Третье правило диверсанта. Книга 6. Июль 1941 года

Глава 1

Эпиграф:

Третье правило диверсанта: никогда не оставляй за спиной живых врагов! (полковник Илья Григорьевич Старинов).

Гаубицы продолжали обстреливать южную окраину Пинска. Сначала я пытался следить за каждым залпом, отмечая, куда падают снаряды, но вскоре отказался от этого занятия. Немецкие артиллеристы методично обрабатывали довольно широкий участок, то перенося прицел ближе к переднему краю, то снова отправляя снаряды в глубину кварталов. Над городом висела плотная завеса дыма и пыли, сквозь которую временами проступали крыши отдельных домов и верхушки деревьев. Из–за расстояния невозможно было определить, какие строения повреждены, а какие просто скрылись за очередным облаком, и я всё чаще ловил себя на том, что смотрю не на городскую окраину, а на немецкие танки, неподвижно стоявшие перед ней. Их двигатели продолжали работать, над корпусами поднимался сизый выхлоп, но начинать наступление до окончания артиллерийской подготовки немцы явно не собирались.

За это время солнце успело заметно сместиться, и тень от сосны, под которой я лежал, уже не закрывала меня полностью. Земля возле опушки прогрелась, сухая хвоя забивалась в рукава, а от нагретой смолы тянуло таким густым запахом, что временами он перебивал даже пороховую гарь, которую приносило со стороны немецких батарей.

Я осторожно повернулся на бок, стараясь не опираться на забинтованные ладони, и вытянул затёкшую ногу. После нескольких часов нормального сна тело чувствовало себя вполне прилично, однако неподвижно лежать под палящим солнцем было утомительно.

Очередной залп немецких гаубиц прокатился над полем, заставив меня невольно наклонить голову к земле. Почти сразу над окраиной поднялись новые облака пыли, но следующие выстрелы прозвучали уже с заметно большим промежутком. Через некоторое время выстрелила одна гаубица, за ней другая, потом наступила пауза, затянувшаяся настолько, что я успел перевести взгляд с орудий на танки и обратно. После ещё двух разрозненных выстрелов артиллерия окончательно смолкла.

Тишина оказалась почти непривычной. Конечно, поле вовсе не стало тихим: продолжали реветь танковые двигатели, где–то среди немецких пехотинцев раздавались команды. Но после получасовой канонады всё это воспринималось как странное облегчение. Даже птицы в лесу постепенно начали подавать голоса.

– Закончили, – негромко произнёс Бондаренко. – Сейчас танки попрут. Посмотрим, как наши их встретят.

Майор оказался прав. Почти одновременно первые ряды танков тронулись с места, за ними начали шевелиться остальные. Сначала их перемещение выглядело довольно неторопливым: машины медленно набирали скорость, поднимали гусеницами сухую землю и постепенно выравнивались, сохраняя дистанцию между собой. Но уже через минуту обе танковые роты двигались единым ударным кулаком.

За ними длинными цепями пошла немецкая пехота. Над полем повисла пыль, поднятая десятками гусениц и сотнями сапог.

Бондаренко напряженно следил за наступлением, когда со стороны Пинска донёсся знакомый протяжный вой.

Из–за крыш и деревьев показались стремительно приближавшиеся реактивные снаряды. Я машинально пересчитал их – летела полная дюжина – обе «Надюши» открыли огонь. «Эрэсы» неслись навстречу наступающим немцам, вой нарастал, перекрывая даже гул танковых двигателей, и все мы невольно следили за ракетами, пытаясь понять, куда именно они попадут.

«РС–132» перелетели через немецкую бронетехнику и врезались в землю среди пехотных цепей. На поле вспухли черно–серые столбы, сквозь которые блеснул огонь.

Бондаренко резко повернулся ко мне.

– Сошников, это что сейчас такое стреляло? – изумлённо спросил он, снова посмотрев на поле. – Ракеты?

– Реактивная система залпового огня, товарищ майор, – пояснил я, не отрывая взгляда от дыма. – Мы собрали две установки. Стреляют авиационными реактивными снарядами «РС–132».

– Собрали две установки… Во дают! – ошеломлённо пробормотал майор. – Да они там всю немецкую пехоту положили!

Я не торопился радоваться. Плотный дым скрывал почти всё пространство, по которому пришёлся удар, и с нашей позиции нельзя было определить, сколько солдат действительно погибло, а сколько просто залегло при взрывах ракет. Когда он рассеялся, стало видно – поле усеяно телами. Но почти сразу большинство из них начало шевелиться.

А танки между тем продолжали двигаться к городу.

Сначала я почти не обратил на них внимания, продолжая рассматривать поле, но постепенно стало заметно, что бронетехника уже значительно оторвалась от своей пехоты. Несколько машин уже приближались к первым домам, а пехотные цепи всё ещё лежали на земле, не предпринимая никаких попыток возобновить наступление. Если наши артиллеристы хотели отсечь пехоту и дать танкам уйти вперёд без непосредственного прикрытия, то результат был достигнут.

Прошла примерно минута. Дым над местом попаданий ракет рассеялся, и я увидел, как между лежавших солдат появились фигуры офицеров. Затем донеслись резкие свистки и громкие окрики. Немцы пытались восстановить боевой порядок. Несколько солдат приподнялись, но почти сразу снова пригнулись. Офицеры продолжали свистеть, кричать, и даже пинать своих подчиненных в задницу, заставляя подниматься.

– Смотри–ка, живые, – удивлённо произнёс Бондаренко. – А я уж решил, что эти ракеты там всех разом уничтожили.

Мы продолжали наблюдать. Примерно через пять минут после залпа основная масса немецких пехотинцев уже поднялась с земли, но первоначального порядка пока не восстановила. Офицеры продолжали метаться вдоль цепей, заставляя солдат занимать свои места. На поле остались неподвижные тела убитых и раненых, однако теперь было видно, что общие потери значительно меньше, чем могло показаться сразу после разрывов. Точно пересчитать трупы с такого расстояния было невозможно, но получалось примерно три–четыре десятка. Для двух батальонов это почти ничто. Но солдаты явно оказались ошарашены внезапным ударом, и двигались теперь значительно медленней.

– Потери у них может и не такие большие, – заметил я, обращаясь к Бондаренко. – Но два батальона на месте топчутся. А танки уже вон где.

Майор перевёл взгляд на бронетехнику.

– Точно, – медленно произнёс он. – Машины уже к самым домам подошли, а пехота всё ещё здесь. Похоже, наши на это и рассчитывали.

Расстояние между танками и пехотой увеличивалось с каждой минутой. Танкисты продолжали переть вперед, не дожидаясь, пока пехотинцы оправятся после реактивного залпа, и это обстоятельство являлось для защитников города более важным, чем сравнительно небольшое число немецких потерь.

Я заметил движение на ближайшей к нам батарее – расчёты заряжали орудия, наводчики пригнулись к прицелам, и по изменявшемуся положению стволов становилось понятно, что гаубицы собираются стрелять по месту старта ракет.

– Похоже, наши установки ищут, – сказал Зимин, тоже покосившись на артиллеристов.

– Надеюсь, «Надюши» уже уехали, – пробурчал я. – Второе правило: выстрелил – смени позицию.

Почти сразу одна из немецких гаубиц выстрелила. За ней открыли огонь остальные, и над полем снова прокатился знакомый тяжёлый грохот. Теперь разрывы появлялись заметно дальше от края городской застройки. Оставалось надеяться, что расчёты успели выполнить самое простое и в то же время самое важное действие после стрельбы: покинуть место пуска, которое противник мог определить по направлению полёта ракет.

Немецкие пехотные цепи постепенно приходили в порядок. Офицеры всё ещё продолжали подгонять солдат, но движение потихоньку продолжилось. Однако первоначальная четкость действий исчезла. Пехота продвигалась заметно осторожнее, чем до реактивного залпа.

Головные танки вплотную подъехали к домам, а основная масса пехоты только начала шагать вперед. Между ними образовалось огромное открытое пространство. Я мысленно прикинул, что разрыв составил почти километр. И ликвидировать его не представлялось возможным – бронетехника не могла дожидаться, практически уперевшись в оборонительные позиции – слишком опасно. А пехотинцы не смогли бы сейчас догнать свои «панцеры» даже бегом.

И тут со стороны города снова донёсся знакомый вой.

Над домами взметнулись новые реактивные снаряды. Они поднимались из другого района, заметно в стороне от того участка, который немцы сейчас утюжили гаубицами.

– Вот они, родимые! – не удержался я. – Жгите, ребята!

– Сменили позицию, перезарядились и снова стреляют, – с ноткой восхищения в голосе обронил Бондаренко.

«Эрэсы» пронеслись над полем, оставляя дымные «хвосты». Немецкие солдаты, только что восстановившие порядок, почти одновременно начали залегать. Я видел, как первая цепь буквально прижалась к земле, затем то же самое произошло с остальными, но укрыться от разрывов они не успели. Все двенадцать снарядов взорвались среди пехоты, накрыв широкую полосу. Несколько секунд над местом попаданий стоял непрерывный грохот, затем он оборвался, оставив после себя огромную серую завесу, сквозь которую невозможно было различить ни отдельных солдат, ни цепей.

– Молодцы артиллеристы! – радостно сказал Бондаренко. – Первый раз я подумал, что случайно удачно попали. А теперь вижу, что специально пехоту задерживают. Танки уже в город въезжают, а немцы второй раз на земле лежат.

– Именно, товарищ майор, – я невольно улыбнулся, наблюдая за расползавшимся дымом. – По отдельным целям из этих установок стрелять бессмысленно – рассеивание слишком большое. Зато по площадям палить – самое милое дело.

Майор согласно кивнул и снова посмотрел на немецкую пехоту. Серое облако постепенно редело, открывая участки поля, где ещё недавно двигались цепи. Теперь солдаты лежали на земле, и на этот раз почти никто не пытался подниматься даже после того, как непосредственная опасность миновала. Я видел, как отдельные фигуры шевелятся, поворачиваются, приподнимают головы, но большинство пехотинцев продолжало лежать, словно ожидая третьего залпа. Немецкие офицеры снова начали подавать сигналы свистками, громко кричали, требуя возобновить движение, однако их старания приносили значительно меньше результатов, чем после первого обстрела.

