятам своих печально знаменитых коллег из детективных романов Агаты Кристи. А что? Запросто! Обидится на меня за такое унижение, и подсунет когда-нибудь одни грибы вместо других (иди их разбери, когда они под соусом!), и всё – пишите, машите! Однако, плохо же я знал тогда местные нравы! Если мистер Четтери и был обижен, то лишь на себя самого. Не распознать, не отличить дорогого гостя от обычного хрен-знает-кого – это было для него верхом служебного непрофессионализма, и в дальнейшем он так рьяно исправлял свои обязанности, что я отгонял его от себя чуть ли не мухобойкой.
Он, вообще-то, оказался неплохим мужиком – не то, чтобы свойским, но дело своё знал туго. В любой час дня его можно было застать в любом месте дворца, где он обязательно находил повод остаться недовольным работой очередного бедолаги, имевшего несчастье попасть ему на глаза. Делал он это не из оголтелого садизма, какой является непременным атрибутом всякой мелкой сошки, возомнившей себя на вершине власти, а из святого убеждения, что таковы его прямые обязанности, и что слуг надобно держать в ежовых рукавицах, иначе их распущенность приведёт к беде. Постоянно он был в заботах, постоянно в деле, но каждый раз, когда его присутствие требовалось мне, или, тем паче, Её Светлости, он был тут как тут, и всегда был готов оказать любую посильную услугу – ну, а что сноб, так это просто профессиональная болезнь любого хорошего дворецкого, что-то вроде варикоза у парикмахеров.
В общем, в результате я в тот же вечер был водворён в шикарные апартаменты по соседству с хозяйскими, причём сообщавшиеся с ними вполне приметной дверью... А ночью Рика пришла ко мне. Все двери в замке были старомодными. Не раздвижными, не управляемыми голосом, не суперпластиковыми, - просто дверями. Деревянными. С блестящими серебряными ручками. Берёшься за ручку, тянешь на себя, и они открываются. Как в старые добрые времена. В эту первую ночь в замке я долго не мог уснуть, ворочался с боку на бок, переваривая информацию, подкинутую мне добрейшим профессором. По всему выходило, что задержаться мне здесь придётся надолго, и я размышлял, как бы поделикатней довести это до сведения чифа, хотя грыз меня червячок уверенности, что он и сам всё прекрасно понимает... И тут в темноте скрипнула дверь.
Луна ещё не взошла, но в комнате не было темно – из широкого окна лился ночной свет, ведь ни одна ночь не бывает абсолютно тёмной. И в этом неверном ночном свете в дверном проёме застыла тоненькая фигурка в белой ночной рубашке до пят.
- Лёша? – неуверенным шёпотом позвала она.
- Что случилось? – я старался говорить как можно ровнее, хотя сердце моё сразу забухало паровым молотом. Я не ожидал её прихода, и уж подавно не рассчитывал на… кхм... последствия оного.
- Ничего, - Рика быстро прошуршала босыми ногами по паркету, и остановилась в изголовье моей кровати – шикарной двуспальной кровати с настоящим балдахином, на которой вполне мог развернуться средних размеров танк.
- Ты не спишь?
- Нет, - а что я мог ещё ответить, я ведь действительно не спал.
- Скажи... – она на секунду замерла, как перед броском в ледяную купель, - ты очень обиделся? За мое сегодняшнее… поведение?
- Сначала – да, - не стал я кривить душой. – А потом проф мне всё разъяснил.
- Понимаешь, - голос Рики предательски дрогнул, - я последнее время просто сама не своя. Я так устала бояться... Тогда, после похищения… Сначала я думала, что это ты и есть похититель, потом, когда ты всё объяснил, я тебя почти возненавидела – ты так нахально себя вёл… А потом я поняла, что злиться просто глупо, и мы с тобой… подружились. Но как бы я к тебе не относилась, а спокойно я себя чувствовала только там, на твоей Земле, когда ты был рядом, а потом ты взял, и отдал меня, и я тебе сразу написала, а ты всё не ехал… И мне стало страшно! Мне до сих пор страшно… Мне всё время кажется, что они добьются своего рано или поздно, и отец просто возьмёт, и отдаст меня добровольно… Мне всё время снятся странные и страшные вещи… И мне порой кажется, будто я схожу с ума, и тогда я срываюсь на всех подряд, только чтобы почувствовать, что я не игрушка, не пешка в чужих играх, что у меня есть своя жизнь, своя воля... – Рика говорила всё быстрее, захлёбываясь словами, как будто боялась, что я вот сейчас возьму, и прерву её, и старалась успеть высказать всё, что накипело.
- Рика, - проникновенно сказал я, стараясь говорить как можно более убедительно. – Рика, тебе больше не надо бояться. Я с тобой, и я здесь специально для тебя, принцесса. И пока я рядом, к тебе даже муха без таможенного досмотра не подлетит! – сказал, и почти физически почувствовал, как сразу расслабилась Рика, сбросив с себя напряжение последних дней, как распустила, ещё сама боясь в это поверить, туго натянутые струны нервов. Плечи девушки, до этого расправленные, как боевая орифламма французских королей, поникли, и сама она как-то сразу вся обмякла, присела на край кровати, и нервно рассмеялась.
- Ты чего? – осторожно спросил я. До сих пор я знал Рику в двух ипостасях: высокомерная, холёная, уверенная особа в новостях 3-м ТВ, и не менее высокомерная (вначале), но уже от неуверенности и страха, маленькая чумазая замарашка в джунглях Колумбии. Не знаю, насколько она спокойна тогда была, но она дважды срывалась в истерику – не собирается ли и сейчас? Может, позвать дворецкого, и – валерьяночки ей, валерьяночки? Не хочется беспокоить старика…
Однако, как выяснилось, как раз в валерьяночке Её Светлость сейчас нуждалась меньше всего…
- Я вспомнила... - Рика снова хихикнула. – Ну, как там – в земных джунглях... Ты так страшно кричал во сне, а я тебя разбудила, помнишь?.. А ты так возмущённо носом посопел, и спрашиваешь: «И как только с тобой муж живёт? Ты, небось, и ему поспать толком не даешь?» Помнишь? – она пошевелилась, придвигаясь ко мне поближе – я не без внутренней дрожи ощутил жар её тела сквозь тонкую ночную сорочку.
- Да, помню, - что-то вдруг во мне проснулась тяга к лаконичности... И горло так странно перехватило…
- А помнишь, - рука девушки скользнула по моей груди, пока ещё не очень уверенно – я замер, боясь неловким словом или движением спугнуть, разрушить тоненький мостик, возникший между нами. – Помнишь, что ты тогда ещё сказал?
- Что? – я нервно сглотнул. Ситуация начала складываться не то, чтобы двусмысленная, скорее даже наоборот, но всё же довольно неожиданная, и поверить до конца в то, что сейчас происходило, мне было трудно. Безусловно, я любил её. Вероятно, она тоже испытывала ко мне нечто вроде симпатии. Может, она действительно хотела меня, но не было ли это всего лишь ещё одним проявлением неустойчивости её душевного равновесия, когда ищут утешения в чём угодно, вплоть до секса с совершенно незнакомыми людьми? И если я отвечу на её призыв – не будет ли нам обоим потом… неловко?
- Ну, вспомни, вспомни! – Рикина ладошка тихонько опускалась к моему животу, сдвигая одеяло, причём так отвлечённо, как бы между прочим, в забывчивости.
- Обматерил? – с надеждой спросил я… Врачи утверждают, что лучшее лекарство от стресса – положительные эмоции… Как я не догадался поинтересоваться у профессора, что я должен делать в таком случае? Поздно спохватился… Но я же не мог предполагать… Э-эй, эй, эй! О-о-ой…
- Неужели не помнишь? Эх ты! - Рика уже добралась до желаемого, и её поведение сразу стало более напористым, как только она поняла, что… Ну, в общем, что и она мне тоже… нравится.
- Извини, не помню, - хрипло пролепетал я. Да, брат, это тебе не джунгли, попутно подумалось мне, это куда как серьёзнее! Там ты был на своём поле – дома и стены помогают, а сейчас ты дома у леди Маргарет Дортленд, и похоже, здешние стены целиком на её стороне! А-а, пропадай моя карета, будь что будет! Семи разам, конечно, не бывать, но вот одному – теперь уж точно не миновать! Осталось только одно – не опозориться…
- Ты сказал, что спать, когда рядом такая женщина – это преступление! – в голосе Рики послышалось робкое, но неумолимое торжество. – И я не намерена потакать вашим преступным умыслам. Не смейте спать в моём присутствии, господин агент.
- Специальный агент, - мягко поправил её я. Леди теребила меня так настойчиво и искусно, что я почувствовал себя... ещё более взволнованно, скажем так, и волнительность моя была совершенно определённого, всем известного свойства. Я был ошеломлён этой внезапной ночной атакой, я был сбит с позиций, разбит наголову, но в бегство обратиться и не подумал. Если Рика хочет этого, то уж я-то хочу вдвойне! Я уже и не пытался брыкаться, просто... Нет, ничего, всё хорошо.
- Я скучал, Рика, - сказал я просто, и она, судорожно и прерывисто всхлипнув, приникла к моей груди, вся дрожа, и я почувствовал на губах солоноватый вкус её поцелуя, сдобренный изрядной порцией неудержимо хлынувших слёз.
Глава 17
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ.
- Нет-нет, не так! Вы вкладываете слишком много усилия в удар, как будто рубите дрова, и расходуете неоправданно много энергии. Легче, изящнее, и ради Бога, не напрягайте так кисть! Давайте повторим эту серию...
Сэр Гай встал в позицию, и я ринулся на него, размахивая мечом уже с учётом того, что он мне говорил. Плавно скользнув под меч, он ушёл с линии удара, и нанёс ответный, круговой, норовя попасть в шею. Я присел, пропуская его оружие над собой, сделал выпад остриём, и сразу же отступил, блокируя плоскостью своего меча его атаку, которая оказалась обманным финтом – на самом деле его удар был направлен мне в бедро, и когда я понял, что опаздываю парировать, то, просто от отчаяния, тупо и без особых затей рубанул его наискось по ключице, и достал таки!
- Уже лучше, - серьёзно сказал сэр Гай, опуская меч и переводя дух. – Вы быстро учитесь, но... Ваши действия были бы оправданы, если бы мы были вооружены обычными мечами, - вы отделались бы глубокой раной в бедре, но с вибромечом всё немного иначе. Будь он включён, вы остались бы без обеих ног, и ваша бесспорная победа вряд ли вам послужила бы достаточным утешением.
Тут он, пожалуй, был прав. Вибромеч – страшное и беспощадное оружие. От него не защитит боескаф космодесантника, от него не спрячешься даже в танке – им любой танк можно распустить на лоскуты. Во включённом состоянии из лезвия выдвигается мономолекулярная плоскость, постоянно возбуждаемая локальным силовым полем высокой частоты. Вибрируя, эта плоскость внедряется в любой предмет, разрушая межмолекулярные связи, и даже броня космических кораблей плавится под её ударом, как воск под раскалённым ножом. Рану, нанесённую вибромечом исцелить чрезвычайно трудно, и шрамы от его удара не рассасываются никогда.
- Это не тот случай, когда пожертвовав малым, вы получаете полную победу – гамбиты здесь абсолютно неуместны. Ваша задача – уйти из-под удара, или сблокировать его, полностью обезопасив себя, понимаете – пол-но-стью!
Я хмуро кивнул, а сэр Гай продолжал вещать, лёгкими касаниями теребя мою защиту:
- И ещё я хочу обратить ваше внимание на тот факт, что вы слишком боитесь проиграть – видимо вы считаете, что это ставит вас в смешное, или просто неловкое положение.
Вот это он не в бровь, а в глаз – всё разглядел, чертяка! Проигрывать мне действительно страшно не хотелось. Я не из заводных, я из «знай наших», и мне чертовски хотелось показать, что, как говорится, «в механике и я чего-нибудь, да стою»! Вот и допоказывался.
- Неужели так заметно? - спросил я, втайне досадуя на собственную несдержанность. Не очень приятно, когда тебя, взрослого, битого жизнью человека, уличают в чувствах и поведении, достойных скорее амбициозного подростка, склонного к обычной юношеской бескомпромиссности.
- Нет, - пожал плечами сэр Гай. – Просто это характерно для любого начинающего. Каждый неофит, берясь за вибромеч, хочет считать себя непобедимым уже только потому, что в его руках оружие, которому мало что может противостоять...
- А разве ему можно что-то противопоставить? – неискренне удивился я. Ясное дело – нет непобедимых людей, и непобедимого оружия, но мне хотелось, чтобы Трелони продолжал говорить – я намеревался его отвлечь, а потом...
- Разумеется, - спокойно ответил начальник Рикиной охраны. – Мастерство. Всё дело не в мече, а в вас...
- О Господи, - застонал я. – Только пожалуйста, давайте обойдёмся без философии боевых искусств! Я больше чем уверен, что в этой области у вас нет ничего такого, до чего уже не додумались бы земные мастера! Уж что-что, а умение убивать у нас на Земле уже три тысячи лет назад возвели в ранг высокого искусства.
- И что же говорят ваши... э-э-э, боевые философы по этому поводу? – сэр Гай ехидно изогнул правую бровь. – Клянусь чем угодно – если вы скажете что-то, хоть на пять процентов толковое, я навсегда оставлю попытки обучить вас философии боя, - он картинно поднял правую руку. Я немедленно сделал выпад, но он легко и изящно парировал его, на несколько секунд отвлекая меня ложной контратакой.
- Ничего нового, - буркнул я, - вам услышать не удастся, но… ладно, - и скороговоркой стал перечислять:
- Быть не в бою, и не вне его – быть самим боем, раствориться в нём, стать им. Не давать противнику ни единого шанса проявить инициативу, связать его собой, заполнить собой всё пространство вокруг него. Удар быстрее мысли, поэтому не нужно думать, нужно действовать. Чистый бой не имеет никакого отношения ни к победе, ни к поражению он – жизнь сам по себе, живи в нём, и он будет жить в тебе. Сила не имеет значения, имеет значение только мастерство. Быть гибким – всё негибкое легко сломать... Та-ак, это у нас навскидку кое-какие концепции мастеров Востока. Теперь – что касается Запада... Кто сильнее, то и прав. Пушки – последний довод королей. Сила солому ломит. Плетью обуха не перешибёшь. Выигрывает тот, кто стреляет первым. Что там ещё? А, вот – против лома нет приёма, если нет другого лома! Довольно с вас?
- Пожалуй, - ошарашенно сказал сэр Гай, делая финт и уходя с линии атаки. – А что, эти, так называемые «западные» принципы, они все построены на утверждении превосходства грубой силы? Какие-то они уж больно однообразные…
- Ну, строго говоря, вилять и юлить – это гораздо ближе Востоку Земли. Западный менталитет гораздо более прямолинеен, однако и там есть кое-что, чем на Востоке могли бы гордиться. Как вам вот такое: «Измотав противника беспорядочным бегством, окончательно деморализовать его безоговорочной капитуляцией»?
Сэр Гай несколько секунд обдумывал сказанное, потом рассмеялся:
- Сдаюсь, сдаюсь. Вы просто кладезь мудрости Востока и Запада. Однако вам не кажется, что эти концепции – взаимоисключающие?
- Я бы сказал – взаимодополняющие... Сочетание тезы и антитезы представляет собой своего рода синтез.
- Н-ну, - осторожно осведомился мой вконец замороченный оппонент, - и каков же будет, по-вашему, синтетический... результат?
- «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись!» - процитировал я бессмертного Киплинга, с удовольствием наблюдая, как мой собеседник лихорадочно пытается уловить ход моих рассуждений, и увязать их в один прочный силлогизм, и как это ему не удаётся, поскольку никакой логики в этих рассуждениях не присутствовало абсолютно.
- Но... но... а... как же синтез? – сэр Гай окончательно потерял нить, и я внутренне подленько захихикал. Наплёл семь вёрст до небес, и всё лесом, а он, бедняга, развесил уши, отвлёкся непозволительно, меч опустил, и сейчас я его за это накажу…
- Да никак, - безразлично пожал плечами я. – Выбирай, что тебе больше подходит, и Бог тебе навстречу.
- Н-ну... Н-у-у... - возмущённо выдохнул рыцарь. - Да вы... Вы... Просто демагог! – выпалил он.
- А то! – я злорадно ухмыльнулся. – У нас на Земле, - я вдруг неожиданно выбил ногой клинок из его руки, - заболтать противника тоже считается искусством!
Сэр Гай скосил один глаз, глядя на мой меч возле своего горла, нервно сглотнул:
- Пожалуй, - просипел он, краснея, - займёмся техникой. А философию вы выберете себе сами, на досуге... И Бог вам навстречу.
- Вы тоже быстро учитесь, друг мой, - я опустил свой меч. – Покажите мне ещё раз тот финт, с ударом в бедро.
Идея заняться мечным искусством пришла в голову не мне. На следующий день после того, как мы с сэром Гаем помирились, я сидел в библиотеке, уныло перелистывая страницы томика «История классицизма» из серии «История искусства» - мощного тридцатитомника, занимавшего целую полку. Кристаллозаписи, это конечно здорово, но ничто и никогда не заменит тебе настоящую, живую книгу, если ты любишь читать. Благородная желтизна страниц, особенный сладковатый запах, всегда напоминавший мне запах размокшего картонного стаканчика из-под мороженого - запах детства, - всё это создаёт непередаваемую атмосферу во время чтения, особый мир, в котором есть только ты, и книга. Лучше всего, если книга будет потрёпанная, с подклеенными, или выпадающими страницами, с разлохмаченным или потресканным от времени корешком, или даже вовсе без обложки. Такая книга представляет особенную ценность! Если она так выглядит, значит её читала не одна сотня людей, значит – она стоит того, чтобы её читать. На мой взгляд ценность книги определяется именно так, и никак иначе.
«История классицизма», конечно, внешне была далека от идеала, как его понимал я, – пожалуй, её вообще после покупки и водружения на полку вряд ли кто брал в руки. Слугам, хоть и не воспрещалось пользоваться библиотекой, но и интереса никакого не было до книг, во всяком случае – такого рода. А Рике и вовсе не было нужды листать энциклопедийный суррогат – все галереи и все экскурсоводы мира были в её распоряжении. Мой же выбор был продиктован чистой случайностью – профессор Норман ежедневно на два-три часа похищал мою возлюбленную, и утаскивал её к себе в кабинет, заниматься восстановлением душевного равновесия. На это время я был предоставлен самому себе, и, уныло слоняясь по дворцу, забрёл в библиотеку – а что ещё прикажете делать, пялиться в дурацкий головизор? Слуга покорный!..
Томик «Истории…» подвернулся мне тоже совершенно случайно – просто попал под руку, я бегло пролистал его, и так и вернул бы обратно на полку, но мои глаза внезапно уловили нечто знакомое, и я задержался. На репродукции была изображена – ни больше ни меньше – рембрандтовская «Даная»! То есть, это мне вначале так показалось. Приглядевшись повнимательнее, я понял свою ошибку, нашёл, так сказать, «десять отличий», но всё равно был заинтригован таким сходством сюжета и стиля, и сам не заметил, как оказался в кресле, погружённый в чтение.
«... Товий Тацциони считается одним из величайших мастеров портрета эпохи зарождения классицизма. Замечательно владея искусством светотени, он умело мог вычленить характерные черты лица так, что наблюдатель мог воочию видеть те бушующие в душе страсти, которые позирующий художнику человек, возможно, тщательно скрывал даже от самого себя. Посмотрите, к примеру, на «Портрет Горацио Гонелли», работу ещё тех времён, когда молодой и полный амбиций Тацциони не гнушался брать заказы от сильных мира сего. Ну, разве глядя на «Портрет…», не первое ли, что рвётся на язык, это слова: «Надутый, спесивый индюк, труслив, не дурак плотно поесть, и приударить за смазливенькой служанкой?..»
Я нашёл репродукцию, тщательно её рассмотрел, и пришёл к выводу, что автор – несмотря на слишком эмоциональное изложение материала в ущерб информативности – где-то везде прав. Ох, бедняга Горацио Гонелли, не в добрый час тебе пришла в голову идея заказать портрет у Товия Тацциони! Раскатал он тебя, как кит камбалу, и смотришь ты теперь с портрета, Горацио Гонелли, надутый и спесивый индюк, дурак дураком – потомкам на смех!
«…Иное дело – более поздняя работа мастера, «Девушка в чепце»! Полный антипод «Портрета Горацио...» Стоит только однажды взглянуть на этот нежный румянец, мастерски оттенённый художником; стоит только однажды взглянуть в эти небесно-чистые глаза, как сразу приходят на ум мысли о невинности...»
Я полистал страницы, и нашёл «Девушку в чепце». По чести признаться, я не великий знаток живописи, а что касается моих личных способностей к рисованию, то их едва достанет на изображение портрета Колобка, да и то не без помощи циркуля; но – да, готов признать, «Девушка в чепце» действительно, выглядит вполне невинно...
- Скучаете? – я подпрыгнул от неожиданности. Сэр Гай, неслышно вошедший в библиотеку, быстрым шагом пересёк комнату, и, встав у меня за спиной, бесцеремонно заглянул в книгу.
- А-а, - протянул он. – Чудесная вещь, не правда ли? Подлинник выставляется в Национальном Саксонском музее на Терре, мне довелось однажды видеть – непередаваемо!
Я не знал, что на это ответить, и потому промолчал. Никаких неясностей, после взаимных извинений, и заверений в совершеннейшем друг к другу почтении, между нами не осталось, но мне показалось странным, что он, генерал гвардии Его Высочества принца, человек, в общем-то, сильно занятый, нашёл время обсудить со мной подробности истории живописи.
- Я когда-то знавал одного художника, он очень похоже работал в этом стиле... его потом упекли на исправительные работы, - продолжал он меж тем, нимало не смущаясь моим сдержанным поведением.
- За что же? – вежливо поинтересовался я. Примирение между нами, конечно, состоялось, но оставался всё же некий холодок, и я теперь ломал голову – что ему от меня нужно? В самом же деле – не об искусстве он пришёл поговорить…
- Он слишком серьёзно относился к своему искусству. И был настолько скромен, что стеснялся даже подписывать работы собственным именем – подписывался именем Тацциони... И продавал их, разумеется, по цене подлинников, от которых они, собственно, отличались только тем, что были подделкой... Ну, и попался. А вы дожидаетесь, пока профессор выпустит из своих когтей миледи?
- Да, - всё так же кратко ответил я. Мне не очень импонировало его радушие – было в нём что-то напряжённое, напускное…
- Не хотите составить мне компанию? – сэр Гай сделал приглашающий жест. – Мой спарринг-партнёр растянул связки, и мне не с кем сразиться. Вы владеете вибромечом? Нет? Ну, и прекрасно! Я вас научу. Держу пари, что за месяц сделаю из вас приличного бойца.
Эти ежедневные тренировки не сводились только к одному лишь размахиванию мечами – сэр Гай великолепно владел искусством рукопашного боя – двумя боевыми, и одним классическим стилями сен-ко, живо напоминающими мне невероятную, но чрезвычайно эффективную смесь джиу-джитсу с каратэ-сётокан. Мы с ним провели несколько спаррингов, после которых моя варварская самоуверенность резко пошла на убыль. Как говаривал небезызвестный «новый Робинзон», демонстрируя невежественному и агрессивному дикарю знаменитый захват Нельсона: «Наука побеждает грубую силу!» Впрочем, ничего иного я не ожидал – сэр Гай лет на пятнадцать старше меня, и, следовательно, настолько же опытнее, так что никаких обид! На моей стороне время, так что лет через тридцать, когда его настигнут склероз, подагра и аритмия, будьте покойны – я ему так наваляю костылём, что мало не покажется!
Иное дело, что наряду с наставлениями, поправками, и язвительными комментариями в мой адрес по поводу неловких выпадов и пропущенных ударов, достойный рыцарь рассказывал великое множество различных историй из жизни высшего света, пересыпая их шутками, анекдотами – порой весьма бородатыми – и различными курьёзными случаями. Всё это сопровождалось не меньшим количеством даже не то, чтобы вопросов, а скорее тонко завуалированных намёков на оные, провоцирующих меня на ответную откровенность. Сэр Гай умело и продуманно выстраивал стратегию наших с ним разговоров, ловко и ненарочито задавал, на первый взгляд, самые невинные вопросы, совершенно далёкие от чего бы то ни было, связанного с моими непосредственными обязанностями по службе, и вообще со всем, что могло меня насторожить. Но то, как внимательно он наблюдал за моей мимикой, жестикуляцией, движением и выражением глаз, как тщательно отслеживал все проскальзывающие в моей речи модальные предикаты, убеждало меня в одном – я стал объектом тщательной целенаправленной разработки. Генерал Трелони калибровал меня, выясняя мои реакции на различные раздражители, выясняя степень готовности отвечать на тот или иной вопрос, степень правдивости выдаваемой мною информации, с тем, чтобы имея основные представления об общей картине моей личностной структуры, в дальнейшем вплотную подойти к использованию техники манипулирования мной с помощью нейролингвистического проникновения в психику – по крайней мере, если я что-то понимал в методике и обеспечении результативного общения с целью получения информации – а это обязательный предмет, изучение которого занимает целых восемь семестров! – то в скором будущем меня так же ненавязчиво, но с полным пониманием дела, собирались «выпотрошить», причём так, чтобы сам я этого ни в коем случае не заметил. Странно было только, что обычно, разрабатывая объект, стараются расслабить его на положительных эмоциях, «размочить сухарь», как говорят среди нас, выстраивая его психоэмоциональное состояние так, чтобы пресечь возникновение любых негативных эмоций, и отбросить любые барьеры, затрудняющие взаимопонимание. Легче всего это достигается тем, что разработчик обычно старается поддерживать мнение и взгляды разрабатываемого, соглашаясь по основным пунктам, но, дабы не насторожить, высказывая, в довольно мягкой, предпочтительно предположительной форме, и собственные суждения. Если подворачивается случай тонко польстить – этим обязательно воспользуются, и всегда проявляют искреннюю заинтересованность в человеке. Это разумеется, лишь основные положения, но они достаточно обязательны, иначе рыбка может не то, что сорваться с крючка, а даже и не взять предложенную наживку. В свете этого мне было весьма любопытно наблюдать, как сэр Гай Трелони пытается добиться моего расположения, одновременно постоянно побивая в бою на мечах, валяя в спаррингах по татами, и без стеснения комментируя мою варварскую школу боя, и слишком прямолинейную, предсказуемую тактику. Похоже, к моей откровенности он решил шагать самым дальним путём – усыпляя язвительными шпильками мою бдительность, и одновременно стараясь внешней откровенностью завоевать моё дружеское расположение.
Так продолжалось день за днём, и я с каждой встречей всё больше убеждался в обоснованности своих предположений. Примерно через неделю он предложил мне посоревноваться в стрельбе – и дал, наконец, победить. Впрочем, едва ли дал – я, даже по их меркам, весьма неплохой стрелок, так что, скорее всего, он просто предоставил мне возможность взять реванш, чтобы я не «сдулся», не потерял интерес к общению с человеком, который превосходит меня абсолютно во всём. С тех пор мы, наряду с фехтованием, где я тоже стал делать неожиданные успехи, регулярно занимались стрельбой.
Сегодня ему вздумалось потащить меня на полигон, где проходят боевую выучку его знаменитые волкодавы. На Земле считается, что умение хорошо драться для телохранителя не главное, а главное – наблюдательность и хорошая реакция, чтобы вовремя увидеть агрессора, различить его в толпе разных прочих, и вовремя прикрыть собой охраняемый объект. Это, конечно, не лишено определённого смысла, но на Неверленде несколько иной взгляд на роль охранника. При здешнем развитии оружейного дела просто нет смысла прикрывать собой кого бы то ни было, если выстрел, скажем, произведён из ручного плазмотрона, поскольку это только затруднит патологоанатомам и ближайшим родственникам процесс идентификации обгорелых останков. Иное дело, что лучшая оборона – это наступление, и в возможной зоне поражения просто не должно оказаться никого с плазмотроном в наличии, и точка. Поэтому лейб-гвардейцев Его Величества тренируют не только как охранников, но и как штурмовиков...
Лучевик в моей руке был почти невесом по сравнению с АПС, а штурмовая полоса мало чем отличалась от тех, на которых я проходил выучку сначала в спецназе на Земле, а потом и в Отделе. Взрывы, огонь, копоть, колючка, препятствия, бетонные коридоры, изукрашенные чёрно-жёлтыми полосами и кляксами, подсознательно возбуждающими в человеке чувство неосознанной тревоги... Только вместо манекенов – голограммы, кстати, вполне прилично стреляющие световыми маркерами, оставляющими на светочувствительном покрытии тренировочного комбеза долго опалесцирующие пятна. Мне не очень хотелось лезть в это пекло, но, как говорят у нас на Земле: русский понт – не английский фунт, он гораздо дороже! Я, что называется, «повёлся», хотя и полностью это осознавал. Во-первых, я всё же был захвачен азартом, и мне было интересно – не потерял ли я форму, а во-вторых, следуя предложенному мне сценарию разработки, я всё равно рано или поздно должен был это сделать. В контрольное время я, кстати, уложился.
- Однако, вполне прилично! – поприветствовал меня сэр Гай, когда я, весь в поту и чёрный от копоти присоединился к нему на наблюдательном пункте. – Я, признаться, не ожидал от вас такой прыти! А главное – какая меткость! Не ожидал!
- Меткость? Из этого, что ли? – я немного удивлённо повертел в руках лучевик, и вернул его стоящему рядом офицеру, вежливо повернув рукоятью вперёд. – Так ничего удивительного – у него же отдачи совсем нет, выстрел корректировать не надо, дави на спуск и все дела.
- Ах да, - глубокомысленно кивнул он. – Я и позабыл, к какому типу оружия вы привыкли... Не желаете при случае повторить? Я уверен, в арсенале найдётся что-нибудь... более вам подходящее.
- Нет уж, вельми понеже! Премного вами благодарен, - изысканно расшаркался я, и видя неподдельное удивление на их лицах, не удержался, чтобы не добавить. – И вообще, где здесь душевая? Поелику я зело на ленч опаздываю...
... – Что ж, это только первый уровень сложности, - говорил сэр Гай, когда мы на флаере направлялись «домой». – Поглядел бы я, как бы вы отреагировали на гравитационные ловушки, на киборгов со станнерами... Условия третьего уровня максимально приближены к боевым... Однако знай я, что у вас такая подготовка, я гораздо меньше волновался бы тогда...
- Когда?
- Когда вас направили в Запретный мир. Не сочтите за дерзость, но тогда вы показались мне сущим дилетантом...
- Я и есть дилетант, - не обиделся я. - Обучен всему понемногу... вот, пользуюсь помаленьку.
- Не скромничайте, - покачал головой сэр Гай. - Готов поспорить, что согласись вы сейчас пройти высшие курсы юнкеров, то через полгода вы уже имели бы чин унтер-лейтенанта лейб-гвардии!
В устах рыцаря это прозвучало как похвала, но мне показалось, что там присутствует какой-то тонко завуалированный намёк, и я промолчал, а сэр Гай продолжал, как ни в чём не бывало:
- Но задачу вы выполнили успешно. Кстати, было бы любопытно увидеть ментозаписи, - он искоса взглянул на меня.
- Зачем? – ровным тоном поинтересовался я. Ну, вот, кажется мы вплотную приблизились к моменту истины. Только уж больно как-то… грубо. Такая профессиональная разработка, такое деликатное хождение вокруг да около, и тут бац! Всё равно, что на золотую брошь тонкой ювелирной работы ставить клеймо пробы с помощью парового молота… Не ожидал… Или на то и расчёт? Грубо…
Некоторое время он молчал, словно решая, стоит ли продолжать, а потом решительно заявил:
- Вчера я получил от Его Высочества прямой приказ, обязывающий меня к сотрудничеству с вами… - его лицо при этом скроилось в довольно кислую мину. Ещё бы, я его вполне понимал – две недели тонкой оперативной игры шли коту под хвост. Так вот почему он так резко изменил стиль обхождения! Ну-ну, послушаем, что он дальше скажет…
- Я указал Его Высочеству на преждевременность такого решения, но… Так или иначе, нам с вами, вероятно, теперь придётся делиться друг с другом информацией, - продолжал он недовольным тоном, искоса глядя на меня.
- По вашему виду не скажешь, что это вас сильно обрадовало, - нейтрально отозвался я, а он только плечами пожал, мол, понимай, как хочешь, но разговор всё же продолжил.
- Скажите, во всём этом деле, - он отпустил штурвал и неопределённо покрутил в воздухе рукой, - вам ничего не кажется странным?
В «этом деле» странным мне казалось всё. Начать хоть с того, что малярийный мой параноидальный бред ушёл, а вот подозрения и не думали никуда исчезать. В этом деле были замешаны люди, и от этого факта не отвертеться. Можно, конечно, допустить, что К"Рет"гам самим пришло в голову похитить Рику, и спрятать её именно на Земле, но уж больно зыбкое, маловероятное допущение получается. Впрочем, в силу чуждости психологии, именно это и могло прийти им в их насекомые мозги, но только лишь в качестве идеи, а вот в том, что вся операция разработана и проведена людьми – в этом я не сомневался ни секунды. Дикие джунгли Колумбии, это не Академгородок РАН, с инсектами никто не стал бы вести переговоров: даже пресловутый саро, самая умная крыса в тамошнем виварии, и то, встретив на тропинке полутораметрового бескрылого шершня попросту всадил бы в него полную обойму – ему бы и на ум не пришло, что это его инопланетный соучастник пришёл предложить обтяпать выгодное дельце.
Основное дело провернули именно люди. Они вышли на наркобарона, они договорились с ним, они сопроводили инсекта от портала до базы, и прикрывали его всё это время. Эти люди знали о перемещениях Рики, знали уровень подготовки охраны, они имели специализированные указатели с расчётными таблицами мерцающих порталов, и, следовательно, имели высокую степень информированности. И физической подготовки, кстати, потому что с охраной Рики они справились если не в два, то в три счёта. И положение их должно быть достаточно высоким, чтобы возникли серьёзные основания для выдвижения обвинения и для следующего за ним психотропного допроса... Сказать куда ведёт подозрительная тропинка? Вот и Дед, похоже, догадывался, иначе с чего бы ему с такой лёгкостью отпустить меня в отпуск на Неверленд? Обычно-то у него и в сортир не отпросишься, а тут – нате пожалуйста вам, специальный агент Татаринов, бессрочный отпуск с полным довольствием! Не-ет, ниточка вела сюда, и узелок завязался где-то здесь! И даже не просто здесь, а где-то о-очень близко ко двору короля, поскольку, удайся инсектам их дикая выходка, то, чем бы это ни закончилось для Рики, а выгоду поимели бы именно те, кому непосредственно принадлежит «Медиа». Пожертвовать одним ради выгоды многих, а тем более – ради себя любимых – это так по-человечески, и так чертовски соблазнительно, что, очевидно, кто-то при дворе Его Величества не удержался в этических рамках. И не исключено, что мой добрый приятель сэр Гай не зря тратил своё драгоценное время, целых две недели обхаживая меня – чего-то ему от меня хотелось. Может, он даже предполагал, что нам с Дедом уже известно, кто этот негодяй, и я приехал его разрабатывать, и решил примазаться к славе, предложив сотрудничество. А может – того хуже – он перекинулся, или изначально работал на стороне этого негодяя, и тогда мне скоро крышка, возможно даже, что и прямо сейчас…
Я, с тех пор как он повёл свою игру, уже не раз размышлял на эту тему, поэтому задумался не более, чем на несколько секунд, тщательно имитируя усиленную мозговую деятельность, а потом глубокомысленно произнёс:
- Почему именно Земля? – прикинуться тупым иногда полезно, пусть тебя недооценивают – целее будешь! – Разве нет в галактике других укромных мест?
Рыцарь поморщился, досадуя то ли на мою тупость, то ли на незрелость вопроса, но терпеливо пояснил:
- Альфа-особи К"Рет"гов требуется не менее пяти часов на подготовку к... процессу. А в тело миледи вживлён маяк. В любом другом месте мы нашли бы их куда быстрее, и уничтожили. А для того, чтобы послать штурмовой отряд в Запретный мир нам потребовались бы, самое малое, сутки. Надеюсь, вы не думаете, что вы действительно были единственным, кто в состоянии проникнуть на вашу родину и устроить там военную игру?