Бондаренко некоторое время внимательно рассматривал поле, пытаясь определить, насколько серьёзные потери понесли немцы. Я тоже начал прикидывать количество солдат, оставшихся неподвижными после того, как дым почти рассеялся. Результат оказался похожим на первый залп: всего несколько десятков убитых и раненых. Основная масса батальонов сохранила возможность продолжать бой, и в обычных условиях этого вполне хватило бы, чтобы возобновить наступление. Однако теперь немцы явно не спешили подниматься. Даже те пехотинцы, которых офицеры заставляли встать, снова припадали к земле при любом резком звуке.

– Нет, второй раз они уже так быстро порядок не восстановят, – задумчиво произнёс майор. – Потери вроде не особенно большие, а идти дальше никто не хочет.

– Смотрите, там один офицер уже за воротник солдат дергает, – сказал Зимин, показывая на ближайшую цепь. – Только толку никакого. Пока одного поднимает, остальные опять к земле прижимаются.

Я проследил за его взглядом. Немецкие офицеры действительно продолжали перемещаться вдоль цепей, размахивая руками и громко крича «Aufstehen! Vorwärts!» (Встать! Вперёд!). На отдельных участках солдаты медленно вставали, но общего движения мы не наблюдали. Пехота явно утратила прежнюю уверенность, и каждый новый звук со стороны Пинска заставлял немцев снова бухаться на землю.

Тем временем немецкие танки достигли окраины. Несколько машин уже скрылись за домами, другие двигались следом, оставив пехотные цепи далеко позади. Общая картина боя становилась всё более обнадёживающей: бронетехника втягивалась в частный сектор без непосредственного сопровождения пехоты.

Прошло несколько минут.

Из города доносились звонкие хлопки танковых пушек и треск пулеметов, лупивших длинными очередями. Но понять, что именно там происходит, я не мог. Пехота всё ещё пыталась восстановить порядок, а танки уже полностью втянулись на узкие улочки. Я смотрел на город, стараясь не пропустить первые признаки того, что подготовленная противотанковая засада сработала.

И вскоре увидел то, на что надеялся.

Над одним из кварталов внезапно поднялся густой столб чёрного дыма. Он резко отличался от сероватых облаков артиллерийских разрывов: плотный, тяжёлый, почти маслянистый, он быстро вытягивался над крышами и постепенно расширялся, закрывая часть соседних домов.

– Похоже, первый, – негромко произнёс я, не скрывая удовлетворения.

– Танк? – уточнил Бондаренко.

– Он самый, товарищ майор, – злобно усмехнулся я. – Получи, фашист, гранату!

Майор некоторое время рассматривал дым, потом перевёл взгляд немного правее. Я проследил за ним и заметил второй чёрный столб, поднимавшийся над другим участком частного сектора. Ещё через несколько секунд за крышами появился третий. Теперь уже не оставалось сомнений, что в городе происходит нечто странное. Судя по всему, «истребители танков» вступили в бой.

– Горят, суки! – обрадованно произнёс Зимин.

– Чем это их так? – спросил майор, растерянно помотав головой.

– Бутылками с зажигательной смесью, – объяснил я, продолжая смотреть на город. – Генерал специально позволил танкам втянуться в застройку. И сейчас этих уродов из–за каждого забора и с каждого чердака забрасывают бутылками. Главное, чтобы немцы сейчас не опомнились и не начали разворачивать «панцеры» обратно.

– Да куда им там разворачиваться? – усмехнулся Зимин. – Там же улицы узкие. Пока один задом сдавать начнёт, остальные ему проезд перекроют.

– Посмотрим, – ответил я. – Война – дело непредсказуемое.

Мы продолжили внимательно наблюдать за городом. Серые облака от разрывов гаубичных снарядов постепенно рассеивались, зато количество столбов чёрного дыма выросло вдвое. Я не мог утверждать, что каждый столб соответствует одному горящему танку, но сам характер происходящего не оставлял сомнений: немецкая бронетехника встретилась с подготовленной обороной, и первые результаты этой встречи оказались для противника весьма неприятными.

На лице Бондаренко постепенно исчезало то тяжёлое напряжение, которое появилось при виде армады, которую немцы вывели на штурм. Теперь майор видел, что город не просто отбивает удар, но и наносит противнику серьёзный ущерб.

– Так вот, значит, какой сюрприз ты имел в виду, Сошников, – наконец произнёс он. – А я уж думал, что эти чертовы танки прямо через город проскочат, пока мы здесь на опушке сидим.

Я кивнул и снова посмотрел на поле. Немецкая пехота наконец начала понемногу двигаться, но её наступление выглядело каким–то заторможенным. Солдаты шли медленно, постоянно оглядывались на офицеров, продолжавших их подгонять. Было понятно, что если немцы сейчас резко ускорят движение, восстановить непосредственное взаимодействие с бронетехникой они не смогут.

В этот момент Зимин неожиданно дёрнул меня за рукав.

– Вовка, глянь туда, – негромко произнёс он, показывая куда–то вправо, вдоль опушки. – Вон возле кустов. Видишь?

Я проследил за его рукой.

Сначала ничего необычного не заметил. Светлая полоса поля, тёмная стена леса, несколько невысоких кустов у самой кромки. Но затем все–таки увидел фигуры в немецкой форме. Несколько офицеров вышли на открытое пространство, отошли от деревьев метров на пять, и глядели в бинокли на Пинск.

Я прищурился, стараясь рассмотреть их получше. Офицеры практически одновременно опустили бинокли и начали что–то обсуждать, оживлённо жестикулируя, и показывая в сторону чёрных столбов над домами. Даже издалека было заметно, что увиденное их совершенно не радует.

– Вижу, – подтвердил я. – Четыре офицера. Похоже, что из леса вылезли.

– Вовка, это, наверное, командование всей группировкой, – предположил Зимин, продолжая наблюдать за немцами. – Увидели, что всё пошло через жопу, и выскочили со своего КП. Вон как руками машут! Один другому чуть ли не в морду биноклем тычет.

Предположение Зимина выглядело вполне разумным. Немцы находились в стороне от наступавших цепей и артиллерийских позиций, рядом с лесом, откуда открывался хороший обзор на поле и южную окраину Пинска. Значит, перед нами вполне могли оказаться офицеры, непосредственно руководившие атакой.

Я осторожно приподнялся, чтобы лучше рассмотреть место, откуда они появились. Больше никого с ними рядом не было, хотя это ещё ничего не означало. Если офицеры действительно вышли со своего командного пункта, где–то поблизости должны были находиться их машины, а возможно, и охрана. Но пока я видел только четверых, совершенно поглощённых происходящим перед Пинском.

Мысль возникла неожиданно, почти сама собой.

Я повернулся к Зимину.

– Зима, а не пощупать ли нам их за волосатые сиськи? – негромко поинтересовался я.

Слава посмотрел на меня, затем снова на немцев, и его лицо расплылось в широкой улыбке.

– Погнали, Вовка! – с готовностью отозвался он.

Бондаренко, услышав наш короткий разговор, повернул голову и несколько секунд с изумлением смотрел на нас, но ничего не сказал. Я машинально проверил автомат, и кивнул Климчуку с Гаврилюком.

Мы, пригнувшись, отошли глубже в лес и быстрым шагом рванули вдоль опушки. Она изгибалась широкой дугой, и мне приходилось постоянно следить за тем, чтобы не подойти слишком близко к полю. Сосны росли достаточно густо, между ними попадались молодые ели и невысокие кусты, поэтому укрыться от немецких наблюдателей было нетрудно, если не торопиться на открытых участках.

Зимин шагал сразу со мной, Климчук и Гаврилюк двигались следом. Мы не переговаривались, поскольку парни прекрасно поняли, куда направляемся. После первой сотни метров я немного сбавил шаг и осторожно подошёл к ближайшему просвету между кустами, чтобы снова посмотреть на поле.

Офицеры оставались на прежнем месте. Один продолжал наблюдать за городом через бинокль, остальные оживлённо жестикулировали, периодически показывая то на чёрные столбы дыма, то на немецкую пехоту, которая постепенно возобновляла наступление. По сторонам они не смотрели, словно даже не предполагали, что опасность может появиться с этой стороны. Их внимание было полностью приковано к Пинску, где за домами продолжали гореть танки.

Я задержался возле кустов ещё на несколько секунд, чтобы проверить, не изменилось ли что–нибудь в расположении ближайших немецких подразделений. Пехотные цепи по–прежнему находились на открытом поле, значительно дальше от нас, чем офицеры. Солдаты постепенно продвигались к городу, но явно без «огонька». Танки полностью скрылись за домами и количество черных столбов снова выросло – почти до десятка. Немецкая артиллерия молчала, чтобы не попасть по своим.

Я вернулся к товарищам и махнул рукой. Мы пошли дальше, постепенно забираясь глубже в лес. Деревья здесь стали ниже, зато кустарник разросся значительно гуще, и временами приходилось обходить отдельные заросли, чтобы не продираться сквозь колючие ветки. Солнце уже прилично сместилось к западу, но жара не ослабевала. Воздух под деревьями оставался неподвижным, а с открытого поля тянуло, как из печи.

Когда до немцев осталось метров сто, я пошел медленнее и начал внимательнее смотреть под ноги, чтобы не нашуметь – ведь у командования группировки наверняка должна была быть охрана. Сухая хвоя здесь лежала неравномерно: под соснами её было много, а возле кустарника местами виднелась твёрдая земля, покрытая прошлогодними листьями. В отдельных местах из–под земли выступали корни, за которые легко можно было зацепиться сапогом, особенно если смотреть только вперёд. Темп продвижения упал, но фигуры немцев уже маячили за деревьями.

Я остановился возле небольшой группы молодых елей и присел, осторожно раздвинув пушистые «лапы».

Четыре офицера стояли на прежнем месте. Один, с седыми висками, продолжал наблюдать за городом в бинокль, двое оживлённо спорили, размахивая руками, четвёртый несколько раз повернулся к лесу и что–то сказал, словно отдавая кому–то распоряжения. Следовательно, они действительно были не одни.

Я перевёл взгляд немного левее, где между соснами виднелась полоса густой тени. Сначала ничего подозрительного не заметил, но потом в просвете между стволами мелькнула прямая линия, совершенно не похожая на природные очертания. Я осторожно изменил положение, стараясь посмотреть под другим углом, и наконец различил за кустами характерную рамочную антенну.

Там стоял укрытый маскировочной сетью «Функваген».

А рядом с ним, почти вплотную, притулился «Кюбельваген».