Честно говоря, именно так я и думал, и то, что было сейчас сказано, стало для меня неприятным сюрпризом. Я вполне допускал, что Дед мог бы организовать военную экспедицию на Землю, это ладно, Дед – он на то и Дед, ему почти всё можно; но гораздо труднее мне было предположить, что кому-то ещё, пусть и самим владыкам Неверленда, это тоже под силу; я это допускал, но допускать, и точно знать что такое возможно – разные вещи, поэтому моё тщеславие было некоторым образом царапнуто. Впрочем, сказанное дальше меня немного успокоило – всё же без Деда у них никак не обошлось бы!
- Мы могли атаковать базу и собственными силами, но время работало против нас – для согласования всех разрешительных вопросов с Комитетом нам требовались, повторяю, целые сутки. Похитители рассчитывали успеть гораздо раньше, и их расчёт был просто идеален, но они не приняли во внимание факт вашего существования. Это просто счастливая случайность, одна на миллион – то, что вы имели этически оправданное право посетить вашу родину в любой удобный для вас момент, и то, что вы были нужным образом подготовлены...
- Ну, - рассудительно заметил я, - если учесть то, что любая случайность есть результат вселенского стечения обстоятельств, то она вполне может обладать статусом фактора закономерности.
- О чём это вы? – недоумённо посмотрел на меня сэр Гай.
- Ну, к примеру, скажите, как часто во вселенной происходят взрывы сверхновых?
- Не знаю… при чём тут?.. – растерялся он. – Один раз в миллион лет?
- Я тоже не знаю, - успокоил я, лихорадочно обдумывая свои дальнейшие действия. Эх, не умею я быстро думать, но здесь приходилось – а то скажут потом, что я безвременно почил, трагически гробанувшись в авиакатастрофе! – Но это, хоть и редко, случается, следовательно – закономерно, согласны?
- Н-ну... да, - ответил он, сбитый с толку.
- А то, что нужный человек оказался в нужное время в нужном месте – это разве не закономерность? Пусть и такая же редкая, как взрыв сверхновой?
- Хорошо, пусть так, - обречённо взмахнул он рукой. – Вас не переспоришь... Однако я не о том начал разговор.
- А о чём же? – невинно спросил я. Нет, не похоже, совершенно не похоже на то, что меня собираются убрать. Уж если бы хотели, то удобнее случая, чем на штурмовой полосе, и придумать нельзя! Третий уровень, киборг со сбитой программой... или лучемётом. Не об этом ли мне и намекали? Не в гвардию же вербовать меня, в конце концов, возили, не думаю, чтобы у них тут ощущался недостаток в юнкерах. Значит, таким образом сэр Гай продемонстрировал мне свои благие намерения? Дескать – мог, и не убил – цени! Воз-мож-но... Но рисковать впустую я не хотел – ставки должны быть равноценными. И кроме всего вышеприведённого, мне до смерти надоела эта игра в кошки-мышки, где со мной то заигрывают, а то бьют прямо в лоб неудобными вопросами, цель которых, вероятно, проверка моей лояльности. Вот только каковы будут результаты этой проверки, я, в случае неправильного хода, могу и не узнать… А, была не была, что-то давненько я не ходил ва-банк, надо сходить, а то как бы не отвыкнуть… В конце концов, не попробуешь – не узнаешь!
- Я хотел поговорить с вами о сложившейся ситуации, - напомнил Трелони.
- Вот, очень кстати, - обрадовался я. – Я, собственно, тоже об этом. Видите? – я покатал на ладони оливковый шарик РГД-5, заныканного от сквалыги-каптёра ещё после «похода» в родной мир. – Это боевая граната с высокобризантным гелевым наполнителем, - эти слова я произнёс с особым удовольствием, замечая, как вытягивается лицо рыцаря. – Если она сейчас, на такой высоте, рванёт, то ни один генетик из наших останков даже на приличного клона не насобирает. Вы хотите что-то узнать? Так вот, я тоже. И прежде всего я желаю знать, какого чёрта вы ходите вокруг меня кругами. Я специальный агент Отдела особых операций, и если вы хотите сделать признание или заявление, то я готов принять официальное заявление, на совершенно официальных основаниях...
- У меня нет оснований... И нет гарантий... – несколько напряжённо сказал он, не отрывая взгляда от гранаты.
- У меня тоже нет гарантий, - успокоил я его. - Но сейчас они либо появятся, либо...
- Либо? – переспросил он, взяв себя в руки.
- Либо – нет, - дёрнул я плечом. – Будем откровенны. Терпеть не могу играть втёмную, поэтому давайте по-джентльменски – карты на стол. Чего вы от меня хотите?
- Хочу узнать, зачем вы здесь, - процедил он сквозь стиснутые зубы.
- То есть – чьи конкретно интересы я сейчас представляю?
- Да!
- Ну, что ж, это просто. Я сотрудник Отдела, но сейчас я в отпуске, и представляю исключительно собственные интересы – мои, и моей любимой женщины. Кто-то действовал ей во вред, и этот кто-то не понёс заслуженного наказания – мне это не по душе... Теперь отвечайте: вы кого-то подозреваете?
- Н-нет, то есть... – неуверенно начал, и не закончил он. – А чем вы докажете, что я могу вам доверять?
- А чем вы докажете то же самое? – резонно ответил я. Между прочим, у меня как раз ещё меньше оснований вам доверять!
- Да, чёрт возьми, ситуация патовая, - подумав, согласился сэр Гай.
- Есть один способ, - начал подкрадываться я к главному. – Исключительно надёжный, и не требующий дополнительных доказательств...
- Вы имеете в виду сыворотку правды? – прищурился мой собеседник.
- Её, родную, - я вынул из кармана тонкий карандашик инъектора, и пристроил его на приборной панели.
- А... кто первый? – он переводил взгляд с инъектора на гранату, с гранаты на меня, и что-то решал для себя. Что же, будем надеяться, что он за наших, иначе мне каюк…
- Вы, мой друг.
- Почему это?
- Во-первых – я здесь в гостях. Во-вторых – мой аргумент убедительнее, - я вновь покатал по ладони гранату. – А в третьих, я, по большому счёту, вам практически всё уже выложил. А вот вы, покамест, откровенничать со мной не спешите… Поэтому сейчас вы включите автопилот... без резких движений... вот так, хорошо. А теперь закатайте левый рукав, и расслабьтесь...
- Дайте мне честное слово, что не попытаетесь получить секретную информацию, касающуюся Дома Тернзеллингов... – побледневший сэр Гай вскинул подбородок, взглянув мне прямо в глаза. На секунду мне даже захотелось ему поверить без сыворотки правды, такие честные у него были глаза, но я переборол эту слабость – честные глаза я и сам умею делать, специально перед зеркалом тренировался.
- Не могу обещать, - вздохнул я. – Дело касается леди Маргарет, которая, как вам известно, имеет прямое отношение к Дому... по генетической линии.
- Тогда дайте слово, что ограничитесь теми вопросами, которые непосредственно касаются дела леди Маргарет, - поправился он.
- Вот так, пожалуй, будет справедливо, - кивнул я. – Даю вам честное слово. А теперь, всё-таки, расслабьтесь...
Совершённая мною ошибка была не единственной подобной в моей практике – Дед всегда говорил, что я прямолинеен до глупости, и именно поэтому шестой год парюсь в полевых агентах, когда мои коллеги, с которыми я вместе начинал, уже давным-давно стали инспекторами, или же резидентами, обзавелись собственной агентурой, и теперь плетут хитрые оперативные комбинации, вскрывая превышения полномочий власть предержащими.
Собственно, расчёт мой строился на том, что сэр Гай – если даже он не замешан в этом грязном деле – знает, или догадывается о чём-то, или о ком-то, чей дальний знакомый знает кого-то, у кого есть кто-нибудь, имеющий к этому делу хотя бы косвенное отношение. Я ждал, что он начнёт юлить или отнекиваться, или попытается воспротивиться силой, или подаст жалобу на нарушение мною процессуальных норм, - в общем сделает что-то, что позволит мне объявить о начале официального расследования, но он меня переиграл на том, чего ожидать я никак не мог! Он просто позволил мне сделать себе укол и выложил всё.
Когда через пять минут он пришёл в себя, я убрал гранату в карман, и расслабился. Ни хрена-то он не знал, и ни в чём-то он не был замешан, даже в неправильном переходе улицы. Просто в силу особенностей своей службы бедолага запутался и перепугался. Следуя теми же логическими путями, что и я, он, вполне естественно, пришёл к аналогичному же выводу о причастности некоего высокопоставленного лица из королевского окружения к похищению королевской племянницы. И впал в тихую панику – кстати, если уж на то пошло, то и было от чего! При дворе шурует некий гигант мысли, особа, прямо сказать, приближённая к императору, - при том, что это не какой-то там пресловутый Киса Воробъянинов, а вполне реальный подонок, который – того гляди – ещё какую каверзу отчебучит, а начальник тайной службы принца ни сном, ни духом! Основания для уныния были веские – так ведь недолго и по шапке схлопотать. Поставит Его Высочество такого начальника в надлежащую позу, и начнёт с него копоть соскабливать: и как же ты, мол, сукин сын, проглядел, да куда же ты, мать твою, смотрел... Сделают строгий выговор с занесением в грудную клетку, и разжалуют без выходного пособия в какие-нибудь там квартальные надзиратели... Самодержавие, что и говорить, тут такие вопросы на раз решаются...
А тут ещё я появляюсь, вроде бы по личному приглашению Её Светлости, но вроде бы как и по заданию вышестоящего Деда... Тут уже официальным внешним расследованием пахнет, и никому мало не покажется! Вот и начал он вокруг меня на мягких лапах ходить, пытаясь как-нибудь поделикатнее разузнать – а не засланный ли я казачок, да если засланный – то по чью голову, да какие намерения имею… Ну а тут сам принц спускает ему директиву с прямым приказом о сотрудничестве со мной, и только было он решил фатально согласиться с приказом принца, и начать сотрудничать прямо сразу же, и даже уже разговор завёл по этому поводу, как я, заметивший, разумеется, как он меня последнее время облизывает, разобиделся, заподозрил его во всех тяжких, и пустился на крайность, решив доподлинно узнать, какие такие замыслы он лелеет… Н-да, неловко как-то получилось… впрочем – как всегда. Ладно, мон женераль уже пришёл в себя, пора извиняться, налаживать консенсус, а то вон он уже клюквой весь налился, как бы конфликта не вышло. Но я не успел ничего сказать, сэр Гай начал первым...
- ... ... , ... ... ... , ... ... , паршивый дилетант! – сказал он. – Ну, ... , ..., и методы у вас, ... ... ...!
- Извините, - покаянно произнёс я, вежливо выслушав всё мне предназначенное. – Собственно, я думал, что это вы – главный негодяй.
- Что-о?!
Мне пришлось потратить некоторое время на то, чтобы подробно объяснить ему моё странное, - да что там – просто самоубийственное поведение. А действительно, был ли у меня шанс, если бы он оказался пособником преступника, и решился меня шлёпнуть, ну, или хоть обезвредить, прямо здесь? Может, я и сильнее физически, но он опытнее в единоборстве, а гранату взорвать я всё же, наверное, не решился бы...
- А ведь действительно, похоже! – сэр Гай растерянно почесал щёку. – Выходит, я вас опасался, а вы – меня?
- Ну, а зачем вам понадобилась эта шпионская чехарда? «Окучивание», «калибровка»… так не ведут себя люди, решившие заполучить союзника, - тут мне пришло в голову, что как раз именно так и ведут себя люди, желающие залучить себе союзника, и умеющие делать это профессионально. Наоборот – то что мы делали сейчас, было настолько далеко от профессионального поведения матёрых спецов, что прознай про эту беседу Дед – точно отправил бы меня вместо отпуска на курсы переквалификации, до тех пор, пока я не вызубрю наизусть основы вербовочного дела. Не знаю, какие мысли были у сэра Гая на этот счёт, но несчастным он не выглядел – наоборот, ему вроде как даже полегчало оттого, что хоть и такого тупого, но уж одного верного союзника на свою голову он заполучил. Ему ведь и в самом деле приходилось туго – он не знал, откуда можно ждать следующей беды, и не обернётся ли вчерашний друг сегодняшним врагом. Всех охранников Рики он ежедневно тестировал на полиграфе, держа под рукой заряженный станнер, и всё равно находился в постоянном напряжении, памятуя о скверной участи парней из взвода НВФ, охранявших портал на Землю близ Сан-Кристиана… Я же со всех сторон был вне подозрения, и только опасения официального расследования, вестником которого я ему казался, и последующей за этим огласки, могущей навредить репутации тех, кому он поклялся служить верой и правдой, заставляли его относиться ко мне с недоверием, иначе мы договорились бы обо всём куда раньше!
- Глупая ситуация, правда? – почти заискивающе спросил я. Мне было очень неловко. Всё же не абы кто, королевский генерал, заслуженный человек, а я его мордой об колено. Нехорошо. – Извините меня, мне правда очень жаль...
- Чёрта лысого вам жаль! – огрызнулся сэр Гай, не дослушав извинений. – К дьяволу экивоки! Вы мне скажете, зачем вы здесь, или мне применить к вам ваши же методы?
Вместо ответа я покорно протянул ему инъектор – теперь была его очередь отыграться. Всё честно, но справедливо… Однако он лишь досадливо отмахнулся:
- Полно вам в детектив играть, право слово – не до этого. Так вы скажете?
- Скажу, - покладисто согласился я. – И даже больше того – сообщу вам не только то, что мне известно о моей миссии, но и то, что я только предполагаю.
- Скажите, какая откровенность, - недоверчиво хмыкнул рыцарь. - Не иначе господин Дед разрешил поделиться?
- Скорее – не запретил, - дипломатично согласился я.
- Ну, и?
- Я сюда попал по личному приглашению, и даже, прямо скажем, уступая слёзным мольбам Её Светлости, - тут сэр Гай скривился в немой маске сарказма. – Правда-правда, - подтвердил я, читая недоверие на его лице. – Сам я полагал, что это наши с ней личные дела, однако Дед, вероятно, считал иначе...
- Из чего вы делаете такой вывод?
- Из того, что он благословил меня на бессрочный отпуск, что для него совсем нехарактерно. Наш чиф предпочитает, чтобы все птенцы гнезда его всегда находились под крылышком, даже если они ничем не заняты. Впрочем, у него незанятых не бывает никогда, - он всегда найдёт, чем вас занять, хоть плац ломом подметать заставит – терпеть не может бездельников. Однако он, должно быть, понимает, что оснований для официального расследования нет никаких – только ваши, его, ну, и мои тоже, догадки, причём всё это на воде вилами писано.
- Как это – на воде вилами? - не удержался он.
- Не обращайте внимания, - отмахнулся я. - Это земная поговорка, означает, что всё очень неясно, как след на воде.
- Интересно. Какое верное наблюдение, и метафора такая... сочная. А я полагал, что вы там, в Запретном мире все дикари, кхм... извините.
- А мы и есть дикари. Только очень культурные, - утешил его я. – Так вот, чиф, вероятно, полагал, что на месте мне будет виднее, что к чему, что я что-нибудь, да принесу в зубах, а чтобы я не торопился и не напортачил, он не стал ограничивать меня сроками. Вот, пожалуй, и всё, что я могу сказать по этому поводу.
- Н-да, не густо, - крякнул сэр Гай. - И как вы намерены действовать дальше?
- Ну-у, делать выводы, как вы сами понимаете, ещё рано. Смысла торопиться нет. Поскольку наш противник не дурак, он вряд ли повторит попытку, пока рядом с Рикой нахожусь я – он не станет провоцировать Отдел, устраняя меня, скорее всего – просто будет выжидать.
- Наших ходов?
- Да. Поэтому не будем делать резких телодвижений, просто тихо-онько позондируем вокруг. Единственное, что я намерен сделать прямо сейчас...
- Что? - заинтересованно повернулся ко мне рыцарь.
- Съесть что-нибудь большое, калорийное, и хорошо прожаренное, - кровожадно облизнулся я, глядя на приближающийся замок. - И ещё, сэр Гай, - я запнулся, не будучи уверенным в том, что я хотел сказать. – Я буду вам признателен, если вы придержите за ошейник своё служебное рвение. Ничего никому не докладывайте, хотя бы до тех пор, пока мы с вами не уверимся, что докладываем именно тому, кому следует.
Глава 18
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ.
Ужин у князя Нерити производил на любую неокрепшую душу поистине потрясающее впечатление, напоминая собой ожившую репродукцию всё того же Товия Тацциони «Пир богов». Люди, сидящие за столом, как и боги на картине, оперировали отнюдь «не чайными ложками, но стаканами чайными», спиртное лилось рекой, а идиома «горы еды» здесь просто-напросто переставала быть таковой, натурализовавшись в непреложную правду! За спинами сидящих сновали похожие на пингвинов официанты, непрерывно подливая и подкладывая, убирая одни приборы и заменяя их другими, подавая салфетки, и производя иные действия, заставляющие вас почувствовать собственную значимость. Гул разговоров, скрежет ножей и вилок, здравицы, спичи, бульканье наливаемых вин, - всё это сливалось в один непрерывный и невнятный гул, среди которого можно было вести любые беседы, не боясь быть услышанным. И над всем этим возвышался горой князь Нерити, словно царь среди придворных, милостиво кивая одним, громогласно и добродушно рявкая на других, серьёзно отвечая третьим.
- А твой дядюшка, видно, очень богатый мужик! - почти прокричал я на ухо Рике, лениво месившей серебряной вилкой какой-то салатик. - Стол-то ломится! И часто здесь так обедают?
- Почти каждый день! - Рика тоже говорила очень громко, но услышать её я мог только лишь тогда, когда её губы оказались возле самого моего уха.
- Ни фига себе, - искренне изумился я. - Это ж денег уходит - прорва!
- Ему-то какое дело? - безразлично пожала плечами Рика.
- Как какое? - возмутился во мне тот глубинный человек, чётко осознающий, что его кредит не то, чтобы ограничен жёстко, но всё же имеет вполне видимый невооружённым глазом предел.
- Он не тратит на это ни единого гроша из своего кармана! - беспечно отмахнулась Рика. - Всё оплачено из казны Его Величества...
- Не понял?..
- Да что тут непонятного? Дядя в своё время служил в лейб-канцелярии, в чине полуполковника, но под старость стал оригинальничать, выкидывать фортели, свободомыслить, ну вот король его и погнал из покоев поганой метлой... А затем одумался, пригласил обратно, посмеялся над своей горячностью, да и предложил: ваше, мол, пристрастие к идеям, князь, мне глубоко импонирует, но нельзя же вот так, во дворце... консерваторы – они же снобы, не поймут! Так что давайте-ка вы - в ссылку, в родное поместье, да забирайте с собой всех своих почитателей, я на их кормление вам и смету отдельную сочиню, и пристраивать к местам буду, только тихонько, без помпы, только пусть они свои лозунги не при дворе орут, а у вас во дворце – так, дескать, всем спокойнее будет. Но только просьбочка у меня к вам небольшая есть, вы уж поспособствуйте, не сочтите за труд – тех, кто слишком уж радикально себя ставить будет, вы укорачивайте, сами укорачивайте, а не то мне этим заняться придётся - всем же хуже получится!
Дядя – он ведь не дурак, понял, что к чему, и согласился. И теперь вот здесь, во дворце Нерити, находится нечто вроде штаба лояльной оппозиции. Дядя конечно – для порядка – раз в году отчёт Его Величеству нацарапает...
- Стучит, что ли? – изумился я.
- Да нет, - поморщилась Рика. – Стучать и без него есть кому. А отчёты свои он открыто со всеми обсуждает – такой цирк бывало устроят, животик надорвёшь со смеху! Всё ведь на виду, вроде бы так и надо, а королю спокойнее.
Умно, подумал я. Очень умно. Вот как надо работать, а не как я давеча сэра Гая отрабатывал – срамно вспомнить! Гранатой пугал, наркоту колол, Менгеле недоделанный! Впрочем, Его Величеству не привыкать, у него всё в генах заложено веками правления и интриг. Хороший он клапан придумал, отдушину такую, и главное – действительно всё на виду! Все смутьяны в одной куче, напьются, наорутся, наедятся – все сыты, довольны, вольномыслием не обделены. Безопасны. Можно кое-кого и приблизить, на слабостях поиграть, местечко тёплое подсунуть... да много чего, а там глядь, вчерашний смутьян уже в своего человека перековался, причём сам, без неприятной физической обработки между молотом и наковальней! Если бы в своё время, в земной России, Его Императорское Величество Николай Александрович поступил бы так же, а не начал руками господина Бенкендорфа с присными его срочно и радикально усыплять разбуженного декабристами Герцена и иже с ним, то глядишь – и без революции бы обошлись! Дали бы выход народному пару, только выпускали бы его в нужной пропорции и в подветренную сторону, чтобы не воняло, и обошлись бы малой кровью, а то и вовсе без оной. Хитро.
И ещё я подумал, что это я очень удачно зашёл. Подумать только, стоило наверное раньше спросить у Рики, - нет ли где поблизости местечка, где собираются интересные, по-настоящему умные люди, а не глупые развращённые и избалованные бабы. «Жё"гж, ах Жё"гж, чтё-о вы п"гаво, нельзя же та-ак, у меня от таких бесед делается миг"гень! П"гинесите мне нюхательную соль, мне дю-у"гнё-о, у меня уж-жяснё-о болит го-ло-вя-а!» Меня даже передёрнуло от воспоминания о престарелой баронессе Эгль, со склеротическим аппетитом разыгрывающей из себя молоденькую резвушку.
Когда ужин (господи, нельзя так на ночь нажираться, даже с моим организмом!) подошёл к концу, князь предложил дамам развлекаться на своё усмотрение, а сам подхватил меня под локоть, и повлёк в курительную комнату. Следом за нами повалило и большинство джентльменов, даже и тех, кто не курил – ещё бы, сегодня я был гвоздём программы, здесь, как и везде.
В курилке, прихлёбывая поданный туда бренди, я сначала помалкивал, отделываясь незначительными ответами, разглядывал контингент, примерялся. Во мне вновь проснулся охотничий азарт агента Отдела особых операций, и хоть в тонких экивоках вербовки я, как вам уже стало понятно, не очень силён, но после длительного застоя в работе меня неудержимо влекла жажда деятельности. Получится стать здесь за своего, или не получится, но попробовать я был просто обязан – интересно же! Нужен был разговор, любой разговор, но такой, чтобы показать себя не абы кем, а интересным человеком, человеком с идеями, это должно привлечь ко мне внимание этой весёлой и вольнолюбивой банды свободомыслящих радикалов, так чтобы захотели встретиться ещё раз, чтобы завлеклись. И вот тут меня здорово выручил Рой Балантро, подобравшийся ко мне как-то по-крабьи, бочком.
- Боюсь показаться навязчивым... - нерешительно начал он, но я тут же выхватил инициативу у него из-под носа.
- Что вы, что вы! Вы, кажется, хотели меня о чём-то спросить? - я радушно повернулся к нему, всем видом демонстрируя открытость и дружелюбие.
- Д-да, - нерешительно начал он, - но боюсь, что...
- А вы не бойтесь, - лучезарно улыбнулся я. - Страх - удел рабов, а мы же с вами свободные люди! - Сказано было довольно громко, претенциозно даже, и я краем глаза стал замечать, что к нам поворачиваются, прислушиваясь. Хорошо.
- Вот относительно свободы я и хотел с вами побеседовать. Как с представителем органа, так сказать, регулирующего степень свободы, - решился он.
- Вот как? Именно – регулирующего? - притворно удивился я.
- Ну... Вы ведь не станете отрицать, что полноценная, настоящая свобода в нашем мире - вещь чрезвычайно редкая. Более того - абсолютной свободой не обладает никто из нас.
- Нет, не стану. А вас это сильно тревожит? - разговоры вокруг стали смолкать.
- Но ведь свобода - это неотъемлемое право любого человека! Её ограничение...
- Нет, дружище, так у нас разговора не выйдет, - рассмеялся я. - Давайте мы с вами сначала определимся, о какой свободе идёт речь, а то получится потом, что вы мне говорите о свободе абстрактной, а я, как представитель любого органа власти, говорю вам о свободе конкретной! Так о какой же свободе мы будем беседовать?
- А что вы имеете в виду, говоря об абстрактной свободе? - насторожился он.
- Абстрактная свобода, - вздохнул я, - как и любое отвлечённое понятие, вещь нашему пониманию недоступная в полной мере. В силу предрассудков, в силу глупости, в силу догмы, в конце концов.
- Догмы?
- Именно, - кивнул я. - Все мы находимся в руце Божьей - это догмат, следовательно мы уже только поэтому несвободны. Ну, не то, чтоб вовсе, но всё равно – поставлены в определённые рамки. Ещё один вид абстрактной свободы используют как идею власть предержащие. Идея полной свободы - физической ли, духовной, витает в воздухе, и власти нам твердят: вы свободны! Но это лишь абстрактное построение, мираж, одним словом. Потому что как только дело доходит до практической реализации наших так называемых свобод, они, из абстрактных полных, превращаются во вполне осязаемые, ограниченные определёнными рамками конкретные свободы, а точнее - в большинстве случаев - в их отсутствие!
- И вы так свободно говорите об отсутствии свободы? Вы, представитель властной структуры? - мой правовед явно попался на крючок, он был озадачен, а остальные заинтересованы.
- То, о чём я говорю, никакой не секрет, и вы сами завели этот разговор, выразившись, правда, более мягко. Если я не ошибаюсь, вы сказали не об ограничении, а о регулировании свободы - ценю вашу деликатность.
- Спасибо, - несколько растерянно произнёс он. - Но всё же... Скажите, а вас не смущает служение структуре, присвоившей себе прямо-таки диктаторские полномочия?
Видно такие беседы велись здесь уже неоднократно, но сейчас в разговор был вовлечён я - новый человек, взгляды которого могли вызвать (и вызывали) вполне заслуженный интерес.
- Вы имеете в виду контроль над государственными властями? Или методы его осуществления?
- И то и другое! И в частности боевые космические станции в планетарных системах. Неужели Комитет не понимает, что это - ограничение прав государств на самоопределение? Ведь страшно подумать - как только заселяется планета, колонию обязуют - за свой счёт - строить... надсмотрщика для себя же!
Одобрительный гул голосов загудел в синем сигарном дыму. «Задай-ка ему перцу, Рой!» - воскликнул неугомонный Серж. Остальные поддержали его дружным бормотанием, придвигаясь ближе, окружая нас, и было видно, что я сумел-таки их зацепить, но сделать это достаточно безболезненно, не вызывая враждебности своей категоричностью, видимо, за счёт того, что в самом начале разговора догадался отделить абстрактное от фактического, и спор наш воспринимался скорее как нечто отвлечённое, нежели как яростная схватка сторонников различных режимов.
- Ограничение на самоопределение? - удивился я почти искренне. - Нет, так нельзя, это некорректно! Нельзя ограничить то, чего не было изначально. Колония не может иметь самоопределения - она существует за счёт дотаций метрополии. А уж когда она развивается настолько, чтобы получить статус доминиона - только тогда она может... э-э-э... самоопределяться. Но и тогда она не получает полного суверенитета. Вот это и есть та конкретная свобода - свобода, изначально ограниченная рамками...
- И это справедливо?
- Так же справедливо, как и то, что человеку не дано ходить по воде, или летать - это так же изначально ограничивается нашим физическим состоянием.
- Но люди научились обходить это, мы построили летательные аппараты, водные суда...
- И расплачиваемся за это энергоресурсами, - кивнул я, - а также введением правил движения, то есть - ограничением свободы перемещения. Каждый раз обходя запреты - в данном случае чисто физические, мы платим за это кусочком свободы. Не бывает ничего бесплатного, и ничего неограниченного, в том числе - и свободы! Всякая свобода всегда ограничивается, чем угодно, хоть законами физики! Попробуйте полететь без глайдера с высотного здания, вы сразу обнаружите, что летать человеку всё же дано, но только по вертикали, и только сверху вниз. Вы же не протестуете по этому поводу?
- Нет, конечно нет, но я ведь не об этом! Ведь человеческое общество не ограничивается в своём построении одними лишь законами физики, - горячо заговорил мой оппонент. - Есть и те законы, которые оно вводит само, и вот их-то мы как раз можем сделать более справедливыми! - он победно огляделся.
- Каким образом? – полюбопытствовал я.
- Ну, к примеру, создавать гражданские комитеты, со своей стороны регулирующие правоотношения между Комитетом по Этике и его... м-м... подопечными.
- И чтобы эти комитеты насоздавали чёртову уйму комиссий, пихающих палки в колёса правосудия, замедляющие его отправление сразу на два-три порядка? С кучей подкомиссий и инспекций, в которых будут заседать, протирая штаны, разные дармоеды, ничего не понимающие, но яростно желающие показать, что они-то как раз лучше знают, что нужно делать? И это на них мы должны тратить средства налогоплательщиков, которые могут пригодиться в медицине, или в исследовании космического пространства?
- Ага-а, схлопотал? – радостно захохотал дядя Джо. - А вы думали там, в Комитете, дураки сидят?
- Ну, а боевые станции? – заметил подошедший вплотную Серж, глядящий на меня с неподдельным интересом. – Они ведь тоже не бесплатные? А их гарнизоны?
- Из двух зол выбирают третье, - вздохнул я.
- Что вы имеете в виду?
- Я имею в виду, что только гарнизоны космических станций способны подавлять планетарные конфликты локально. Давайте уберём дорогие станции, и подвесим на орбите несколько дешёвых вакуумных бомб и электромагнитных излучателей. Они достаточно дешевы в обслуживании и контроле, но выполнят ли они задачу? Предположим, что на планете возник конфликт – любой – где требуется всего лишь решительность нескольких десятков хорошо подготовленных бойцов, и тогда весь конфликт, минуя ни в чём не повинных гражданских людей, выльется всего лишь в небольшую потасовку между двумя вооружёнными группами – десантом, и террористами. Может бомба, или излучатель, выполнить такую боевую задачу? Использовать такие средства, не стерев по пути с глобуса как минимум один город просто невозможно, - это всё равно, что поджигать дом, чтобы извести тараканов. Вы готовы платить за свободу такую цену? Комитет – нет.
- Но ведь можно просто передать власть в руки планетарного правительства, положиться на его благоразумие, порядочность его членов? – ввернул Балантро.
- Вы умный человек, - загрустил я, - а говорите словно дитя. – Где вы видели порядочных политиков? Сама специфика их работы заставляет даже самых лучших из них идти на разного рода компромиссы, становиться исключительными конформистами, кланяться сразу всем богам, и обещать избирателям должностные синекуры, золотые горы, молочные реки с кисельными берегами, и по три женщины в каждую постель. Это не способствует развитию порядочности. Работая в Отделе, я постоянно наблюдаю, как наши инспекторы ловят за руку то одного политика, то другого, и это при постоянном контроле со стороны Комитета. Представляете, что будет, если отдать им власть в бесконтрольное пользование? Сразу же начнётся грызня, болтовня, переливание из пустого в порожнее, и хорошо, если дело обойдётся только экономическим кризисом (ибо любое здравое начинание потонет в политических баталиях, как муха в патоке), а ведь может дойти дело и до гражданской войны.
- Вот тут я с вами, пожалуй, соглашусь, - серьёзно сказал Кассар. - Каждая планета Федерации за время своего существования по уши погрязла в мировой экономике, имеет долги и обязательства на мировом рынке, повязана с политическими структурами. Никто не даст ей превратиться в отдельный феод, это будет поправимым, но очень тяжёлым ударом уже не только для неё, но и для остального цивилизованного мира.
- Но ведь можно провести мягкие, последовательные реформы на всём федеральном уровне, это смягчит... - не сдавался Балантро, но уже чисто из упрямства, ради академического спора.
- И сколько времени, по вашему, потребуют эти реформы? - спросил Серж.
- Ну, я не знаю, нужно посчитать, учесть все аспекты.
- Около двухсот лет, - вмешался барон Циди. - Это я говорю как экономист. И, кстати, это без учёта организации новых колоний и договоров с Чужими.
- Э-э, за двести лет и так всё утрясётся, само по себе! - хохотнул дядя Джо.
- Ну, а что касается прав отдельной личности, так что вас конкретно угнетает, дружище? - спросил я у Балантро, благодарно кивнув Кассару.
- Закоснелость законодательства, - твёрдо сказал он. Чувствовалось, что разговор о диктате Комитета – это было для разогрева, поэтому он не слишком и спорил, но вот за эту тему он будет стоять горой. - За последние двести лет в законах Федерации почти ничего не изменилось, не наблюдается почти никакого прогрессивного законодательного творчества. Боюсь, такое отсутствие в эволюционировании законов ни к чему хорошему не приведёт.
- Ох, вряд ли. Закон хорош, пока он работает, а раз он работает - ни к чему его менять. Это как раз тот случай, когда лучшее - враг хорошего.
- Каково сказано, а? – пыхнул сигарой князь Нерити. - А что на это скажете вы, Брилли? Вы ведь, кажется, в прошлом году ратовали за внесение поправок в закон о налогах на частную собственность?
- Всего лишь несколько подзаконных актов, - пожал плечами Брилли, - позволяющих некоторым землевладельцам безналоговое увеличение квот на застройку... Обычное лобби, при чём тут прогресс законов Федерации? Я, пожалуй, тоже готов согласиться с Татариновым - ни к чему лишние законы, они только всё усложняют.
- Но это же такое поле для исследований, - взвился Балантро. - Правоведение, как и любая наука, не должна стоять на месте.
- Пожалуй, здесь я готов был бы с вами согласиться, если бы не считал правоведение наукой-паразитом…
- Паразитом? – возмутился Балантро.
- Именно… Не обижайтесь, но за всё время, пока я состою на службе закона, я сделал только один несомненный для себя вывод: люди изобрели законы для того, чтобы не соблюдать заповеди Божьи… Вместо того, чтобы держать себя в этических рамках всепредусматривающих заповедей, человечество предпочитает фарисействовать, изобретая по отдельному закону на каждый жизненный случай, регламентируя мельчайшие прецеденты, и это ни к чему хорошему не ведёт, потому что жизнь гораздо богаче наших представлений о ней, а мы пытаемся вычерпать океан десертной ложкой.
Общество ответило на это аплодисментами. Повторюсь, в этом мире с большим пиететом относятся к христианской вере, и даже то, что я ступил на скользкий путь теологии, в которой, собственно, был ни уха ни рыла, не могло испортить впечатления от сказанного.
- Но если всё же подойти к вопросу чисто теоретически… - промямлил сбитый с позиций Балантро.
- А вот тут я, вероятно, смогу вам помочь, дружище! – объявил я, не желая добивать противника ногами.
- Каким образом? – тот сразу принял охотничью стойку.
- Я ведь с Земли, если вы не забыли. Если желаете, мы с вами можем побеседовать о земных законах – уж поверьте, там у нас их столько, что люди даже нанимают по нескольку адвокатов – это такие люди, которые специализируются на знании законов, изменяющихся по два раза в год. Земляне буквально погрязли в прецедентном праве – вам хватит информации на целую диссертацию, поверьте мне.
- Не премину воспользоваться, ловлю вас на слове!
- Можете навестить меня в поместье Солтри, я уверен, леди Маргарет не будет против. Кстати, вас, Джо, это тоже касается. И вас, Серж, разумеется.
- Нет уж, лучше вы ко мне! – громогласно заявил князь. – Во-первых я слишком стар и толст для путешествий, а во-вторых там постоянно вертится этот Трелони...
- Мне он кажется вполне порядочным человеком, - удивился я.
- Мне тоже, но всё равно он мне не нравится. Я вообще недолюбливаю тайные службы. Ищейки!
- Вы несправедливы, князь, - укоризненно сказал я. - Я ведь тоже отношусь, в некотором роде, к клевретам тайных служб...
- Каков молодец! – засмеялся-загромыхал князь. - Откуда такая непоследовательность? Ты ведь сам только что долдонил о том, что справедливости как бы и не существует, а потом укоряешь меня в несправедливости? – он хитро прищурился. – Серж, что ты на это скажешь?
- Он вас поймал, - обратился ко мне Кассар.
- Кстати, о ловле, - оживился я. Пришла пора поменять тему – количество выпитого во мне однозначно утверждало, что чем дальше, тем труднее мне будет разыгрывать из себя интеллектуала. Достаточно было на сегодня. - Я, к сожалению, так и не успел потолковать с вашей помощницей... Этой... Агнией, кажется... Она ведь занимается рыбами, вы говорили...
- Но не ловлей же! – рассмеялся Серж. – От ловли она так же далека, как и от политики! Она генетически модифицирует... Впрочем, я полагаю, мы ещё обсудим это – раз князь вас пригласил, то мы ещё обязательно увидимся... Вот не думал, что вас интересует генетика.
- Нет, приятель, - горько вздохнул я. – Меня интересует рыбалка, а Рика, к сожалению, в ней ни черта не смыслит. Она думает, что рыбалка – это такая разновидность пьянки, и категорически отказывается даже говорить на эту тему. А ведь я лет пять уже не рыбачил, а то и больше.
- Ну, в этой беде вам легко помочь! Эй, Элслин, не пригласите ли нас с Алексеем порыбачить на ваших знаменитых прудах?
- Всегда пожалуйста, - пыхнув сигарой, ответил флегматичный толстяк граф Шоните. – Сколько угодно.
- Замётано! – с довольным видом сказал я. Вот это я правильно – ничто не сближает людей так, как совместное употребление спиртного, да под уху, да из только что пойманной рыбы, да прямо, так сказать, на лоне. А с этими вот, с позволения сказать, аристократами, совершенно непохожими на прочих, с кем мне до сих пор довелось общаться, лишёнными снобизма и всяческих предрассудков, мне отчего-то очень захотелось сблизиться. И дело было уже не в разработке объектов вербовки, и не во внедрении в среду – чёрт побери, да они мне просто были симпатичны! – Я возьму Рику, вы – Агнес... то есть Агнию... Забабацаем уху на бережочке. Граф, вы едите уху? – обратился я к Шоните, стоявшему ближе всех.
- Зовите меня Джолл. Да, ем, - всё так же флегматично отозвался тот, вынимая сигару изо рта, и внимательно разглядывая наросший на кончике столбик мягкого белого пепла.
- Тогда присоединяйтесь к нашей компании. Впрочем, что это я – приглашаю хозяина порыбачить в собственном имении…
- Это по-нашему, - поспешил успокоить меня дядя Джо. – Бесцеремонность – основополагающий принцип нашей дружной, хотя и весьма скандальной, семьи!
- Так как вы, Джолл? – продолжил я.
- Не премину. Свяжитесь со мной, когда вам будет удобно, - он был очевидно доволен тем, что внимание общества привлекли его пруды – кажется, это был предмет его гордости, и ещё мне показалось, что сам он был завзятым рыболовом, потому что взгляды, которые он кидал на меня, были полны симпатии и понимания.
- Так когда? – вопросительно поглядел на меня Кассар.
- Когда освободитесь от ваших модификаций. Мы с Рикой всё равно в отпуске, так что в любое, удобное для вас время.
- Отлично, я вам позвоню.
- Вот так-так! – рявкнул князь. – Я, значит, их всех вместе свёл, а они меня даже и не пригласили? Я тоже люблю уху!
- Откуда такая непоследовательность, князь? – наигранно удивился я. – Вы ведь только что долдонили о том, что слишком стары и толсты для путешествий?
- Теперь он вас поймал, князь! – констатировал Серж.
- Подлец, - с чувством ответил дядя Джо. - Прямо на лету ловит! Одно слово – шпион!
- Попрошу без инсинуаций, Джо! – притворно обиделся я. – Не шпион, а разведчик!
- Чёрт с тобой, разведчик – так разведчик. Вот, кстати, о разведке… Хочешь, секретные сведения продам?
- Лучше подарите.
- Обойдёшься! – рыкнул князь, трясясь от смеха. – Мне вон какую ораву кормить приходится, а он – «подари-ите»! Ну что тебе, жалко что ли? Свяжись со своим начальством, пусть оно тебя профинансирует! Ей-ей – дёшево продамся!
- Вон моё начальство на настоящий момент, - кивнул я на возникшую в дверях Рику. – Кулаком мне из-под юбки семафорит. Вот она меня счас ка-ак профинансирует! Иду-иду, родная, - я направился к Рике, напутствуемый вслед густым басом дяди Джо:
- Катись-катись! Да возвратиться не забудь, забеги как-нибудь на чаёк к старику!
Да, сэр Джонатан Ливи, князь Нерити мне действительно понравился. Гвозди бы делать из этих людей... было бы в мире довольно гвоздей!
Глава 19
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ.
Когда мы с Рикой возвратились домой, было уже довольно поздно. Мистер Четтери, несмотря на поздний час вышедший навстречу при полном параде, только укоризненно покачал головой, и осведомился, не угодно ли господам чего-нибудь? Господам не было угодно, и мистер Четтери, всё так же качая седыми висками, удалился, бормоча себе под нос нечто невразумительное, а мы с Рикой переглянулись, и поплелись наверх.
Признаться, это у нас была первая ночь, когда мы не занимались любовью. Я здорово отяжелел от дядюшкиного убойного гостеприимства, и к тому же, ещё до этого, потратил много нервов на установление «контакта» с сэром Гаем. У меня не было опыта в подобного рода авантюрах, и я не знал толком, на правильном ли я пути, но отступать был не намерен. Если бы Дед хотел, чтобы я действовал по инструкциям, он бы дал мне их, а так походило на то, что он решил научить меня плавать, просто бросив в воду. Я был немного удивлён такой его беспечной щедростью – позволить мне использовать в качестве тренировочной площадки целую планету, и какую! Видимо, он считает, что я вполне созрел для самостоятельных операций. Может это и вправду так, а может - нет, может он просто безо всякой задней мысли отпустил меня в отпуск, и я за свою самодеятельность впоследствии опять буду бит кнутом в экзекуторской? Знать ничего не желаю! Хочет – пусть совсем со службы выгонит, но это дело я расковыряю до конца, потому что это уже не просто дело, это – моё личное дело, я обязан уберечь Рику от дальнейших посягательств.
...Сон пришёл странный и страшный, тяжёлый, наполненный той сумбурной невнятицей, какая бывает только в похмелье, когда спиртное не умиротворило и не расслабило, а наоборот – сжало душу в тугую нервную пружину, вот-вот готовую распрямиться в немотивированном всплеске агрессии, или в кошмарном сне... В том самом сне, где беспомощно опрокидывалась вверх колёсами вставшая на дыбы, чёрная на фоне ослепительно-белого взрыва коробка БТРа, с тяжким хрустом давленного металла заваливающаяся на идущий следом командирский УАЗик; в том сне, где снова и снова чадно полыхал бесшумным бензиновым факелом грузовик, забивая ноздри нестерпимой вонью, и где опять мои друзья лежали на каменистой земле в ватных позах; где вооружённые почему-то бластерами бандиты вдруг взмыли из-за камней в белёсое чужое небо, взмахивая огромными кожистыми крыльями и утробно хохоча, а вместо лиц были лишь белые оскалы черепов с мглистыми провалами затянутых сырой плесенью пустых глазниц, а я вновь отчаянно захлёбывался кровью, не в силах даже плюнуть им вслед...
Проснулся я весь в противном липком поту, с трудом выдравшись из цепких когтей кошмара, и сам почувствовал, как неприятно он пахнет, этот холодный пот только что пережитого ужаса - пахнет страхом, резко и тошно. Со стоном сжимая гулко бухавшую голову, я выбрался из постели, и потащился в душ, и там, не в силах держаться на дрожащих подгибающихся ногах, я опустился на мраморный пол, врубив на полный напор ледяную воду, и лежал под тонкими ледяными сосульками струек, пока не окоченел вконец, и только тогда, насквозь пробираемый нервной мелкой дрожью, пробрался обратно в постель, прихватив по пути из бара стограммовую бутылочку с двенадцатилетним виски, и уже лёжа опорожнил её в себя, чувствуя, как растекается по членам блаженное расслабляющее тепло, и как нехотя унимается дрожь, и только тогда заметил, что Рика тоже не спит, а пристально наблюдает за мной широко раскрытыми глазами.
- Извини, детка, я тебя разбудил. Ты спи.
- Тебе нехорошо? - с плохо скрываемой тревогой спросила она.
- Уже нет. Уже всё в порядке. Всё в порядке, - повторил я больше для себя, чем для неё.
- Мне кажется - нет! - Рика внимательно глядела на меня. - Может дать тебе снотворного?
- Ну что ты! - хмыкнул я. - Вот лет этак через сорок, когда меня будет мучить старческая бессонница - тогда ты будешь поить меня снотворным каждый вечер… Всё равно я как мужчина тебе тогда уже не понадоблюсь. А может быть: найдёшь себе молодого, задорного любовника, а я - старый хрен - слушая, как вы пыхтите за стенкой, буду бессильно скрипеть дёснами, поскольку зубов у меня к тому времени не останется…
- Через сорок лет, - проговорила Рика, прижимаясь теснее, - я стану старой и страшной грымзой, как маркиза Челни, и устрою салон, где такие же старые клячи будут перемывать кости молодёжи, и тогда ты меня разлюбишь...
- Не-етушки! До этого ты никогда не дойдёшь. Думаю, ты до конца жизни будешь восходить на всякие горные пики, а меня пускать впереди себя.
- Это ещё зачем?
- Чтобы не поскользнуться на обледенелых склонах. У меня из задницы будет сыпаться песок, и...
- Замолчи немедленно! - Рика ткнула меня кулачком в бок. - Если даже и так, то песок этот будет золотым.
- Ты меня переоцениваешь.
- Это ты себя недооцениваешь! Песок - скажет тоже!
- Ладно, ладно, сдаюсь. Благодаря успехам геронтологии мы будем вечно молодыми, будем жить долго и счастливо, и умрём в один день...
- Ты бы правда этого хотел? - она приподнялась на локте, глядя на меня серьёзными карими глазами.
- Умереть в один день?
- Дурачина! Жить долго и счастливо, со мной...
- Ты же знаешь, что да. И что это невозможно.
- Почему? - её лицо огорчённо вытянулось.
- Да потому, что принцессы не выходят замуж за наёмников.
- Много ты знаешь о принцессах, - живо фыркнула Рика.
- Немного, - печально согласился я.
- Ну, так как?
- Что - как?
- Готов сделать мне предложение? Руки и сердца? И остальных органов, - добавила она, покосившись вниз.
Оп-па! Подбиралась-подбиралась, да и подобралась! Парируйте, специальный агент Татаринов... если хотите. Парировать не хотелось, - наоборот, хотелось сделать то, о чём она просила, прямо вот здесь, и прямо вот сейчас, но делать это просто наобум было никак нельзя, и я внутренне заметался. Вот уж к чему я не был готов абсолютно, и как дальше могут развернутся события совершенно не предполагал, и как в таких случаях поступают другие - я не знал, да и много ли известно о тех солдатах, кто в своё время пользовался благосклонностью принцесс?
По-моему, земная история даёт на это ответ вполне однозначный: постель, высокое положение, высокие же амбиции, падение, камера, эшафот… И хотя относительно положения и амбиций я не испытывал никакого особого трепета, но…
Сейчас, конечно, с этим попроще - время гуманизма, и всё такое, но боюсь, что выскочек в высокородных домах не терпят и сейчас. Будь Рика обычной женщиной, я не задумался бы ни на секунду, но она ею не была! Она была высокородной дамой королевских кровей, и как на такой мезальянс отреагирует её королевская родня - это вопрос! А, собственно, что я теряю? Всё, что у меня есть, это моя работа... ну, ещё и жизнь, конечно. Не так уж богато. А что я приобретаю? Любимую женщину. Это немало. Да что там я рассуждаю - теряю, приобретаю, на базаре я, что ли? На моём месте любой уже прыгал бы от радости до потолка, уже строил бы планы, как он, став богатым и влиятельным, всех продаст, и купит, и снова продаст... Вот только вся беда в том, что мне-то не нужно ни богатство, ни влиятельность! Никого я не хочу покупать и продавать, я просто хочу жить, делать своё дело, плоды которого приносят мне личное удовлетворение, и заслуженное уважение окружающих, заслуженное собственным трудом, собственными усилиями, потом, кровью, мужеством, в конце концов, а не выгодной женитьбой! Где будет моя уверенность в том, что люди интересуются мной как личностью, что на дружбу со мной их подвигает искренняя привязанность, а не мой социальный статус? В заднице, вот где! Начнут лезть, уверять в вечной преданности, бесстыдно льстить, заглядывать в глаза...
Стоп, стоп! Кто это начнёт заглядывать в глаза? Может - Дед? Или Рамирес? Эля? Саша Савёлов и Вовка Климский? Чёрта лысого! Чушь вы плетёте, дорогой гражданин Татаринов! Я вспомнил тех людей, с которыми работал последние пять лет, и мне стало легче. Нет, этих не заинтересует ни статус, ни влиятельность, а только то, что ты сам представляешь собой, твои личные качества, те достоинства, которые ни купить, ни продать; честность, ум, порядочность, преданность делу - вот категории, которыми они оперируют, и хоть ты алмазами оклейся, но если ты дерьмо, то и относиться они к тебе будут как к дерьму!
- Ты чего притих? - вывела меня из задумчивости Рика. - Трусишь?
- Нет, - медленно ответил я. - А только вот твой дядя-король ка-ак прикажет мне за такую дерзость башку оттяпать - как я тогда работать буду, а? Без головы…
- Трусишь-трусишь! - теребила меня Рика. - Ну признайся!
Вместо ответа я, как был - в чём мать родила, встал перед ней на одно колено, и торжественно произнёс:
- Миледи! После того, что происходило между нами весь последний месяц, я, как честный человек, обязан на вас жениться! Всей душой желая этого, я делаю вам официальное предложение руки и сердца...
- И прочих органов, - с важным видом прибавила она.
- ... Да, и прочих тоже. Согласны ли вы, леди Маргарет, связать себя узами брака с безродным нищим солдатом? Умоляю вас дать ответ!
- Ой, это для меня так неожиданно! - заявила она, для пущей убедительности широко раскрыв глаза, и хлопая ресницами. - Я должна обдумать ваше предложение!
- Вот-вот, - пробормотал я, несколько опешив. - Подумай сперва как следует, чтобы потом не жалеть. - Я выбрался из постели, и прошлёпал к бару, и пока я раскупоривал бутылку и разливал шипучее энгорианское вино, чувствовал на себе её внимательный, изучающий взгляд.
- Ну что - надумала? - нарочито бодро спросил я, вернувшись назад, и протягивая ей бокал.
- Ты что, вот это - всерьёз? - Рикин взгляд принял озадаченное выражение. Она машинально взяла бокал и отпила из него.
- Вполне, - пожал плечами я, в свою очередь отхлебнув изрядный глоток. - Ты согласна?
- Не... я не... я не знаю, - растерянно ответила Рика. - Ты серьёзно хочешь жениться на мне?
- Так, - я покачал в бокале остатки вина, и опять направился к бару. Мне требовалось что-то покрепче слабой полусладкой шипучки. - Так, - повторил я, плеснув себе изрядно водки, и выпив залпом. - Я чувствую, что искренность моя здесь подвергается серьёзным сомнениям, - я глотнул ещё, уже из горлышка. - Поэтому впредь, сударыня, я попросил бы не провоцировать меня вопросами, если вы не уверены в моих ответах! - Я закурил, и нервно затянулся несколько раз подряд, глядя сквозь сизые кольца дыма, как её глаза наполняются слезами. Потом она шмыгнула носом, уронила бокал и разрыдалась, спрятав лицо в ладонях. Чёрт, наверное я никогда не пойму женщин, но сейчас этого и не требовалось. Я обнял её, и начал бормотать разные утешительные глупости, чувствуя себя полнейшей свиньёй. Последнее время наши отношения складывались так ровно, так похоже на настоящие, что я, дубина, всерьёз начал задумываться о совместном будущем! Кретин… Я её люблю, спору нет, но кто мне сказал, что она меня - тоже? Проф Норман ведь ясно дал мне понять, что это всего лишь проявление её болезни, а я, увлекшись, совсем об этом позабыл! И я, стиснув зубы, всё шептал ей ласковые слова, и гладил по спине, по волосам, пока всхлипы не стали реже, потом вовсе не прекратились, а потом она заснула, а я всё никак не мог, и лежал, пялясь в темноту, и изо всех сил жалея себя.
Потом мои мысли вновь перекинулись на Рику. Чего ради она затеяла эту сегодняшнюю сцену? Действительно ли хотела услышать от меня признание, или просто разум её, в поисках себя, шёл какими-то неведомыми, подсознательными тропками? Может ей просто захотелось прореветься как следует, а повода никак не находилось? А может... А-а, может - не может, что теперь гадать. Главное - она напомнила мне, чего для я здесь вообще обретаюсь, и напомнила очень вовремя. Пора была заняться делом, если я вообще ещё способен им заниматься!
Я вновь тихонько выбрался из постели, подошёл к бару, и, немного посомневавшись, вытянул оттуда ещё одну бутылку самого лучшего энгорианского, и, прихватив с собой водку, пошёл в свою комнату.
До сих пор время, кажется, работало на меня, давая мне возможность решить, с чего же начать своё расследование, но теперь, когда я точно знал, что нужно делать, тянуть просто не было смысла. Аккуратно открыв вино, я безжалостно вылил его в раковину, стараясь не думать о том, сколько кредов я сейчас споил ненасытной утробе канализации, тщательно прополоскал пустую тару, и наполнил её фильтрованной водой из питьевого кулера. Вообще-то лучше, наверное, дистиллированной налить, но ничего - и так сойдёт! Вернувшись в комнату я, стараясь не шуметь, достал из кладовой свой чемодан, пошарил в нём, и достал то, что должно было дать ответ на некоторые мои вопросы. НРС. Нож разведчика специальный, великолепная разработка российских, вернее - советских ещё, оружейников. Я же знал, что обязательно вспомню о той ниточке, которая находилась всё это время у меня в руках, и я вспомнил-таки! Именно этим ножом я в боевом запале прикончил того парня в подвале, и с тех пор я его не использовал, - ну, разве что, несколько веток срубил, когда пробирался с Рикой сквозь джунгли, но не чистил и не мыл, это я помнил твёрдо! Внимательно осмотрев его, я нашёл то, что искал - бурые потёки засохшей крови у самой рукоятки. Аккуратно расстелив на столе два листка чистой бумаги, я осторожно соскоблил на них кровь, и один свернул в маленький пакетик - он ещё может понадобиться, а вторую порцию высыпал в бутыль, и тщательно её взболтал. Поглядев на просвет сквозь дымчатое бутылочное стекло, я удовлетворённо вздохнул, и стал кропотливо запечатывать вещественное доказательство так, чтобы никому и в голову не пришло, что бутылка была вскрыта: вставил на место пробку, затёр маленькую дырочку от штопора, и насадил обратно яркий колпачок из платиновой фольги с тремя перекрещивающимися золотыми лучами знака наивысшего качества. Вот так. Теперь разве что только какой-нибудь придирчивый эксперт заподозрит неладное, но я не думаю, чтобы здесь за мной следили настолько тщательно - я совершенно не давал повода…
Опять моя интуиция меня не подвела, - до сей поры я вёл себя здесь как нормальный отдыхающий, ничем, кроме стандартных развлечений не интересующийся. Я не пытался связаться со своим руководством, не вёл переписки, не делал ничего такого, что могло быть расценено, как агентурная работа, поэтому и сейчас, хочу надеяться, я ничем не вызову подозрений.
Порывшись в ящике стола, я нашёл стопку бумаги для писем, авторучку, и засел за послание. Прихлёбывая водку и отбраковывая один вариант за другим, вымарав кучу бумаги, я наконец составил более-менее приемлемый текст, и теперь, высунув от усердия язык, переписывал его набело, стараясь чтобы моя писанина хоть немного походила на разборчивый почерк - уж что-что, а писал-то я всегда очень неряшливо.
«Уважаемый Владислав Львович! - писал я. - Зная о Вашей постоянной занятости, я ни в коем случае не решился бы оторвать Вас от дел, если бы дело не касалось вопроса чести. Речь идёт о некоем пари, заключённом мною в прошлом месяце с небезызвестной Вам г-жой Лурье. С прискорбием вынужден констатировать, что пари это мною проиграно, и я, не имея удовольствия лично засвидетельствовать это, прошу Вас об одолжении быть моим посредником в этом деле. Поскольку нынешний адрес вышеупомянутого лица мне неизвестен, я имею честь просить Вас передать ему мой проигрыш. Зная о её пристрастиях, я смею надеяться, что сделал удачный выбор, и уверен, что содержимое моей посылки она, как истинный знаток, сможет оценить по достоинству. Заранее благодарен Вам за участие и помощь, и имею честь заверить Вас в глубочайшем моём почтении. Засим остаюсь к Вашим услугам. Специальный агент А. Татаринов.»
Отхлебнув ещё немного водки, я с удовольствием закурил, и ещё раз перечитал письмо. Что ж, на мой неискушённый взгляд - составлено безукоризненно. Вряд ли в этом можно заподозрить каверзу. А между тем Дед, зная меня, сразу насторожится одним только стилем письма. А между тем Симона Лурье, заведующая при Отделе лабораторией генетического анализа, действительно как никто другой сможет оценить моё послание по достоинству. Для Деда же мой намёк прозрачней горного хрусталя. Готов поспорить, что уже послезавтра ему станет известен генокод человека, кровь которого растворена сейчас в наполнявшей бутылку воде! И если этот парень хоть где-то зарегистрирован, то, если не я, так Дед будет иметь след, оставленный неизвестными пока преступниками. Будем надеяться, что этот след хоть куда-то приведёт! Настала пора действовать – и так я уже слишком долго прикидывался простым туристом, довольно мне уже прятаться по углам, пора выходить на оперативный простор.
Спустившись в холл, я оставил на столике записку для мистера Четтери, с просьбой упаковать бутылку и письмо, и переслать с ближайшей почтой по указанному адресу, а потом с чувством выполненного долга поднялся в спальню Рики, и, стараясь не думать о том, каково нам завтра будет смотреть друг другу в глаза, провалился в глубокий сон.
... Утро было туманным и хмурым - под стать настроению. В широкое окно лился тусклый призрачный свет, напоминая мне о вчерашнем. Кажется, я чем-то невольно обидел Рику. Конечно, она явно провоцировала меня, но мне всё же следовало помягче с нею, не надо было так резко. А с другой стороны, я что, каменный? У меня тоже душа, она умеет любить, и любит; у меня тоже сердце, и оно умеет страдать, и страдает... Я, как и любой нормальный человек хочу не только любить, но и быть любимым... и при этом всячески стараюсь уклониться от женитьбы, что, в общем-то, присуще любому здравомыслящему мужику. Но главное всё же то, что я на мелкие половинки рвусь от желания постоянно находиться рядом с любимой женщиной, и от невозможности этого, а она игры затевает...
Я нервно зевнул, раздражённо повернулся на бок - Рики рядом не было. Её половина кровати была пуста и холодна, отброшенное одеяло свисало на пол, и в пасмурном сумраке спальни я не сразу обратил внимание на белый лист бумаги, примостившийся на смятой подушке. Несколько секунд, лёжа на боку, я глядел на него, как на бомбу замедленного действия, гадая, какую форму примет её отрицательный ответ.
«Уважаемый г-н Татаринов! В ответ на Ваше любезное предложение я с сожалением вынуждена отклонить его, вследствие...», или может вот так: «Милый Лёша! Ты хороший, добрый, милый и заботливый, но, понимаешь...». Или даже так: «Алексей, в твои годы пора быть умнее!»
А-а, чего там размышлять! Если не знаешь что делать - делай шаг вперёд, - так, кажется, учили великие сэнсэи прошлого? Я решительно взял листок, и так же решительно, даже слишком решительно - нарочито - поднёс его к глазам, и прочёл всего два слова: «Я согласна». С минуту я тупо размышлял над значением написанного, а потом до меня дошло. Рика согласна выйти за меня замуж. Согласна. За меня. Замуж. Всё просто и ясно. И почему тогда я не прыгаю до потолка от восторга? Почему я откинулся на подушку, и потирая похмельную головушку пытаюсь вилять мыслями?
Мысли были разные. Сначала я непроизвольно подумал о том, где мы будем жить. А что? Любого нормального россиянина постсоветской эпохи не может не волновать пресловутый «квартирный вопрос», который, согласно утверждению классика, так портит людей, причём вовсе необязательно одних только москвичей! Потом я кое-как сообразил, что здесь такие вопросы неактуальны, и сразу, без перехода стал размышлять о проблеме родственников. Вот не думаю я, что принц Амори обрадуется такому зятю, и всё тут! За всё время, что я здесь, он ни разу не почтил нас визитом, только иногда говорил с Рикой голофону. А уж как я с ним полажу... да и со всей остальной чёртовой кучей её родни - я просто ума не приложу! Хватит ли моего кредита, чтобы обеспечить любимой жене привычную жизнь? То есть - о чём я сейчас вообще? Конечно, вопрос важный, но никак не приоритетный! Да у Рики достаточно средств... даже более чем... Тогда в чём дело-то?
И тут я понял. Да я же просто напуган, вот и всё! «Трусишь?» - спросила меня она ещё вчера. «Да, - был вынужден признаться я себе сегодня. - Есть такой грех... оказывается!» Просто супружеские отношения - это же совсем обратная сторона медальки, совершенно иная социальная концепция, как сказал бы проф Норман. Пойти, что ли, поплакаться ему в плечико. Сказать: мол, так и так, боюсь переходить на новый уровень! Ведь жена, семья, это же... Это же: прощайте ласковые и доброхотные девчонки из хозобслуги космических станций, куда я часто наведывался, чтобы спустить холостяцкие пары... Впрочем - Бог с ними, с девчонками, не в них дело. Прощай любимая работа... Нет, и это - не то. Дед найдёт способ использовать меня и в новой ипостаси, уж тут волноваться нечего. Ну, а что тогда?
А вот то - ответственность! Ей-ей, ещё вчера я ощущал ответственность за всё человечество, и всё было в порядке, а теперь я боялся взять на себя ответ всего за одного человека, причём самого для меня дорогого и желанного. Ничего себе - парадокс, а? Или и вправду любить всё человечество легче, чем одного человека?
Размышляя над этим я неторопливо пошлёпал в душ, и принял его. Затем я так же неторопливо - а куда теперь спешить, надо привыкать к размеренности, я же вроде как теперь семейный человек, нет? - нанёс эпил-пенку на свою двухдневную щетину, и взглянул в зеркало. Из зеркала на меня глядел Дед Мороз. Не седой ещё, с короткой белопенной бородой, с по-бассетовски печальными глазами и глубокими тенями вокруг глаз. Это был не тот Дед Мороз - румяный, шумный, безыскусно весёлый - который, кружась вокруг ёлки на забаву детям, орёт благим матом: «Елочка гори!», или там: «Сне-гу-роч-ка!», - к примеру. Это был другой Дед Мороз, Дед Мороз от первого января, когда елочка уже сгорела дотла, когда он уже не помнит, кто, и где, и сколько ему наливал, а помнит только, что напоследок он действительно орал, и орал на Снегурочку, и орал матом, причём далеко не благим… Грустно отчего-то было зазеркальному Деду Морозу. Грустно и тревожно. И тогда я одним махом избавился от него, - смыл тёплой водой пенную бороду вместе со щетиной, бросил в лицо горсть одеколона, и ободряюще подмигнул сам себе.
Эх ты, человек, божья козявка! То страдал от невозможности, теперь - от перспектив. Ну чем ты недоволен? Заживёшь барином, заведёшь выезд: золочёную карету с гербом, двенадцать… нет, двенадцать – это только для герцогов, кажется… ну, тогда – восемь гнедых цугом, обязательно с бубенцами и плюмажами, и полную псарню борзых. Будешь тёплыми летними вечерами вместе с благоверной музицировать в четыре руки на пьянино, с обязательным исполнением душещипательных сельских романсов, будешь слать соседям в подарок охотничьи ружья и борзых щенков, и по субботам сечь дворовых батогами на конюшне. Райская жизнь!..
Спустившись к завтраку, я обнаружил, что это, собственно, уже обед. За пустым столом одиноко сидел профессор Норман, и мрачно ел овсяную кашу. На ловца, как говорится, и зверь бежит! Только вот что-то мне расхотелось делиться с ним своими надуманными печалями - в конце концов это всего лишь обычный предстартовый мандраж, и ничего более, зачем человека зря беспокоить?
- Доброе утро, - приветливо поздоровался я.
- Доброе, - неприветливо поздоровался он. - Доброе... Кой чёрт - доброе? - он замер, глубокомысленно глядя в ложку, как будто надеясь найти на дне её разрешение как минимум вопроса «быть иль не быть?»
Вообще-то я был обескуражен таким его поведением. Виделись мы с ним очень мало - он был чрезвычайно занятым человеком, вечно где-то пропадал, и только на регулярные сеансы Рикиной психотерапии являлся с неизменной точностью, но всегда он был благорасположен, всегда лучился добродушием, всегда был вежлив и корректен, а вот сегодня его словно подменили. Его некрасивое лицо с толстыми щеками выражало такую смесь недовольства, раздражения и свирепости, что я просто диву давался! Он и всегда немного напоминал жабу, но сегодня... Сегодня это был просто-таки кеннето-грэмовский Мистер Тоуд, высокомерный, надменный, и, при всей своей заносчивости, какой-то жалкий.
- У вас что-то случилось? - осторожно поинтересовался я, накладывая себе овсянки.
- Случилось... Случилось... - медленно повторил он. - Самонадеянный болван! - рявкнул он вдруг, уставясь на меня с неприкрытой враждебностью.
- Кто? - опешил я.
- Я! - гаркнул он, в сердцах бросив ложку.
- Вы? - я ничего не понимал.
- Да-да, я! Именно я, и никто иной, как я! Сенильный идиот, кретин!..
- Да что случилось-то?
- Что случилось? - повторил профессор шипящим голосом. - А я вам скажу! Вас, кстати, это касается не в меньшей мере! Меня надули, надули как воздушный шарик, обвели вокруг пальца, и сделала это никто иной, как обожаемая ваша Маргарет!
- Она не хочет платить вам за лечение? - предположил я, тихонько переводя дух. У-ф-ф, а я-то думал...
- Напротив, - проф с брезгливым выражением лица хлопнул водки, и засопел коротким носом. - Напротив, мне уплачено, и с лихвой! Чёр-ртова кукла, ах-х, чёртова кукла! - он свирепо потряс кулаком. - Сегодня ранним утром она сама явилась ко мне на квартиру - я ещё спал. Поблагодарила меня за услуги, объявила, что она полностью здорова, выдала мне кредитный чек на просто неприлично большую сумму, и сказала, что в лечении она больше не нуждается!
- Но... разве не вам решать - здорова она, или нет?
- Именно это я и сказал, а она... Она в ответ выдала мне такое... такое... - профессор безнадёжно махнул рукой, и тяпнул ещё сто грамм.
- Не надирайтесь с утра, док, - посоветовал я. – Не мне вам говорить: спиритус вини – эст а фини… У вас ведь ещё лекции, а вы - в стельку... Неудобно - профессор, всё-таки.
- Профессор, - с горечью сказал он, отодвигая подальше заманчивый хрустальный графинчик, изрядно, кстати, ополовиненный. - Никакой я не профессор, а просто старый осёл, пень трухлявый... И сегодня на лекциях я объявлю об этом во всеуслышание. К чёрту! В отставку! В отставку, и в провинцию, лечить истерики у богатых дамочек. Я больше ни на что не способен, раз меня - профессора с мировым именем! - смогла обдурить какая-то девчонка, фитюлька, шляпка, шпильки-рюшечки!
- Вот как? - нейтрально сказал я, ничего не понимая.
- Да, так! - разъярённо уставился на меня проф. - И я не хочу быть замешанным в этой авантюре (всё же очень забавно он произносил это слово, на французский лад), и плевать мне на врачебную тайну, - я сказал ей, что расскажу вам всё, а она только рассмеялась мне в лицо, и заявила, что верит вам безоговорочно, так что - пожалуйста! И вот я здесь, - устало закончил он свою тираду.
- А что вы должны были мне рассказать? - полюбопытствовал я.
- Она заявила, что собирается за вас замуж, правда это? - профессор поглядел исподлобья.
- Да, - кивнул я, не вдаваясь в подробности.
- Ну, так вот, - продолжал он уже спокойнее. - Когда Его Высочество пригласил меня консультировать Маргарет, я готов был на Евангелии присягнуть, что психика её действительно серьёзно расстроена...
- А разве нет?
- Да у этой хитрой ящерицы был обычный приобретённый фобический невроз! Инсектофобия, и всего только. Всё остальное она симулировала, да так, что провела не кого-нибудь, а меня!
- Подождите, проф, - растерялся я. - Разве такое возможно?
- Я считал, что нет, - ядовито отозвался он, - а оказывается - да, как теперь выяснилось. Как я проглядел? Но ведь и нервная система была расшатана, и фобия наличествовала... И я решил, что всё остальное тоже результат болезни - этот странный психологический импринтинг, болезненное зацикливание на вашей скромной персоне, н-да...
- А на самом деле? - спросил я, страшась услышать горькую правду.
- А на самом деле, - с наигранной торжественностью произнёс он, - имеет место быть совершенно иной фактор, духовно-мистический феномен, к науке психиатрии отношения не имеющий как малоизученный! Так называемая любовь, да-с! - Проф поглядел на меня с немым укором. - Всё это из-за вас! - он обвиняюще ткнул в меня длинным пальцем. - Девочка по уши влюбилась в вас, и решила добиваться вашего расположения любыми путями. Она и тебя окрутила, несчастный ты дурачок, - сказал он вдруг очень задушевно. - Она симулировала болезнь – да ей и не понадобилось особо стараться, ибо страстная любовь очень напоминает собой именно психическое расстройство – симптомы практически те же, рассчитывая на то, что ты галопом примчишься, и будешь рядом, и всё будет хорошо. И именно так всё и произошло! – он хлопнул себя по колену, и восхищённо засмеялся. – А я-то, старый дурак, роюсь в подсознании, ищу психологическую подоплеку, а девочка просто решила застраховать себя от возможной неудачи – вдруг ты не влюбился бы в неё? – надавила на самую больную человеческую мозоль, на жалость, и ведь получилось у неё - вот что страшно! Да, в Доме Тернзеллингов дураков не водится, они все с младых ногтей мастера интриги. Будь с ней осторожен, сынок, - проф доверительно склонился ко мне, заглядывая в глаза. - Может сейчас я совершаю непоправимую глупость; может - ваше счастье рушится сейчас как карточный домик; может - теперь меня выпнут отовсюду, куда дотянется их нога, но молчать я не могу! Я верю в свободную волю, человека нельзя водить как бычка на верёвочке, играть с его чувствами - это подло.
Так вот, значит, как. Я задумался, размазывая по тарелке остатки каши. Профессор тоже молчал, опустив глаза, только тяжело сопел, но дум моих не прерывал. Подло, он сказал. Похоже на то. И по закону жанра я, конечно, должен сейчас встать, и твёрдым шагом, с гордо поднятой головой удалиться прочь, в никуда, неся в себе бездну горечи, и жгучее кипение слёз и соплей. И потом - в дальнейшем - должен сносить удары судьбы с горькой стоической улыбкой на строгих устах, или как там? Должен, наверное, но... какого чёрта?
Я потянулся к лежащему на столе голофону, и остервенело терзая сенс-панель набрал номер. Через секунду голограмма высветила оживлённое Рикино лицо, она уже хотела мне что-то сказать, но тут её взгляд упал на профессора Нормана за моей спиной, и радость её поблекла. Лицо девушки вытянулось, стало серьёзным, в глазах появилась отчаяние, смешанное с решимостью.
- Это правда? То, что рассказал док? - ледяным тоном спросил я.
- Да, - Рика решительно вскинула подбородок, глядя на меня в упор. Она, должно быть, сочла предупреждение Нормана простой угрозой раздражённого ранней побудкой старика, но поняв, что это не так не стала прикидываться дурочкой, прикрываться ничего не менявшими уже фальшиво-невинными вопросами, типа: «А что такое он рассказал?» - не стала и оправдываться: «Ой, милый, я тебе сейчас всё объясню!..» Ничего такого. Она умела проигрывать с достоинством, но отчаяние её глаз говорило о многом.
- Когда ты вернёшься домой, - медленно заговорил я, подбавив в голос ещё мороза, - я посажу тебя на вот такую толстенную цепь в самом глубоком и тёмном подвале, какой смогу здесь отыскать... С крысами, - добавил я, подумав. - А потом одолжу у твоего дяди-короля придворного палача, и прикажу выпороть тебя самым длинным кнутом при большом стечении народа. Нет, я передумал! Обойдёмся без палача. Я сам тебя выпорю так, что на твоей маленькой заднице живого места не останется, а потом посажу обратно в подвал, к крысам, на хлеб и воду, и так я буду поступать каждый раз, когда ты вздумаешь играть со мной в игры! Ты меня поняла, мелкая дрянь?