Глава 2

Я задержал взгляд на «Функвагене», пытаясь рассмотреть его получше. Восьмиколесный броневик с наклонными листами корпуса, сверху большая прямоугольная антенна на высоких опорах – «Sd.Kfz. 263». Под масксетью он почти сливался с коричневыми сосновыми стволами, и если бы не случайно замеченная прямая линия, я вполне мог бы пройти мимо, так и не обнаружив машину. Такие передвижные радиостанции предназначались для поддержания связи со штабами и подразделениями, действовавшими на значительном расстоянии друг от друга, и их появление на переднем крае обычно означало, что поблизости находится достаточно серьёзное начальство. Впрочем, с четырьмя немецкими офицерами, стоявшими на поле, это и без того было понятно. Сейчас меня куда больше интересовало, кто находится возле броневика и насколько надёжно охраняется вся стоянка.

Я осторожно опустил ветку и немного сместился вправо. Отсюда пространство возле «Функвагена» просматривалось значительно лучше. Между броневиком и «Кюбельвагеном» оставался широкий промежуток, за которым начиналась небольшая поляна, окружённая соснами и густым подлеском. Земля там была твёрдой, покрытой прошлогодней хвоей, местами виднелись неглубокие колеи, оставленные автомобильными колёсами. Сама стоянка выглядела вполне удобной для временного командного пункта: машины скрыты, рядом проходит узкая лесная дорога, а до опушки всего пара десятков метров. Можно наблюдать за наступлением и одновременно поддерживать связь с подразделениями, не высовываясь на открытое место. Немцы выбрали расположение разумно, и я совершенно не собирался рассчитывать на то, что охрана такого КП окажется столь же беспечной, как четыре офицера, увлечённо наблюдавших за Пинском.

Первого охранника я заметил почти сразу. Немец стоял возле передней части броневика, держа карабин на ремне, и смотрел в сторону поля через просвет между кустами. Чуть дальше находился второй, расположившийся у «Кюбельвагена». Он тоже наблюдал за происходившим перед городом, временами поворачивая голову к стоявшим на открытом месте офицерам. Оба были в касках и в обычных полевых мундирах, без каких–либо особенностей, которые позволяли бы отнести их к специальному штабному подразделению. На первый взгляд ничего подозрительного, но именно их спокойное поведение заставило меня внимательнее осмотреть остальную стоянку. Если немцы уверены, что с этой стороны им ничто не угрожает, значит, основное внимание охраны должно быть направлено туда же, куда смотрят офицеры, — на поле и город.

– Зима, здесь у них не четыре человека, – негромко предупредил я сержанта, не отрывая взгляда от броневика. – Возле машин уже двоих вижу. Подожди немного, хочу посмотреть, где остальных поставили.

– Вижу твоих двоих, – отозвался Зимин, устраиваясь рядом с кустами. – Только их гораздо больше должно быть, остальные где–то поблизости ошиваются.

– Вот сейчас и поищем, – согласился я. – Ты пока на опушку смотри. Мне отсюда весь участок не видно, а высовываться лишний раз не хочется.

Слава кивнул и переместился немного левее, туда, где между еловыми лапами открывался узкий просвет в сторону поля. Климчук с Гаврилюком остались позади, внимательно глядя на мои действия. Никто не торопил меня с решением. Да я и сам не спешил. После вчерашней встречи с немецким «секретом» я особенно хорошо понимал, насколько неприятно обнаружить вооружённого противника уже тогда, когда отступать поздно. А здесь перед нами находился не случайный дозор из двух солдат, а целый командный пункт, где наверняка имелось достаточно оружия и боеприпасов, чтобы устроить четверым разведчикам весьма неприятную встречу.

Следующие несколько минут я посвятил исключительно наблюдению за охраной. Один немец обнаружился возле толстой сосны, немного позади «Кюбельвагена», ещё двое стояли между машинами и лесной дорогой. Дальше, за небольшой группой молодых берёз, удалось заметить четвёртого, а затем ещё двух пехотинцев, расположившихся у края стоянки со стороны поля. Все они были вооружены карабинами «Mauser 98k» и держались достаточно свободно, без какой–то настороженности – карабины висели на плечах. Немцы явно считали, что главная опасность находится впереди, со стороны Пинска, и потому большую часть времени смотрели именно туда. Двое охранников, стоявших в тылу, вроде бы контролировали лес, однако тоже постоянно оборачивались к полю, откуда доносились звуки боя.

Пулемётный расчёт я обнаружил последним. Двое немецких солдат залегли у самой опушки, немного правее того места, где стояли офицеры. «МГ–34» установили так, чтобы контролировать открытое пространство перед лесом. Теперь общий состав охраны стал понятен: восемь пехотинцев с карабинами по периметру стоянки и два пулемётчика на опушке.

Я ещё раз внимательно осмотрел пространство вокруг «Функвагена». Снаружи находились только охранники. Ни одного связиста возле броневика я не увидел. Скорее всего, немцы продолжали сидеть внутри, поддерживая связь с наступавшими подразделениями, но сколько именно человек там находилось, определить было невозможно. Насколько я помнил, штатный экипаж «Sd.Kfz. 263» (8–Rad) составлял пять человек. Поэтому не стоило забывать о возможном появлении вооружённых солдат из машины. Особенно неприятно было бы закончить бой с охраной и получить пулю в спину от какого–нибудь связиста, выскочившего на шум.

На офицеров я посмотрел всего пару раз. Немцы по–прежнему стояли в нескольких метрах от кромки леса и рассматривали Пинск в бинокли. С нашего места нельзя было разглядеть их знаки различия, не говоря уже о лицах, да и особого интереса к подробностям их внешнего вида я пока не испытывал. Если удастся захватить хотя бы одного живым, всё необходимое выясним позже. Сейчас куда важнее было понять, как добраться до этих уродов, не оказавшись перед пулемётным или винтовочным стволом.

Минут через пять я наконец прекратил наблюдение и отполз назад. Зимин сразу последовал за мной, Климчук и Гаврилюк придвинулись ближе. Здесь, за пушистыми молодыми елями, мы могли разговаривать достаточно свободно, не опасаясь, что немцы услышат наши голоса – со стороны поля доносились выстрелы и приглушённый грохот.

– Насчитал десять солдат, – начал я, присев возле дерева. – Восемь с карабинами и двое у пулемёта. «МГ–34» стоит на самой опушке, стволом в поле. Охранники распределены вокруг машин. Только двое смотрят в лес, да и те постоянно на город отвлекаются. В броневике, скорее всего, ещё связисты сидят, но сколько их там, понятия не имею.

– Да, я тоже десять охранников срисовал. И пулемёт. Если они успеют его развернуть в нашу сторону, будет очень неприятно, – задумчиво произнёс Зимин.

– Тогда возьми пулемётчиков на себя, – предложил я. – Выдвинешься немного вперёд, заляжешь за кустами возле опушки. Оттуда тебе и расчёт хорошо будет видно, и офицеров. Да и стрелять с одной здоровой рукой тебе проще будет лежа.

– Хорошо, Вовка, – кивнул Зимин. – Первым делом пулемётчиков уберу, а офицеров к земле прижму. Какой будет сигнал к началу?

– Сигнал – мой первый выстрел, – сказал я. – Мы с ребятами обойдем стоянку с тыла, атакуем с трех сторон.

Климчук внимательно посмотрел на меня, затем на кусты, за которыми находился немецкий командный пункт. Он уже успел рассмотреть расположение нескольких охранников, поэтому долго объяснять ему задачу не требовалось. Гаврилюк тоже кивнул, и немного сместился в сторону, словно ему уже не терпелось идти в обход.

На этом планирование нападения закончилось. Зимин первым двинулся в сторону опушки, стараясь держаться за кустами и не задевать сухие ветви. Я проследил, как он исчез между елями, затем повернулся к остальным и махнул рукой. Мы, пригнувшись, пошли в глубину леса, чтобы сделать крюк.

Солнечный свет почти не проникал под кроны высоких сосен, и после яркого поля лес казался непривычно тёмным. Пахло смолой, хвоей и нагретой древесиной. Возле лица назойливо жужжали насекомые, но я старался не обращать на них внимания.

Первым выбрал себе удобную позицию Климчук. Через пару минут Гаврилюк, легонько хлопнув меня по плечу, залег за толстой сосной, а я продолжил обход, чтобы оказаться с дальней стороны стоянки. За очередными зарослями дикой малины неожиданно что–то блеснуло. Я присел на одно колено и присмотрелся. Между листьями блеснула металлическая деталь, а чуть ниже виднелось автомобильное колесо.

Это оказался шестиколёсный грузовик «Крупп–Протце». Длинный покатый капот, открытая кабина, шесть колес, плюс висевшие между первой и второй осью «запаски». Похоже, что на этом грузовике приехало отделение охраны. Края кузова полностью закрывали свисавшие ветви, поэтому с первоначальной наблюдательной позиции увидеть машину было практически невозможно.

Я пару минут внимательно рассматривал «Крупп», пытаясь понять, находится ли кто–нибудь в кабине или кузове. Никакого движения не заметил и сместился чуть дальше.

Найдя подходящую «точку» для прицельной стрельбы за поваленным деревом, я выглянул и ещё раз проверил положение немцев. Два ближайших охранника продолжали смотреть в сторону Пинска. И никак не отреагировали на треск ветки из кустов, в которых засел Климчук.

Повязки на ладонях неприятно натянулись, когда я попытался поудобнее взять автомат. Я несколько раз изменил положение пальцев, но становилось только хуже, поэтому пришлось отказаться от дальнейших экспериментов. Всё равно во время стрельбы раны неминуемо отзовутся болью, и совершенно бессмысленно заранее мучить руки

Можно было начинать.

Я взял на прицел ближайшего охранника и плавно нажал на спуск. Автомат дёрнулся в руках, отозвавшись резкой болью в правой ладони, немец пошатнулся и повалился, как подкошенный. Почти одновременно со стороны опушки затрещал «МП–40» Зимина, а с двух других направлений раздались выстрелы Климчука и Гаврилюка. Тихая лесная стоянка мгновенно наполнилась грохотом, и я увидел, как солдат, стоявший возле броневика, резко повернулся на звук стрельбы, но тут же рухнул, не успев снять карабин с плеча. Еще один немец попытался присесть за передним колесом «Круппа», но я уже сместил ствол и несколько пуль ударили его в бок, отбросив на «запаску».

Первые секунды нападения прошли настолько стремительно, что я едва успевал переводить взгляд с одного солдата на другого – они падали, как кегли от коротких очередей Климчука и Гаврилюка. «МГ–34» так и не успел открыть огонь – оба пулеметчика уткнулись головами в землю.