Всё время, пока я говорил, я видел, как отчаяние набухает в её глазах слезами, и как оно меняется на испуг и растерянность, а затем на огромное облегчение. И мне тоже стало легко и просто. Любовь не только самоотверженна, но ещё и эгоистична, а особенно - любовь женщины. Что ж, с эгоизмом мы уже разобрались, а самоотверженность... Дойдёт черёд и до неё, глядя в Рикины глаза я нисколько в этом не сомневался!
- Ты меня поняла? - строго повторил я.
- Да, я тебя поняла, - просто ответила Рика, не опуская взгляда. - Прости меня, – добавила она.
- Никогда не играй такими вещами, девочка, - сказал я мягко. - Ты могла меня обидеть.
- Я поняла это почти сразу, но боялась тебе сказать...
- Теперь ты видишь, чего надо бояться, а чего нет?
- Да, я вижу, - облегчённо вздохнула она полной грудью. - Я всё-всё понимаю. Я скоро приеду, и тогда мы сможем поговорить.
- О, кстати, а ты где?
- Я... тут, в одном месте...
- Что-о? - грозно нахмурился я. - Опять?
- Нет, нет, - зачастила она. - Это не то! Я просто решила заказать нам свадебные кольца...
- Кто в доме мужчина? - патетически вопросил я.
- Ты, - покорно вздохнула Рика.
- Ну, так и оставь мужские дела мне, а сама лети домой, а я пока поищу самые ржавые кандалы, и самый сырой подвал!
- Попроси мистера Четтери, он подскажет, он давно в доме живёт. Там где-то ещё пыточная камера была, - задумчиво произнесла Рика.
- Отлично! - я так и просиял. - Ты у меня ещё и на дыбе нависишься! Быстро домой!
- Да, господин! - хихикнула Рика, и, прежде чем отключить связь, быстро показала профу тонкий розовый язычок.
Профессор, несмотря ни на что, не выглядел обескураженным. Скорее выражение его было как у кота, которого турнули с дивана: «А-а, ладно, чего уж там!»
- Значит, вы решили так, - задумчиво сказал он. - Ну, как говорится, ваше право.
- Не переживайте вы так, проф, - рассмеялся я. - Каждый в этом мире получает по заслугам. Мы с Рикой заслуживаем друг друга - это уж точно!
- Каждый... по заслугам, - буркнул он. - Скажите это себе, когда вы ей надоедите, и она придумает какую-нибудь хитрость, чтобы от вас избавиться!
- Да полно вам. Я её люблю, она меня любит, к чему огород городить? Будем считать, что она неудачно... э-э, пошутила. В конце концов, кто не умеет прощать, тот не достоин любви.
- Любви, любви, - проворчал он. - Любовь приходит и уходит.
- ... А кушать хочется всегда! - подхватил я. - Проф, эта земная поговорка не для данного случая. Когда любовь начнёт уходить, - а тут я готов вам поверить на слово, мы с Рикой порешаем - достаточно ли в нас привязанности друг к другу, чтобы и дальше оставаться вместе. В любом случае всё будет в порядке, пока мы с ней боимся друг друга потерять.
- Вот-вот. Вы простили её сегодня, простите завтра, она привыкнет к этому, решит что ей всё позволено, что вы никуда не денетесь, и перестанет бояться потери, - не сдавался Норман.
- Вряд ли, - покачал я головой уже вполне серьёзно. - Я специальный оперативный агент, а не комнатная собачка. На моей работе любое задание вполне может оказаться последним, пожалуй, она это понимает.
- Может возникнуть иная ситуация! Она будет так бояться за вас, что в конце концов выдвинет ультиматум: или она, или ваша работа!
- Поживём - увидим, - легко отозвался я. - Будем решать проблемы по мере их возникновения. В чём дело, док? Почему вы так настроены против Рики?
- Просто я всё ещё зол на неё, - признался профессор. - К тому же я терпеть не могу вранья!
- Ну... простите её, на первый раз.
- Ладно уж, чего там, - он махнул рукой, и поднялся. - Я пожалуй пойду, у меня ещё дела... Впрочем, какие теперь, к чёрту, дела! Пойду напьюсь. А когда просплюсь, найду хорошего психоаналитика - надо же мне восстановить себя в собственных глазах! Как провела, нет, ну как провела, а? Ты, парень, держи с ней ухо востро! - обернулся он у дверей.
- А зачем вам психоаналитик? - спросил я вдогонку. - Уж лучше вас никто в этом деле не разбирается! «Врач - исцели вначале самого себя!» - так, кажется, говорил кто-то из древних мудрецов на моей родине.
- А затем, - язвительно отвечал он, набрасывая плащ, - что это только в чужих глазах мы видим каждую соринку, а в своём глазу и бревна не заметим! Кроме того, - пробурчал он уже выходя, - после того, что она со мной проделала, я уже не так уверен в собственной компетентности, честное благородное! Вот уж воистину - гордыня мудрецов попирается устами младенцев. Честь имею.
Он ушёл, а я остался, прислушиваясь к себе. Пришло лёгкое сомнение - а может он прав? Может мне стоило жутко обидеться? Бросить, уехать, маяться, с головой погрузиться в работу, стать сухим, немногословным и суровым, с печальными мудрыми глазами и сединой на висках, с глубоко залегшей горестной складкой у рта – свидетельством перенесённых любовных мук? Да ну, на фиг такое счастье! Нет, испить горькую чашу терзаний по поводу униженного самолюбия меня явно не тянуло. Ну, вот не тянуло, и всё, хоть тут тресни! В конце концов я давно уже миновал тот порог возраста, когда нестерпимо хочется быть непонятым, отвергнутым, и, в силу этого, жутко страдающим и трагическим. Бывает, глупые романтичные юнцы ради такого вот саможаления, придравшись по самому глупому и ничтожному поводу, бросают своих любимых - и ведь по-настоящему любимых! - девушек, и по целых нескольку лет томно глядят на мир грустными собачьими глазами, наслаждаясь своими страданиями и портя настроение окружающим. И только потом, когда приедается маска страдальца, они вдруг как будто просыпаются, спохватываются, а поезд-то уже - ту-ту! Нет, становиться ноющим ипохондриком, которому хорошо только когда ему плохо - такой участи я для себя не желал! Хотя вообще-то я заметил, что с тех пор, как я обосновался здесь, на Неверленде, с той самой ночи, когда Рика впервые пришла ко мне, моя жизнь стала... ну, сбоить, что ли, не знаю, как лучше сказать. Появилась во мне какая-то непонятная неуверенность в завтрашнем, сумятица мыслей какая-то, всё стало сложным, сумбурным. Вместо чёткой и целенаправленной деятельности, которой была подчинена моя жизнь раньше, - в меру способностей бороться с теми, кто использует своё положение, направляет свои таланты во зло окружающим, вместо этого я стал каким-то квёлым, рассуждающим. Нерешительным, что ли. Наверное, это со всеми бывает, - стоит лишь влюбиться, и ты уже ни в чём не уверен, и ты уже ничего толкового не можешь, теряешься в отвлечённых размышлениях, боишься оступиться, сделать неверный шаг. А может - это только со мной, с непривычки. Вон Рика, к примеру, нисколько не сомневалась: хотела; знала - чего именно хотела; прикинула, как этого достичь, устремилась, и достигла. Твёрдым шагом. С любовным огнём в очах. Да, с принцессами не шути, с ними ухо надо держать востро, проф Норман прав. А то им, принцессам, только палец дай, так они тебе всю руку отхватят... по самую ногу. Привычка у них такая, закреплённая уже на генном уровне - всё под себя грести. Суровое наследие феодализма. Трудно с ними, с принцессами. А с другой стороны, лёгких путей у любви и не бывает, мне надо только это хорошенечко осознать, принять к сведению. И прекратить наконец рефлексировать. Я люблю, и я любим, у меня есть невеста, скоро будет - жена, у меня есть любимая работа, и есть чёткая цель: вывести на чистую воду неких гадов при дворе Неверлендского короля, мало, что ли? Чего ещё? Ничего? Ну, и всё!
Мои размышления прервал звук гонга, затем неторопливые шаги дворецкого, а потом я услышал чертовски обрадовавший меня голос:
- Какого дьявола, Четтери, старый сноб! Вы намерены держать нас под дождём?
- Но миледи нет дома, - вяло оправдывался тот.
- Ничего, мы подождём, прикажи пока подать выпивку и растопить камин! Да шевелись же, ты, мумия! У моей племянницы хорошие погреба, вот мы их сейчас ополовиним, правда, ребята?
- А то!
- Ещё бы!
- Само собой! - раздалась в ответ весёлая многоголосица.
Миг, и дядя Джо, огромный и многообещающий, как внезапно возникший перед утопающим океанский лайнер, появился в дверях столовой, благорастворяя вокруг себя запах дорогих вин и духов, а из-за его спины выглядывали раскрасневшиеся лица Сержа и Агнии, барона Циди и капитана Бокро; толстяк Джолл Элслин держал под мышкой какую-то симпатичную смеющуюся брюнетку, и Ревски дружески подмигивал мне, пихая в бок даму Цесса. Были там и другие, многие из тех, с кем я познакомился вчера, и они заполнили собой всё пространство столовой, прогоняя прочь духов тягостных сомнений, сразу стало шумно и весело.
- Эй, парень! – загромыхал князь. - Я гляжу, ты с утра в одиночку наливаешься, а? Молодец! Давай-ка мы тебе поможем! Что тут у нас, водка? А это? Бренди, с Энгории, а-атлично! Налетай, ребята, не всё вам меня обжирать и опивать, пусть-ка и племяшкин кошель покряхтит!
Дворецкий стоял посреди них, беспомощно вертя седой головой, совершенно растерянный, и поймав мой взгляд, он ухватился за него, как за спасательный круг, молча умоляя, и даже требуя, чтобы я в отсутствие хозяйки принял командование этой буйной когортой на себя. Ну, что ж, я не стал его разочаровывать.
- Мистер Четтери, - как можно мягче обратился я к нему. – Прикажите подать вина и холодные закуски, а сами распорядитесь насчёт хорошего обеда, и присоединяйтесь к нам. Мы с миледи решили пожениться, и хотим отпраздновать нашу помолвку в кругу близких друзей.
Дальше была немая сцена.
Глава 20
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ.
Гулянка в честь нашей с Рикой помолвки получилась великая. Тосты и спичи чередовались с пожеланиями всех благ и непристойными наставлениями. Вина лились бурным потоком, пили все вместе, невзирая на чины и положение, слуги без стыда надирались рядом с хозяевами, и сегодня это никому не казалось странным. Мистер Четтери, державшийся словно престарелый пианист на вечеринке байкеров, поначалу пытался всех урезонить, но, когда ему поднесли местный эквивалент кубка Большого Орла, заметно опьянел, и сначала напевал себе под нос нечто невразумительное, затем начал рассказывать, какой милой девочкой была Рика, называл её дочкой, и под конец всплакнул. Пьяный Кёрли, глупо хихикая, увёл старика спать.
Гудели почти до утра. Я даже начал было подумывать о том, что если здесь вот так гуляют всегда, то мне вскорости придётся посетить местный Институт трансплантации, на предмет пересадки печени. Рика, раскрасневшаяся и очень красивая в своём сиреневом платье-коктейль, юлой крутилась среди гостей, посылая мне немного виноватые, но полные счастья взгляды. Сам же я всё никак не мог отделаться от изрядно подвыпившей Агнии Мортино, битый час пытающейся объяснить мне тонкости генетической модификации промысловых рыб. Понял я очень мало, но всё равно было интересно. Вот, к примеру, угри и лососи всегда возвращаются на нерест только в одни и те же места, их гонит генетическая память – это всем известно. Агния же пыталась смоделировать генный оперон, который заставлял бы косяки рыбы нереститься в специально отведённых для этого местах – в непосредственной близости от рыбокомбинатов! Круто – нет слов. Ещё бы научили этих несчастных селёдок метать икру прямо в банки, да и делу конец! Я представил себе, как лососи стройными рядами выбираются из нерестилищ, и с немощным кряхтением укладываются в бочки с рассолом, и окончательно развеселился.
В другое ухо мне дудел невесть откуда появившийся Балантро, тоже уже порядком поднабравшийся:
- Инновация концепции презумпции не отрицает наличия потенциальной рецепции пенитенциарности, но допускает возможность... – и всё в таком духе. Кажется, не в добрый для себя час я затеял с ним дискуссию по вопросам правоведения – он-то, бедняга, наверное, решил для себя, что я в этих вопросах куда как крут, а поскольку желающих обсуждать с ним правовые аспекты различных законодательств вокруг не обнаруживалось, то он очень плотно сел мне на уши. В конце концов я сбежал от них обоих под крылышко к дядюшке Джо.
- А я вам говорю – чушь это всё! – гремел он по очередному поводу, колыхая в такт словам огромным животом. С ним никто и не спорил. Каждый говорил друг с другом, и все сразу со всеми. Я огляделся. Народ был неадекватен: пьяные гости, в большинстве своём, искали, где бы притулиться, пьяные слуги, качаясь, разносили напитки, попутно вливая часть их в себя. Надо было распорядиться, пока я ещё сам на ногах, - я поймал за ухо пробегавшего мимо по пологой дуге Кёрли.
- Мистер Четтери уснул?
- Т-так... ик... т-точно, ссэр, - браво отрапортовал парень, кивая гораздо глубже, чем это вообще возможно, и едва не падая при этом.
- Значит так. Завтра объявляется всеобщий выходной, и тогда можешь надираться сколько твоей душе угодно. А сейчас поди сунь голову под кран, приди в себя, и больше не пей. Назначаю тебя квартирьером – чтобы ни одна сволочь не уснула в коридоре! Растащишь всех по комнатам, и гуляй тогда хоть до послезавтра. Сделаешь?
- А т-то! – гордо выпятил он грудь. – Не из-звольте б-беспокои...ик...ца!
- Делай.
- Й-й-есть! – Кёрли молодецки развернулся, врезавшись при этом в графа Шоните, невнятно извинился, и пропал из виду. Что ж, оставалось только надеяться, что он выполнит хоть половину из того, что обещал.
- Поздравляю, от души поздравляю, - прогудел граф, увидев меня. – Я всегда знал, что Рика выберет себе достойного мужа! – он благожелательно оглядел меня, будто видел впервые.
- Вы мне льстите, Джолл, вот от вас я этого никак не ожидал…
- Полно, полно скромничать, - Элслин был красен и благодушен – сегодня он много выпил, и поэтому был почти втрое разговорчивей, чем вчера. – Здесь всегда бывало нескучно, но сейчас мне начинает казаться, что до вас в этом доме жили словно в склепе, - говорил он, активно жестикулируя сигарным окурком, - раньше здесь не было и вполовину так весело, а ведь Рика считалась среди нас изрядной выдумщицей... Однако, вы перещеголяли её… Позволить слугам пить вместе с хозяевами – оказывается, это презабавная штука! Когда видишь всё это воочию, даже начинаешь думать, что демократия действительно не так уж безнадёжна… Вы только посмотрите сюда, - он указал рукой направление. Кёрли, с мокрой головой и совершенно безумными глазами, мобилизовав одного из наименее пьяных поваров тащил под микитки спать отчаянно упирающегося Анатоля Ревски, громко приговаривая:
- Ничего не могу поделать... Приказ хозяина... Чтобы ни одна сволочь не уснула в коридоре!..
- Мальчик мой! – пророкотало над ухом, и я очутился в жарких объятиях сильно поддатого князя Нерити. – Какие вы с Марго молодцы! Р-раз – и готово! Не-ет, помяни моё слово – вы, ей-ей, славная пара! Марго, иди сюда!
Подпорхнула запыхавшаяся Рика, поправляя причёску – кажется, она пыталась устроить танцульки. Князь оглядел её с головы до ног, потом строго сказал мне:
- Береги её, понял?
- Понял, - кротко ответил я.
- Марго, девочка, вот ты порадовала старика! – провозгласил дядя Джо. – А я уж думал, ты так всю жизнь и проскачешь козой! А ты вон какого молодца себе отхватила! Кавалер воинской награды – в мирное-то наше время – это тебе не шишли-мышли! Благословляю вас, поняли? – сурово спросил он.
- Поняли, - дружно кивнули мы с Рикой.
- Ну и всё! – объявил князь, глядя налитым глазом, и могутно хлопнув меня по плечу, торжественно добавил, - объявляю тебя мужем и женой! – и покачиваясь побрёл догуливать.
- Вы не передумали насчёт рыбалки? – поинтересовался Джолл, задумчиво провожая взглядом дядю Джо.
- Нет, но... вы же видите, - я виновато обвёл рукой помещение. – Наверное, никак не сегодня.
- А жаль… Вы себе представить не можете, каких я развожу карпов! – взгляд его мечтательно затуманился, а черты лица обрели совершенно блаженное выражение. – А как их готовит мой повар!
- А вы знаете, Джолл, - ответил я, с удовольствием поддерживая разговор, - я считаю, что карпы – это, конечно, здорово, но всё же лучше доброго сазанчика, - я показал руками какого размера предпочтительней должен быть по-настоящему добрый сазанчик, - пожалуй, ничего вкуснее нет…
- Из пресноводных рыб? – с педантичностью гурмана уточнил граф.
- Разумеется. Морская рыба имеет совершенно иные вкусовые качества.
- Ну, здесь я с вами мог бы поспорить, однако я не считаю, что истина рождается в споре. Она рождается среди фактов, и поэтому лучше мы решим наш спор практически. Сазан – трудная для разведения рыба, но у меня разводят и его. Когда выберетесь ко мне – мы сравним, - он с удовольствием причмокнул губами.
- Я постараюсь как можно быстрее, - искренне сказал я. Мне вдруг вспомнилось, что я уже несколько лет не ел сазана (впрочем, как и карпа), ни в жареном, ни в копчёном виде, и от этой мысли рот мой, несмотря на сытость, наполнился слюной – так мне захотелось сазана!
- В любое удобное для вас время, - любезно поклонился Элслин, и снова пошёл бродить среди гостей, сохраняя прежнюю мечтательность во взоре, время от времени непроизвольно производя руками некие замысловатые жесты, будто разделывая вилкой жареную рыбу. Из нашего разговора мне так и не удалось прояснить: что же больше нравится графу Шоните – ловить рыбу, или есть её. Вероятно, решил я, и то и другое, как и любому нормальному человеку.
Я взглянул на Рику. За весь сегодняшний вечер нам так и не удалось перекинуться ни словечком, и сейчас, держа её за руку, я попытался найти какие-нибудь самые-самые слова для неё, но они все, как на грех, повылетали из головы, и мы просто стояли и смотрели друг другу в глаза.
- Как ты думаешь, они тут обойдутся без нас? – спросил я наконец.
- Теперь уже, думаю, да, - ответила она, окинув зал оценивающим взглядом. Пьяные гости братались с пьяными слугами, все были довольны, кое-где даже принимались было петь хором, но уж больно нестройно получалось, и певцы замолкали. Впечатление портил лишь неутомимый Кёрли, с размеренностью грузового кибера выхватывающий из толпы то одного, то другого гостя, и волокущего несчастного к дверям, то и дело успокоительно повторяя изрядно севшим голосом: «Приказ… И чтобы ни одна сволочь…» Гости, в большинстве своём уже хорошо нагрузившиеся, сопротивления не оказывали, и мирно позволяли себя сопроводить, однако я заметил, что некоторые из них уже через несколько минут снова мелькали возле бара с выпивкой. Кёрли снова брал их за бока, и история повторялась по второму, а с некоторыми – как с Элом Бокро, например, - даже по третьему кругу.
- Так, может, мы это... того? Сбежим? – поинтересовался я, наблюдая, как дядя Джо пытается что-то втолковать Джоллу Элслину, слушающему его чрезвычайно рассеянно, и в забытьи всё разламывающему невидимого сазана.
- Давай, - легко согласилась Рика, и мы дружно выскочили в холл, где Серж, Агния, и Цесс с подружкой Джолла пытались играть в жмурки, используя в качестве наглазной повязки чей-то бюстгальтер. Удачно проскользнув мимо них, мы ринулись вверх по лестнице, и заперлись в своей спальне.
- ... Прости, прости, - горячо и торопливо шептала она мне на ухо уже гораздо позже. - Понимаешь, я тебя сразу полюбила, ещё там, на твоей Земле. Ты был такой... такой... надёжный. А потом, когда мы расстались, так мучилась, мне было так плохо без тебя... Ну, и понимаешь, я ведь была как сама не своя, и ты мне был так нужен, а тебя всё не было и не было, и тогда я придумала свой план, глупо, правда? А потом, когда ты приехал, я уже не могла тебе сказать, знала, что зря я так, что это очень нечестно, гадко, и всё равно не могла, я не хотела тебя терять, я боялась, понимаешь? Я, наверное, очень глупая, но ты мне нужен, я хотела, много раз хотела тебе сказать, а потом как подумаю, что ты меня бросишь, и опять молчу, а когда ты сделал мне предложение, ну помнишь, мне так стыдно стало, думаю: какая же я дрянь! Я плачу, а ты меня утешаешь, а мне от этого только ещё хуже! И я тогда подумала: будь что будет, я в тебя поверила, понимаешь? Я же никому здесь не верила, с самого детства, когда узнала, что этот проклятый договор существует, и даже папе не верила, а тебе поверила, понимаешь? И тогда я всё рассказала профессору, а он так разозлился, сказал, что я жестокая стерва, сказал, что всё тебе расскажет, а я всё равно тебе верила, верила, что ты всё поймёшь, что ты меня простишь, ты же меня простил? Простил, ну скажи? Простил? - тормошила она меня, а я глядел в потолок, и думал, что вовсе и не злился на неё за этот, прямо скажем, действительно неблаговидный, если не сказать хуже, поступок. Служба в Отделе приучила меня мыслить иными категориями, сопоставлять поступок с его мотивами, соизмерять его с последствиями. Мотивы у Рики, конечно, были своекорыстные, но я простил её ещё тогда, во время разговора с Норманом, простил, потому что точно знал, - окажись я на её месте, я поступил бы точно так же.
Утро было славное. Хмарь ещё не рассеялась, и дождик по-прежнему дробно стучал в стекло, но я люблю пасмурную погоду, поэтому тут всё было нормально. Везде всё было нормально. Все проблемы с Рикой мы решили ночью, постель - она ещё и не таких мирила! Теперь, когда ей нечего стало скрывать, Рика окончательно раскрепостилась, сбросила остатки зажатости, и вытворяла такое!.. В общем, было хорошо.
Я осторожно, стараясь не потревожить свою утомлённую ночной баталией невесту, выбрался из постели, и, пренебрегши элементарной гигиеной (то бишь - не умываясь) спустился в холл. В холле царил бардак и разор, и среди этого разгрома, точно статуя скорби, стоял мистер Четтери, чуть бледный после вчерашнего, но не потерявший ни йоты своего величия. Повернувшись ко мне, он скорбно, словно читая надгробную речь, произнёс:
- Боюсь, с этим ничего нельзя поделать сегодня... э-э-э, доброе утро, сэр! Все слуги перепились вчера ужасно, полагаю, сегодня они неработоспособны.
- Равно, как и гости, - беспечно махнул рукой я. - Кёрли вчера всех по комнатам разнёс?
- Полагаю - да, - неуверенно ответил дворецкий, опасливо заглядывая в двери столовой и кривясь, как от зубной боли. - Во всяком случае, никого из них я пока ещё не встретил.
- А который час?
- Около восьми, сэр.
- Ого! Да мы с вами ранние пташки, мистер Четтери, вы не находите?
- Как ваше самочувствие? – вместо ответа поинтересовался тот.
- Вы знаете, - сказал я, прислушиваясь к ощущениям, - на удивление приличное. Однако, я не отказался бы от рюмки бренди, и вам настоятельно рекомендую.
- Боюсь, - чопорно сказал он, - я вынужден буду отклонить ваше любезное предложение. Я не имею привычки употреблять крепкие напитки до обеда. Хотя вы, конечно, вольны решать за себя сами.
- Благодарю за любезность, - кисло усмехнулся я, и шагнул к столу.
- Прошу прощения, сэр...
- Что такое? – я обернулся.
- На ваше имя утром пришла посылка с Терры, - мистер Четтери протягивал мне свой неизменный серебряный поднос (интересно, где он его на себе прячет?), на котором чернела небольшая прямоугольная коробочка из нанопласта, с несколькими транзитными почтовыми пломбами.
- Интересно, от кого это? – я догадывался – от кого, но ему незачем было об этом знать.
- Вот сопроводительная записка, сэр.
Я вскрыл конверт – как и на моей родной планете, эпистолярный жанр здесь не канул в Лету с появлением более быстрых и популярных средств связи, многие по-прежнему предпочитали писать ручкой по бумаге, и письма по-прежнему занимали в мире отведённое им место.
«Уважаемый г-н Татаринов! – прочёл я. – Я оценила по достоинству Ваш подарок, и очень благодарна Вам за эту любезность. Прошу Вас принять мой скромный ответный дар – наш общий знакомый, г-н Рамирес, сообщил мне, что Вы предпочитаете именно эту марку коньяка. Полагаю, Вы по-прежнему верны своей привычке пить крепкие напитки в одиночестве, не смею Вас за это осуждать. Засим остаюсь к Вашим услугам. Симона Лурье.»
Понятненько. Симона наконец-то выяснила что-то, и что бы не находилось внутри коробочки, открывать её надо без свидетелей – намёк был вполне ясен. Очень кстати, что все вчера перепились! Я оставил дворецкого в одиночку страдать среди разрухи, а сам поднялся в свои апартаменты, смежные с Рикиной спальней, в коей до сих пор имел привычку обретаться, и тщательно проверил, заперты ли двери. После этого я сорвал пломбы, и осторожно вскрыл коробку. Внутри, на роскошном ложе из синего бархата (стоящего наверняка дороже, чем сам коньяк!), по-барски возлежала малюсенькая пятидесятиграммовая бутылочка с яркой этикеткой. Если бы я не знал Деда, я бы решил, что это шутка, но Дед шутить не больно-то любил, и шутников не жаловал. Поэтому, что бы это ни было, это важно, осталось только догадаться, с какого бока. Внимательно прочитав надпись на этикетке, вплоть до акцизного кода, я не обнаружил никакого намёка на информацию, кроме той, что предназначалась для массового потребителя. А может, это бутылка с письмом? Я живенько скрутил ей голову, но под пробкой был обычный коньяк, предпочитаемый мною за вполне приличные вкус и цену. Я принюхался – запах был вполне родной. В задумчивости я поднёс бутылочку к губам, и глотнул. Стало хорошо. Я глотнул ещё. Стало ещё раз хорошо. Тогда я просто взял, да и допил, и присел в кресло – переварить и поразмыслить.
Интересно, что Дед хотел мне тонко намекнуть этим посланием? Что я давно не пил? Или что пить нужно именно такими дозами, и не больше? Я ещё раз внимательно осмотрел этикетку – ровный нуль! Я глядел в стекло на просвет, вертел так и сяк, и даже не поленился достать из чемодана экспресс-лабораторию, и выдавить в неё каплю. Экспресс-лаборатория послушно пожужжала, щёлкнула, и выдала мне распечатку с химическим составом, который я, по своему невежеству, было принял за секретный код. Но автокодер на все вводные отвечал недоумевающим оранжевым сигналом – не прошёл номер. А в голове тем временем окончательно прояснилось – полублагородный (после здешних иначе и не назовёшь!) напиток впитался в кровь, и пошёл бродить по жилам, бодря и призывая к какой-нито деятельности. Но едва только я направился к двери, как рядом – так мне показалось – что-то звонко щёлкнуло, и приятный баритон произнёс:
- Внимание. Внимание. Проверка. Проверка.
Я испуганно шарахнулся за шкаф, уходя с возможной линии атаки, автоматически заняв боевую стойку, резко развернулся, но меня никто не атаковал. В комнате никого не было.
- Внимание. Внимание. Проверка. Проверка, - не унимался голос.
Я осторожно заглянул под кровать, надеясь найти там неведомого шутника, но кроме испуганно шарахнувшегося в угол киб-пылесоса никого не обнаружил. Резко распахнув дверцы платяного шкафа, и ничего, кроме одежды, в нём не обнаружив, я перенёс поиски в душевую – никого!
- Внимание, - всё твердил бестелесный голос. Всё. Допился. Осталось ещё зелёных чёртиков увидеть, и можно идти сдаваться – говорят, психушки здесь приличные. Планетка богатенькая, может себе позволить.
- Проверка. Как слышимость? – спросил голос.
- Нормально, - машинально ответил я.
- Ответ принят как положительный, даю настройку звука, - сказал голос, и совершенно неожиданно рявкнул так, что я подпрыгнул, - РАЗ! ДВА! ТРИ!
- Не ори! - шикнул я. – Людей разбудишь!
- НЕ ПОНЯЛ КОМАНДЫ! – ещё громче заорал голос.
- Да тише ты, тише! – взмолился я, обращаясь непонятно к кому.
- Команда принята, вас понял – тише на две единицы, - всё ещё громко, но уже приемлемо заявил голос.
- А ещё тише? - вопросил я с любопытством.
- Команда принята – тише на одну единицу, - сказал он уже вполне обычно.
- Хорошо, - искренне похвалил я.
- Ответ принят как положительный, - немедленно отозвался невидимка. - Фиксирую.
- Фиксируй, - обречённо согласился я.
- Зафиксировано. Следующий этап - проверка изображения. Рекомендуется занять устойчивое положение в пространстве, - голос помедлил, и добавил, - предпочтительно - горизонтальное.
Я без сил повалился на кровать.
- Даю изображение, - безапелляционно заявил невидимка. И тут же перед моими глазами возник красный квадрат. Ну, вот они родимые, глюки – дождался! «Зелёные глюки сползают по стенам, медленно-медленно, плавно-плавно...» Только почему не зелёные чёртики? Так я и спросил.
- Стандартная процедура проверки – изображения геометрических фигур в спектре, воспринимаемом гуманоидами вида хомо сапиенс, - любезно пояснил голос. – Назовите.
- Красный квадрат, - покорно сказал я.
- Далее, - перед глазами появился оранжевый круг, о чём я и уведомил невидимого собеседника. Я терялся в догадках – что это? Наведённая галлюцинация? Гипноиндукция? Ради чего? И кто? И откуда?
- Голубой ромб, синий овал, фиолетовая трапеция, - отчитался я.
- Фиксирую.
- Да хрен с тобой, фиксируй себе на здоровье! Только скажи – ты кто вообще?
- Принято в качестве команды к самоидентификации, - несколько витиевато отреагировал «некто».
- Ну да! – подтвердил я.
- Синхронизированный комплекс информационных нанороботов! – объявил голос, точно конферансье. – Используется для передачи информации объёмом до двух с половиной гигабайт. Данный комплекс содержит в себе информацию...
- Заткнись, - сказал я, истерически хихикая. Твою мать, Дед, вместе с твоими шуточками! А вот если бы меня кондрашка хватил?
- Не понял команды...
- Молчи.
- Принято, - сказал комплекс, и заткнулся. Я, всё ещё хихикая, сел на кровати. Нет, ну надо же такое вычудить! Я уж тут вовсю было принялся бороться за здоровую психику, а это всего лишь нанороботы! Видимо, они-то и были главным гвоздём напитка из маленькой бутылочки! Маленькие – глазом не увидишь – упакованные в органическую оболочку, которая растворилась в желудке, а сами они, целые и невредимые, впитались в стенки, проникли в кровь. Специализированная программа довела их до мест назначения, а именно – до нервных окончаний слуховых и зрительных рецепторов, к которым они должны подключиться! Они и подключились, и теперь выдают мне на-гора килотонны информации непосредственно в мозг! Да-а, с такими штуками мне ещё не доводилось сталкиваться – рылом не вышел! Это только для секретных, глубоко законспирированных агентов, с которыми нет возможности связаться иначе. Никто чужой воспринять информацию не сможет – эти малютки фиксируются на генокод, и предназначены только для одного человека – того, кому предназначено послание. Всего лишь нанороботы! Бамбарбия, киргуду! Шутка! И тут только до меня дошло. Это не шутка. Дед вообще шутник аховый , а информационные нанороботы ОЧЕНЬ дорогая вещь, ОЧЕНЬ ценная вещь, с такими вещами не шутят! И тогда в этой связи возникает резонный вопрос, - что же это происходит, куда же я опять так глубоко влип, что меня решили информировать вот таким сложным и сверхдорогим конспиративным способом? Неужели я у себя под носом проглядел нечто, что очевидно Деду в его кабинете? Хотя – ничего удивительного, не в первый раз, да и не в последний тоже! На то он и Дед – мудрый и всепонимающий начальник над безмозглыми балбесами вроде меня. А раз так, надо узнать, что у нас там происходит.
- Эй, ты! Комплекс! – тихонько позвал я. – Давай свою информацию.
- Даю вводные, - сразу же отозвался комплекс.
- Пропустить, - торопливо произнёс я. Ещё не хватало добрых пять минут выслушивать какое сегодня число по терранскому летоисчислению, да сколько в него забито информации, да с какой скоростью она подаётся, да... да ну его на фиг, вообще!
- Внимание, - послушно забубнил комплекс, - ввод информации.
Я на миг ослеп и оглох, а когда снова смог видеть и слышать, то увидел моего непосредственного начальника, и услышал, само собой, его же.
- Не отдыхается тебе, - неприязненно произнёс Дед, вернее – его изображение в моём мозге. Изображение находилось в своем кабинете, сидело с недовольным видом за столом, и нервно барабанило пальцами по разложенным бумагам. – Не живётся тебе спокойно, - прелюдия продолжалась. – Вечно ты с выкрутасами, вечно дуришь. Ну, захотел бы чего-то расследовать – так брал бы санкцию, и вперёд. А то развёл тут шпиономанию, я тебе что – мальчик, что ли, ребусы твои отгадывать? Что это за шпионские игры, в самом-то деле? Всё у тебя не как у людей, - закончил Дед краткую увертюру.
Я слушал его, и сердце моё учащённо билось. Вот не подумал бы, что я, оказывается, могу обрадоваться этому старому брюзге! Захотелось сказать в ответ что-нибудь вроде: «Рад тебя видеть, чиф, старая ты песочница!», - но Дед, со свойственной ему дальновидностью предварил мою реплику:
- Можешь не отвечать, не хватало мне ещё и тут твои отговорки слушать! Это не интерактивная программа, а обыкновенная запись, так что сиди и помалкивай, и слушай, если интересно. Не понимаю зачем тебе всё это надо, и что тут особо секретного, что ты так шифровался, но я привык доверять своим людям, поэтому данная тобой информация была тщательно проверена.
Ну, ещё бы! Он, небось, носом землю рыл, чтобы выяснить что я прислал, да как это со мной связано, а заодно и со всей ситуацией! Вот только вид у него такой, будто он действительно ничего не понимает. Неужели не прокачал ситуацию? Или прикидывается? Если я засыплюсь на неофициальном расследовании, и правительство планеты пошлёт в Комитет ноту протеста, то его мнимое неведение будет как раз кстати. Какая, мол, салфеточка-подковка? Знать ничего не знаю, ведать не ведаю! Очень маловероятно, что Комитет всерьёз будет по этому поводу метать икру, скорее его председатель тоже сделает морду тяпкой, и заявит, что я действовал сам-один, на свой страх и риск, так что судебные инстанции Неверленда могут поступать со мной как им благоугодно. До расстрела дело, разумеется, не дойдёт, скорее меня просто экстрадируют с волчьим билетом, ну, а если нет, то выцарапывать меня из цепких когтей королевского правосудия будет всё тот же многострадальный Дед, это испытанный приём.
- Проверкой установлено, что исследованный генный материал принадлежит гражданину Лайкриста-2, ныне покойному, уроженцу Нью-Санси, господину Ли Сон Цы, при жизни подвизавшемуся в области промышленного рыболовства. Служил старшим матросом на траулере «Дзен», погиб восемнадцатого мая прошлого года во время весеннего лова киньги. В ночную вахту был смыт штормовой волной в море, тело не обнаружено.
Стойте-стойте, это ещё что за бред? Какой, к бабаю, Ли Сон Цы? При чём тут траулер, и какая, к чертям, киньга (что это вообще такое?), и чего ради он утонул, когда я его зарезал собственной недрогнувшей рукой?
- Не знаю, почему тебя заинтересовал этот человек, и где ты раздобыл его генный материал, но раз ты считаешь, что это важно – пусть, - продолжал меж тем Дед. – Сейчас тебе будет передана подробная информация о нём, всё что удалось собрать, только... – Дед недоумевающе поднял плечи. – Только сдаётся мне, сынок, что ты вытянул краплёную карту. Ладно, всё, удачи тебе, я удаляюсь.