Совсем рядом грохнул винтовочный выстрел, и в дерево, за которым я укрывался, с сухим треском ударила пуля. На меня посыпались кусочки коры. Я немедленно откатился в сторону, затем осторожно выглянул с другой стороны. Немец возле броневика стоял на колене, приложив карабин к плечу. Он снова выстрелил, едва увидев меня, но в спешке промахнулся. Я не стал дожидаться, пока он закончит передёргивать затвор, и дал длинную очередь. Большая часть пуль прошла мимо – стрелять пришлось из неудобного положения, лежа на боку, но одна попала солдату в горло. Он выронил «Маузер» и зажал рану обеими руками.

Потеряв больше половины личного состава отделения, оставшиеся охранники наконец начали сопротивляться, причём стреляли именно с тех мест, где их застало нападение. Почему–то никто не попытался укрыться за ближайшими деревьями. Максимум – кто–то присел на колено. Благодаря этому я довольно быстро определил, откуда они ведут огонь и, сместившись влево метров на шесть–семь, ударил во фланг, завалив еще двоих.

Правую кисть неприятно саднило. При каждом толчке рукоятки ранки растягивались, и мне приходилось постоянно менять положение пальцев. Однако боль не была настолько сильной, чтобы мешать действовать. Я сместился еще левее и почти достиг опушки с противоположной от позиции Зимина стороны. Отсюда я смог увидеть, что офицеры присели, держа в руках пистолеты. И тут один из них все–таки догадался, что надо спрятаться и рванул к лесу.

Зимин дал длинную очередь и немец, схватившись за бок, рухнул, не добежав до деревьев всего пару метров. Остальные офицеры залегли, буквально прижавшись к земле, вытянув перед собой руки с пистолетами. Но теперь сержант не давал им головы поднять – бил с небольшим превышением, давя на психику. Однако офицер с седыми висками несколько раз выстрелил в ответ из пистолета. Но попасть с такого расстояния в скрытого кустами разведчика было почти невозможно.

А перестрелка на стоянке уже затихала. Последний уцелевший солдат, укрывшийся за броневиком, ожесточенно дергая затвор, стрелял «куда–то в ту сторону», явно не видя ни Петю, ни Гришу. Гаврилюк, не высовываясь, постреливал в ответ, прикрывая перемещение Климчука, заходившего охраннику в бок. Но я успел раньше – сместившись всего метра на три, я увидел затылок «одинокого воина» и всадил в него две пули. Немец повалился мешком, долбанувшись каской о броню «Функвагена».

Несколько секунд я прислушивался, ожидая новых винтовочных выстрелов, но, кажется, активные враги закончились.

Однако считать бой законченным было рано: внутри «радиомашины» могли находиться вооружённые связисты, а трое немецких офицеров оставались на открытом поле с пистолетами наизготовку.

Я осторожно приблизился к броневику, не выходя из–под прикрытия деревьев. Климчук «вынырнул» немного правее, возле «Кюбельвагена», а Гаврилюк появился с противоположной стороны стоянки. Мы внимательно осматривали пространство вокруг машин, пытаясь убедиться, что охранники мертвы.

В «Функвагене» что–то глухо стукнуло. Я немедленно остановился, прижимая приклад автомата к плечу.

Дверца распахнулась.

Из броневика высунулся солдат с «Парабеллумом» в руке. Он даже не успел полностью выбраться наружу, когда со стороны Климчука прозвучала короткая очередь. Связист дёрнулся и повалился под колеса, выронив оружие. Почти сразу вслед за ним появился второй немец. Этот успел спрыгнуть на землю, отбежать на пару метров и выстрелить из пистолета в сторону деревьев, но ответная очередь Гаврилюка оборвала его «попытку к бегству».

Третий связист показался в дверном проёме, но вылезать не стал. Увидев мертвых товарищей, лежавших возле машины, и направленные на него автоматы, немец замер, а затем отбросил «Парабеллум» и поднял руки. Климчук подошёл ближе и махнул в сторону стволом автомата. Правильно истолковав этот жест, солдат медленно выбрался из дверцы, задрав руки максимально высоко и зачем–то растопырив пальцы. На вид он был совсем молодым, с узким лицом, светлыми волосами и унтер–офицерскими знаками различия.

Я не стал отвлекаться на пленного, проскользнул мимо него и быстро заглянул в броневик, готовый в любой момент отскочить. Очень тянуло метнуть туда гранату, но ее, увы, не было. Пришлось рисковать, просовывая внутрь голову. К счастью, там никого не было, лишь светились индикаторные лампочки и циферблаты приборов.

– Петя, свяжи его! – распорядился я. – А я попробую офицеров скрутить!

Климчук снял с унтер–офицера поясной ремень, завёл ему руки за спину и стянул запястья. Пленный не сопротивлялся.

И вот теперь наступила тишина. Вся перестрелка с охраной заняла минут пять, а может и того меньше.

Я подошёл ближе к «Кюбельвагену» и осторожно выглянул из–за передней части машины.

Офицеры лежали на прежнем месте. Все трое держали пистолеты. До них было метров семь и, имей я задачу их уничтожить, потратил бы на это не больше трех патронов. Но мне требовалось пленить их, поэтому я дал короткую очередь поверх голов и громко крикнул:

– Ergebt euch!

(Сдавайтесь!)

Пули прошли значительно выше лежавших офицеров, но звук стрельбы заставил их ощутимо напрячься. Седой немец вытянул в мою сторону руку с пистолетом, но тут Зимин выбил фонтанчики земли прямо перед его лицом, после чего немец опустил оружие и перестал двигаться.

– Зима, не зацепи их! – заорал я. – Живьём брать демонов!

И тут один из офицеров неожиданно вскочил и бросился в сторону открытого поля, что–то вопя на бегу. Я немедленно взял его на мушку, но стрелять в спину потенциальному пленнику не хотелось. Однако немец продолжал убегать, всё больше удаляясь от леса, и ещё через несколько секунд мог оказаться слишком далеко.

Со стороны Зимина прозвучала короткая очередь.

Офицер дёрнулся, сделал по инерции несколько шагов и упал лицом вниз. Я увидел три тёмных пятна на его мундире. Оставшиеся двое, увидев, что произошло с их товарищем, переглянулись, обменялись кивками и почти одновременно отбросили оружие. Два «Вальтера Р–38» упали в траву.

Я подождал ещё несколько секунд, убеждаясь, что немцы действительно не собираются сопротивляться. Затем осторожно вышел из–за «Кюбельвагена» и направился к ним, продолжая держать автомат прикладом к плечу. Климчук с Гаврилюком остались под прикрытием деревьев, наблюдая за окружающей обстановкой.

Первым делом я подошёл к тому немцу, который находился ближе. Он лежал на животе, повернув голову в мою сторону. На его плечах виднелись серебряные витые погоны с двумя золотистыми звездочками – оберст, или, по–нашему, полковник. Фуражка откатилась в сторону, элегантный серо–зелёный мундир был испачкан землёй и травой, на лице выступили крупные капли пота. Вблизи стало заметно, что оберст уже немолод, с резкими чертами лица и поседевшими висками. Однако рассматривать его я не стал – сначала следовало как можно быстрее убрать пленных с открытого места, где они слишком хорошо были видны своим пехотинцам.

– Auf! – скомандовал я, показывая стволом автомата на лес.

(Встать!)

Оберст медленно поднялся, опираясь ладонями о землю. Я немного отступил, освобождая ему дорогу, затем навёл автомат на второго выжившего и повторил команду. Тот тоже поднялся, и бросил быстрый взгляд в сторону лежавшего неподалеку товарища. У этого на витых погонах была одна звездочка – оберст–лейтенант, или по–нашему – подполковник.

Полковник, подполковник… Начинал собираться «стрит»…

Я показал стволом автомата на деревья и заставил пленных двигаться впереди себя. Офицеры пошли медленно, не оглядываясь. Когда оберст замедлил шаг, я бесцеремонно подтолкнул его автоматом в спину. Тот сразу прибавил ходу, а подполковник последовал за ним. Через несколько секунд мы достигли первых кустов, затем прошли между деревьями и оказались возле штабных машин, где нас уже ожидали Климчук с Гаврилюком.

Оберст быстро огляделся, увидел разбросанные вокруг трупы охранников и связистов, и крепко зажмурился. Подполковник продолжал смотреть прямо перед собой.

– Вяжи их, Петя, – велел я. – Гриша, подстрахуй!

Гаврилюк встал рядом, а Климчук снял поясные ремни с убитых связистов, после чего поочерёдно связал ими руки обоим офицерам. Немцы не сопротивлялись, хотя оберст недовольно поморщился, когда разведчик затягивал ремень на запястьях.

Молодой унтер–офицер стоял на коленях возле броневика. При появлении своих командиров он немного выпрямился, но никаких попыток заговорить или привлечь к себе внимание не предпринял.

Только теперь Зимин выбрался из–за кустов и направился к месту, где оберст и его товарищ бросили пистолеты. Раненую руку он по–прежнему держал немного согнутой, однако двигался достаточно уверенно. Слава подобрал «Вальтеры», осмотрел их, и убрал в карманы брюк. После чего направился к первому убитому офицеру, присел возле него, вынул из нагрудного кармана удостоверение, забрал оружие, и достал запасной магазин из кармашка на кобуре. А потом пошел ко второму убитому, успевшему отбежать метров на двадцать, и тоже быстро обыскал его.

Я дождался, пока он вернется под деревья, и сделал несколько шагов навстречу. Слава выглядел вполне довольным, хотя пот на лбу и мокрое пятно на спине гимнастёрки свидетельствовали о том, что бой прошел для него нелегко. Особенно это было заметно по тому, как он «баюкал» раненую руку. Впрочем, жаловаться сержант не собирался. Добравшись до меня, он первым делом показал подобранные пистолеты.

– Вовка, гляди, аж четыре «Вальтера» надыбал, – усмехнулся Зимин.

– Хорошо, Зима, – одобрил я, рассматривая трофеи. – Стволы лишними не бывают.

– На–ка, глянь документы, – Зимин протянул мне два «Зольдбуха». – Интересно, кого это я завалил.

Я взял удостоверение, развернул и прочитал вслух:

– Майор Отто Фельдман. 75–й артиллерийский полк 3–й танковой дивизии. Это, я так понимаю, тот, который в поле побежал. Из артиллеристов, значит. Интересно…

Я закрыл первый «Зольдбух» и раскрыл второй.

– Майор Эрих Бауман, – произнёс я. – 3–й стрелковый полк 3–й танковой дивизии. Это первый, который рыпнулся.

Зимин кивнул, а затем мотнул головой в сторону связанных офицеров.

– А это кто?

– А вот сейчас и посмотрим, – произнёс я, направляясь к оберсту.

Он смотрел на меня с откровенным раздражением, напряжённые скулы и плотно сжатые губы выдавали его состояние. Но я, не обращая внимания на его мерзкую морду, достал из кармана его мундира удостоверение и прочитал:

– Полковник Гюнтер фон Мантейфель. 3–й стрелковый полк 3–й танковой дивизии.

Зимин некоторое время разглядывал оберста, как какую–то диковинную зверушку, затем усмехнулся и покачал головой.

– Полковник, значит, – сказал он, не скрывая удивления. – Ещё и «фон». Важная птица.

Мантейфель стоял с таким выражением лица, словно само наше присутствие представляло для него личное оскорбление.

Я убрал документ в карман и повернулся ко второму пленному. Подполковник оказался немного моложе своего товарища.

– Подполковник Вильгельм Крамер, – прочитал я, достав «Зольдбух». – 6–й танковый полк 3–й танковой дивизии. Вот это уже совсем любопытно. Один пленный из стрелкового полка, второй из танкового, а среди убитых ещё и артиллерист нашёлся. «Стрит»!

Я закрыл книжечку и несколько секунд рассматривал обоих немцев. У меня имелись вполне обоснованные предположения, что мы захватили командира стрелкового полка – полковника Гюнтера фон Мантейфеля, и командира танкового полка – подполковника Вильгельма Крамера. А убитые майоры вполне могли оказаться комбатами. И все из одной дивизии – 3–й танковой.

Я оглянулся на своих парней, не удержался от улыбки и произнёс:

– А неплохой вышел улов!

Глава 3

Мы разгромили немецкий командный пункт, захватили двух старших офицеров и связиста, а теперь следовало разобраться, кого именно мы взяли в плен и какую пользу из этого можно извлечь для обороны города.

Прежде всего требовалось обезопасить стоянку. Наступившая относительная тишина вовсе не означала, что поблизости не осталось других подразделений противника. Мы находились возле самого поля, по которому наступали два немецких батальона, а за спиной у нас тянулся лес, где вполне могли находиться другие солдаты. Сколько времени пройдёт, прежде чем кто–нибудь заинтересуется отсутствием связи с командным пунктом, я не знал. Возможно, немцы уже пытаются связаться со своим начальством, но радисты не отвечают. А возможно, все настолько заняты боем за Пинск, что пока не заметили, что их командиры перестали отдавать распоряжения. Рассчитывать на второй вариант было бы слишком самонадеянно, поэтому я решил не тратить время на продолжительное обсуждение наших дальнейших действий.

– Петя, Гриша, постойте на шухере, – распорядился я, повернувшись к товарищам. – Петя, ты на опушку выбирайся, последи за полем. Гриша, заберись глубже в лес и смотри, чтобы к нам никто с тыла не подобрался. Если немцев заметите, сразу стреляйте. Нам тут ещё немного повозиться придётся, а получить по голове от какого–нибудь заблудившегося фрица совершенно не хочется.

Парни понятливо кивнули и разошлись на «посты». Теперь возле машин оставались только мы с Зиминым, трое немцев и убитые солдаты охраны. Слава встал за спиной пленных, держа автомат здоровой рукой.

Я подошёл к старшему офицеру. При моём приближении он выпрямился ещё сильнее и посмотрел прямо в лицо, словно ожидал, что я сейчас начну оправдываться за недостаточно почтительное обращение с его высокопоставленной персоной.

– Name? Dienstgrad? Einheit? – как можно более равнодушно спросил я, чтобы проверить его реакцию.

(Фамилия? Звание? Воинская часть?)

– Von Manteuffel, – отчеканил немец, даже не опустив глаз. – Oberst. Schützen–Regiment drei.

(Фон Мантейфель. Полковник. Третий стрелковый полк)

Я кивнул. Ответ совпадал с тем, что прочитал в удостоверении. Полковник понимал, что ничего существенного не сообщил: сведения о фамилии, звании и воинской части не представляли никакой тайны. Но меня интересовало другое.

– Dienststellung? – демонстративно зевнув, спросил я.

(Должность?)

Мантейфель посмотрел на меня с таким выражением, словно я предложил ему почистить мои сапоги. Его губы слегка сжались, но отвечать полковник не стал. Я подождал несколько секунд, затем решил задать другой вопрос, не меняя прежнего тона.

– Was machen Sie hier?

(Что вы здесь делаете?)

Оберст по–прежнему молчал. Продолжать задавать ему одни и те же вопросы не имело смысла. Нужно было или переходить к «третьей степени устрашения», или искать другой способ разговорить его.

Я повернулся ко второму пленному. Подполковник держался не столь вызывающе, как его «коллега», но при моём приближении тоже выпрямился и уставился куда–то поверх моего плеча.

– Name? Dienstgrad? Einheit? – обратился я к нему.

(Фамилия? Звание? Воинская часть?)

– OberstleutnantKramer. Panzer–Regiment sechs, – произнёс пленный после короткой паузы.

(Подполковник Крамер. Шестой танковый полк.)

Я слегка кивнул, и перешёл к главному.

– Dienststellung?

(Должность?)

Крамер медленно повернул голову к Мантейфелю, но тот даже не посмотрел на него. Тогда подполковник снова выпрямился и уставился перед собой, всем своим видом показывая, что продолжать разговор не намерен. Теперь стало ясно, что ни полковник, ни подполковник добровольно на сотрудничество не пойдут. Что именно заставляло их молчать – гордость, понятия о чести или элементарное нежелание помогать противнику, – я определять не собирался. Для меня имело значение только то, что оба отказались отвечать на элементарные вопросы, а значит спрашивать их о чем–либо более существенном, в принципе бесполезно.

– Что, не разговорились? – поинтересовался Зимин.

– Фамилии и звания подтвердили, а дальше упёрлись, – пояснил я, повернувшись к товарищу. – Полковник вообще смотрит на меня так, словно я ему задолжал. Подполковник тоже язык проглотил. Ну, не пытать же их? Придётся с другим клиентом поговорить.

Я направился к связисту, стоявшему на коленях в стороне. Унтер–офицер заметил моё приближение и сразу выпрямился, хотя связанные за спиной руки заставляли его держаться несколько неуклюже. Лицо у немца было совсем молодое, с едва заметным светлым пушком над верхней губой и мелкими веснушками на переносице. По возрасту он вполне мог оказаться ровесником Зимина, хотя сейчас, рядом с седым полковником и мрачным подполковником, выглядел скорее мальчишкой, которого по недоразумению занесло в компанию старших офицеров.

Я остановился перед ним, выдержал небольшую паузу и начал с тех же типовых вопросов.

– Vorname? Name? Dienstgrad? Einheit?

(Имя? Фамилия? Звание? Воинская часть?)

– Unteroffizier Friedrich Berger, – негромко отозвался немец, судорожно сглотнув. – Schützen–Regiment drei. Nachrichtenzug.

(Унтер–офицер Фридрих Бергер. Третий стрелковый полк. Взвод связи.)

Я кивнул и протянул руку к нагрудному карману его мундира. Немец невольно отпрянул, но я придержал его за плечо, расстегнул клапан и достал «Зольдбух» в потёртой обложке. Раскрыл книжечку на первой странице, и громко прочитал.

– Friedrich Berger. Unteroffizier. Schützen–Regiment drei. Nachrichtenzug.

Этим поступком я убедил его, что любые сообщённые им сведения можно проверить, поэтому попытки соврать не имеют никакого смысла.

Теперь следовало выяснить, что известно молодому связисту о работе командного пункта.

– Dienststellungen? – спросил я, кивнув на офицеров.

(Должности?)

Бергер посмотрел на полковника. Тот, разумеется, слышал наш разговор и нахмурился. Связист перевёл взгляд на подполковника, едва заметно мотнувшего головой, затем снова уставился на меня, но отвечать не стал.

– Was machen sie hier? – продолжил я.

(Что они здесь делают?)

Унтер опять промолчал. Он несколько раз облизнул губы, нервно переступил с колена на колено и снова покосился на Мантейфеля. Полковник не произнёс ни слова, однако молодой немец всё равно не решался ответить. Я подождал несколько секунд, затем повторил вопрос, чуть повысив голос. Результат оказался прежним: Бергер опустил глаза, но так и не заговорил.

– Ну, всё понятно, – пробормотал я, повернувшись к Зимину. – Зима, он при своих командирах не сломается. Последи за этими двумя, а мы пока в кустики отойдём. Мне с ним без посторонних поговорить надо.

– Давай, Вовка, – согласился сержант, с любопытством разглядывая связиста. – Я здесь присмотрю. Только побыстрее. Сдается мне, к нам в любой момент могут гости нагрянуть.

– Пять минут, Зима, не больше, – пообещал я. – А потом сразу валим.

Я взял Бергера за плечо, рывком поднял с колен, повернул в сторону леса и подтолкнул вперёд. Унтер послушно сделал несколько шагов, затем замедлил движение, словно собирался оглянуться на своих командиров, но я снова толкнул его к деревьям. Мы обошли густой кустарник, миновали несколько высоких сосен и остановились примерно в двадцати метрах от стоянки, возле группы молодых елей. Отсюда «Функваген» уже не был виден.

Бергер остановился возле ели, посмотрел на окружающие деревья, затем покосился на мой автомат, тяжело вздохнул и закрыл глаза. Видимо решал, что я его вывел на расстрел. Чтож, подходящий настрой…

Я снял автомат с предохранителя, и, пнув унтера по голени, заставил встать на колени.

– Ну что, юный Фридрих, – обратился я к унтер–офицеру по–немецки. – Командиров твоих здесь нет, так что можешь перестать на них оглядываться. Мне нужны ответы всего на несколько вопросов. Ответишь – вернёмся к остальным. Начнёшь упрямиться – здесь я тебя и прикопаю. Только неглубоко – времени нет. Поэтому лесные обитатели быстро доберутся до твоего холодного тела. И обглодают до костей. Знаешь, вроде бы такие милые и пушистые белочки очень любят грызть хрящики – а твои уши как раз из хрящей и состоят. Белки, они ведь родственницы крыс, только у них «пиар» получше.

Я нес всякую херню, нарочито спокойным, даже в какой–то степени дружеским тоном, только чтобы произвести в мозгах немчика когнитивный диссонанс.

Бергер ошарашенно посмотрел на меня. Похоже, перемена в моей речи удивила его даже больше содержания: возле броневика я задавал простейшие вопросы, а теперь говорил совершенно свободно, не подыскивая слов и не делая пауз посреди фразы.