- Бип! – коротко пискнуло у меня в ухе. – Приготовьтесь к приёму визуального изображения.
Дед сгинул без следа, а на его месте возникло широкое, изрезанное морщинами лицо пожилого полного китайца, окаймлённое жиденькой седой бородёнкой – ничего общего с тем бравым молодцом, который чуть не пристрелил меня на Земле.
- Господин Ли Сон Цы, - начал вещать робот. – Год рождения...
- Стоп, - перебил я. - Выдать звуковую и визуальную информацию генокода, остальное пропустить.
Перед моими глазами возникло изображение длинной колонки букв и цифр, для лучшего запоминания мигающая чёрным по жёлтому с определённой, удобной для мозга частотой, и баритон робота забубнил:
- Ви... Эйч... Семь... Один... Один... Дробь... Семь... Два...
Я весь сосредоточился на запоминании, а когда робот отключился до нового вызова, даже записал всё это, а потом сел на кровати, и тупо уставился в пространство. Итак, оказывается я зарезал не кого-нибудь, а добропорядочного китайца с другого конца галактики, и без того уже основательно мёртвого, судя по документам. Нет, я всё понимаю, китайцы – они повсюду, - не только на Земле с этим проблема, но вот именно этот китаец, и именно здесь и сейчас, был абсолютно неуместен, ни в каком виде! Господин Ли Сон Цы, море ему пухом, кровь которого неведомо как вдруг очутилась на моём ноже… И как это соотносится с реальными фактами? Я стал размышлять.
Парень, которого я прикончил, походил на китайца так же, как я на Мао Цзе Дуна – это раз. Кровь его на моём ноже оказалась кровью мирного пожилого рыболова – это два. Быть такого не может – это три. И четыре – кто-то подменил информацию в Глобальном Банке Данных. Для этого нужен был опытный хакер, и он наверняка был, и если его отыскать, и сделать надлежащий укол, то он, конечно же, рад будет поделиться своим секретом – кто и зачем его нанял. Проблема только в том, что опытный – по-настоящему опытный – хакер, это как раз тот человек, которого разыскать практически невозможно. Именно в силу своего опыта он должен прикрываться так тщательно, что шансы на его обнаружение сводились к большому овальному нулю. Что там Дед говорил о краплёной карте? Если генокод этого самого Ли Сон, будь он неладен, Цы, почти целый год принадлежал другому, то значит... Да ни хрена это не значит! Докопаться до правды с этой стороны никак не получится, всё наверняка сделано так, что комар носа не подточит! Причём сделано ещё год назад, и теперь все горячие следы уже давным-давно остыли, превратились в пепел, и развеялись по ветру. Значит, я вытянул пустышку. Все архивные данные убитого мной похитителя наверняка подчищены, и никакой полезной информации я теперь не имею. Единственной ниточкой, за которую можно было потянуть, был генокод, но... А единственной ли? Какая-то мыслишка назойливой мухой зудела в голове, но принимать удобоваримую форму не спешила, и я пошёл по второму кругу.
Как можно идентифицировать человека? По отпечаткам рук и ступней. Папиллярный узор на них так же неповторим, как творения Моцарта. Беда только в том, что весь этот узор сгорел к чёртовой матери в пламени взрыва «высокобризантного гелевого наполнителя» там, в бункере на Земле. То же самое относится и к сетчатке глаза. И, кстати, к слепкам зубов – там даже костей не должно было остаться – только горка сажи. Генный код. Имеется в наличии, но тут мы уже пытались, и у нас получился мёртвый китаец с Лайкриста-2. Неудивительно, что выбрали его. Тело не обнаружено, эксгумировать труп и провести повторную генную идентификацию нет возможности, и отпечатки не возьмёшь, а ранее зарегистрированные наверняка уже подменены. «Нет человека – нет проблемы», - говаривал недоброй памяти товарищ Сталин, и оказался не вполне прав, потому, что проблему мою как раз и порождало отсутствие человека. Нету тела – нету «дела», такое определение куда вернее! Жаль, что человечество доверилось электронным банкам данных настолько, что перестало использовать бумагу для хранения архивных данных – не то их было бы куда труднее подменить. Ах, Ли Сон Цы, знал бы ты, какая неприятность произошла с тобой посмертно! Теперь, даже если и найдут твои бренные останки, то не опознают. Я прикрыл глаза, и вызвал из памяти его изображение. Китаец как китаец, обычный, пожилой, таких полно. Только вот генокод у него не свой. Вот бедняга! Получается, что внешне он вроде бы и Ли Сон Цы, а внутренне – кто-то другой. А кто-то другой наоборот – внутренне как бы и Ли Сон Цы, а внешне... Я вспомнил колючий взгляд поверх ствола направленной на меня винтовки, хищный прищур глаз и бессильную ярость на лице. Внешне. А вот внешне-то мой террорист никак не был китайцем с далёкого Лайкриста! Внешне этот подонок оставался самим собой!
В конце концов мы всё-таки нашли его. Мы – это я, и сэр Гай. Очень полезно иметь союзником человека, который занимает в Тайной службе высокий пост. Как только я понял, что нужно делать, я немедленно накропал Рике записку, что мне нужно отлучиться по весьма неотложному делу, а она пусть развлекает гостей, или гонит их в шею из дома, или съездит куда-нибудь поразвлечься, а я постараюсь к обеду быть. Ну, или во всяком случае - к ужину.
К ужину я не попал, не попал и к завтраку. Весь день и всю ночь, полные сутки, мы с сэром Гаем фильтровали потоки информации из Главного Королевского Архива, и наше счастье, что население Неверленда было не таким значительным, как, например, на той же Эдне. Чего там – всего каких-то двести миллионов, раз плюнуть, правда?
Наш расчёт был прост. За двадцать минут я по памяти составил фоторобот похитителя, и ещё того его сообщника, который стоял на страже у внешней двери - его лицо я тоже хорошо запомнил. Дальнейшее было уже делом техники, ну, и чистого везения, разумеется! Сэр Гай имел нужный допуск, и воспользовался им. Я, разумеется, мог воспользоваться волшебным кодом «Три нуля», не открывающим доступ разве только в райские врата, но это могло здорово осложнить здесь моё неофициальное положение, поэтому сэр Гай воспользовался своим кодом доступа. Через его терминал мы влезли в банк данных Королевского Архива, как к себе домой, и стали там вовсю распоряжаться.
В первую очередь поисковая контекстная программа отбраковала всех, кто не являлся мужчиной от двадцати до пятидесяти лет. Конечно, выглядел он моложе пятидесяти, значительно моложе, что-то на тридцать с хвостиком, но обольщаться этим не стоило - геронтология в этих местах очень развитая наука. И нашему вниманию было представлено пятьдесят восемь миллионов шестьсот семьдесят тысяч восемьсот двадцать три человека. Суточной временной поправкой мы пренебрегли. Те, кто за эти сутки умер, или наоборот, отпраздновал свой двадцатилетний юбилей нас вполне резонно не интересовали. А потом нам вдруг пришло в голову, что живые нас, собственно, вообще не должны интересовать, коль скоро мы-то ищем мёртвых! Пришлось всё начинать по второму кругу, возиться, перенастраивая программу на поиск умерших, погибших, и без вести пропавших мужчин, опять же от двадцати до пятидесяти, время смерти которых приходилось на период со времени гибели рыболова Ли Сон Цы по прошлый месяц включительно. Таких у нас наскреблось чуть меньше, но тоже внушительное число. Просто удивительно, сколько народу на отдельно взятой планете помирает за неполных полтора года, и ведь это только мужчин! Хотя нечему тут удивляться – мужская смертность испокон времён была выше женской.
Когда контекстная программа исчерпала свои возможности, мы ввели в базу фотороботы, и запустили систему аналогового поиска, благо – способности здешних машин позволяют делать это довольно быстро. И тем не менее поиск, с двумя перепроверками и введением поправок на произвольное изменение внешности, длился без малого четыре часа. Вся наша надежда была на то, что, подменив генокод, они не слишком озаботятся внешними данными – ну, разве что небольшая пластическая коррекция лица! Зачем ложиться под нож хирурга, пусть он и лазерный, если на руках чистые документы с совершенно легальными данными, вплоть до отпечатков? Как правило люди не очень охотно идут на полную переделку внешности. Слабое, конечно, обоснование, где-то даже – жалкое, но ничего иного ожидать не приходилось.
Компьютер учитывал всё: предполагаемую форму черепа, предполагаемые вероятные изменения внешности, естественные – возрастные, и искусственные, и даже делал запросы относительно предполагаемых роста и веса; тщательно взвешивал и анализировал: как, например, объект поиска мог выглядеть, изменив форму ушей, носа, губ, – по отдельности и всё вместе; примерял на лица усы, бороды и бакенбарды, менял цвет глазной радужки, - в общем, изгалялся как мог, и всё это над каждым из претендентов, и в результате выдал фото десяти с хвостиком тысяч человек, предположительно, при любых изменениях могущих оказаться похожими на тех, кто нам нужен.
Следующим этапом была подробная – вплоть до информации из родильных домов и похоронных агентств – проверка жизненного пути каждого из них. Обязательно проверялась подлинность документа, удостоверяющего время, место, и причину смерти, способ утилизации тела (какова формулировочка, бр-р!). Мы проверяли медицинские карты, страховки, банковские кредиты, лицензии, штрафы, справки и свидетельства – любой след, что оставляет за собой человек, живя в обществе. Связи с преступными группами и с преступниками-одиночками, с террористами и радикальными политическими группировками, с религиозными сектами тоже отрабатывались, правда, таковых на сей благодатной социальной почве, хорошо унавоженной золотыми удобрениями, почти не произрастало, но наш труд это облегчило ненамного – та ещё работёнка была, скажу я вам!
И всё же мы никогда не нашли бы его по одним только фотографиям – слишком уж изменчива человеческая внешность – если бы я, повинуясь неосознанному внутреннему импульсу, просто от безысходности не добавил к алгоритму поиска этот трижды клятый китайский генокод! Нам просто исключительно повезло, как везёт иногда игроку в казино, когда все его поставленные на зеро фишки приносят неожиданно огромный куш. Везение наше заключалось в том, что доктор Ингар Вольц, пятнадцать лет назад один из ведущих лечащих врачей детского санатория «Лазурный Берег»... (Господи, когда люди научатся давать пансионам и санаториям оригинальные названия? Или это не нужно? А нужно лишь благозвучие, дающее верную гарантию такого надёжного терапевтического фактора, как душевный покой?) Так вот, этот самый доктор заподозрил у одного из своих пациентов, тринадцатилетнего Рональда Фарра, генетическую болезнь крови. Не доверяясь полным данным из медицинской карты ребёнка, он сделал анализы, провёл собственное исследование, непосредственно в лаборатории санатория, ничего не обнаружил, и со спокойной душой списал данные в архив, но в карту их вносить не стал, как неподтверждённые. Строго говоря, он мог эти данные даже и в архив не сдавать – просто уничтожить, и дело с концом, никто бы и слова ему не сказал. Но то ли ему за всякие там реагенты приходилось отчитываться, то ли просто великого занудства был человек, а бесполезные (до времени) данные оказались в архиве, и пролежали там, всеми забытые, до сих пор! И вот тут мы заметили странность. Данные генокода из медицинской карты не совпадали с архивными данными санатория! И я рупь за сто мог дать, что именно этот архивный код сейчас хранится на Лайкристе, идентифицируя несчастного, уже посмертно многострадального китайца! И это легко проверить, и, кстати, обязательно надо.
Мы взялись за Рональда Фарра вплотную. Где живал, что жевал, с кем дружбу водил, и до поры ничего интересного в его биографии не обнаружили. Школа, военный колледж, Королевская академия ВМС, закончил успешно, два года безупречной службы в отряде морского десанта специального гвардейского корпуса «Морские волки» отдельной десантной бригады, назначен командиром отделения, по службе характеризовался положительно, показал себя отличным командиром. А вот дальше было интересно! Десятого июня прошлого года, во время генеральных учений флота, десантный глайдер с отделением Фарра проводя учебное десантирование был уничтожен прямым попаданием зенитной ракеты! Кто-то из штабных где-то как обычно напутал, и вместо учебной попалась боевая ракета, виновные в гибели боевого подразделения были строго наказаны – переведены с понижением в звании и сохранением личного дохода... в гвардейские части. Странно. Если это - строгое наказание за гибель семерых человек, тогда, может, имеет смысл тюрьмы вообще отменить? Обломки глайдера удалось поднять со дна, но ни тел, ни даже их фрагментов не было обнаружено, вот так-то! Объясняли это тем, что в том районе, мол, сильное подводное течение – трупы могло унести в открытое море. Хищники, опять же, могли свежатину почуять... Родным погибших выражено соболезнование от лица командира корпуса, бригадного генерала Элоя Глена, и оказана материальная помощь в размере трёхгодового кредита. Щедро. Даже, я бы сказал – расточительно щедро. Жалования здесь почти на порядок выше, чем везде, не поскупился бригадный генерал! И где ж он столько капусты накосил, с погон, что ли, снял, с кокарды? Или со штабниками скинулся – те, наверное, рады-радёхоньки были слёзы родителей золотым платком утереть?
Фотографии Рональда Фарра имелись, и на них был изображён человек, довольно смутно напоминающий фоторобот. Значит, без коррекции внешности всё же не обошлись. Н-да, тщательно готовились. Благослови Бог неведомого мне врача из детского санатория с банальным названием!
А ещё, в дополнение к прочему, мы получили данные на всех бойцов трагически погибшего отделения. Шесть человек, не считая командира, и один из них сильно походил на того, кого я, штурмуя базу наркодельцов, уложил первым. Значит, вот оно всё как. Всё было тщательно спланировано загодя, подготовлены и прикрыты со всех сторон люди, и не просто набранный с бору по сосёнке преступный сброд, а крепко спаянные боевой дисциплиной и постоянными совместными тренировками сослуживцы из элитного подразделения морского десанта!
Я взглянул на своего напарника, и посочувствовал ему от всей души. Сэр Гай, обычно всегда собранный и подтянутый, сейчас буквально расплылся в кресле, как квашня, а в его покрасневших от напряжения бессонной ночи глазах, бесцельно и пусто глядящих в голоэкран, читалась тоскливая недоумённая растерянность, смешанная с безнадёжным недоверием. Вид у него был такой, словно вместо крепких ребят в парадных фуражках он видит перед собой фотографии своей жены в постели с любовником, а то и сразу с двумя-тремя. Я его понимал, и ещё как! Это всё равно, как если бы я вдруг узнал такие вещи о ком-нибудь из сослуживцев. Конечно, отношения к ВМС он никакого не имел, но у людей, подобных ему, очень развито чувство офицерского долга и верности присяге сюзерену. И вид людей, предавших, как ни верти, королевский Дом в лице графини Маргарет Дортленд, родной племянницы Его Величества, больно бил по его верноподданническим чувствам. Я деликатно отвёл глаза, и стал размышлять, что теперь мне делать с полученной информацией. Вот он, человек, которого я искал. Вот я его нашёл, и что? Выйти на заказчика, руководствуясь его показаниями, я не мог – мёртвые не болтают, как справедливо утверждал Джон Сильвер. Можно попробовать копнуть глубже, узнать кто и каким образом подменил ракету на боевую, и кто ему это приказал. Можно попытаться поискать кого-нибудь из экипажа судна, спасшего в водах Великого океана семерых неизвестных. Да только было ли это судно? Может, глайдер шёл на автопилоте? Нет, не может быть, тогда остались бы показания авторегистратора. Нет, эти ребята были не промах - скорее всего они выполняли все манёвры до последнего, для вящего правдоподобия, и десантировались прямо в море, незадолго до ракетной атаки, но кто даст гарантию, что они не воспользовались возможностями десантных бронекостюмов, некоторое время выдерживающих не то что солёную морскую водичку, а и беспощадный вакуум космоса, и не добрались до берега своим ходом? Гипотетическое спасательное судно – это несколько ненужных свидетелей.
Я невольно представил себе, как всё это выглядело. Мертвенное свечение фосфоресцирующего моря, чёрная хищная тень десантного глайдера, идущего на противорадарной высоте, и чёрные фигурки бойцов, одна за другой выбрасывающиеся из десантного отсека, и погружающиеся в опаловые волны. Ещё миг, и в бок глайдера вонзается, неся за собой белый след плазменного выхлопа, невидимое в ночной тьме вытянутое тело зенитной ракеты, и тут же над морем, на фоне чёрного неба, расцветает багровое зарево взрыва, сплетающего в немыслимый клубок бешеную пляску вырвавшихся наружу энергий. И зеленоватые маслянистые разводы светящегося планктона там, куда только что рухнули обломки злосчастной машины. Через минуту и они затягиваются, словно рана под волшебным эликсиром, а там, в глубине ночных вод семь жалких человеческих пылинок во власти моря включают автономные системы жизнеобеспечения бронекостюмов и спешат к берегу, пока не подоспели, пока не обнаружили их патрульные катера, и никому не нужные спасатели.
... Можно взять за бока бригадного генерала Глена, на предмет прояснения его невероятной щедрости. Можно ещё поискать пластического хирурга... Можно ещё многое, и, скорее всего, эти действия рано или поздно дадут результат. Вот только в одиночку мне такую глыбу не провернуть, нужна поддержка Комитета, нужно официальное расследование. Информагентства поднимут лай, будет шумиха - ещё бы! Жемчужина галактики, блестящий королевский двор, и при дворе окопался подлый террорист, похититель королевской племянницы, предатель интересов человечества! Ксенофобы опять примутся вопить о происках Чужих, и тут же, как грибы после дождя повылезут изо всех щелей пророки разного толка, начнут базлать на всех перекрёстках, а ещё могут активизироваться террористы, а ещё акционеры корпорации «Медиа», и прочих, более мелких, где король заседает в советах директоров, или просто имеет интересы, в ожидании скорого покушения на Его Величество начнут отзывать свои активы, спихивать на скорую руку акции, и как это отразится на экономике одному Богу известно, а уж что касается расстановки политических сил... И это только надводная часть айсберга, это только то, что пришло мне в голову, а ведь я не учитываю и разные-другие факторы, неприметные, но тоже прямо или опосредованно влияющие на стабильность в галактике...
- Вот этих двоих, - медленно произнёс Трелони, толкая слова, словно пушечные ядра, - мне кажется, я видел в личной охране Его Величества. Он тяжело поднял руку, и ткнул пальцем в лица, изображённые на экране.
- Уверены? - спросил я, отрываясь от своих невесёлых дум. Мастер-сержант Брин Марти, специалист-минёр первого класса, и мастер-сержант Давид Колтер, снайпер. Впрочем, видимо, у них сейчас другие имена, другие звания. Другая служба. В личной охране, хм, интересно, у кого хватило влияния протащить их туда? Вот если покопаться, то можно выяснить – у кого. И тогда станет понятно – кто виноват, и что делать. Только копаться нужно там, куда ни у Трелони, и ни у меня нет неофициального доступа. А раскручивать всё официально – ой, как неохота!
- Очень похожи, - поморщился сэр Гай. - Я не верю в такие совпадения.
- Я тоже, - мрачно сказал я, закуривая, наверное, в сороковой раз за эту беспокойную ночь.
Как мы будем выводить на чистую воду грязного предателя я ещё не знал, но вот то, что в личной охране короля находятся те люди, которых от королевских покоев надо держать подальше, мне не нравилось. Получается – очень, очень могущественный человек затеял всю эту катавасию, а уж какой куш посулили ему инсекты за содействие, даже страшно предположить, ибо малыми подношениями подобные люди не прельщаются. Это должно быть что-то сверхвыгодное! Неужели... Да нет, это же бред. Хотя у него-то как раз влияния бы хватило, но принц Амори не мог, ни ради какой выгоды, он всё-таки Рикин отец… И сам первый прискакал за помощью к Деду... Хотя это могло быть ловким ходом, чтобы отвести от себя подозрения, он же не рассчитывал, что Дед, как обычно, имеет в рукаве туза, то есть – меня. Конечно, если быть до конца циничным, то принца никак нельзя не подозревать... как и кучу остального придворного люда. Но подозревать я могу кого угодно, и сколько угодно, а для того, чтобы выдвинуть реальное обвинение, имеющее силу закона, я должен не предполагать, а знать, знать наверняка, иначе просто никак. Нет, предположениями ничего не добиться – я слишком плохо знаю всю эту кухню. «Ищи, кому выгодно!» - это не нами сказано, а что я мог знать о здешних выгодах? Практически ничего. Вот если поспрашивать Рику... Но на это я пойду только если не будет другого выхода, мне очень не хочется бередить девочке старые раны. А что, если поспрашивать не Рику, а, например, дядюшку Джо? Он большой, толстый, и всё-всё знает… Или даже не его, а того, кто действительно реально может помочь?.. - тут я даже заволновался. Вот уж он-то точно вне подозрений!
Вильям Второй Тернзеллинг, король Неверленда, едва ли будет доволен, когда узнает, какие афёры затевают его присные под самым монаршим носом, и уж он-то ни на кого оглядываться не станет! И тогда всё получится просто здорово, - король своей властью наведёт порядок у себя же дома, и не придётся привлекать к этому скверному делу Комитет, и получится, что всё это отвратное месиво не выльется в большой скандал, а решится малой кровью за закрытыми дверями, по-семейному. И все останутся довольны…
- Нужно немедленно доложить об этом! – прервал наше молчание Трелони. Его рука потянулась за голофоном, но я перехватил его.
- Кому вы собираетесь докладывать?
- Как кому? Начальнику охраны Его Величества, разумеется!
- Неправильный ответ, - я убрал голофон подальше от него. - Откуда вы знаете, что это не сам он принял их на службу, а?
- Но... но... он не мог! - горячо сказал сэр Гай, и покраснел, поняв, какую глупость сморозил. Вот он-то как раз точно мог, ему это проще всего – каждый кандидат проверяется именно им, иначе и быть не может, и пусть он даже чист, как кристалл, но всё равно нужно действовать не через него, чтобы избежать малейшего риска утечки.
- Мы обязаны, - с нажимом сказал я, - подозревать всех и каждого, запомните это! Лично я сейчас размышлял о возможности причастности к этому делу Его Высочества... гипотетически, разумеется! - торопливо добавил я, увидев, как наливается кровью лицо Трелони. Да-а, в верности их сила, и в ней же - их слабость. Хотя, вообще-то, здесь своя логика. Коль ты подозреваешь подлость в сюзерене, этим ты автоматически даёшь вассалу понять, что он служит подлецу – кому это понравится?
- Что же тогда делать? – сэр Гай взволнованно сжимал и разжимал кулаки, глаза его метались по комнате, как будто он надеялся увидеть на стене огненные письмена с готовым ответом.
- А в какое время у Его Величества бывают утренние аудиенции? – спросил я.
- За час до полудня, - недоумённо уставился на меня рыцарь.
- Вот что, друг мой, - решительно сказал я. - Я - кавалер боевого ордена св. Савла. Это вам о чём-нибудь говорит?
- Ну конечно! – догадался сэр Гай, мгновенно воодушевляясь, и вновь сникая. – Но ведь это даёт вам привилегию на присутствие лишь на общих аудиенциях, приуроченных к королевскому завтраку... Как вы рассчитываете попасть на личный приём? У Его Величества время расписано на неделю вперёд...
- А вот тут, - сказал я, доставая свой голофон, - нам поможет моя невеста... Хотя я сильно сомневаюсь, что она захочет это делать - я пропустил завтрак, обед и ужин, оставил её без внимания на целый день, ушёл не сказавшись, а это тяжкие преступления.
- Но ведь это ради её же блага... - запротестовал сэр Гай.
- Тс-с! Один земной поэт очень метко заметил: «Вниманье ближних нам отрада…» Друг мой, женщина может простить мужчине всё, вплоть до изнасилования, но она никогда не простит невнимания к себе, запомните это хорошенько, иначе в один прекрасный день вы почувствуете нестерпимый зуд в голове, - посоветовал я.
- Отчего? - осторожно поинтересовался сэр Гай.
- От прорастающих рогов, - буднично пояснил я, набирая номер.
- Вы прямо-таки кладезь житейской мудрости! – задумчиво произнёс достойный рыцарь, непроизвольно почесав макушку.
- Когда-нибудь, - пообещал я, - я дам вам почитать Шекспира...
Глава 21
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ.
Я не стану описывать пышность дворца, блеск королевских приёмов – любой из оравы репортёров, аккредитованных при дворе, в своих ежедневных коммюнике делает это гораздо профессиональнее. На 3-М ТВ и без того целыми днями поют дифирамбы, аж по пятидесяти каналам: Его Величество то, да Его Величество сё! Скажу только, что на самом деле всё было гораздо скромнее, чем я себе представлял. То ли тут, во дворце, день на день не приходится, то ли репортёры, по своей всегдашней привычке врут, как, извиняюсь, сивый мерин, но только никаких фанфар, никаких громовых кликов, типа: «Да здравствует король!» - ничего такого не было и в помине. Вот только все, заранее усаженные на отведённые для них за столом места, встали, да караульные гвардейцы у дверей вытянулись в струнку, когда распорядитель в форме гвардейского штаб-полковника негромко объявил: «Господа! Его Величество!» - и в залу вошёл среднего роста человек в простом армейском кителе с незастёгнутой верхней пуговицей. Пергаментно жёлтое, изрезанное морщинами лицо короля выражало крайнюю степень озабоченности, он быстрым шагом прошёл во главу стола, сел, и придвинул к себе столовый прибор, после чего неразборчиво пробормотал:
- Прошу садиться, господа, - и уткнулся в тарелку. Выражение его лица было настолько отсутствующим, что он вряд ли осознавал, что ест, и если бы стоящий за его левым плечом расторопный паренёк лет этак двадцати не подкладывал ему на тарелку, и не подливал в бокал, то, пожалуй, Его Величество рисковал остаться голодным.
Остальное общество нимало не смутилось таким поворотом дела, - видно, такая рассеянность короля была не в новинку. Сидящие за столом неторопливо, но споро подметали королевское угощение, тихонько переговариваясь между собой, так что я тоже немного освоился, и даже, несмотря на новизну ощущений, ухитрился схарчить нечто жареное, противу всех правил тона пренебрегши супами и гарнирами. Впрочем, винцом из королевских подвалов пренебречь я не решился, и с удовольствием уговорил какую-то полусладкую поллитру, до ностальгической тоски напоминавшую настоящее «Кинзмараули», вследствие чего пришёл в весьма благодушное настроение, и даже попытался завести лёгкую беседу с тем самым королевским адъютантом, который когда-то вручал мне орден - он сидел прямо напротив меня, всем своим видом показывая, что вообще-то обычно он не терпит выскочек, но коль скоро сам король не возражает против моего присутствия, то уж ладно! И только когда один из глуховатых старичков – славных огрызков прошлого – поинтересовался моим мнением о последнем рауте у князя Нерити (оказывается, он там тоже был), - лишь тогда адьютант немного подобрел, и даже изволил рассмеяться какой-то моей незатейливой шутке.
Имя добрейшего дядюшки Джо, однако, магическим образом расположило ко мне не только адъютантика. Услышав о князе, король поднял голову от тарелки, долгим немигающим взглядом поглядел на меня, что-то шепнул пареньку за плечом, тот учтиво поклонился, и неслышным шагом приблизившись ко мне, шепнул:
- Его Величество изволит принять вас после трапезы. Никуда не уходите из залы, или ожидайте в курительной комнате - я провожу вас.
- Передайте Его Величеству мою нижайшую благодарность, - учтиво шепнул я в ответ, и парень опять занял свой пост за спиной короля.
Несмотря на то, что король даже не обратился ко мне напрямую, это, вероятно, было существенным знаком внимания с его стороны - народ стал поглядывать на меня с гораздо большим уважением, а адъютантик ну прямо запресмыкался. Не люблю я таких людей. А дядюшка-то Джо, оказывается, имеет немалый вес не только благодаря своей необъятной массе! Впрочем, об этом я догадался гораздо раньше…
... Рика не сказала мне ни слова в упрёк по поводу моего суточного отсутствия, только посмотрела жалобно на моё измождённое ночным бдением лицо, и грустно качнула головой.
- Привет, детка, - я обнял её, такую родную, ещё тёплую со сна, в коротеньком шёлковом халатике, открывающем красивые ноги, и невольно подумал, что пару часов дела вполне могут подождать, но потом справился с собой, решительно отстраняя слегка разочарованную Рику. Не время сейчас, как говорится, Родина в опасности!
- Ну, как тут дела?
- Пьянствовали, - пожала плечами Рика, глядя на меня снизу вверх. - Я всех по домам отправила, только дядя Джо остался - отсыпается.
- Хм... Ну, пусть поспит старик, небось налакался.
- Его такими дозами не свалишь, - немного погордилась Рика. - Просто устал.
- Ну да, ну да, - рассеянно покивал я. - А пожрать ничего не найдётся бойцу невидимого фронта, а? Ну, хоть шкурку от колбасы, или ржавую селёдку... да хоть дохлую мышь под майонезом!..
- А там, где был, не накормили? - выпустила коготки Рика, притворно округлив глазищи.
Я только покачал головой, нацедил себе из графинчика полбокала бренди, и устало плюхнулся в кресло. Рика, видя моё нежелание пикироваться, торопливо отдала в интерком распоряжения «насчёт пожрать», и ловко пристроилась у меня на коленях.
- Что-то случилось? - шепнула она, зарываясь носом мне в грудь. - Сутки пропадал, пришёл сам не свой...
- Работа такая, - туманно пояснил я. - Привыкай.
- Нет, правда...
- Истинная правда. Работал, ночь не спал, соскучился - жуть! Но пока не решу все наболевшие вопросы - никаких! И в этом я твёрд, как скала!
- Это я поняла, - заметила Рика, запуская руку мне за пояс. - Скала! Я бы даже сказала - сталактит! Твёрд, как...
- Но-но, - строго сказал я. - Без пошлостей, пожалуйста!
- Ключ на старт! - не унималась паршивица, делая замысловатые движения рукой. И где только вычитала такое выражение? Спёрла, наверное, флэш-кристалл с земными книгами. А вообще у них космонавтика развивалась похоже, могли и команды такие существовать, что она и подтвердила сразу же:
- Продувка первой ступени! - и... ну... в общем... н-да-а.
- Вот я тебе сейчас устрою продувку! - зарычал я, отбрасывая пустой бокал и яростно кидаясь в бой. Рика повизгивала от удовольствия и притворно сопротивлялась, однако - не тут то было! Своё я получил немедленно... а она - своё. Через час мы, выжатые до донца, откинулись на подушки, и только тут она, чуть отдышавшись, с яростным облегчением заявила:
- Теперь верю, что работал, а не по девкам бегал!
- Вот ты всё-таки зараза! – сказал я на это. - Я тебя ведь ещё на Земле собирался отшлёпать, да всё руки не доходили! Сначала некогда было, потом ты больной притворялась, - тут Рика смущённо потупилась. - Ну, а теперь, миледи жена, готовьте задницу!
- Ну, прости, прости. У тебя действительно что-то случилось? - сразу посерьёзнела она.
- Да... уж, - проворчал я. - Слушай, а как тут у вас насчёт с королём повидаться? Мне вот так надо, - я рубанул ладонью по кадыку, демонстрируя крайнюю срочность.
- Ну, вообще - надо у Пэйтира записаться... это главный секретарь канцелярии, - пояснила она. - Он передаст прошение Его Величеству, а уж король сам назначит аудиенцию, когда ему удобно...
- Н-да, передаст, - пробурчал я. - Нет, так не пойдёт. Надо так, чтобы минуя формальности. Безо всяких там... передастов. И так, чтобы об этом знало как можно меньше народу.
- Ой, я не знаю... Я здесь вряд ли чем-нибудь помогу. При дворе я хоть и не нон грата, но всё же чем реже там появляюсь, тем дяде спокойнее. Хотя, кстати – о дядях... Дядя Джо, наверное, может поспособствовать - его все уважают, даже король, и связи у него очень обширные.
- Да уж, его попробуй не уважить, - усмехнулся я. - Ну, раз может, давай - быстренько в душ, и пойдём будить этого старого... джентльмена.
... Старый джентльмен, спешно взятый нами за жабры, просыпаться сначала ни в какую не хотел, - что-то нечленораздельно мычал, и пытался спрятаться под подушкой, однако при его габаритах, с размерами подушки однозначно несравнимых, попытка укрыться потерпела фиаско.
Потом он долго вертел лохматой похмельной головой на жирной шее, распространяя жуткий запах винного перегара, и дико озирался вокруг, пока ошалелый взгляд его не наткнулся на встроенный в стену бар. Бормоча что-то о бессовестных щенках, не имеющих никакого уважения к старости, и которым он ещё покажет, дядя Джо взял бар на абордаж, и удовлетворённо затих, посапывая носом в бокал с бренди. Пыхтя и отдуваясь, он прикончил один бокал, затем второй, потом, налив себе третий, он уставился на нас уже вполне осмысленно, и поинтересовался, ничуть не стесняясь в выражениях, - чем, собственно, обязан, и какого, собственно, чёрта?..
Я вкратце объяснил, не вдаваясь, впрочем в особые подробности – просто подчеркнул, что имею важную информацию для Его Величества, и неплохо было бы эту информацию быстрее переправить по назначению так, чтобы по пути не оказалось посторонних ушей.
Выслушав мою просьбу, дядя Джо без околичностей послал меня по всем известным адресам, и немного поразмышлял, полуприкрыв глаза. Когда он начал тихонько похрапывать, я уже было подумал, что идею увидеться с королём мне придётся отложить до лучших времён, он вдруг встрепенулся, удивлённым взглядом обвёл комнату, как бы вспоминая, как он здесь очутился, а потом вопросительно уставился на меня.
- Король, - мягко напомнил я. – Срочная аудиенция. И чтоб – секретно.
- Ага, - глубокомысленно ответил он, отхлебнув ещё бренди. – Дай-ка мне голофон, парень.
Я протянул ему валявшийся на столе прямоугольник голофона, и он, утробно ворча, стал яростно тыкать в сенс-панель сарделькообразным пальцем. Ещё некоторое время - пока он ждал ответа - тишина в комнате нарушалась лишь его свирепым сопением, а затем он, не включая изображения, рявкнул в трубку так, будто хотел доораться до собеседника без помощи связи:
- Здорово Гарди, чёртов старый ублюдок! Ты ещё не сдох? Дождусь-дождусь, будь уверен!.. Как дела? Всё ещё вылизываешь тарелки за королевскими собаками? Нет? А-а, нагибаться стало трудно! Стареем, брат, ничего не попишешь, я тоже специального человека держу, чтобы шнурки мне завязывал, да-а... И это самое... ага... только в зеркале и вижу! На свой посмотри! – заорал он вдруг так, что у меня чуть не лопнули перепонки, а потом вполне мирно продолжил:
- Как там Кэти – всё хорошеет? Эх, жаль – не успел я тебе вовремя рога нарастить, хотя, может, и сейчас ещё не поздно. Привет ей передавай. Нет, я в порядке… да ты не волнуйся так, я тебя всё равно в завещание не вписал, чтобы не искушать почём зря; и вообще – я ещё твоих внуков переживу. Да, Леона тоже нормально. Нет, как обычно, яду даёт по литру в сутки – фармакопея перед ней в неоплатном долгу. Ладно, хватит трепаться, я по делу. Ну, а ты как думал – чтобы твой скрипучий голос послушать? Больно надо... Ладно, слушай меня внимательно...
Парень, прислуживающий королю за столом появился передо мной, как чёртик из табакерки, едва я успел закурить. Тронул за плечо, привлекая внимание, критически скользнул взглядом по ножу, висевшему на поясе, по пистолету в плетёной кобуре, спросил:
- Оружие опломбировано?
Я молча кивнул. Я вообще не понимал, зачем мне во дворце понадобится оружие, но Рика, любовно одёргивающая на мне китель парадного мундира, очень серьёзно мне объяснила, что, коль уж мне даны привилегии носить в присутствии короля оружие, то они суть неотъемлемое законное право, дарованное лично Его Величеством.
- Орден даёт тебе право носить оружие в присутствии короля, - говорила она, поправляя белую шёлковую ленту с орденом, надетую через левое плечо - платиновая побрякушка зажиточно сияла бриллиантами в ярком свете утреннего солнца, бьющего в окно. - Это символизирует твою готовность в любой момент защищать Его Королевское Величество силой оружия. Если ты не возьмёшь оружия, этим ты продемонстрируешь пренебрежительное отношение к такому доверию с его стороны... Не очень-то вежливо, согласись!
Я согласился. Правда, я было решил, что одного полностью снаряженного и готового к применению ножа - как символа - мне будет вполне достаточно, но Рика и тут была непреклонна, указав, что привилегии распространяются как на холодное, так и на огнестрельное оружие, и я, вздохнув, покорился. Прицепил к поясу открытую кобуру, даже не свинтив со ствола глушитель - мне казалось, что так курносый АПС выглядит куда солиднее.
- Ну вот, совсем другое дело! - одобрительно тряхнула волосами Рика, немного перемещая кобуру вправо.
Но, как оказалось, доверие Его Величества не распространялось настолько далеко, чтобы позволить кому ни попадя - пусть и кавалеру ордена св. Савла - расхаживать по дворцу с боевым оружием на поясе, хоть и довольно примитивным по здешним меркам. Рика, правда, хотела прицепить на меня ещё и вибромеч, но я категорически воспротивился, - он де у меня в ногах путается! И так-то я чувствовал себя дураком из дураков - нет бы лучевик взять, но Рика безапелляционно заявила, что раритетное оружие наоборот предпочтительнее - оно, мол, символизирует дань древности традиций, из глубины которых произрастают исконные привилегии. Я мысленно представил себе, как какой-нибудь маршал, всерьёз соотнеся своё положение с древними традициями, приходит на приём к президенту России с кремнёвыми пистолетами за поясом, или, скажем, в стрелецком кафтане, с пищалью и бердышом, и мне стало немного веселее. Хрен с ними, пусть бесятся, аристократы, что с них возьмёшь, - но во дворец я всё же входил весь ощетиненный, ожидая, что меня там поднимут на смех.
Однако ничего подобного не произошло. Наоборот, едва я поднялся по лестнице, как сопровождающий гвардеец мягко взял меня за локоть, и отбуксировал в кордегардию, где за широким письменным столом сидел пожилой, побитый молью регистратор. Убедившись в том, что я - это я, и никто иной, он доходчиво мне пояснил, что в целях безопасности королевской персоны любое проносимое во дворец оружие подлежит опломбированию. Без лишних слов он мазнул каким-то тягучим составом между ножнами и рукоятью ножа, и состав этот тут же затвердел в камень - вытащить нож из ножен теперь было совершенно невозможно! Иное дело - пистолет. Они здесь уже несколько сотен лет не используют пулевое оружие, - ну, только разве электромагнитное... Впрочем, по-моему я об этом уже упоминал. Поэтому мой верный АПС вызвал вполне законный интерес. Дежурный регистратор осторожно, если не сказать - благоговейно, повертел его в руках, зачем-то заглянул в ствол, а потом беспомощно поглядел на сопровождающего меня гвардейца:
- Ну, и как его пломбировать?
Тот только неопределённо дёрнул плечом, мол - твоя забота, ты и думай.
- А что такое? - поинтересовался я.
- Ну, у лучевого оружия можно просто замазать раструб, а тут... - он недоумевающе повертел пистолет.
- Ну, так и его замажьте, и все дела, - подсказал я. - Пожалуй эту замазку, - я постучал пальцем по пломбе, - пуля не выбьет.
- Точно! - обрадовался регистратор, и, не мудрствуя лукаво, набил полглушителя замазки - я только плюнул мысленно, но ничего не сказал. Если они дураки, то сами и виноваты! А интересно было бы посмотреть, какие у них сделаются рожи, если я откручу глушитель и преспокойно примусь палить направо и налево? Да и нож... тоже, знаете ли... Н-да-а, нечего сказать - хороша охрана у короля! Надо будет намекнуть ему, что он до сих пор жив благодаря скорее счастливому стечению обстоятельств, чем обленившейся и разжиревшей на казённых харчах дворцовой страже! Впрочем, я собственно за этим сюда и явился.
- Да вы не переживайте, - ещё и «успокоил» меня регистратор. - На обратном пути капнем растворителем - и следа не останется!
Я особо и не переживал - в любом случае стрелять тут не в кого, не в короля же, в конце концов!..
- Позвольте взглянуть, - требовательно сказал паренёк, протягивая руку к пистолету. Удовлетворившись осмотром наглухо запломбированного глушителя, он повернулся на каблуках, коротко бросив через плечо:
- Следуйте за мной.
Мы шагали по беломраморным плитам крытой галереи, ведущей к кабинету короля Вильяма, и мой сопровождающий пользовался случаем проинструктировать меня.
- Ни в коем случае не пересекайте красную линию - вдоль неё проходит завеса парализующего поля. Не делайте слишком резких движений - любое движение скоростью более ноль целых семьдесят три сотых метра в секунду расценивается автоматической охранной системой как агрессия, и вы будете обездвижены силовым полем.
Ого! Похоже, к охране королевской персоны здесь всё же относятся серьёзнее, чем я предполагал вначале!
- А если я медленно достану оружие, и выстрелю? Поле включится? - поинтересовался я на всякий случай. Парнишка резко остановился.
- У вас есть с собой неопломбированное стрелковое оружие? - спросил он, пристально глядя мне в глаза.
- Н-нет, - соврал я. Пожалуй, признаваться, что глушитель легко свинчивается со ствола было несколько поздновато. Это наверняка вызовет подозрения, пусть и необоснованные, в моей лояльности, и тогда короля мне не видать, как своих ушей!
- Тогда из чего же вы собираетесь стрелять?
- Да я вообще не собираюсь стрелять! - искренне сказал я. - Просто спросил. Из любопытства.
- Пустое любопытство не есть добродетель, - ханжески произнёс парень, двинулся дальше. Я – следом.
- В любом случае сигнальная рамка идентифицирует скрытое оружие с вероятностью девяносто девять и девять десятых процента, даже имплантированное – были прецеденты, - вновь заговорил он. – Так что ещё не поздно сдать его...
- Нечего мне сдавать, - буркнул я в ответ. – Что на мне, то и со мной.
- Ну и прекрасно, тогда не о чем беспокоиться, - удовлетворённо кивнул он, вводя меня в огромную приёмную с высокой двустворчатой дверью в дальнем конце. В приёмной никого не было, за исключением двух рослых гвардейцев с лучевиками и вибромечами на поясах.
- Подождите здесь, я доложу, - сказал мой провожатый, и тенью просочился за двери. Меньше чем через минуту он вновь возник передо мной, и церемонно поклонившись, произнёс:
- Его Величество изволят принять вас. Прошу!
Я шагнул в открытую створку, и дверь мягко затворилась за моей спиной. Передо мной, за широким, обтянутым дорогим сукном письменным столом, живо напомнившим мне стол профессора Рейсфельда, сидел, чуть сгорбившись над каким-то документом Его Величество Вильям Второй, Король Неверленда.
Несколько секунд мы молча разглядывали друг друга. Король глядел пристально, без любопытства, нетерпеливо барабаня пальцами по столу, а я... Я находился в каком-то непонятном ступоре. Если бы я не обладал довольно прагматичным взглядом на вещи, я бы сказал, я что меня охватил благоговейный трепет! Король сидел передо мной! Самый настоящий, чтоб я сдох, нет, ну честное слово - король! Милостью Божьей, и тэ дэ, и тэ пэ! То, что на голове его не было золотой короны, а на плечи вместо горностаевой мантии был наброшен всё тот же армейский китель ровно ничего не меняло. И хотя я уже видел его сегодня, но там за обеденным столом это выглядело как-то по другому, там он был похож на обычного человека - сидел, погружённый с головой в свои королевские думы, ел, пил, а теперь... Теперь это был настоящий монарх - я прямо всем нутром чувствовал проистекающую из него властную силу, харизму, несгибаемую волю человека, рождённого, чтобы повелевать.
И я склонился перед ним в глубоком почтительном поклоне.
- Довольно кланяться! Сядьте, - услышал я, и поднял взгляд. Посреди обширного, отделанного резными дубовыми панелями, устеленного мягкими коврами кабинета стояло изящное полукресло - как раз напротив стола, метрах в четырёх-пяти. А посредине, между ним и столом проходила - прямо поверх дорогущего ковра - широкая красная линия, та самая, за которую мне настоятельно рекомендовали не заступать. Я прошёл вперёд, и осторожно опустился в кресло, не отрывая взгляда от монарха.
- Ну так, молодой человек, - резким голосом сказал король, - я полагаю, вы явились сюда с какой-то просьбой? У вас есть три минуты.
Я, ошеломлённый его напором, молчал, собираясь с мыслями, и он нетерпеливо продолжил:
- Вы что, язык проглотили? Или вам просто хотелось посмотреть на меня вблизи?
- Н-нет, Ваше Величество, - выдавил я.
- Тогда какого дьявола? Вы непозволительно беспардонно использовали свои связи, чтобы добиться личной аудиенции, пролезли через головы более занятых людей, отвлекли меня от дел... Полагаю, у вас должны быть веские причины, иначе...
- Конечно, Ваше Величество, - я наконец пришёл в себя, и был готов говорить. - Я имею вам сообщить, что некое высокопоставленное лицо из вашего окружения, скорее всего - из очень близкого, ведёт за вашей спиной нечистую игру, используя своё влияние.
- Хм, вот как? - скептически хмыкнул он. - Из чего это следует?
- Если позволите, я хотел бы изложить то, что мне известно.
- Вы действуете сейчас как официальное лицо? - живо спросил он, впившись в меня взглядом.
- Нет, Ваше Величество, пока нет, - ответил я. - Это было частное расследование...
- Частное расследование на территории, подчинённой моей юрисдикции? И вы открыто в этом признаётесь? Вы с ума сошли? Представляете, какой скандал я устрою вашему руководству? Подсылать ко мне шпионов - немыслимо!
- Я не шпион, - холодно отчеканил я. Хоть он и король, а хамить ему не следовало! - Моему руководству ничего не известно об этом. Расследование провели мы двое - я, и сэр Гай Трелони - в рамках обеспечения безопасности жизни и свободы вашей племянницы! Мне не хотелось бы заявлять официальное расследование - это может вызвать нездоровый резонанс в обществе, поэтому я и просил частной встречи. Мне кажется, данный вопрос не выходит за рамки вашей компетенции, а если этим заинтересуется Комитет, огласки не избежать. Я смею полагать, что вы в этом не заинтересованы, - как говорят на моей родине: ни к чему выносить сор из избы.
- А... ну, это другое дело, - немного остыл король. Он с любопытством оглядел меня, и прищурился. - Итак, кто же этот подлец?
- Мы этого не знаем, Ваше Величество...
- Перестаньте вы добавлять это «ваше величество» после каждой фразы! - раздражённо сказал он. - Тоже мне, знаток придворного этикета! И ближе к делу!
- Нам достоверно известно, что среди ваших охранников находятся люди, причастные к похищению К"Рет"гами вашей племянницы Маргарет Дортленд, графини Солтри. Полагаю, они могут указать на лицо, непосредственно организовавшее похищение, вступив в тайный сговор с инсектами.
- Так-так-так, - заёрзал король за своим столом. - Ну-ка, ну-ка, выкладывайте, что вам известно.
- Нам известно, что некое высокопоставленное лицо организовало фиктивную гибель семерых отлично тренированных бойцов - отделения морского десанта из корпуса «Морские волки» под командованием некоего Рональда Фарра. Нам неизвестно, чем он их прельстил, однако факт налицо - все семеро инсценировали свою смерть добровольно, - я взглянул на короля - тот задумчиво смотрел на меня, кивая в такт словам.
- Это же самое лицо снабдило мнимых погибших великолепным прикрытием - настолько надёжным, что двое из них смогли поступить на службу в ряды лейб-гвардии Тайной службы Вашего Величества, я полагаю - не без протекции оного...
- Да что вы говорите! - жёстко сказал он, моментально каменея лицом. Глаза его потускнели, стали льдистыми, неприятно колючими.
- Некие Брин Марти и Давид Колтер – так их звали в прошлой жизни, - подтвердил я.
- А что вы там говорили относительно К"Рет"гов?
- Неизвестный злоумышленник вступил в сговор с ними, - пояснил я. - С помощью Фарра и его людей он организовал похищение вашей племянницы. Впрочем, - добавил я, детали дела вам должны быть известны.
- Да-да, - покивал он. - Конечно. Значит, двое этих негодяев служат сейчас в моей гвардии...
- Да, Ваше Величество.
- А остальные? - без выражения спросил король.
- Рональд Фарр и четверо его сообщников были уничтожены мной в ходе операции по освобождению леди Маргарет Дортленд, в Запретном мире, на Земле.
- Угу, - удовлетворённо кивнул он, разглядывая меня ещё более пристально, чем раньше. - Значит, это вы их всех, - тут он сделал неопределённое движение, словно что-то отвинчивая. - Брат, конечно, рассказывал мне... Вы знаете, он вам очень благодарен.
- Не думаю, - усомнился я. - За всё время моего здесь присутствия он ни разу не удостоил нас с Ри... с леди Маргарет даже визитом.
- О, не принимайте близко к сердцу! - возразил король. - Просто во всех постигших его дочь... неприятностях он обвиняет себя, ну, и конечно же, очень переживает. Поэтому ему и неловко было видеться с вами. Амори - хотя он и весьма предприимчивый, прагматичный в деле человек, всё же недостаточно... э-э-э... жёсток, что ли. Должен вам признаться, что время от времени я просто выхожу из себя - так меня раздражает его излишняя щепетильность!
- Неужели? - вежливо поднял брови я. - И в чём же она выражается?
Кажется я, расслабившись, повёл себя несколько вольно, и позволил себе бестактный вопрос. Король долго и пристально смотрел на меня, даже не мигая, пока я смущённо не отвёл глаза. В самом-то деле, ну какая мне половая разница? Если человек держит власть, то, ясное дело, он не сильно подвержен разным там сантиментам.
- Вы полагаете, дело короля - сидеть на троне и принимать послов и поздравления в дни тезоименитства? - медленно заговорил Вильям, и я почувствовал себя устыжённым и уязвленным одновременно. Либо он всерьёз считает, что в Отделе сидят только невежды, вроде меня, и в грош нас не ставит, либо обиделся на глупый вопрос, и хочет прочесть нотацию. Я мысленно зарубил себе на носу - взвешивать свои слова перед монаршим лицом, а не то, глядь - а ты уже в зиндане! Понятное дело – король. Он ведь не сам по себе такой, просто с детства привык, что его задница существует не столько для физиологических отправлений, сколько для поцелуев всякой придворной сволочи, которую как ни гони прочь, однако же она просачивается, как дерьмо сквозь пальцы, сквозь все заслоны, и волей неволей ты привыкаешь к ней, как к неизбежному злу, и будь ты хоть семи пядей во лбу, а не избежишь подлого влияния лести этих дворцовых лизоблюдов!
- Не следует обольщаться тем, - начал король напористо, - что на Неверленде якобы царит монархический строй. Это всего лишь дань традиции, красивая обёртка от не очень вкусной конфеты. На самом же деле, если приглядеться, наша система скорее походит на абсолютную капиталистическую олигархию. Все мы здесь, разумеется, аристократы до двунадесятого колена, до мозга костей, до полнейшего снобизма, но мы при этом ещё и капиталисты! Вся наша монархическая структура зиждется на прочнейшем фундаменте частного капитала - так мы обеспечиваем свою абсолютную власть, своё политическое влияние, само своё существование, в конце концов. В наше время и не может быть иначе. Власть древних королей и императоров обязательно опиралась на сакральную основу, на твёрдое убеждение всех слоёв общества, что любая власть - от Бога! Это, до некоторой степени, актуально и сейчас, но теперь уже нельзя заставить просвещённых людей верить в это слепо, это уже не столько аксиома, сколько разумное допущение. Древних правителей народ тупо обожествлял, независимо от их моральных качеств и умственного потенциала... Однако эпоха революций наглядно и убедительно показала, что короли смертны, как и все прочие люди. Поэтому королевская власть стала возможной либо лишь при наличии конституции - ибо это даёт народу некоторое право на самовыражение, либо монархия, - если она всё же хочет быть абсолютной, должна иметь полную экономическую свободу - тогда она сможет влиять на людей независимо от их умонастроений. Современное просвещённое общество не потерпит на своей шее бездельников, - законы социальной справедливости не оставляют в обществе места дармоедам и захребетникам! Поэтому мы, аристократы, для того, чтобы диктовать подданным свою волю, должны были стать дельцами – ибо золотой ключ отопрёт любые двери - и знаете, у нас неплохо получается!
Н-да, раздухарился что-то его величие, эк его понесло. Видно, рыльце-то в пушку, раз такую лекцию по культурологии закатил. И ведь как изрядно излагает, - гладко, да складно, поневоле станешь сочувствующим!
- Кроме того, - продолжал король Вильям, - у нас есть важное преимущество, а именно – наша древняя кровь, изначальное благородство по праву рождения! С помощью экономических рычагов мы руководим самим обществом, а наш аристократизм используем для влияния на имеющих вес тщеславных дураков, готовых на что угодно, лишь бы заиметь возможность оказаться близкими к нашему кругу. Я понимаю, всё, что я говорю, звучит достаточно цинично, но с этим ничего не поделаешь – таковы основы царствования, такова жестокая реальность любой власти вообще. Во власти нет места прекраснодушным мечтателям и романтикам, это суровая и тяжёлая работа, исполненная тяготами ответственности, - ответственности, порой даже большей, чем в состоянии вынести человек!
Он перевёл дух, немного помолчал, задумчиво перекладывая бумаги на столе, а потом заговорил, медленно, как бы взвешивая каждое слово:
- После так удачно проведённой вами операции – вам это должно быть известно – инсекты засыпали нас требованиями о выполнении договора. Честно говоря, я не знал, как вывернуться из этой щекотливой ситуации, в которую мы сами себя загнали, но тут до меня дошёл слушок, что вы и Маргарет собираетесь пожениться.
Я и не рассчитывал, что это останется в тайне, но скорость с которой до него донесли эту информацию внушила мне уважение к его возможностям. Впрочем, на то он и король. Меня даже мало тронуло то, что стукач был, скорее всего, среди тех, кто пил со мной за одним столом – я это подозревал. Не предполагал, однако, что он заведёт об этом речь.
- Когда вы истребовали частной аудиенции, я полагал, что речь пойдёт именно об этом, - продолжал король. – Немного поразмыслив, я даже решил, что эта свадьба станет неплохим решением затянувшегося кризиса, инициированного К"Рет"гами...
- Но... каким образом? – искренне удивился я.
- Вы забываете, что эти осы свято чтут правила политической интриги. Они прекрасно сознают, что уже заигрались, зашли слишком далеко – если вся эта неприглядная история всплывёт на поверхность, их расу ожидают тяжёлые времена. Мы могли бы сыграть на этом, потребовать определённых экономических льгот, или хотя бы гарантий взамен на сохранение тайны, но эти насекомые отлично понимают и то, что нам тоже очень не хотелось бы ворошить на людях грязное бельё – Маргарет слишком популярна, история её злоключений может вызвать совершенно непредсказуемую реакцию всех слоёв общественности, и как тогда изменится экономический баланс сил известно только Богу, и – в меньшей степени – аналитикам. В общем, огласка равно невыгодна обеим сторонам. Был бы шанс договориться, если бы К"Рет"ги, при всей своей удивительной политической гибкости не были такими ужасающими формалистами. Для этих буквоедов дело чести соблюсти договор целиком, и ещё большее – заставить нас признать это, и здесь они не так уж не правы, - прецедент есть прецедент, в дальнейшем он обязательно будет учитываться, и это придаст вес их новым требованиям. Более того, буду абсолютно с вами откровенен, если бы их замысел увенчался успехом, то мы, как ни отвратительно это признавать, скорее всего вынуждены были бы принять положение таковым, какое оно есть. Но всё сложилось по-другому, и они остались с носом. Итак, теперь инсекты, желая сохранить лицо, бомбардируют нас нотами и требованиями вернуть им будущую Матку, и, пожалуй могут даже попытаться организовать ещё одно похищение. Мы, не желая потерять выгодную нам экономическую позицию, отвечаем отказами. Сложившуюся патовую ситуацию может изменить только присутствие третьей силы, достаточно могущественной, чтобы повлиять в пользу одной из сторон. И тут-то наступает ваша очередь. Если станет известно, что Маргарет обручена с работником такой серьёзной организации, как Комитет, К"Рет"ги моментально отзовут все свои претензии...
- Пожалуй, вы переоцениваете моё значение, - растерялся я. Вот уж не думал, что стану тяжёлой фигурой в политической шахматной партии! – Моё положение недостаточно высоко...
- Вы просто не понимаете, насколько инсекты благоговеют перед всем, что олицетворяет власть, - перебил король, поморщившись. – Комитет же не просто является властью – он контролирует её, он вне досягаемости, вне конкуренции, он – власть над властью, и они, словно доисторические язычники, готовы простираться перед ним ниц и приносить кровавые жертвы, образно говоря. К"Рет"гам он не по зубам ни под каким видом! Они откажутся от претензий – будьте уверены!
- Ну... так это же замечательно! – я действительно так считал. Рика будет в безопасности, мне не придётся постоянно вертеть головой в поисках гипотетических террористов, шарахаться от каждой тени. Мы сможем жить нормальной полноценной жизнью, я снова смогу заниматься разгребанием своих драгоценных помоек без оглядки назад, не думая каждую минуту о том, что в это самое время моя жена подвергается опасности похищения, или того хуже!
- Это было бы замечательно, - грустно поправил меня король. – Всё отлично разрешилось... бы... ко всеобщему удовлетворению, если бы...
- Если бы? – настороженно спросил я.
- Если бы вы не совали свой любопытный нос туда, куда не следует, - серьёзно сказал король. – И если бы вы не распускали свой длинный болтливый язык!
Его рука скользнула куда-то под стол, и я почувствовал, как неосязаемый кокон охватывает меня, прижимает к креслу, затрудняет дыхание и не даёт пошевелиться, стянув невидимыми нитями силовых полей. Я напрягся было, инстинктивно пытаясь освободиться от незримых сетей, опутавших меня, но, поняв что только зря теряю время и силы, расслабился.
Некоторое время я не мог произнести ни слова, - не только из-за сдавливающих грудь тисков силового поля, но и из-за полыхнувшей в моей голове страшной догадки. И всё у меня тогда сошлось: и странное наказание для виновных в катастрофе, больше напоминающее поощрение, и невероятная щедрость генерала Глена, и то, что поиски геройски погибших десантников продолжались (судя по документам) всего одни неполные сутки. И главное – то, что постоянно свербило меня изнутри с тех пор, как всплыли все эти о-очень жареные факты, - всё это происходило под носом у короля, а он, пардон за прозу, даже и не почесался! Должен, должен я был учесть, что правитель такого ранга не может довольствоваться новостями в интерпретации официальных докладчиков - грош тогда ему цена. Новости - это события постфактум, это для обывателей, а король обязан держать руку на пульсе. У него обязательно должна быть разветвлённая по всей планете сеть собственных информаторов. Вернее – у его Тайной службы. И начальник этой службы уж как-нибудь нашёл бы основания для доклада королю. И, по логике вещей, после происшествия такого масштаба, он должен был вызвать командующего войсковыми штабами, и выяснить: как так произошло, что раздолбаев, не отличающих боевой ракетный заряд от учебного, вместо рудников «наказали» гвардейскими чинами? Кто подписал такой нелепый приказ? На кол его! А потом он, опять же по логике, должен был расспросить с пристрастием бригадного генерала Элоя Глена – с какой стати, и чьею волей семьям погибших была назначена (и немедленно выплачена!) такая гигантская компенсация, и из каких фондов выделены средства, равные годовому бюджету средней паршивости планеты? Кто это в министерстве финансов такой щедрый? На кол его! А потом пред разгневанные очи монарха обязан был предстать министр по чрезвычайным положениям, и объяснить - почему это хоть на том же самом Лайкристе, пропади он пропадом, какую-нибудь зачуханную рыболовецкую шхуну, и тела погибших ищут не меньше недели, а на богатющем Неверленде управились всего за день?
И наконец самое главное: где, во имя всего святого, всё это время были мои глаза? И где – хрен с ними, с глазами! – где в это время были мои мозги, чтоб мне лопнуть?.. А заодно и мозги Трелони, чтоб ему тоже лопнуть!..
Додумать, кого ещё король мог притянуть к ответу, я не успел – он заговорил:
- По сути дела, моя вина в произошедшем не так уж и велика... если она вообще есть. Во всём виноват этот рохля – мой братец. Он первоклассный делец, но на момент подписания этого злосчастного договора с К"Рет"гами он был немного... не в форме - всё из-за развода с этой самоуверенной потаскухой, матерью Маргарет, впрочем это неважно. Важно то, что его юристов следовало бы вздёрнуть за такую халтурную работу - все они как один потом сваливали вину друг на друга... но теперь это тоже неважно. Важно, что когда он прибежал ко мне с выпученными от ужаса глазами, и объявил, что насекомые потребовали своего и пришёл черёд платить по счетам, я – именно я – нашёл выход, и взял на себя ответственность! Я подобрал нужных людей, я дал им новые личности, я детально разработал операцию, результат которой удовлетворил бы всех...
- Всех? – просипел я непослушными губами. – И Рику?
- Да, и её! Вы думаете, я чудовище? Думаете, я позволил бы девочке жить с такими шрамами в душе? Несколько лёгких касаний пси-шунта, направленные нуклеотидные окисления нервных клеток мозга – и она позабыла бы всё напрочь! И похищение, и соитие с К"Рет"гом, и последующую абортацию...
- Это насилие над личностью... - хрипнул я, с ненавистью глядя на него.
- Небольшое, - легко согласился король. – Но, во-первых, об этом знали бы только я и брат – исполнителям тоже стёрли бы память, это несложно. В конце концов я не зря имею диплом нейрофизиолога – работе с пси-шунтом я обучен на отлично, несмотря на то, что его использование запрещено в человеческих мирах. Мне было нелегко его раздобыть, и стоило очень, очень больших денег, но, знаете ли, не в деньгах счастье, а в том, сколько их, а прибыль от операции обещала быть колоссальной даже на галактическом уровне. Во-вторых выгоды такого шага – согласен, не очень этичного – были несомненны! И пусть насекомые заседали бы в совете директоров корпорации – уж поверьте, я легко обуздал бы их амбиции! Зато «Медиа» получила бы возможность распоряжаться их ресурсами, как своими собственными, это огромные доходы, суперприбыли – гигантская власть в галактическом содружестве!
Ох, какой подонок! Его, мать его, Величество... Да Людовик Одиннадцатый по сравнению с ним – пипка со свистулькой! Да Ёси Торанага этому ублюдку и в подмётки не годится! Да Макиавелли вкупе с Борджиа – тьфу, плюнуть и растереть! Да горбун Ричард Третий Глостер... Ай, чего там говорить – сволочь он, да и только!
- Всё испортил этот слюнтяй Амори, - с отвращением произнёс он. – Сначала он просил меня найти какой-нибудь другой выход, менее... э-э-э... неэтичный, рвал на себе волосы, требовал, умолял... А потом кинулся за помощью к вам, в Отдел – когда-то он был знаком с вашим начальником. Я не стал его останавливать – знал, что всю вину он свалит на инсектов, а про меня и словом не обмолвится. Знал я также, что все контрмеры безнадёжно опаздывали... Не знал только, что у вашего начальства имелись вы, и всё пошло прахом! Большинство моих людей погибло в вашем проклятом Запретном мире, организовывать новое похищение всего с двумя оставшимися было рискованно, и я было подумал, что попал в переплёт, но... Тут вы с Маргарет объявили о помолвке, и я подумал, что на худой конец сгодится и такой выход. К"Рет"ги не только отозвали бы свои претензии, - мы могли бы давить на них постоянно в течение долгих месяцев, и даже лет, используя вас как пугало до тех пор, пока они не разобрались бы, что вы в Комитете – нуль без палочки! Всё складывалось так хорошо... И тут вы являетесь ко мне этаким духом возмездия, и горите жаждой отмщения всем неправедно живущим... Всё бы ничего, да только вот, волею злой судьбы, среди этих неправедных оказался я сам, а это уже само по себе недопустимо.
Я молча глядел на него, и даже не удивлялся. Возможно, если бы дело не касалось Рики, и меня лично, я даже подивился бы такой изобретательности, что, впрочем, никак не отразилось бы на моём решении предать его суду Трибунала – уж больно привык я быть этим самым духом возмездия. Но я сейчас не испытывал ничего, кроме глубокой усталости, разочарования, и сожаления, что не могу отправить его на рудники, лет этак на двести, потому что я знал: Трибунал назначит ему негласное пихокондиционирование, а потом, под благовидным предлогом, вынудит к отречению – так будет лучше для всех. Трон займёт принц Амори, баланс сил в галактике будет сохранён малой кровью, и свиньи вернутся к своим кормушкам. Беда только в том, что я не могу привести дело даже к такому повороту, - я спелёнут, как младенец, а Его Величество, скорее всего, не намерен оставлять такого важного свидетеля.
- Я вижу по вашим глазам, что до вас уже дошла суть проблемы? – сказал король, скривив губы. – Очень хорошо. Ах, молодой человек, - его брови страдальчески выгнулись, - если бы вы проявили поменьше рвения, то вскоре смогли бы встать наравне с самыми влиятельными людьми планеты... Впрочем, я полагаю, что теперь в любом случае так и произойдёт... с некоторыми поправками, разумеется.
- Что вы имеете в виду?
- Всё ещё можно исправить, - медленно проговорил король, рассеянно водя ладонью по столу. – Думаю, что ваш брачный союз с моей племянницей не принесёт никакого вреда, кроме пользы, - он улыбнулся.
- И чем вы намерены меня купить? – в голосе моём не было презрения – на самом деле мне было действительно интересно: не только чего, но и сколько, по мнению сильных мира сего, стоит тот, кто в некотором смысле призван их силу ограничивать.
- Ну что вы, - с мягким укором ответил он. – Как вы могли подумать, что я могу подкупить неподкупного агента Отдела особых операций? Всё будет гораздо проще... надёжнее. Пси-шунт, я повторюсь, очень дорогая вещь, но в таких случаях, как ваш – просто незаменимая. Я хороший оператор. И у меня есть два надёжных человека, которые проводят вас к нему. Вам сотрут часть памяти... ну, скажем, всю прошлую неделю... впрочем, решим на месте, как будет лучше. Вы позабудете то, что раскопали, и то, что я вам рассказал, и будете помнить лишь, что вы жених одной из самых завидных невест галактики. И все будут довольны.
- И как вы намерены объяснить людям эту внезапную потерю памяти? - я лихорадочно думал, искал решение, и не находил. Если бы я не был скован силовым полем! Вначале я запаниковал, потом взял себя в руки, но продолжал затравленно бегать глазами и прерывисто дышать, словно мне не хватало воздуха.
- А никак. Мне и не придётся ничего объяснять... обождите минутку. Да, кстати, если вы дорожите жизнью Маргарет, то вам сейчас будет лучше помолчать... – он нажал кнопку вызова, и за моей спиной раскрылась дверь - я услышал шаги дежурного гвардейца – одного из тех бравых великанов, что стояли у дверей снаружи.
- Капитан гвардии Вашего Величества... – послышался его бодрый голос, но король сразу прервал его:
- Немедленно сдайте пост Райли и Топсону, вы, и ваш напарник! – повелительно сказал он. – Доложите дежурному смены, что я премировал вас увольнительной на сутки.
- Н-но... – заикнулся было гвардеец.
- Предпочитаете гауптвахту? – вкрадчиво спросил король.
- Никак нет, Ваше Величество!
- Тогда выполняйте приказ!
- Рад служить! – каблуки громко щёлкнули, раздались шаги, и дверь закрылась. А это интересно. Гвардеец вошёл и вышел – я насчитал три хороших, больших, полноценных шага, значит силовое поле распространяется не на весь кабинет, а действует только вокруг меня?
- Ну вот, - удовлетворённо потёр руки король. – Сейчас за вами явятся те, кого вы так опрометчиво выдали мне, - он тонко улыбнулся. – Они проводят вас к доктору, и через два часа всё будет кончено.
- А потом?.. Да снимите вы это чёртово поле – я задыхаюсь в нём! – я задышал ещё чаще. Если мне удастся убедить его снять поле... совсем ненадолго... Двадцать секунд, мне надо всего лишь двадцать секунд, а может – даже меньше. Десять. Пять. Только пусть он снимет поле!
- Потом, - пояснил он, игнорируя мою просьбу, - вы попадёте в небольшую авиакатастрофу, получите сильное сотрясение мозга, и лёгкую ретроградную амнезию – и только! Жаль вам сообщать эту неприятную новость, но в той же катастрофе, к сожалению, погибнет и сэр Трелони... Это придаст легенде пущее правдоподобие, - он довольно покивал, соглашаясь сам с собой, а я мысленно взвыл от бессилия.
- Конечно, - задумчиво продолжал он, - за время вашего нахождения в госпитале можно было бы попробовать провернуть дельце с Маргарет – быстренько отправить её прямо к К"Рет"гам, всего на одни сутки, а потом тоже стереть память... Но боюсь, Амори окончательно выйдет из себя, и наделает глупостей. Несмотря на свою мягкотелость, которую ему угодно именовать нравственными качествами, - эти слова король Вильям произнёс с непередаваемым презрением, - он бывает очень крут нравом... Нет, будем довольствоваться тем, что имеем, жадность губит людей... даже если они – короли!
- Снимите поле, - прохрипел я. – Оно душит меня!
- Погодите немного, - бесстрастно ответил король. – Сейчас явятся ваши... кхм... сопровождающие, и вы сможете дышать, сколько вам влезет.
- Умоляю, Ваше Величество, я задыхаюсь, я больше не могу, - мне даже не приходилось играть – я уже действительно задыхался.
- Потерпите пять минут! – раздражённо бросил он.
- Не могу! Снимите поле! Что вам стоит? Я ведь даже плюнуть в вас не смогу – оно снова включится! Снимите...
- Ну, положим, плюнуть-то вы сможете, - рассудительно заметил король. - Охранная система отслеживает лишь объекты с объёмом более десяти кубических сантиметров, иначе она реагировала бы даже на мух... Хотя... Если в обещаете вести себя прилично...
- Да, да! – чуть не забился я в истерике. – Я обещаю, я обещаю!..
- Нет, - решительно сказал он. - Скоро ваши мучения закончатся, а я не могу рисковать – уж больно вы шустры, молодой человек, за вами не всякому поспеть, - он погрозил мне пальцем. Я не обратил на это никакого внимания – я громко сипел втягивая воздух, и судорожно выталкивая его обратно, я закатил глаза, и пустил слюну, я был близок к обмороку. Сейчас для меня важным было только одно – убедительно сыграть. Господи, помоги мне сыграть убедительно – не надрывно, без патетики, без истерики. Помоги мне сыграть тонко...
Король наблюдал за мной не без интереса, но снимать поле не собирался. Я хрипел и бился ещё минуты две-три, когда наконец-то за моей спиной вновь распахнулась дверь, и раздались уверенные шаги.
- Вызывали, Ваше Величество? – обращение было довольно-таки фамильярным, во всяком случае – без должного пиетета. Сообщники, вероятно, всё же имеют право на некоторую вольность обращения.
- Закройте дверь. Станьте по обеим сторонам от него, и глаз не спускать – он опасен.
- Так может – парализовать?
- Нет, до места он должен дойти на своих ногах. Дворец набит людьми как тыква семенами. Даже в секретных переходах не пробиться от народа. К тому же системы наблюдения… нет. Кто-нибудь увидит, как вы его тащите – разговоры пойдут, сплетни глупые. Ни к чему, - он говорил теперь чёткими рублеными фразами приказного тона.
Двое, ещё не вошедшие в поле моего зрения, заняли места справа и слева от моего полукресла, и король обратился ко мне:
- Вы меня слышите? Понимаете?
- Да... да... - прошептал я совершенно обессилено.
- Сейчас я сниму поле – постарайтесь обойтись без глупостей! Не усугубляйте своего положения, через каких-то три часа ваше прошлое станет безоблачным, а будущее – обеспеченным! Пожалуйста, прошу вас, без идиотских героических выпадов.
- Х-хорош...шо... - я уже был готов. Через секунду невидимые объятия силового поля исчезли. Всё, вот он, момент истины! Я согнулся пополам, хватая воздух широко разинутым ртом, и вытаращив глаза, слезящиеся от натужного кашля. Левой рукой я схватился за грудь, а правой – за живот, у ремня, там, где висел на поясе НРС...
Десять секунд, мне нужно всего десять секунд, и пропади потом всё пропадом! Я уже стоял на коленях, упершись головой в пушистый ворс ковра, и моя правая рука, прикрытая от взглядов, нащупывала заглубленную в рукоять ножа узкую стальную полоску боевого взвода. Ч-чёрт, где же она! Я забился в пароксизме кашля, заглушая отчётливо слышимый щелчок взведённой боевой пружины. Быстрее, быстрее, счёт не на секунды – на доли секунд! Гашетку в боевое положение, одной рукой, вслепую... Предохранитель, где же предохранитель... Да скорее, бл-лин! Вот он! Нашёл... Всё.