– Пожалуйста, не стреляйте! Я ведь сам сдался. И сообщил вам своё имя, звание и номер части, – неуверенно произнёс Бергер, покосившись на автомат. – Больше мне нечего добавить.

– Ты мне, юный Фриц, по большому счету неинтересен, – лениво сказал я. – Меня интересуют офицеры, которых мы здесь обнаружили. Ты работал на этом командном пункте, обслуживал радиостанцию и наверняка знаешь, кто они такие. Их фамилии и звания я уже знаю. А вот должности… Начнём с полковника. Кем он командует?

Унтер опустил глаза и некоторое время рассматривал сухую хвою возле своих колен, явно опасаясь отвечать даже теперь, когда его командиры остались за кустами и не могли наблюдать за нашим разговором. Он тупо молчал, словно рассчитывал, что я в конце концов потеряю терпение и откажусь от дальнейших расспросов.

Терпение я действительно потерял, поэтому дал ему пощёчину. Не сильную, но вполне болезненную. На щеке унтера сразу появилось красное пятно. Бергер несколько секунд смотрел на меня с испугом, затем снова отвёл глаза, не произнося ни слова. Пришлось врезать ему еще раз по другой щеке. Так сказать, для симметрии. Связист дёрнулся, и едва не упал. Я придержал его за плечо, и нагнулся поближе.

– Послушай, Фриц, – задушевным тоном продолжил я, слегка нажав пальцем на ключицу. – Твой полковник может сколько угодно изображать из себя несгибаемого офицера. Он «жирный гусь» и даже в плену устроится с относительным комфортом. Но ты–то – никто. Просто расходный материал. Даже полковник про тебя не вспомнит. Так зачем героически погибать за этого человека? Я ведь ничего особо секретного от тебя не требую. Мне нужны только должности твоих командиров и объяснение, почему они собрались на этой полянке. Не заставляй меня делать тебе больно!

(«Жирный гусь» – немецкий аналог русского выражения «важная птица»)

Бергер поднял голову. Его лицо выглядело заметно бледнее, чем минуту назад, на контрасте с ярко–красными следами от пощечин, на лбу выступили мелкие капли пота, а губы мелко дрожали.

– Полковник… – выдавил Бергер, тяжело сглотнув. – Полковник фон Мантейфель… Он… командир третьего стрелкового полка.

– Вот и умница! Можешь ведь, когда захочешь, – усмехнулся я, отпуская его плечо. – Теперь рассказывай подробнее.

Бергер облизнул губы. Некоторое время он ещё смотрел в сторону кустов, затем наконец заговорил, старательно выговаривая каждое слово.

– Полковник фон Мантейфель командует третьим стрелковым полком. Полк входит в третью танковую дивизию. Сейчас полковнику подчинена «Боевая группа Мантейфеля» («Kampfgruppe Manteuffel»), сформированная для захвата Пинска. Все подразделения, которые находятся здесь, действуют под его командованием.

Я знал из истории, что немцы широко использовали временные боевые группы, которым поручались конкретные задачи. Они объединяли подразделения разных родов войск. Командовать такой группировкой мог пехотный или танковый офицер – в зависимости от того, кто был старшим по званию. Название «кампфгруппа», во избежание путаницы, получала по фамилии командира.

– Какие подразделения входят в группу? – уточнил я, возвращаясь к допросу. – Сколько пехоты, танков и артиллерии?

– Два батальона третьего полка, – ответил унтер.

– Только два? – удивился я. – А где третий?

Бергер снова опустил глаза и неохотно произнёс:

– Третий батальон был уничтожен здесь два дня назад.

Я кивнул, мысленно сопоставляя услышанное с прежними событиями.

– Ладно, с пехотой разобрались, – продолжил я. – Теперь рассказывай про подполковника Крамера. Что он здесь делает? Какую должность занимает?

– Подполковник Крамер командует танковым батальоном шестого танкового полка, – ответил Бергер. – Сюда он привел две боевые роты.

– А третья где? – спросил я, уже догадываясь об ответе.

– Третья рота была потеряна два дня назад, – ожидаемо сказал Бергер. – Во время предыдущего штурма города.

– Скажи, Фриц, а почему подполковник Крамер находится здесь, а не вместе со своими танками? – спросил я, вспомнив, что видел командирскую «тройку» час назад на поле.

– Здесь командный пункт боевой группы, – пояснил унтер. – Подполковник должен находиться при командире группы для согласования действий танков и пехоты.

Такое объяснение выглядело вполне разумным, если не знать практику командования танковыми частями Вермахта. В обычных условиях командир танкового батальона должен руководить своими машинами непосредственно на поле боя, используя штатные средства связи своего танка – у него там две радиостанции стояли, из–за чего не осталось места для пушки – из башни торчал муляж ствола. Даже Гудериан, если верить его мемуарам, в бытность командармом, постоянно мотался по переднему краю, лично рекогносцируя местность. Если Крамер находился возле Мантейфеля, значит произошло нечто экстраординарное. Впрочем, я решил пока не отвлекаться на это обстоятельство. Сначала следовало закончить выяснение более важных вопросов.

– Майор Эрих Бауман тоже служил в третьем стрелковом полку, как Мантейфель, – сказал я. – На какой должности?

– Начальник штаба полка, – ответил связист.

– Хорошо, – произнёс я. – Теперь артиллерист. Майор Отто Фельдман. Он кто?

– Майор Фельдман командовал артиллерийским дивизионом, – ответил Бергер. – Из семьдесят пятого артиллерийского полка. В дивизионе осталось две батареи, а третья…

– А третья была уничтожена нами пару дней назад, – я с усмешкой перебил унтера. – Всё во время того же провального наступления.

– Да, – уныло кивнул связист.

– А зачем Фельдман приехал сюда? – продолжил я. – Он ведь должен руководить огнем батарей со своего артиллерийского командного пункта.

– Для согласования действий с командованием боевой группы, – шаблонно ответил Бергер.

Еще одна загадка… Ситуация довольно странная – три старших офицера боевой группы собрались в одном месте. И не для совещания, что было бы вполне естественным, а прямо во время боя, в тот момент, когда должны были находиться со своими подразделениями.

Да и сам захваченный командный пункт после рассказа Бергера начал казаться мне куда более странным, чем во время первоначального наблюдения.

Я ещё раз вспомнил расположение стоянки, количество обнаруженных машин и немецких солдат. Четыре офицера, отделение охраны с одним пулемётом и трое связистов в броневике. Всего семнадцать немцев. Из техники – «Функваген», «Кюбельваген» и стоявший немного поодаль «Крупп–Протце». И больше никаких радиостанций, с помощью которых можно было передавать команды боевым подразделениям.

Для небольшой передовой наблюдательной позиции такой состав выглядел вполне разумным. Но Бергер только что утверждал, что мы захватили командный пункт всей боевой группы Мантейфеля, в которую входили два пехотных батальона, танковый батальон и артиллерийский дивизион. Управлять такой массой войск при помощи всего одной радиомашины и нескольких связистов было бы чрезвычайно неудобно, особенно во время наступления, когда обстановка постоянно меняется и распоряжения приходится передавать сразу нескольким подразделениям.

Я попытался представить, что происходило здесь до нашего нападения. Мантейфель наблюдал за городом, рядом с ним находились командир танкового батальона, командир артиллерийского дивизиона и начальник штаба стрелкового полка. Они могли непосредственно обсуждать положение на поле, оценивать результаты артиллерийского обстрела и принимать решения о дальнейшем развитии наступления. Но ведь сами по себе такие решения ничего не значили, если их некому было передавать исполнителям. Для этого требовались связисты, аппаратура, подготовленные адъютанты, которые могли оформить распоряжение и направить его соответствующим частям. Тем более что командиры танкового и артиллерийского подразделений должны были иметь собственные специализированные средства управления, и собственных помощников, трех–четырех человек при каждом. Плюс охрана – отделения с одним пулеметом для штаба «кампфгруппы» было маловато, тут должен был присутствовать, как минимум, взвод. И не «лопухов» с винтовками, а опытных «волчар» с автоматами.

Получалось, что мы захватили старших офицеров, но не обнаружили большей части их штабов. За время наблюдения с опушки я не засек какого–либо крупного скопления штабной спецтехники, а при обходе стоянки мы обнаружили только «Крупп», который скрывался за кустарником. Если бы штабы находились где–то поблизости, то уже через минуту после начала нападения здесь было бы не протолкнуться от немецких солдат, пытающихся защитить своих командиров. Но на помощь так никто и не пришёл.

Я посмотрел на молодого унтер–офицера. Тот стоял на коленях возле ели, молчаливо ожидая следующего вопроса, и, похоже, уже рассчитывал, что наш разговор близится к концу.

– Юный Фриц, объясни мне одну вещь, – медленно начал я. – Где остальные штабные офицеры, адъютанты, связисты и радиомашины? Где находится основной штаб вашей боевой группы?

Бергер замялся и отвёл глаза.

Глава 4

Я прислушался к доносившимся со стороны Пинска звукам боя. За последние несколько минут характер стрельбы заметно изменился, хотя точно определить, что именно происходило возле городской окраины, было невозможно. Временами до нас долетал грохот танковых пушек, но значительно чаще слышались длинные нервные пулемётные очереди. Где–то там немецкие танки продолжали сражаться с защитниками Пинска, а пехотные цепи приближались к первым домам.

– Фриц, если будешь молчать, еще раз схлопочешь по наглой арийской морде! Только в этот раз не рукой, а прикладом, – произнёс я.

Бергер настороженно поднял голову, посмотрел на меня и снова отвёл глаза. На обеих щеках у него все ещё пламенели следы от пощёчин. Немец сглотнул, несколько раз шевельнул связанными за спиной руками и наконец пробормотал:

– Основной штаб остался в другом месте.

– Очень хорошо! В каком? – насмешливо спросил я, внимательно наблюдая за его лицом. – Фриц, не заставляй меня вытягивать из тебя каждое слово. Рассказывай, где вы его оставили.

– Штаб разместился в лесу, позади позиций артиллерии, – пояснил Бергер, снова опуская глаза. – Здесь господа офицеры должны были лишь оценить начальную часть наступления, поэтому взяли одну радиомашину и отделение охраны. Остальные военнослужащие остались при штабе.

– Значит здесь передовой наблюдательный пункт? – уточнил я.

– Да, – неохотно кивнул унтер. – Господин полковник хотел лично наблюдать за началом наступления. Отсюда хорошо видно поле перед городом и можно следить за действиями наших подразделений.