- Поднимите его, - брезгливо скомандовал король недоумённо взиравшим на меня солдатам, и две крепкие руки подхватили меня под локти, поднимая на ноги. Я повиновался, одновременно сдёргивая нож – прямо вместе с ножнами (петля крепления – к чертям) – с широкого форменного ремня. Теперь он был в моей правой руке, и большой палец удобно покоился на изогнутой гашетке спуска. Всё, Ваше Величество, амба. Шах и мат королю!
Нож разведчика потому и называется «специальным», что это не просто нож. В его рукоятке скрыт направляющий канал патронника, и в нём сейчас находился спецпатрон, который я так и не вынул после боя на базе наркобаронов. Не забыл, а... так... просто не посчитал нужным. И теперь патрон, содержащий вместо пороха специальный химический заряд, способный воспламеняться без доступа воздуха, был готов бросить вперёд герметично пригнанный поршень, который выталкивал наружу пулю – обычную автоматную пулю – и запирал собой горлышко гильзы, не давая выхода взрывным газам. Почти бесшумное оружие. Смертоносное оружие. Прицельная дальность двадцать пять метров, а тут и прицеливаться не нужно – всё как на ладони!
Я не взвешивал возможных последствий своего поступка, не соизмерял свои действия с тем вредом, какой они могут нанести... Я твёрдо знал только одно – я не должен позволить лишить меня памяти! Это единственная улика против преступника, скрывающегося под благообразной маской правителя планеты – мои воспоминания. Весомая и неоспоримая улика против того, кто способен безнаказанно творить – и творит – беззаконие, прикрываясь своим положением. Ведь Комитет и создавался именно для того, чтобы вот такие, лишённые не то что нравственности, а даже и элементарной природной совести твари не могли победить в этом мире, и я работник этого Комитета, а значит - всеми силами должен стараться не позволить ему и дальше оставаться безнаказанным, и я видел только один способ это сделать, и... будь, что будет! Я нажал на спуск.
Сухой щелчок спецпатрона почти не был слышен, только на груди короля появилась маленькая чёрная дырочка, даже не очень заметная на фоне тёмно-серого кителя, и из неё толчками заструилась алая кровь – видимо, пуля пробила лёгкое. Его не отбросило назад, и не согнуло пополам – у спецпатрона очень большая мощность, а остроконечная автоматная пуля имеет очень высокую пробивную способность, она просто прошла навылет, а король некоторое время стоял, качаясь на разом ослабевших ногах, удивлённо скосив глаза на рану, а потом его ноги подломились, и он грузно рухнул на пол рядом со столом.
Я стрелял прямо с пояса, поэтому те двое, что держали меня под локти, не видели ножа, не слышали выстрела, - они пока ещё ничего не поняли, и тогда я пошёл ва-банк.
- Чего вы стоите, олухи! – рявкнул я, выводя их из недоумённого ступора. – Видите – Его Величеству плохо! Быстро помогите ему!
И они послушались. Я не ждал этого от них, скорее думал, что они постараются быстро замести следы, и свернут мне голову, мотивируя убийство излишним усердием при обезвреживании террориста, но они послушались! Думаю, они просто растерялись. Быстрым шагом – не настолько быстрым, чтобы включилось силовое поле, они приблизились к красной линии, и только тут опомнились, синхронно разворачиваясь ко мне, неторопливо доставая из кобур станнеры. Они опоздали всего на секунду – я уже отступил к самой стене, увеличивая расстояние между нами, чтобы они не могли рвануться вперёд, приди им вдруг в голову блажь скрутить меня вручную – силовое поле моментально скрутило бы тогда их самих, и они отлично это понимали, и двигались неторопливо, но уверенно, очень расчётливо. Я тоже двигался неторопливо и уверенно. Неторопливо достал из кобуры АПС, уверенно скрутил с него глушитель, и передёрнул затвор. Они только поднимали руки со станнерами, а ствол моего пистолета уже был направлен в их сторону. Оба они были в лёгкой пластолитовой броне, и даже её не способна была пробить пуля, но этого и не требовалось. Я успел раньше, всего на одну секунду, но и этого было достаточно. Останавливающее действие и начальная скорость полёта тупоносых «апээсовских» пуль сделали своё дело. Я выпустил одной очередью всю обойму, как тогда, в подвале, когда свалил – тоже одной очередью – двух их приятелей, и только когда затвор заклинило в заднем положении, время ускорилось, обрело свой обычный ход, и я успел увидеть, как валятся в завесу парализующего станн-поля одетые в броню тела, брошенные назад моими выстрелами.
Глава 22
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ.
Неизвестно, кто первый изобрёл тюрьму, но во всяком случае это были не заключённые. Возможно – история умалчивает – это был кто-то из племени Каинова, устыдившийся дела рук отца своего, и с лицемерным простодушием решивший, что сгноить своего брата в заточении – гораздо меньший грех по сравнению с убийством. История умалчивает также о том, что самой первой тюрьмой на свете, вероятнее всего, была простая, но очень глубокая яма – об этом люди могут лишь догадываться, используя метод экстраполяции; кстати, такой способ удержания ближнего своего в определённых пределах, которые ему не дано покинуть по собственной воле, на протяжении многих веков (а кое-где и до сей поры) был одним из самых популярных из-за своей надёжности, прагматичности, и дешевизны.
Росло, развивалось, и совершенствовалось человеческое общество, и вместе с ним росли, развивались, и совершенствовались тюрьмы. Глубокие земляные ямы сменились глубокими каменными мешками, затем глубокими сырыми подвалами, а после – глубокими сухими подвалами. Однажды – не сразу – наступило время, когда подвалов стало не хватать на всех, и тогда над ними выросли застенки, - человечество тянулось ввысь, и тюрьмы тянулись вслед за человечеством. Так продолжалось неопределённо долгое время, до той самой поры, когда тюрьмы в конце концов достигли положенного им верха совершенства, чего никак нельзя сказать о людях, ибо нет предела человеческому совершенству. Однако любой социолог готов присягнуть на одном факте: чем гуманнее общество, тем комфортнее в нём тюрьмы. Заметьте, что корреляция здесь намеренно проводится именно относительно гуманизма, а не культуры, и не порождённой ею цивилизации. Любому образованному подростку на Земле отлично известно, что те же Россия и Китай являются высококультурными, и в достаточной степени цивилизованными странами, и однако это никоим образом не говорит о комфортабельности их тюрем. В США, стране вполне цивилизованной, пласт культуры недостаточно глубок, чтобы браться судить с точностью до десятых долей, однако такие названия как Синг-Синг, Алькатрас, и Шоушенк тоже мало соотносятся с понятием комфорта. О некоторых – тоже культурных и цивилизованных – странах Ближнего Востока и Азии, где в силу традиционной инертности менталитета и жёсткой статичности социума ещё и сейчас используются зинданы, я лучше вообще помолчу.
В свете всего сказанного могу со всей ответственностью заявить, что планета-королевство Неверленд есть государство не только культурное и цивилизованное, но и гуманное впридачу – условия содержания в её тюрьмах достигли того же совершенства, что и тюремные условия в странах земной Западной Европы, с чем последнюю и поздравляю. Разница состояла лишь в различии технологий – в тюрьмах Германии есть телевизоры, холодильники, и тренажёрные залы, и особо смирных зеков там по выходным отпускают на побывку домой.
В моей камере был 3-м головизор, окно быстрой доставки, и генератор силового поля, заменяющий сразу все вообразимые тренажёры, плюс боксёрскую грушу впридачу. Правда, на побывку меня не отпускали, поскольку, как вы сами понимаете, к особо смирным особям я никак не относился. Так что все мои развлечения, кроме силовых упражнений, заключались в просмотре развлекательных и научно-популярных программ, сопровождаемых моими ехидными (в адрес особо глупых комиков), язвительными (в адрес особо глупых фильмов), и восхищённо-одобрительными (в адрес научно-популярной передачи «Познание непознанного») комментариями, отправляемыми в пустоту одиночной камеры. Я никогда не считал, что привычка говорить с самим собой вслух является признаком некоего сдвига в психике – наоборот, приятно иногда поболтать с умным человеком, особенно когда есть, что сказать. Ну, а говоря устами ковбоя Билли: «Настоящему мужчине всегда есть, что сказать, не правда ли?» Время от времени, с целью совершенно очевидной, я переключался на один из шести каналов новостей, и тщательно вылавливал те крупицы информации, что дотошным репортёрам удалось донести до большого зрителя, пытаясь хоть как-то проанализировать, что же происходит в мире вокруг, пока я торчу здесь. Этим я был занят и сейчас.
Дикторша была миловидная, просто загляденье, и тембр голоса у неё был такой мягкий, обволакивающий, с многообещающей хрипотцой. Если бы в Федерации практиковались извращения вроде секса по телефону, девочка могла бы деньги грести экскаватором, да и так могу себе представить, сколько мужиков сейчас бросили все дела, и утирая слюнки, вылупились на экран. Слушают, небось, про внеочередное заседание Совета Федерации, а у самих в мозгах так и вертится: «Я ме-едленно спускаю с себя трусики, и раскрываю тебе навстречу своё горячее лоно... Я хочу, я ж-жажду тебя-а!» - тьфу, какая пакость от безделья в башку лезет. Я рывком поднялся с койки, и пошёл в угол, к силовому тренажёру, чтобы хоть как-нибудь отвлечься, но и там меня преследовало глубокое грудное контральто красавицы:
- ... Высокие договаривающиеся стороны достигли взаимопонимания. Однако Председатель Совета вынужден был указать вице-премьеру Гранады-2 Феликсу Хулихеру на недопустимость применения ненормативной лексики в ходе дебатов...
Ха-ха. А чего он, собственно, ожидал от человека с такой фамилией?
- Сегодня последний пациент клиники психологической коррекции в Гарольдлинксе на Терре покидает свой временный приют, - доносилось до меня сквозь мерное гудение старенького маломощного силового генератора, имитирующего для меня вес девяностокилограммовой штанги. Я скосил глаза на экран, - там унылого вида молодой человек, смахивающий на Чайльд Гарольда в смысле наличия «интересной бледности» на тонком интеллигентном лице), помахав рукой снимающим его репортёрам, усаживался во флай-такси. О, это про нас!
- Врачи утверждают что жизнь и здоровье этого человека, равно как и всех остальных, пострадавших от событий на Титании месяц назад, вне опасности. Как мы уже упоминали в предыдущих выпусках, официальный представитель пресс-службы Комитета по Этике и Культуре Федерации по-прежнему воздерживается от подробных комментариев, ссылаясь на то, что расследование по этому делу ещё не закончено. Пресс-центр при правительстве Президента Федерации от комментариев также отказался. Ни один из пациентов психокоррекционных клиник, оказывающих помощь пострадавшим на Титании, так же не пожелал дать никаких комментариев.
(Ну, ещё бы! Я вот, например, на просьбу о комментариях вполне мог отреагировать весьма бурно, если не сказать – буйно; и это пробыв всего одни неполные сутки в плену своих навязанных извне бредовых идей. Что же касается пациентов коррекционных клиник, то я больше чем уверен, что среди них подавляющее большинство затребовало локальной деструкции памяти. Вот попали в переплёт наши бонзы – не дай Господь никому! Разрешить такое – причём именно в массовом порядке – означает создать весьма скверный прецедент. А запретить тоже нельзя – не у каждого хватит сил жить дальше с таким камнем на душе – сразу подпрыгнет вверх кривая роста самоубийств. Причём и в том и в другом случае Вселенская Православная Церковь, имеющая большое влияние на мнение электората, традиционно определит действия властей как безнравственные, а до выборов – рукой подать. Комитетским-то пофигу, у них всё на другом уровне, а вот правительству Президента придётся попотеть, набирая проигранные очки... Бедные шишки большой политики!)
- Нашему корреспонденту, однако, удалось выяснить, что попадание в сеть предприятий общественного питания Мэйсон-Сити, столицы Титании, большого количества продуктов с повышенным содержанием биологически активных веществ, оказывающих седативное воздействие на психику человеческих существ, стало результатом сбоя на одном из пищевых комбинатов, и никак не связано с намеренным покушением на жизнь и здоровье граждан. Ни одна из террористических группировок не взяла на себя ответственность...
Ну что ж, так – значит так, - я мерно пыхтел, тягая воображаемую штангу в силовом поле тренажёра. Тоже отговорка не из самых плохих, чего там. Не рассказывать же им про гениального подлеца профессора Рейсфельда, так и не дожившего до назначенного судом курса психокондиционирования. Могу себе представить, что творилось в кулуарах, когда обсуждали, как обнародовать официальную версию! Солгать – неэтично, оппозиция сразу вцепится в хвост, а сказать правду – больно и страшно.
- Слухи о появлении так называемого Космического Призрака вблизи планетной системы Альциона опровергнуты, - вещала меж тем барышня на экране. – Федеральное Агентство Космических Исследований вчера официально заявило, что причиной сильных гравитационных возбуждений было очередное испытание спейсшип-автомата класса «Копьё». Целью исследования, вот уже несколько лет подряд, является выяснение специфики действия порталов, и попытка пресловутого «прокола пространства». В ответ на возмущённые требования Объединённого Комитета человеческих профсоюзов галактики, требующего уменьшить расходы на космические исследования, ввиду их полной бесперспективности, представитель Агентства заявил, что исследования будут продолжаться. Я цитирую: «Пока выделяются средства, и пока есть надежда разобраться в природе порталов, исследования не будут свёрнуты! Мы не можем полагаться только на милость природы, иначе однажды человечество может проснуться, и с ужасом осознать, что порталов больше нет! Мы не знаем, как и когда они появились, и не знаем также, как и когда они могут исчезнуть. Поиски альтернативных путей – это не прихоть, а жестокая необходимость перед лицом непознанной Вселенной!»
Да-а уж! Хоть аббревиатурка у этого агентства ещё та, но уж лучше пусть так, чем никак. Не хотелось бы мне однажды узнать, что я нахожусь, скажем, всё на той же Терре, а Рика, моя милая, дорогая девочка, в миллионах парсек в неизвестную сторону... Впрочем, скорее всего это и так уже произошло. Правда, порталы пока на месте, и до графства Солтри рукой подать... коль найдётся рука длиной в четыреста миль. Но Рика для меня, кажется, потеряна безвозвратно, и так же надёжно, как если бы между нами пролегло непреодолимое пространство Великого Космоса.
- «Состояние здоровья Его Величества Вильяма Второго, короля Неверленда, остаётся стабильным», - сообщается в ежедневном бюллетене королевского Дома Тернзеллингов. Лёгкое смятение, поразившее галактические фондовые рынки после сообщения об инфаркте, неожиданно поразившем короля в прошлый вторник, улеглось после заявления Его Высочества принца Амори Дортленда, временно принявшего на себя нелёгкий груз управления государством. «Для паники нет никаких оснований!» - заявил он на пресс-конференции, посвящённой этому прискорбному случаю. Неизвестно, удастся ли Его Величеству восстановить прежнюю форму, чтобы опять принять бразды правления, однако не следует отчаиваться, – специалисты-аналитики утверждают, что Его Высочество проявляет незаурядные таланты в области управления, так что серьёзных изменений в экономической политике планеты в ближайшие годы не предвидится. В знак печали в течение трёх суток по всему Неверленду были приспущены государственные флаги – народ скорбит по своему государю.
Приспущены флаги, х-ха! Знал бы народ, по кому он скорбит, приспустил бы не флаги, а штаны! Но уж так повелось: жена цезаря вне подозрений. То же самое относится и собственно к цезарю. Собственно, я и сам был жертвой данного заблуждения до самого последнего момента, так что к народу Неверленда у меня претензий особенных не имеется – пусть его скорбит.
Я его не убил, да и не стремился к этому. Я хотел просто попасть в него, и я попал. Вывел из строя его, и его прихлебателей, не всех, но самых опасных, могущих причинить серьёзные неприятности. И теперь мне оставалось одно – ждать. Ждал я уже четвёртый день, томясь от неизвестности, и от дурных предчувствий. Когда группа быстрого реагирования влетела в королевский кабинет, я уже мирно лежал – руки за голову, ноги на ширине плеч, вниз лицом, всё как надо, так что бить меня не стали, просто оглушили станнером, и произошедшего дальше я не помню. Официально мне пока ничего не предъявили, да и трудно им будет мне что-то предъявить, разве что показания бывших мастер-сержантов, и результаты их ментосканирования. Это серьёзная улика, но ещё более серьёзная, железная, неопровержимая улика была надёжно упрятана в моей черепной коробке, а от ментосканирования я отказался наотрез. Правда, законы любой планеты вполне позволяют обойтись и без согласия подозреваемого, но здесь, наверное, всё же был не тот случай – насильно лезть мне под черепушку, чтобы узнать такое, о чём, возможно, всю жизнь потом будешь сожалеть, никто рисковать не хотел, и недаром! Соваться в секреты королевского дома – это вам не плюшки у домомучительницы воровать – враз сошлют от греха подальше на какой-нибудь Лайкрист, вместо несчастного Ли Сон Цы, киньгу ловить (что же это, всё-таки, такое – киньга? Надо будет узнать…).
Старший следователь по особо важным делам из Королевской прокуратуры, серьёзная пожилая женщина, долго уговаривала меня не усугублять своей вины, и дать официальные показания, но вины за собой я не чувствовал, так что и усугублять, с моей нерушимой точки зрения, было нечего. Тогда меня оставили в покое, и в этом покое я нахожусь уже третьи сутки, и буду находиться ещё неизвестно долгое время. Кстати, от любезно предложенной мне встречи с Его Превосходительством чрезвычайным и полномочным послом Терры на Неверленде я тоже отказался. Он, конечно, мужик правильный, и – ну просто чрезвычайно полномочный, но... какого чёрта? Чем он может помочь человеку, совершившему покушение на главу планетарного государства? Помочь мне в состоянии только один человек на земле... в смысле – на Терре. И вот он-то как раз с помощью не торопится. Может – хочет, чтобы я поосновательней проникся, а может – по каким-то иным причинам. Так или иначе, но Дед не даёт о себе знать. Вот прелестная картина маслом будет, если Комитет действительно предоставит меня собственной судьбе! Нет, пока-то всё нормально: мягкая постель, и сытная еда регулярно появляется в окошке быстрой доставки, 3-м ТВ головизор в углу, в другом – силовой тренажёр, курорт. Прогулки разрешат… со временем. Почти что санаторий... этот, как его... «Лазурный Берег», во!.. И ни единого человека за все четыре дня. Вот как только в первый день, ближе к вечеру, я, очухавшись от паралича, переговорил со следователем, так про меня все как будто забыли. Все. И Рика тоже. Конечно, тюрьма есть тюрьма – тут, как и в любой тюрьме, хрен тебе, узник, а не свиданку, но... Ничего, всё нормально. Свадьбы теперь уж точно не будет, зря я мандражировал. И ничего не будет. Будет краткий и содержательный разговор на ковре у Деда, может меня даже попрут со службы... Скорее всего так и будет, потому что добровольных показаний я давать категорически не намерен. Не для протокола я, конечно, всё расскажу, но об этом будет знать очень узкий круг посвящённых. Дед, Председатель Чрезвычайной коллегии Трибунала… всё. Ну, может ещё принц Амори. Рике он, может расскажет, а может – нет. Я, если представится возможным, обязательно расскажу. На остальных мне наплевать, а перед Рикой я должен быть чист. К сожалению, того, что будет сказано за закрытыми дверями, будет недостаточно для оправдательного приговора, и хотя осудить меня им не позволит совесть, наказание мне придётся понести, и в какие формы оно выльется, я могу только гадать. Так или иначе путь на планету мне теперь закрыт по той же простой причине, по которой джентльменам не рекомендуется заниматься онанизмом на Трафальгар Сквер – слишком много свидетелей. Знают бравые гвардейцы-спецназовцы, которые меня вязали, знают заботливые и терпеливые врачи с усталыми и добрыми глазами, которые вытаскивали короля Вильяма с того света, где вообще-то ему самое место, знает прокуратура, знает, наверное, тюремное начальство, – слишком много народу знает о том, что у короля вовсе никакой не инфаркт, что Его сраное Величество пало от руки подлого негодяя, змеи, пригретой на груди под камзолом. «Знают двое – знает и свинья!» - говаривал старик Мюллер, и был по-своему прав. В нашем же случае знают куда больше, чем двое, поэтому скоро все свиньи галактики тоже будут в курсе. Слухи расползутся кругами по воде, а шила в мешке не утаишь, узнают и репортёры. И узнают, разумеется, только о покушении, а мои истинные мотивы останутся в тени – нельзя дискредитировать власть, может плохо кончиться. Но это всё после, когда короля мирно отправят на пенсию, а его место займёт его брат, когда последствия моего поступка уже не будут угрожать миру и спокойствию планеты, и Федерации в целом – огромному количеству простых людей, кровно заинтересованных в том, чтобы сохранилось хрупкое равновесие сил. Чтобы на улицах не лилась кровь ни в чём не виноватых демонстрантов, потерявших в горниле кризиса свои сбережения, и кровь, – тоже ни в чём не виноватых, – полисменов из кордонов, пытающихся сдержать обезумевшие от ненависти толпы; чтобы не выпадали из окон, размазываясь по асфальту мостовой несчастные, в один день разорившиеся маклеры, чтобы отцы семейств уверенно смотрели в будущее, а матери спокойно спали, не задумываясь о том, чем им завтра накормить плачущих от голода детей...
Блин, да чего это я сам себя накручиваю? Никому не дадут пропасть, никто не умрёт от голода – обо всех будет проявлена самая трогательная забота, но... Но всё равно будут и демонстрации, с неизбежными в таких столпотворениях случайными жертвами, повысится и процент самоубийств. Подавляющее большинство людей всегда склонны драматизировать, преувеличивать свои проблемы, поэтому массовая истерия кризиса неизбежна, а оно нам надо, в галактических-то масштабах? Ну её совсем. Рика, когда узнает, то конечно простит, я ей верю. Но не покажется ли кое-кому странным, что графиня так беззаботно выходит замуж за человека, покушавшегося на убийство самого короля, приходящегося ей не кем-нибудь, а родным дядюшкой, между прочим! Это может её дискредитировать, так что замуж она за меня, скорее всего, не выйдет. А с другой стороны... Я же в четырёх стенах, никакой связи с окружающим миром, кроме задолбавшего меня уже канала новостей. Я ничего не знаю, вот и роятся у меня в башке нехорошие предчувствия... Ну-ка, кто там сейчас прохаживался насчёт склонности людей к преувеличенному драматизму? Меня просто маринуют в собственном соку, чтобы стал посговорчивее, так вот фиг же им!
Успокоив себя таким образом, я отдуваясь вылез из тренажёра и пошёл в душ. Вода – волшебная штука! Как бы ты не был напряжён, или расстроен, стоит тебе хорошенько ополоснуться, и ты уже снова огурцом. В том смысле, что ты не кривой, зелёный, и весь в колючих пупырышках, а просто свежий, крепкий, хрусткий, - готовый за правое дело вновь валить королей направо и налево по шесть штук в неделю! Вода смывает весь негатив, бодрит и радует тело, и поднимает дух. Вот сейчас мы ещё пообедать закажем... Так, что бы мы сегодня с удовольствием съели? Н-ну, вот скажем, омлет с зеленью, черепаховый суп, хорошо прожаренный бифштекс... Кофе с мороженым – куда ж без десерта!
Ел я с огромным удовольствием, хотя мрачные думы так и норовили испоганить аппетит, но я прогнал их хорошей рюмкой аперитива, и весь сосредоточился на еде – жевал медленно, вдумчиво, почти медитировал. Гнал прочь чернуху, не давал себе расклеиться. Это всегда так, - стоит раз себя пожалеть, и пиши пропало! Слаб человек к своим слабостям, любит, чтобы его жалели, а если некому его пожалеть, то он сам этим занимается с большим удовольствием. Ипохондрия – это своего рода психологическая мастурбация, пардон за прямоту.
- Господин Татаринов! – рявкнул вдруг громкий голос откуда-то с потолка, так неожиданно, что я поперхнулся.
- Д... д-кх-ха... да-кха-кха! – с огромным трудом прокашлял я, пытаясь придать ответу уверенную, но в то же время вопросительную интонацию. Один из самых серьёзных недостатков одиночного заключения состоит не в том, что вы медленно сходите с ума, находясь долгое время наедине с собой, вовсе нет. Хуже всего то, что, если вы подавитесь, некому будет постучать вас по спине.
- К вам посетитель, - бесстрастно сообщили мне с потолка, и дверь моей темницы отверзлась, являя взору сутулую фигуру моего начальника и покровителя, за плечами которого маячили двое, одетых в синие бронекостюмы тюремной охраны. Несколько секунд он с интересом наблюдал за моими потугами приветствовать его, а затем решительным шагом приблизился ко мне и от души хряснул меня между лопаток.
- Всё в порядке, сынок? – участливо спросил он, хотя лицо его при этом выражало лишь холодное злорадство.
- Вроде... кху... да... кха... кхэ, - ответил я, утирая градом катившиеся слёзы, вызванные отнюдь не трогательностью встречи. – Привет, чиф! Что-то ты подзадержался…
- Угу, - хмыкнул он неопределённо, оглядывая мои апартаменты. - Ты, я гляжу, хорошо устроился.
- Махнёмся не глядя? – парировал я, окончательно приходя в себя. – Могу замолвить за тебя словечко.
- Кому? – печально отозвался Дед. – Кто тебя слушать будет, лишенца?
- А что, меня уже списали в расход? – нарочито бодро отозвался я, хотя внутри всё больно сжалось. Лишенец, ишь ты. Лишенец – это значит временное или постоянное поражение в гражданских правах. Это значит – ограничение свободы перемещения, контролируемые кредитные операции, принудительные работы на благо общества. Цивилизованная каторга.
- Спишут, - зловеще пообещал Дед. – Если и дальше будешь дурака валять.
- А если не буду? – живо спросил я. Мне и вправду было интересно.
- А тогда какого чёрта ты отказываешься от официального расследования? – Дед повертел головой, и пристроился посидеть на краешке койки, отпуская сопровождающих одним коротким жестом. – Слушай, - перебил он самого себя, жадно глядя на остатки моего обеда, - а тут и вправду – ничего! Кормят как на убой, спать дают сколько влезет, тишина... Санаторий, да и только! Эх, меня бы сейчас на твоё место-о! – мечтательно прикрыл он глаза. – Веришь – суток трое бы проспал, и не охнул. А потом проснулся бы, поел поплотнее, килокалорий этак тысяч на пять-шесть, и опять бы уснул, ещё суток на трое.
Мне вдруг стало его жаль. Без шуток. Потому что я почувствовал в его голосе настоящую тоску – тоску по тихой размеренной жизни, когда проснувшись утром уже точно знаешь, что тебя ждёт вечером; когда тёплые домашние шлёпанцы, и пиво с орешками в мягком кресле перед 3-м ТВ головизором являются непременным атрибутом каждого дня, когда самой твоей важной проблемой является выбор: сходить ли в старый добрый паб на углу, где при неярком свете настольных торшеров так хорошо пьётся светлое с раковыми спинками, или просто прогуляться по осеннему парку, небрежно шевеля тростью палые листья; когда все проблемы мира умещаются для тебя в ежевечерней пятиминутке экспресс-новостей, и преступников ты видишь только в детективных сериалах, - где негодяи такие же рафинированные, как и герои, и не составляет труда найти для себя ответ – кто хороший, а кто плохой; когда можно позволить себе максимализм в разделении на чёрное и белое, отбросить все полутона, так усложняющие выбор из двух зол третьего, которого, может, и на свете-то нет вовсе, а так – фикция одна, и тогда можно будет позволить себе простой выбор меньшего из зол, и не забивать себе голову проблемами чокнутых агентов, которые словно чемодан без ручки – и нести неудобно, и бросить жалко… А главное – не будет той страшной ответственности, которая заставляет тебя отречься от самого себя в пользу всех других, и приняв которую на свои плечи, ты вдруг с ужасом осознаёшь, что ты – не Бог, и что, даже принеся в жертву себя всего, без остатка, ты не можешь действовать в пользу каждого, и, какое бы решение ты не принял, чьи-то интересы всё равно окажутся нарушенными, и ты опять будешь метаться в поисках третьего выхода, когда есть всего два...
- Ну, что, специальный агент Татаринов, - тихо спросил Дед, - натворил дел?
- Да... – а что ещё тут скажешь?
- Как дальше думаешь? – казалось, Дед всерьёз решил испросить моего совета.
- Дальше... Дальше – всё плохо, - я горько ухмыльнулся. – И так нехорошо, и этак. Впрочем, я тут от жизни отстал, так что ничего конкретного пока сказать не могу. Что вообще в мире происходит?
- В мире? – пристально посмотрел на меня Дед.
- Ну ладно, - признал я. – Что думают официальные власти обо всём этом? Власти планеты – я имею в виду.
- Эк ты... неуклюже как выразился, - осуждающе покачал головой Дед. – Власти планеты... – он задумчиво пожевал губами. – Власти планеты, прямо скажем, не знают, что и думать, если ты так ставишь вопрос.
- Это как?
- А вот так. Первое – это то, что никто толком не знает, что произошло в кабинете короля во время твоего злосчастного визита.
- Не понял...
- А что тут непонятного? Встреча проходила в приватной обстановке – кстати, по личному приказу Его Величества короля Вильяма видеонаблюдение не велось, аудиозаписей тоже нет – так что никаких голых фактов. Сам король находится в коме, и когда оттуда выберется – только одному Богу известно… во всяком случае, врачи отказываются давать какие-либо прогнозы. Так что о том, что там произошло, можно только догадываться, поскольку единственный, кому доподлинно известны все подробности, это ты. Других свидетелей нет.
- А те двое? Они же наверняка молчать не будут – им так и так пропадать, так они и меня заодно с собой утопят…
- Ты что, дурак? – у Деда задёргалось веко – нехороший знак. – У тебя же пули были бронебойные! Ты же их насквозь продырявил! Твоё счастье, что сэр Трелони предоставил полную информацию о том, что в окружение Его Величества проникли двое диверсантов... И сейчас в определённых кругах бытует версия, что двое подлых предателей, неизвестно с чьей помощью пробравшиеся в сплочённые гвардейские ряды, замыслили покушение на короля, а ты пытался сначала его предупредить, а потом – арестовать негодяев. В результате завязавшейся перестрелки Его Величество был тяжело ранен тобой – совершенно случайно, конечно, из-за несовершенства твоего оружия… Во всяком случае сэр Трелони совершенно искренне придерживается такого мнения, а вслед за ним и остальные тоже. Это ведь так всё и было? – сказал Дед с особым нажимом.
- Н-ну, - замялся я, выразительно оглядывая потолок и стены.
- Не трясись, - желчно сказал Дед. – Нас не смотрят и не слушают… По личному приказу принца.
- Ты уверен?
- Абсолютно.
- Дед, ну ведь ты-то же отлично понимаешь, что всё это полная ерунда! – осмелел я. – В этой версии больше дыр, чем в дуршлаге. Пули из пистолета и из спецпатрона совершенно разнотипные – наверное, эксперты это уже установили. Как я мог, единственным выстрелом, требующим прицеливания, случайно ранить короля? Это во-первых. Почему король отослал караульных гвардейцев, вместо того, чтобы отдать им приказ об аресте предателей? Это во-вторых. Кто эта шишка, которой хватило влияния протащить в гвардию под самым королевским носом двух диверсантов-убийц, а Его Величество ни сном ни духом? Это в-третьих. Кто приказал генералу Глену замять гибель десантников, кто подменил учебную ракету на боевую, кто вошёл в сговор с Чужими… кто за всем этим стоит?
Дед некоторое время искоса глядел на меня, покачивая головой, как будто одобряя мои умственные способности, но скорбя по поводу моей непроходимой наивности, а потом внушительно заговорил:
- Ракету никто не подменял – это точно известно. Скорее всего десантники сами взорвали глайдер однотипным боевым зарядом, поскольку все накладные указывают на то, что запущенная ракета была действительно учебной. Просто всеми заинтересованными сторонами было решено не раздувать историю, а обойтись небольшими кадровыми перестановками, которые всех устроили. Все приказы бригадному генералу Глену пришли от имени короля Вильяма в виде факсимиле по спецканалу – это обычный порядок, когда Его Величество сильно занят. Вероятно злоумышленник просто воспользовался связью в королевском кабинете, а генерал не удосужился потребовать подтверждения – такое случалось и раньше. Таким же образом удалось устроить в охрану и диверсантов – королю подсунули бумагу, а он подписал не глядя, без проверки, потому что это не его обязанность – проверять кандидатов на предмет надёжности. Почему Вильям отослал своих охранников, и предоставил все полномочия тебе – это ты потом сам придумаешь. А экспертам Его Высочество, будущий король планеты, приказал не слишком ковыряться в этом деле, и они, не будь дураки, послушались. И последнее: через два дня после твоего прибытия на планету покончил с собой сэр Перт Уилсон, помощник Главного королевского казначея, обвинённый в растрате, и посаженный под домашний арест. У него имелся свободный доступ в королевский кабинет, и к большой королевской печати. Очень похоже на то, что он испугался, что ты прибыл по его душу – это к вопросу о том, кто будет во всём виноват. Во всяком случае принц, приступив к временному правлению, которое не сегодня-завтра станет постоянным, разложил всё по полочкам именно в таком порядке. Будешь с ним спорить? Я – нет. Все остальные тоже уверены, что так оно и было, понял?
Да, кажется я всё понял. Попросту говоря, в результате моего импровизированного демарша имел случай произойти небольшой государственный переворотец. Король… хоть пока и не умер, но всё равно – да здравствует король!
Новый король, принц Амори Тернзеллинг, то бишь. Что ж, понять можно, - плох тот солдат, который не мечтает быть генералом, и уж вовсе никудышен тот принц, что не желает быть королём; а благодаря мне он занял место правящего братца почти безболезненно, малой кровью, а главное – чисто внешне – вполне легитимно! Вот где-то так…
- А закон? – на всякий случай спросил я у Деда, но так это получилось жалко и безнадёжно, что он даже не соизволил плечами пожать. Действительно, мы приставлены для того, чтобы наблюдать за этичностью действий власть предержащих, а не за соблюдение ими законности – это епархия законодательных, наблюдательных, и исполнительных органов. В общем же и целом всем всегда понятно, что перед законом все равны, но некоторые равнее остальных. Поэтому Комитет, в лице Деда, а теперь ещё и моём, посчитал, что гораздо этичнее будет принять на троне Неверленда Амори, принца Тернзеллинга, герцога Дортлендского, вместо полностью себя дискредитировавшего, и даже пойманного при этом за нечистую руку Вильяма Тернзеллинга Второго. Правда, есть ещё Ален Дортленд, сын принца от первого брака, но он, в силу молодости (относительной), и неопытности (вполне реальной) всерьёз будет рассматриваться в качестве претендента на престол только в случае смерти отца – оно нам надо? Что же касается «полукровки» Рики, да ещё со мной в качестве консорта – нет, это вариант вообще не рассматривается (вот разве только в анекдотах).
- Любое внешнее расследование не оставит от этой версии камня на камне... – ещё неувереннее заикнулся я, и осёкся.
- Тогда почему ты не хочешь внешнего расследования? Что мешает тебе, единственному настоящему свидетелю, дать официальные показания, привлечь Комитет, потребовать выездной комиссии Чрезвычайной коллегии? – в голосе Деда чувствовались одновременно и гордость за меня, и досада на мою непроходимую тупость, и ещё... Немножечко раскаяния.
Что мне мешает? Да всё! Неверленд – слишком большое поле для домыслов и сплетен, он слишком заметен, чтобы не привлечь к официальному следствию общественное мнение. Принцип: «Пусть рухнет мир, но свершится правосудие» здесь совершенно неуместен, потому что тот, кто придумывал этот принцип, просто не знал, насколько он велик, этот самый мир, и как это бывает – когда мир рухнет по-настоящему; - потому что из-за того, чтобы вывести на чистую воду одного высокопоставленного подлеца пострадает невероятное множество людей на разных планетах. Поэтому я не хотел давать показаний, и я их не дам.
- Когда ты догадался? – убито спросил я. – Что во всём виноват король Вильям?..