Я невольно усмехнулся. Вот, оказывается, в чём заключалась загадка! Мы действительно захватили командование немецкой боевой группы, только напали не на её основной штаб, а на небольшой наблюдательный пункт, куда старшие офицеры выехали для непосредственного руководства начальной частью наступления. Теперь становилось понятно, почему на стоянке находились всего три машины, десять охранников и несколько связистов. Немцы не собирались разворачивать здесь полноценный штаб со всеми положенными подразделениями обеспечения. Им требовалось место, откуда можно было самостоятельно увидеть поле перед Пинском, оценить результаты артиллерийской подготовки и проследить за движением пехоты и танков, не довольствуясь донесениями подчинённых.

Но оставался ещё один вопрос, который требовал немедленного объяснения.

– Если офицеры сюда буквально «на минуточку» заскочили, то почему сразу не вернулись? – поинтересовался я. – Вместо этого выскочили из леса на открытое место, стали руками махать?

– Сначала их заинтересовали ваши реактивные снаряды, – признался унтер. – Полковник остался, чтобы наблюдать за происходящим. А когда танки вошли в город, над домами начали подниматься столбы чёрного дыма.

Бергер на мгновение запнулся, но продолжил, не дожидаясь нового вопроса:

– Офицеры хотели понять, что происходит с танками. Потому и вышли из леса. А тут вы напали…

– Фриц, а когда вы последний раз связывались с основным штабом? – спросил я, уже без прежней насмешливости.

– После второго залпа ракет, – сказал унтер–офицер. – Мы передавали донесение о положении пехоты. Потом поступило сообщение о танках, вошедших в город. Полковник приказал продолжать наблюдение.

– Это же не меньше тридцати минут прошло, – прикинул я. – Значит, в основном штабе уже могут заинтересоваться, почему полковник молчит. Особенно если наступление продолжается, а новых распоряжений от него нет.

Бергер пожал плечами, насколько позволяли связанные за спиной руки, и неуверенно посмотрел на меня. Я заметил, что после упоминания штаба он снова начал нервничать. Впрочем, причина его беспокойства теперь представлялась вполне понятной. Оттуда вполне могли отправить солдат выяснять, почему передовой наблюдательный пункт перестал выходить на связь. И я даже не представлял, сколько времени потребуется немцам, чтобы добраться до нас.

Я непроизвольно прислушался, словно мог вот так сразу засечь появление подмоги. Со стороны стоянки не доносилось ничего подозрительного, только издалека слышались отдельные выстрелы и приглушённый грохот боя за Пинск. Климчук с Гаврилюком пока не подавали никаких сигналов, а значит, немцев поблизости не обнаружили. Но это совершенно не означало, что можно спокойно продолжать допрос. Даже если основной штаб находился достаточно далеко от НП, моторизованное подразделение охраны могло приехать сюда с минуты на минуту.

Пора было сваливать.

– Всё, Фриц, разговор закончен, – произнёс я, подхватывая унтера за плечо.

Бергер медленно поднялся с колен, осторожно распрямляя затёкшие ноги. Я подтолкнул пленного в сторону стоянки и направился следом, не выпуская его плеча из руки. Теперь каждая лишняя минута, проведённая возле захваченного НП, увеличивала вероятность неприятной встречи с немецким подкреплением.

Зимин повернулся, услышав наши шаги.

– Ну что, Вовка, разговорил немчика? – поинтересовался он, оглядев Бергера. – А то я уж начал думать, что вы там решили отобедать. Эти двое стояли смирно, только полковник несколько раз на меня злобно зыркал. Что удалось выяснить?

– Потом расскажу, Зима, – отозвался я, останавливая связиста возле броневика. – Сейчас надо отсюда срочно сваливать. Командный пункт группировки находится в другом месте, а эти четверо приехали сюда для рекогносцировки. На КП остались помощники, связисты и полноценная охрана. Как только заметят, что их начальство перестало выходить на связь, могут отправить сюда солдат. И хорошо, если ограничатся одним отделением. Я бы на их месте сразу взвод послал выяснять, что произошло.

Слава перестал улыбаться и огляделся по сторонам, словно враги уже окружили стоянку.

– А командный пункт отсюда далеко? – уточнил Зимин, поправляя ремень автомата.

– Не знаю точно, – ответил я. – Связист сказал, что штаб находится в лесу позади артиллерийских позиций. Могли выстрелы услышать, но это не точно. Однако отсутствие связи рано или поздно заметят, поэтому я предлагаю не проверять, насколько быстро они умеют собираться по тревоге. Забираем пленных и трофеи, садимся в машины и сваливаем.

– Какие машины берём? – деловито поинтересовался сержант, покосившись на «Функваген».

– Вот сейчас и решим, какие именно, – ответил я. – Зови Петю с Гришей. Пусть помогут пленных погрузить, а заодно оружие соберут. Не оставлять же немцам всё, что они сюда притащили.

Зимин кивнул и направился к опушке. А я подошёл к «Кюбельвагену» и заглянул в открытый салон. Машина выглядела почти целой: во время перестрелки несколько пуль попали в кузов, но серьёзных повреждений снаружи не наблюдалось. Хорошая машинка, довольно удобная для поездок по нашим дорогам, но совершенно не подходящая для перевозки нескольких пленных. Придется ее бросить. А вот что точно надо угнать, так это восьмиколёсный броневик с антенной – он, со своей радиоаппаратурой, представляет для нас огромную ценность.

Я вернулся к «Функвагену» и осмотрел его снаружи. Бронекорпус не пострадал во время перестрелки. Тогда я заглянул внутрь – аппаратура продолжала работать, горели индикаторные лампочки и подсветка шкал приборов. Впрочем, разбираться с устройством радиостанций сейчас было некогда. Сначала следовало убедиться, что броневик вообще способен двигаться, а для этого необходимо залезть на водительское место и понять, что у него за управление. Я уже имел дело с немецкими бронеавтомобилями, однако восьмиколёсная машина представляла собой совсем другую весовую категорию. Она была значительно длиннее и тяжелее прежнего трофея, да ещё и с высокой антенной, которую в густом лесу можно было легко повредить о нависающие ветви.

Вскоре на стоянку вернулись разведчики. Они без команды принялись собирать оружие и боеприпасы. Климчук приволок с опушки пулемет и патронные коробки.

– Петя, помоги мне этих красавцев в грузовик устроить, – распорядился я, показывая на пленных. – Поедешь вместе с ними в кузове. Гришу посадим за руль, он машину поведёт. Трофеи тоже туда бросай, потом рассортируем.

Я подошёл к Мантейфелю и жестом показал на грузовик. Полковник недовольно нахмурился, но после лёгкого толчка автоматом в плечо побрел в указанном направлении. Крамер и Бергер последовали за ним. Когда все трое оказались возле открытого кузова, Климчук забрался внутрь и втащил за собой немцев.

Мантейфель хотел сесть на продольную скамью, но Петя силком усадил пленных на пол. Рядом, как дрова, свалили карабины. А пулемет Петя аккуратно поставил возле себя, так, чтобы никто из пленников, даже если развяжется, не смог бы до него дотянуться.

– Ну что, господа завоеватели, устроились с комфортом? – усмехнулся я, заглянув в кузов. – Сейчас немного прокатимся. Удобства, конечно, минимальные, зато компания приличная. Можете считать, что купили себе билет на экскурсию по окрестностям Пинска.

Мантейфель ответил мне долгим неприязненным взглядом, но ничего не произнёс. Крамер отвернулся, а Бергер осторожно передвинулся по полу, устраиваясь поудобнее.

– Петя, смотри в оба, – велел я. – Чтобы эти уроды по дороге никаких фокусов не выкинули. А то у них при виде такого количества оружия в кузове может фантазия разыграться.

– Не волнуйся, Володя, никуда они не денутся,– заверил Климчук, устраиваясь на полу за кабиной. – Пусть хоть весь путь на свои карабины смотрят.

Я кивнул и повернулся к Гаврилюку, уже севшему за руль и изучавшему управление.

– Гриша, едешь сразу за броневиком, – распорядился я и пробурчал себе под нос: – Если я его, конечно, заведу…

Я залез в «Функваген» и пробрался вперед, к водительскому месту, находившемуся левее продольной оси корпуса. С трудом втиснулся на потертое дерматиновое сиденье и огляделся. К счастью, здесь торчал обычный автомобильный руль, а под ним три педали. Справа находились рычаг переключения передач и дополнительные рычаги управления трансмиссией. Обзор вперёд ограничивали наклонные бронелисты. Через открытый смотровой лючок можно было разглядеть пространство перед машиной, но нижняя часть дороги оставалась скрытой. Я сразу понял, что в лесу придётся двигаться очень осторожно, особенно на поворотах между деревьями, где передние колёса могут оказаться совсем не там, где хотелось бы.

– Ну как, Вовка, разобрался? – поинтересовался Зимин, заглянув в открытый люк. – А то я уже начинаю думать, что придётся сюда этого унтера тащить, чтобы показал, куда нажимать.

– Не придётся, – заверил я, продолжая рассматривать приборную панель. – Руль обычный, педали тоже. Коробка передач непривычная, но ничего такого, с чем нельзя разобраться, пока не вижу.

Слава усмехнулся и протиснулся ближе ко мне, придерживаясь за металлические стойки с радиоаппаратурой. Я осмотрел приборную панель и нашёл выключатель зажигания с торчащим в нем ключом, повернул его и нажал на стартер.

Где–то позади, за броневой перегородкой, раздалось негромкое жужжание, почти сразу сменившееся более тяжёлым звуком проворачиваемого двигателя. Несколько секунд мотор не хотел запускаться, затем кашлянул и схватился. По корпусу прошла ощутимая вибрация. Я осторожно прибавил газ, прислушался к изменению звука, затем снова отпустил педаль. Мотор продолжал работать устойчиво, без посторонних стуков, и это позволяло надеяться, что броневик удастся угнать со стоянки.

Зимин, стоящий за моей спиной, громко поинтересовался:

– Ну что, Вовка, порядок?

Я повернул голову и показал большой палец, после чего снова сосредоточился на управлении. Теперь требовалось включить передачу и тронуться. Делать это следовало аккуратно, поскольку перед броневиком находились кусты, а немного дальше торчала довольно толстая сосна, которая вполне могла оказаться на пути, если я ошибусь с направлением движения.

Я выжал сцепление, перевёл рычаг коробки передач в нужное положение и осторожно отпустил педаль, одновременно слегка прибавляя газ. Броневик вздрогнул, тяжело качнулся и медленно покатился вперёд. Я сразу убрал ногу с газа, давая машине пройти всего пару метров, затем нажал на тормоз. «Функваген» остановился без каких–либо неприятных сюрпризов. Ни резкого рывка, ни попытки заглохнуть, ни скрежета в коробке передач. Теперь можно было считать, что с основами управления я разобрался. Оставалась сущая мелочь – как–то доехать до своих.

Я снова тронулся, постепенно прибавляя газ. Машина тяжело покатилась вперёд, довольно вяло слушаясь руля. Но я чудом пробрался между соснами, выехал на поле и свернул направо, двинувшись вдоль леса. В боковом лючке мелькнул «Крупп», Гриша ехал за мной.

Разгромленный наблюдательный пункт остался позади. Последним исчез за деревьями «Кюбельваген». За спиной ровно рокотал двигатель, и я немного увеличил скорость, бросив взгляд на поле. Немецкие пехотинцы находились примерно в километре от нас и не обратили никакого внимания на появление двух знакомых машин, набитых трофейным оружием, радиоаппаратурой и пленными офицерами.

Мы спокойно доехали до въезда на лесную дорогу, ведущую к гати, и тут по лобовой броне звонко щелкнула пуля. А за ней сразу вторая. Стреляли из леса.

И похоже, что стреляли бойцы Бондаренко.

Я резко ударил по тормозам. Броневик дёрнулся и замер, а по лобовой броне тут же щёлкнула третья пуля. Быстро заглушив двигатель, я повернулся к Зимину.

– Зима, не высовывайся! Кажется, свои нас обстреливают.

– Да я уже понял! – отозвался Слава, ухватившись за спинку моего сиденья. – Ты лучше им объясни, кто к ним в гости приехал, пока они из пулемёта не добавили!

Я приоткрыл водительский люк и выглянул наружу. До первых деревьев оставалось метров двадцать. Лесная дорога начиналась между двумя густыми зарослями орешника. Именно оттуда и стреляли. Самих бойцов я не видел, зато прекрасно представлял, как мы выглядим со стороны. Немецкая восьмиколёсная громадина, а следом немецкий грузовик, и оба прут прямо на них.

Я набрал побольше воздуха и заорал:

– Эй, парни, не стреляйте! Свои! Разведрота! Позовите Бондаренко!

Ответом стала тишина. Видимо, стрелявшие пытались сообразить, что делать с немецким броневиком, из которого кто–то орёт по–русски.

– Бондаренко! – повторил я ещё громче. – Майора позовите! Передайте, что Сошников приехал!

– А ты вылезай, раз свой! – донеслось из кустов. – Руки вверх и без оружия!

– Сейчас вылезу! Только не стреляйте, черти полосатые!

Я откинул крышку водительского люка, выбрался наружу и спрыгнул на землю, оставив автомат в броневике. Поднял руки, развернулся лицом к лесу и невольно усмехнулся. Ну и встреча! Ещё несколько минут назад мы спокойно проехали мимо немецкой пехоты, которая даже не обратила внимания на две машины, а теперь приходилось доказывать собственным бойцам, что я свой.

Из–за орешника показалась голова красноармейца в пилотке. Боец внимательно оглядел меня, затем перевёл взгляд на броневик и снова исчез в кустах. Я собирался ещё раз потребовать Бондаренко, но тут из леса донёсся знакомый голос:

– Сошников?! Ты, что ли?!

– Я, товарищ майор! – крикнул я, опуская руки. – Скажите своим, чтобы больше не стреляли! А то мы к вам с подарками, а вы нас встречаете хуже немцев!

Из–за деревьев вышел майор. На мгновение остановился, разглядывая меня, затем быстро посмотрел на броневик и стоявший позади него грузовик.

– Кто это с тобой?!

– Трофеи, товарищ майор, – ответил я.

Бондаренко махнул рукой, указывая на лесную дорогу.

– Загоняй машины сюда! Живо!

Я показал ему большой палец и вернулся к броневику. Забравшись на водительское место, повернул ключ зажигания и нажал на стартер. Двигатель запустился почти сразу. Зимин, стоявший за моей спиной, наклонился к смотровой щели и выглянул наружу.

– Ну что там, Вовка? Узнали?

– Узнали! – прокричал я, включая передачу. – Сейчас в лес заедем, там и поговорим!

Броневик покатился вперёд. Я направил его между кустами, внимательно следя за краями дороги. Восьмиколёсная громадина занимала почти всю ширину просёлка, но между деревьями всё же проходила. Бондаренко отошёл в сторону, пропуская машину, и указал рукой, где остановиться.

Я проехал ещё несколько десятков метров, пока деревья не скрыли нас от наблюдения с поля, и заглушил двигатель. Вслед за броневиком на лесную дорогу въехал «Крупп». Гриша остановил грузовик позади нас.

Зимин первым выбрался наружу. Я прихватил автомат, вылез следом и спрыгнул на землю.

Бондаренко уже направлялся к нам.

– Ну и ну! – произнёс майор, подходя ближе. – Я уж решил, что немцы нас обнаружили. А тут вы! Откуда у вас этот броневик?

– У немцев одолжили, товарищ майор, – усмехнулся я. – Вместе с грузовиком. Правда, вернуть не обещали.

Я взглянул на свежие отметины от пуль на лобовой броне и невольно поморщился.

– Это ваши постарались, товарищ майор. Три раза попали.

– А чего ты хотел, Сошников? – рявкнул Бондаренко, снова поворачиваясь ко мне. – Со стороны поля немецкий броневик появляется, за ним грузовик. Бойцы и открыли огонь. Я им приказал залечь на опушке и бдить.

– Правильно приказали, – согласился я. – Ладно, главное, что разобрались.

Бондаренко посмотрел на «Крупп» и нахмурился.

– А в кузове у вас кто?

– Пленные, товарищ майор. Среди них командир полка и командир танкового батальона. Полковник и подполковник.

Бондаренко резко повернул ко мне голову.

– Полковник?!

– Он самый, – подтвердил я. – Живой и почти здоровый. Только настроение у него паршивое.

Майор несколько секунд разглядывал меня, затем быстро направился к грузовику. Я последовал за ним.

Климчук, услышав наши голоса, поднялся с пола кузова. Увидев Бондаренко, он улыбнулся и отступил в сторону, открывая обзор на пленных.

Мантейфель сидел возле борта, вытянув связанные за спиной руки, насколько позволяли верёвки. Рядом нахохлились Крамер и Бергер. При появлении майора полковник поднял голову, окинул его неприязненным взглядом и отвернулся.

– Вот он, товарищ майор, – пояснил я. – Командир немецкой боевой группы, которая сейчас наступает на Пинск. Рядом командир танкового батальона. А третий – связист.

Бондаренко внимательно осмотрел немцев, затем повернулся ко мне.

– Это они из леса выскочили и руками махали?

– Они, товарищ майор, – кивнул я. – Там у них передовой наблюдательный пункт был. Полтора десятка солдат и офицеров. Мы их там всех положили, а этих троих живьем взяли. Заодно броневик с радиостанциями и грузовик прихватили.

Майор снова посмотрел на Мантейфеля.

– Командира всей группировки, значит, захватили… Молодцы!

– А у вас тут как? Передовое подразделение, я смотрю, уже подошло? – спросил я.

– Полк постепенно подтягивается, – ответил майор. – Треть уже здесь, остальные еще в лесу. Минут через сорок будем готовы к атаке. А пока… появилась у меня одна идея…

Бондаренко задумчиво посмотрел в сторону позиций артиллерии.

Глава 5

– Я ещё до твоего появления отправил Купцова к батареям, – проговорил майор, поворачиваясь ко мне. – Старшина взял своих разведчиков и пошёл посмотреть, какова численность расчётов, есть ли охрана и как лучше подвести к позициям нашу пехоту, чтобы немцы её не заметили. Сейчас жду, когда они вернутся.

Теперь его последние слова об «одной идее» стали понятны. Танки уже ворвались в Пинск, пехота почти достигла окраин, а две батареи лёгких гаубиц остались далеко позади наступающих частей. Если Купцов подтвердит, что серьёзного прикрытия возле них нет, Бондаренко пошлет на их захват своих людей.

По лесной дороге продолжали подтягиваться подразделения 28–го полка. Красноармейцы подходили к опушке и сразу рассредоточивались между деревьями. По усталым лицам и потемневшим от пота гимнастёркам было видно, что переход дался им нелегко, но, получив несколько минут передышки, бойцы первым делом принимались проверять оружие.

К Бондаренко один за другим подходили командиры рот. Майор выслушивал их и что–то уточнял. Я слышал отдельные реплики, но специально не прислушивался. Это были их дела, в которые мне незачем вмешиваться. И пока полк занимал исходные позиции для атаки, я прислушался к звукам боя, доносящимся из Пинска, пытаясь понять, что там происходит.

Длинные пулемётные очереди временами сливались в непрерывный треск, затем на несколько секунд стихали. Изредка бухали танковые пушки. Штурм города продолжался. Судя по дымным столбам, изредка встающим за домами, немцы упорно, невзирая на потери, продвигались в глубину. И вскоре им окажет поддержку пехота – цепи почти добрались до окраин.

Я уже начал прикидывать, не пора ли Бондаренко, не дожидаясь сосредоточения всего полка, бить в спину противника, когда Зимин вдруг выпрямился и показал подбородком вправо.

– Кажется, Купцов идёт, – негромко произнёс он.

Между деревьями действительно мелькнула фигура старшины. Через несколько секунд он вышел на дорогу и оглянулся на своих бойцов. Только убедившись, что все на месте, направился к Бондаренко.

Майор встретил старшину с явным нетерпением.

– Ну, рассказывай, что увидели, – потребовал Бондаренко. – Только коротко. Меня прежде всего интересуют охрана и возможность подойти через лес.

– Подойти можно почти к самым позициям, товарищ майор, – уверенно проговорил Купцов, снимая пилотку и проводя ладонью по влажным волосам. – Там кусты густые. Если людей спокойно через лес провести, немцы заметят только когда поздно будет.

– А охрана? – уточнил Бондаренко, чуть прищурившись.

– Серьёзной не увидели, – ответил старшина. – Возле первой батареи двое солдат прошли вдоль опушки и потом вернулись. Ещё несколько человек возле машин крутятся. Но окопов нет, пулемётных точек нет, вообще пехоты не заметили.

– А боеприпасы и транспорт? – спросил майор.

– Несколько грузовиков со снарядами в лесу, – ответил Купцов. – А полугусеничные тягачи чуть дальше, почти у самой дороги. Рядом водители