- Лёша, - мягко сказал Дед. - Лет через двадцать… если доживёшь… ты, возможно, займёшь моё место... молчи! Но не раньше, чем ты поймёшь, что для того, чтобы занять его, мало просто догадываться. Надо знать! Я всё знал с самого начала, с того самого момента, как принц Амори обратился ко мне за помощью. Мне даже не пришлось применять к нему особые методы – он сам мне всё с радостью рассказал. И не просто рассказал, а подписал секретные обязательства, где Богом клялся горячо любить Федерацию Терры, соблюдать этические нормы правления, и больше никогда не залупаться… Но даже и после этого я ещё десять раз подумал бы, если бы не одна простая вещь... Корпорация «Медиа» приобрела слишком большое влияние, а могла приобрести ещё большее, я должен был что-то срочно предпринять… Комитет должен был отреагировать…
- И ты... – я задохнулся от возмущения, но огромным усилием воли взял себя в руки, и заговорил, стараясь за ровным тоном скрыть душивший меня гнев. Получалось плохо. – Ты использовал меня… Рику… чтобы подложить мину под трон Вильяма?
- Да, - просто ответил Дед. – И выхода у меня не было. Ты ведь ничего не знаешь, и знать не можешь.
- Ну, так расскажи, - процедил я, пока ещё успешно удерживая в берегах клокочущее во мне море ярости. – Чего же такого я не знаю, и что такое произошло, чтобы ты мог позволить себе играть человеческими судьбами? Дед, я же верил тебе, как отцу родному!..
- Я расскажу, - кивнул он, и в его тоне опять скользнули брюзгливые нотки, - расскажу, хотя мог бы приказать тебе заткнуться, и тащить службу дальше, но… Тогда ты перестанешь мне доверять… перестанешь ведь?.. Перестанешь, я тебя знаю… Везде будешь подозревать подвох, а нам с тобой надо ещё много… хм… мин назакладывать… - он поднялся, и принялся широкими шагами мерить камеру; шесть шагов вправо, поворот на пятках, шесть шагов влево, как маятник.
- Тебе известна история, - начал он издалека. – Тебе известно, что когда Дом Тернзеллингов вкупе с наиболее влиятельными королевскими домами Терры составили паевое общество для выкупа Неверленда с целью установления на отдельно взятой планете самодержавной монархии, Федерация позволила им этот социальный эксперимент, поставив обязательным условием присутствие на планете постоянного представительства Комитета.
До недавних пор резиденты-наблюдатели неизменно сообщали о полном соответствии методов управления этическим и культурным нормам, разработанным, установленным, и принятым в тысяча семьсот девяностом году Всемирной конференцией планет-государств в Кресополисе.
Первые тревожные сигналы пошли лет тридцать назад – я тогда ещё заведовал отделом стратегического планирования. Вильям Первый, отец нынешнего короля слишком много внимания стал уделять расширению внешних границ и экономическому росту корпорации – это тебе о чём-нибудь говорит?
- Экспансия? Но зачем? Чего им не хватало?
- Экспансия – это был только отвлекающий маневр, - печально покачал головой Дед. – После заявленной ноты, после почти пятилетних переговоров, замешанных на взаимных предупреждениях, угрозах, шантаже и подкупах – некоторых я самолично брал за кислород – помню, многие головы тогда полетели среди чиновничьей братии – их территориальные претензии были отозваны…
- Не понимаю – к чему тогда… Хотя если…
- Вот именно если, - кивнул Дед. – Территории были обменяны на определённые экономические льготы – прямая выгода, а заодно обе стороны поиграли мускулатурой, подспудно проверили, кто и чего стоит. Боюсь, мы оказались тогда не на высоте, побоявшись жёсткого силового решения – впрочем, с моим мнением тогда ещё мало кто считался…
Потом пришёл к власти Вильям Второй, и ситуация немного стабилизировалась. Он оказался куда хитрее своего папаши, и не стал долбить головой там, где можно было протиснуться в щелку, тем более, что предыдущие события оставили его в более выигрышном положении, и терять его, размениваясь на булавочные уколы, он не собирался. В его руках оказалось достаточно финансовой мощи, чтобы продолжить игру, не выходя за рамки правил. За двадцать лет он тихой сапой подгрёб под себя и жёстко контролировал до десяти процентов всех финансовых потоков галактики – а это лишь на три четверти меньше, чем находится под контролем Терры – а известно тебе, что его армия, согласно последним разведданным, является самой мобильной и боеспособной в этом секторе галактики? Или что отчисления в военный бюджет за последние десять лет увеличились в тридцать раз?
- Постой-постой! – я неожиданно осознал, что всё моё раздражение против Деда куда-то незаметно улетучилось, а на его место пришло ошеломление от грандиозности плана, воочию вставшего передо мной. – Ты хочешь сказать, что вся эта возня вокруг насекомых, всё это заигрывание с ними… Рикой просто пожертвовали, для того, чтобы получить свободный доступ к ресурсам инсектов? А потом – война?
- К практически неограниченным ресурсам, - мягко поправил меня Дед. – Позволяющим вести войну сколь угодно долгое время, если делать это с умом…
- Но это же просто глупо! – возмутился я. – Одна планета, пусть и наиболее суверенная, пусть и с мощной армией и кучей ресурсов – против всей Федерации?
- Кто тебе сказал, что против всей? – осведомился Дед, вновь усаживаясь. – Слушай, ты бы мне хоть кофейку предложил, что ли… - и пока я торопливо набивал на клавиатуре заказ на кофе с коньяком, он продолжил:
- Вильям навербовал себе союзников. Вот ты новости слушаешь?
- Конечно, - кивнул я, передавая ему дымящуюся чашку. – Последнее время – только их и слушаю.
- Ну, тогда эта болтовня о Космическом Призраке тебе должна о чём-то сказать, – он осторожно подул на дегтярно-чёрную поверхность напитка, и отхлебнул, забавно прижмурив глаза.
Космический Призрак? Неисследованная гравитационная аномалия, неизвестно чем инициируемая, с не поддающейся никакому анализу частотой, практически нигде не повторяющаяся дважды, возникающая время от времени в некоторых звёздных системах… Там, где появляются корабли Федерального Агентства Космических Исследований…
- Это секретная информация, но ведь ты меня не выдашь? – Дед насмешливо глянул на меня поверх чашки.
- Исследовательский спейшип-автомат… - пробормотал я, ещё ничего не понимая, но уже догадываясь.
- Военный спейсшип, - пояснил Дед. – И совершенно секретная разработка нового вида вооружения, гравитрон небывалой, космической мощи. Это не какой-то там дурацкий Призрак, а совершенно реальная демонстрация военной мощи Терры. Альцион слишком заигрался, позволил себе пойти на поводу у Вильяма. Тебе ведь, кажется, ничего не известно о секретном военном договоре между Альционом и Неверлендом? А также между Гайлиром и Неверлендом? И между Синтией, Синтией-2, и Неверлендом? А то, что инсекты, в случае удачного поворота афёры с похищением Маргарет, тоже готовы были встать на сторону Тернзеллингов?
Нет, ничего такого мне, само собой, известно не было.
- Контроль над частью рынка, контроль над сектором космоса, а после начала боевых действий – ещё и контроль над определённой частью транспортных потоков, идущих грузовыми порталами…
Мосты, вокзалы, почта, телефон, телеграф…Раскол Федерации, мысленно продолжил я, отделение и объявление независимости Гайлира, обеих Синтий (на которых, кстати говоря, сосредоточено до тридцати процентов всех производственных мощностей этого сектора галактики), Альциона, ещё Бог знает кого – и вот вам уже готовый военно-промышленный альянс, сплочённый общими политическими и экономическими целями, имеющий могучую финансовую и ресурсную базу, развитую транспортную инфраструктуру, с неизменным лидером – Неверлендом, во главе!
- Похищение Леди Маргарет должно было стать провокацией с двойным дном, - Дед допил кофе, и теперь пристально глядел на меня, продолжая вещать. – Если бы Вильям набрался терпения, то лет через пять он настолько упрочил бы свои позиции среди насекомых, что ему не понадобилось бы и это, но у него всё было готово, он справедливо опасался, как бы мы не предприняли каких-то превентивных мер, и он решил рискнуть. Расчёт был идеален. Если бы всё удалось – всё пошло бы так, как он и рассчитывал, а если бы мы снарядили в Запретный мир военную экспедицию, то потом нам пришлось бы надолго завязнуть в конфликте с инсектами, просто потому, что оставить без внимания такую их выходку по отношению к человеческому существу мы просто не могли, чтобы не потерять лицо – причём Неверленд обязательно поддержал бы их, инициировал эскалацию конфликта, и дальше – по плану. Ошибся он только в двух вещах: отцовские чувства принца Амори оказались сильнее ложного патриотизма; и мы смогли вытащить Маргарет с Земли с помощью всего лишь одного человека, так сказать – частным образом, минуя все официальные каналы. Пойми, Лёша, ты всегда был в моих руках идеальным тактическим оружием – не обижайся, но это так. Я, в силу многих причин, не могу действовать так, как ты, и поэтому всегда с удовольствием наблюдаю, как ты бесцеремонно приходишь, распихиваешь всех локтями, и берёшь негодяя в оборот, нисколько не заботясь о законности своих методов. По сути ты воплощаешь в жизнь мои самые заветные мечты о том, как по-настоящему надо поступать с этими подонками – ты никогда не юлил, не заигрывал, не вступал с ними в переговоры, и не позволял уклониться от ответа. И в этот раз – как всегда – ты проявил себя с блеском, и сделал всё как надо. А теперь скажи, сынок, что было лучше: пожертвовать крупной фигурой – престижем Федерации, и по уши увязнуть в назревающей войне и последующем политическом кризисе, или сделать из тебя проходную пешку, с восьмидесятипроцентной вероятностью того, что ты очень быстро махнёшь в ферзи, сделаешь шах королю, и спровоцируешь его на ответные действия?
Да. Дед был прав, как и всегда. Вот только…
- А то, что Рика и я полюбим друг друга, ты тоже просчитал? – ядовито спросил я. – Или, может, твои мозголомы нашли способ заставить её полюбить меня? Может, проф Норман – твой тайный агент, и вместо психотерапии он занимался её кодированием, убеждая в том, что я и есть для неё тот единственный и неповторимый? А иначе как бы ты ухитрился внедрить меня на планету?
- Ну что ты, сынок, - укоризненно качнул головой Дед. Казалось, он до глубины души был шокирован таким предположением. – Я верю в свободную волю. Ваша любовь – это только ваша любовь… Я лишь помог ей появиться, обрести и осознать себя, окрепнуть…
- Что-о?! – меня будто ломом ударили!
- Видишь ли, - проникновенно сказал Дед. – Ты ведь не единственный, кого я мог послать за ней на Землю. Можно было подобрать и более матёрого бойца, и под видом тебя отправить на это задание…Ты бы и знать ничего не знал. Никто бы не знал… Но в данном случае мне показалось, что ты вполне справишься, хотя, может, и не так умело, как сделал бы это настоящий профи, а привнесение некоторого личного интереса с твоей и с её стороны сможет помочь развить партию дальше именно в нужном ключе…
- Да с чего ты решил, что между нами возникнет какой-то… личный интерес?!
- А с того, - жёстко сказал он, - что есть – ты может слыхал? – на свете такая наука, психология называется. Так вот, проанализировав особенности ваших психологических портретов, и сопоставив их относительно друг друга, я пришёл к выводу – вернее, мой компьютер пришёл – что вероятность возникновения между вами взаимного чувства позитивной направленности, будь то простая симпатия, страсть, или даже любовь, составляет вероятность восемьдесят один и три десятых процента. Даже если бы вы просто случайно встретились где бы то ни было, всё равно вас повлекло бы друг к другу. Вот только вероятность такой встречи составляла для тебя три целых четыре сотых процента, а для неё – девять и девять десятых… Поэтому мне пришлось… немного поиграть с вероятностями, и отправить за ней на Землю именно тебя…
- А… э… кхм… и давно у вас… это… любовь процентами меряют? – совершенно обалдело спросил я. Я даже разозлиться как следует не мог – меня душил нервный смех, и как всегда, когда я бываю растерян и теряю почву под ногами, очень хотелось – для прояснения ситуации – дать кому-нибудь в лоб. В данном случае – Деду.
- Любовь никакими процентами измерить нельзя, любовь – это дар Божий! – сурово отповедал Дед. – Я лишь рассчитал вероятность возникновения взаимной симпатии между вами, в случае, если вы вдруг встретитесь, – а дальше всё зависело от вас самих, и я, кстати, очень рад, что вы полюбили друг друга, хотя это могла бы быть и просто глубокая, искренняя дружба…
- Слушай, чиф, - задумчиво перебил я. – Мне тут вспомнился один земной философ… Так вот он сказал однажды, что если бы Бога не было, то его обязательно стоило бы придумать…
- Это ты к чему? – подозрительно воззрился на меня Дед.
- Это я к тому, что если бы такая ситуация не развилась спонтанно, то может, ты бы её мог создать своими силами? Договорился б с инсектами, провернул за них львиную долю работы, а потом уж вогнал в дело меня, как нож в спину, а?
Некоторое время мы оба молчали, а потом Дед сказал:
- Знаешь, возможно я заслужил такое отношение к себе… Но – ты просто поверь – я никогда не пошёл бы на такое…
Я ему поверил. Не потому, что хотел поверить, не из-за искренности его тона, а именно из-за этой краткой паузы – мне показалось, что Дед в это время прикидывал: а нельзя ли было, действительно, всё устроить именно так? Обдумал, оценил, и решительно отмёл. Мне стало чуть легче.
- Впрочем, - тут же остудил меня Дед, - я об этом даже не думал, поскольку нужды направлять события вовсе не было – всё шло к этой развязке, и всё, в конце концов, к ней пришло. Мне оставалось только чуть-чуть подкорректировать события так, чтобы вы с Маргарет встретились… Ну согласись, что иначе шансов познакомиться у вас было негусто?
- И это, конечно, заботило тебя больше всего! – ответил я на это, без особой, впрочем, досады. – Тоже мне… брачный агент!
- Ну, а что? – ухмыльнулся он в ответ. – Всё же прошло лучше некуда, разве не так?
- Ага… За исключением того, что Рики мне теперь не видать, как своих ушей! За исключением того, что я ухитрился грохнуть здешнего короля, и теперь меня как минимум выгонят с Неверленда, и никуда не возьмут на Терре, поскольку я теперь, вроде как государственный преступник…
- Погоди-погоди, - поморщился Дед. – Ты, вроде бы, умный мужик, не без хитрости, а всё же вот – дурак дураком!
- Это как же? – немедленно ощетинился я.
- Да вот так! – Дед начал злиться – у него это быстро бывает, раз – и уже разозлился. – Я тебе сейчас полчаса официальную версию в уши толкал почём зря – и что? Неужели понапрасну старался? И ты всё же хочешь дать делу ход?
- Ты хочешь сказать, - медленно заговорил я, - что с меня сняты все обвинения?
- Почти… – он посмотрел на меня беспомощным взглядом, и я вдруг сразу всё понял. Нельзя позволить правде выползти наружу – это как раз тот случай, когда ложь во спасение, как бы она не была отвратительна человеческой природе, просто необходима. Да даже и не ложь, а просто сокрытие неких фактов... И нельзя, однако, чтобы мой поступок оказался безнаказанным – это очень плохой прецедент, для всех, кто о нём знает. Я сделал то, что должен был сделать, но я должен понести за это заслуженное наказание. Законодательство Федерации создало Комитет именно для того, чтобы Комитет наблюдал за беспрекословным соблюдением законодательства – замкнутый круг. Я могу оправдаться, лишь дав показания, но дать показания я не могу, ради общего блага. Круг замкнулся.
Дед смотрел сочувственно, и даже жалобно. Он действительно сожалел, что должен был так поступить со мной, но я знал, что если бы он мог занять моё место, он бы его не занял. Каждый на своём месте должен выполнить свою часть работы. Он был на своём месте, поэтому не мог быть на моём. Работа агентов – жертвовать собой. Его работа – жертвовать агентами. Не о чем говорить, всё справедливо. По-настоящему справедливо.
- Ну, и?.. – вопросительно уставился я на него. – Ты, я так понимаю, пришёл, чтобы объяснить мне, как правильно расставлять акценты на суде?
- Никаких акцентов тебе расставлять уже не надо – это я тебе рекомендую как старший товарищ… в директивной форме! – твёрдо сказал Дед. – Всё уже давно сказано, все акценты расставлены – тебя, собственно, здесь и держали-то только затем, чтобы ты не вылез с каким-нибудь дурацким заявлением, и всё не испортил. А суд уже был… ну, не суд, а рассмотрение твоего проступка… ну, в общем, как обычно бывает, когда ты напакостишь, - нехотя буркнул Дед, и вдруг рявкнул так, что я вздрогнул от неожиданности, - и нечего думать, что мне самому это всё нравится!
- Помилуй Бог, чиф! – совершенно искренне ответил я. – Кто ж так думает, кто этот мерзавец? Мне просто интересно, каков вердикт… Как ты полагаешь – это же в некоторой степени меня касается? – я был спокоен, как удав. Я не был зол, не был обижен, не был даже расстроен… Вот только, пожалуй, свербила ноющая боль – ясное понимание того, что Рику я больше не увижу… Ну, разве только по головизору… Но сейчас я слишком устал, чтобы испытывать какие-то сильные чувства – это всё придёт позже, когда всё в душе разложится по сусекам – вот тогда будет ещё и острая боль потери, и тяжкая душная обида, и душевный раздрай, когда всё плохо, когда воспоминания лезут непрошенными, когда личный эгоизм берёт верх над всем остальным, что есть хорошего в душе, и ты с мазохистским удовольствием начинаешь вспоминать все мелкие обиды, нанесённые тебе окружающими, вспоминать, и со сладким чувством оскорблённого праведника жалеть, жалеть, жалеть себя, внутренне дико потешаясь над самим же собой, и презирая себя за эту лелеемую, тщательно ухоженную и возведённую на пьедестал жалость. Это придёт потом, когда я останусь один, когда мне нечем будет занять себя там, куда меня определят на исправительные работы, кроме обязательных к исполнению восьми часов трудового подвига во искупление своего преступления… Стоп.
Чего это я, собственно, опять себя накручиваю? Дед же ясно дал понять – принц уже расфасовал ситуацию, назначил стрелочников, и даже главного козла отпущения не позабыл объявить – даром, что тот никак и ничего уже не опровергнет! Тогда что же вменяют мне в вину? И почему Дед сидит как на похоронах? Интересно-интересно…
- Ну, так что? – снова спросил я Деда, мрачно наблюдавшему мгновенную смену настроений на моём лице. – Поскольку на исповедника ты похож мало, отсюда я делаю вывод, что ты здесь всё-таки не для того, чтобы подготовить мою душу к переходу в мир горний, и голову рубить мне пока не собираются… Так откуда же эта маска озабоченности на твоём лице, чиф?
- А что бы ты сказал, - вяло огрызнулся Дед, - если бы узнал, что одного из самых перспективных полевых агентов взяли, и дисквалифицировали на целый год?..
- Эй, эй, ну-ка, что ты сказал? – сказать, что я был удивлён, значило не сказать ничего. Дисквалификация… на год… Это же практически… Отпуск?
- А ты чего ждал? – риторически вопросил Дед, с неприязнью наблюдая, как напряжение сменяется на моём лице явным облегчением. – Что тебя на рассвете расстреляет комендантский взвод? Его Высочество принц Амори Тернзеллинг высоко оценил твою оперативную деятельность, позволившую раскрыть целый заговор при дворе Неверлендского владыки, - сарказму в голосе Деда не было предела. – Однако в официальном обращении к Комитету Его Высочество выразил искреннее недоумение по поводу твоего оружия, результатом использования которого стало тяжёлое ранение его августейшего братца – безусловно лишь потому, что пулевые пистолеты морально устарели, и не могут считаться надёжным оружием. Принц, гад этакий, выразил также надежду на то, что в дальнейшем экипировке оперативных агентов руководство Отдела будет уделять надлежащее внимание… Ну, за это я ему уже объяснил, кто он такой есть… Вот только тебя это не спасло. Дисквалифицировали тебя, дружок, сроком на один календарный год, с формулировкой: «За неоправданно рискованное использование вооружения устаревшего образца, представляющего опасность для жизни и здоровья разумного существа, и повлекшего за собой гибель или тяжкий вред для здоровья…» - ну, и там прочее…
- Наконец-то коллегия смогла поймать меня на чём-то, что можно официально вменить в вину, а? – не удержался я от подначки.
- Сам виноват! – огрызнулся Дед, но всё так же вяло. Он-то отлично понимал, что ни в чём таком я не виноват, и меня, по большому счёту, надо бы наградить, а не наказывать, но порядок есть порядок… - И, кстати, принц мне вчера тонко намекнул, что лучше бы тебе, пока всё не утрясётся, побыть где-нибудь вдали от здешних мест… Ты чего призадумался? – оборвал он сам себя.
- Да вот, прикидываю, хватит ли у меня сбережений для годового отпуска… - совершенно серьёзно отозвался я. – Всё-таки работать мне запретили, другого я ничего делать не умею – даже кибергрузчиком управлять. Так что я, надо полагать, на краю финансовой пропасти… Или, может, ты мне одолжишь, а?
- Ну, с этим-то у тебя проблем возникнуть не должно, - рассудительно заявил Дед. – Я на твоём месте скорее думал бы, куда деньги девать, а не где их брать…
- Это вот ты сейчас о чём? – искренне удивился я. Само собой, было у меня на счету кое-что, всё же я получил отпускные за пять лет, всё же и просто сбережения ещё были; всё же я мог, наконец, изрядно навариться, просто спекульнув земными книгами, например… Но мне показалось, что в словах моего хитромудрого чифа имеется какой-то подтекст, суть которого от меня пока ускользает…
- А я разве тебе не сказал? – невинно спросил он. – Ну, прости старика, запамятовал – столько всего в голове держать приходится… Леди Маргарет Дортленд позавчера во всеуслышание заявила о своём намерении вступить с тобой в официальные отношения посредством заключения церковного и гражданского браков… как только ты оправишься от… - Дед с ухмылкой осмотрел стены моей камеры, и криво улыбнулся, - от последствий инфлюэнцы… ха-ха! Так что теперь ты, сынок, не просто формально персона нон грата, и не государственный преступник, а никто иной, как граф Солтри в изгнании, с зарегистрированной годовой рентой в девятьсот тысяч универсальных энергетических кредитов – как тебе такая новость?
Да уж, новость была сногсшибательная в прямом смысле. Я бессильно опустился на койку, и тупо уставился на ухмыляющегося во всю пасть Деда. Рика… Принцесса… Девочка моя любимая, о которой я себе в последнее время даже думать не разрешал, чтобы не потерять хоть какое-то подобие присутствия духа… Все наказания мира – плевать, по сравнению с такой чудесной наградой. Рика останется моей! Это было самым важным, самым главным для меня, и хитрец Дед, как всегда, обкормив меня для начала горькими микстурами, попотчевал напоследок сладким пирожком, и теперь уже было не так важно, что будет дальше…
А дальше произошло нечто, наводящее на определённые размышления о том, что и в этом лучшем из миров близкие люди всё же могут неправильно понять друг друга.
Я бросился к Деду, намереваясь задушить его в объятиях – в позитивном смысле… Он же понял мои действия абсолютно так же, но в смысле отрицательном; этому старому дурню и в голову не пришло – даже в форме предположения – что человек может ринуться к нему с такой скоростью только лишь затем, чтобы пообниматься вдосталь! (И кто из нас после этого варвар?) Дед был человеком весьма практического склада, а поскольку – в силу служебной специфики – всегда относился к окружающим с известной долей подозрительности, то просто решил (так, на всякий случай), что у меня сдали нервы, и я вознамерился его придушить, поэтому я, ринувшись в его малогостеприимные объятия, полный щенячьего восторга, совершенно неожиданно для себя вдруг оказался прижатым к полу, и уже чисто рефлекторно дёргался, пытаясь высвободиться из стального захвата своего пожилого, но ещё такого бодрого чифа.
- Тихо-тихо-тихо-тихо! – скороговоркой зачастил Дед, локтевым сгибом одной руки цепко удерживая меня за горло, а другой рукой выводя меня на болевой. – Ты совсем взбесился, да?
- Ты… ты сам… - хрипнул я. – Ты… что делаешь… пусти горло… - вся моя ошибка заключалась в том, что я совершенно не рассматривал Деда как врага, и поэтому не проявлял никакой тактической сметки – не пытался расслабиться, чтобы ввести противника в заблуждение, а тупо и безуспешно возился под ним, стараясь провести контрприём, просто для того чтобы впустить воздух в совершенно онемевшие уже лёгкие. Дед же моё стремление не умереть от асфиксии расценивал по-своему, как агрессию, поэтому лишь усилил захват, и насел ещё сильнее.
- Лёша, ну сам посуди, ну что я такого сказал? Всё же хорошо вышло, чего ты взбесился-то? Радоваться надо… Ты только перестань брыкаться, и мы с тобой всё обсудим, по-мирному, по-хорошему, – успокоительно урчал он мне на ухо, не ослабляя, между прочим, хватку до тех пор, пока я совершенно не обессилел от отсутствия кислорода, и не перестал дёргаться.
- Так я и радуюсь, - просипел я, выдавливая из лёгких последние молекулы воздуха. – Пусти горло, задушишь…
- А драться не станешь? – озабоченно спросил чиф.
- Ни в коем случае! – искренне пообещал я.
- Ну… тогда ладно… - сказал он недоверчивым тоном, поднимая меня на ноги, и нарочито старательно отряхивая с меня несуществующую пыль. – Мне не хотелось бы потерять хорошего агента… Да и Маргарет, боюсь, была бы недовольна…
- Знаешь, чиф, - с чувством сказал я, потирая горло. – Мне кажется, тебе тоже не помешал бы… хороший отпуск… Где-нибудь в сельской местности – ну, там буколика разная, пейзане, пастушки – в общем, сельская идиллия. И самое главное – чтобы рядом с домом обязательно поле пустырника, гектаров этак на сто-сто десять… Чтоб тебе, значит, вкушать покой непосредственно из источника.
Пост скриптум
P. S.
Однозвучно звенит
Колокольчик Спасской башни Кремля.
В тесной кузнице дня
Лохи-блохи подковали Левшу.
Предо мною снега –
Протокольные листы февраля…
Ох, бессонная ночь,
Наливай чернила – всё подпишу!
Что за странная прихоть проводника – в половине второго ночи вдруг включить радиотрансляцию? Целый день чёрная решетчатая ямка в пластиковой стенке купе помалкивала себе в тряпочку, а тут вдруг словно от спячки очнулась. Пусть и тихонько, едва слышно, но ведь льётся из чуть потрескивающего динамика над ухом звонкий, с обречённой злинкой, голос давно – в советские ещё времена – покончившего с собой барда Саши Башлачёва, – может быть, одного из величайших поэтов двадцатого века… И откуда он вдруг по радио, кто его сейчас помнит, кроме узкого круга ценителей, в стране, где популярность отныне добывается не столько талантом, сколько скандалами и пиаром, и где достижением поэтического гения теперь принято считать пошлые рифмы, тупые до блевотины? Любовь – вновь, любила – разлюбила, загну – разогну, кеды – полукеды… А то и того хуже: горю – люблю, тебя – меня, боль – любовь…
Страстный лозунг Ивана Васильевича Бунши о чём-нибудь народном, массовом, нашёл наконец адептов, воплотивших его в жизнь. Тили-тили, трали-вали… Это вам не тили-тили, это вам… не трали-вали. И вдруг, посреди этого гнусного засилья серой пошлости – Саша Башлачёв. Странно… В полупустом вагоне, мерно отстукивающим маятниками колёс секунды рельсовых стыков, посреди глухой сибирской ночи, в которой – ни огонька, и спать совершенно не хочется…
Я действительно всё подписал. Всё что требовалось. А потом мы с Рикой попытались путешествовать по галактике, но всюду натыкались на вездесущих акул пера, спрашивающих её мнения по всякому им в голову пришедшему поводу, или же лезущих с соболезнованиями по поводу кончины её дядюшки-короля (я не стал даже интересоваться, сам ли он, или, может, его для пущего спокойствия окружающих добили канделябром).
Как досрочник-зека
Два часа назад «откинулся» день.
Я опять на краю
Знаменитых вологданьских лесов.
Как эскадра в строю
Проплывают корабли деревень,
И печные дымы –
Столбовые мачты без парусов.
Действительно, те деревеньки, мимо которых целый день сегодня уныло плёлся наш поезд, имели что-то общее с башлачёвской метафорой. Погода была на редкость ясная, прозрачная, и дымы стояли прямыми столбами над утонувшими в сибирских снегах избами…
А вместе с ночью пришла непогода. Обрушилась на землю темнота, и вслед за темнотой упал на снежных крыльях метели лёгкий буранчик, да вдруг и разыгрался, стал баловать, стучаться и скрестись в обледеневшие стенки вагона, злиться, и кидать в толстое запотевшее стекло пригоршни крупитчатого снега. Не очень-то вовремя – идти будет трудновато, ну, да ничего, в тайге ветру ходу мало… А вообще-то он мне не мешает, – даже наоборот, как будто бы сговорившись с Сашей, своим воем и скрежетом сообщает моим мыслям некую созвучную чёткость, стройность…
Журналисты достали Рику до самых печёнок, да и меня потрепали изрядно, и тогда я надавил на Деда, а Дед надавил на Председателя, а Председатель на кого-то в Правительстве Федерации, а тот – на Президента, и я смог исполнить данное Рике в джунглях Колумбии обещание. Вот, правда, развлечь её у меня совершенно не получилось – не тот у барышни менталитет. Человек её склада, и вообще любой другой неземлянин, никогда, должно быть, не научится радоваться сквозь слёзы, как умеют делать это только у нас, на Земле.
И плывут до утра
Хутора, где три кола, два двора…
И берут на таран
Всероссийскую столетнюю мель.
Им смола – дикий хмель,
А еловая кора им – махра,
Снежок – сахарок,
А сосульки им – добра карамель!
Сказать, что Рика была поражена моей родиной, значит сказать слишком мало. Даже в добронамеренной Европе она чувствовала себя словно в сафари-парке – с постоянной опаской, с оглядкой, с тревожной настороженностью, несмотря на полную доброжелательность окружающих, а уж матушка-Россия произвела на неё совершенно неизгладимое впечатление.
Разнузданное, бьющее в глаза богатство мегаполисов, и жалкое, бьющее в сердце существование провинции; несоразмерное и несоизмеримое – ни нравственно, ни материально – богатство меньшинства одних, и бедность подавляющего большинства других; интеллектуальная ограниченность огромной массы людей, ничего не желающей, кроме хлеба и зрелищ, и ничего кроме этого желать не умеющей; духовность обесчещена, культура кастрирована… Я слишком давно не был здесь, однако же убийственное равнодушие, безразличие ко всем и вся, кроме себя одного, поразило даже меня, пусть и бывшего, но всё же аборигена, к лишним сантиментам отнюдь не склонного, а реалии действительности понимающего и принимающего таковыми, какие они есть на самом деле. Рика же была впечатлена просто убийственно, – даже сейчас, когда она уснула на соседней полке нашего СВ, с её лица не сходит хмурая озабоченность… Она и представить себе не могла…
А не гуляй без ножа,
А дальше носа не ходи без ружья, -
Много злого зверья
Ошалело, аж хвосты себе жрёт!
А в народе зимой
Вплоть до марта боевая ничья,
Трудно ямы долбить –
Мерзлозём коловорот не берёт.
Сперва она не отходила от меня ни на шаг, потом немного пообтёрлась, но всё равно эту милую экстремалку Россия, в которой сама ежедневная бытовая жизнь – сплошной экстрим, совершенно сразила беспощадной страстностью своих проявлений. Смешно и грустно было видеть её реакцию на пьяные драки бомжей в подворотнях, и на рыщущих в поисках очередного «дозняка» стаях наркоманов, на просящих подаяние нищих старух возле шикарных, под завязку набитых едой супермаркетов – она совершенно безжалостно истерзала наш отнюдь не маленький бюджет, раздавая милостыню направо и налево, – и на величаво взирающих на всё это «благополучных» граждан, проносящихся мимо в роскошных авто, и на грабящих свой народ купчишек от власти, сумевших пробраться и пристроиться возле корыта. Я помню, как она впервые заплакала здесь, когда услышала, как здоровенная морда, едва помещающаяся в окошке «Лексуса», презрительно сплюнув на потрёпанные галоши старухи-нищенки, заявила: «Я, мать, вообще-то, не богаче тебя!»
Когда она наконец осознала, что не в состоянии накормить всех голодных, утереть слёзы всех страждущих, и успокоить всех нуждающихся и обремененных, она стала задумчивой, на её лице появилась, и больше не исчезала, та самая озабоченность, что я вижу и сейчас…
Не церквушка, не клуб…
Поцелуйте пост, и шиш вам в баян!
Ну, а ты не будь глуп –
Рафинада в первачок не жалей!
Не достал нас «Маяк»,
Но концерты по заявкам сельчан
По ночам под окном
Исполняет сводный хор кобелей.
Последние несколько месяцев она налегла на сбор информации, записывала на видео всё подряд, сутками не вылезала из Интернета. Кажется, я догадываюсь, зачем. К ней прислушаются, и если мой голос хоть что-то значит, то нас уже будет двое… Впрочем, что-то мне шепчет, что и Дед не останется в стороне – я помню, как внимательно он глядел, провожая нас через портал на Землю. Своим безошибочным нюхом он чуял, что Рика вернётся с Земли уже не такой, какой была до сих пор, и что молчать она не станет.
И очень даже может быть, - а последнее время меня всё чаще и чаще посещает это странное чувство, - что основной, и самой главной задачей этой сложнейшей и рискованнейшей – постоянно на грани фола – многоходовой операции было вовсе не прищемить хвост зарвавшимся владыкам Неверленда. Мне кажется, что мой несравненный чиф задумал потихоньку приобщить, - то ли мою планету к галактической цивилизации, а то ли наоборот, немного встряхнуть свою благополучную родину. Не знаю ещё толком, зачем ему это понадобилось, и понадобилось ли вообще, а то, может я, обжегшись на молоке, уже дую на воду, но всё же никак из головы у меня не идёт его многозначительный прощальный взгляд.
Так что, возможно, на Земле грядут кое-какие изменения. Я ещё не знаю, хорошо это или плохо, и уж наверняка произойдут они едва ли при нашей жизни, но…
Но, возможно, когда-нибудь порочный круг, в который земляне сами заключили себя, разорвётся.
Нет, я вовсе не жду, что произойдёт всеобщее благорастворение воздухов, а лев возляжет рядом с агнцем, и младенец поведёт их, но если когда-то вдруг разжиревший на казённом харче чинуша почувствует укор стыда, и уделит от щедрот своему нищему народу; если завистливый и бесталанный критикан, может быть, неожиданно для самого себя, не поможет – нет, но хотя бы не срежет росчерком злого пера своего талантливого коллегу-поэта; когда бездарь-песнописец вдруг устыдится того, что он выращивает псину вместо баранины, а вместе с ним устыдятся и продавцы этой самой псины; когда писатели начнут создавать книги, а не строчить бестселлеры, когда режиссёры станут делать фильмы, а не лепить сиквелы с блокбастерами, и ставить пресловутые проекты, когда люди – пусть и не все – поймут, что лучше меньше, но лучше, и что работать можно не только, и даже не столько ради хлеба насущного, потому что всё-таки не хлебом единым жив человек, и почувствуют в этом хоть и неосознанные ещё целиком ростки зарождающегося в каждом из них творческого потенциала; может быть тогда наши с Рикой дети (а они ещё будут!) поймут, что их родители жили не зря…
А я устал кочевать
От Москвы до самых дальних окраин.
Брёл по горло в снегу,
Обернулся – не осталось следа…
Потеснись, твою мать,
Брат Топтыгин, косолапый хозяин.
Я всю ночь на бегу,
Я не прочь подремать.
Саша заканчивал свою песню, и я был с ним согласен. Надо подремать. Мы с Рикой долго кочевали, но завтра утром поезд остановится на небольшом полустанке с крашеным суриком ещё Бог весть в какие времена одноэтажным деревянным вокзалом с залом ожидания размером чуть больше собачьей конуры.
Нас ждёт шестичасовой марш-бросок на лыжах по заснеженной чёрной тайге, а потом ещё одна долгая ночь у костра, а потом откроется портал, и мы шагнём в наше, ещё не обговоренное ни с кем, даже друг с другом, но в общих чертах уже ожидаемое будущее…
И, очень может статься, это будет и будущее Земли тоже.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге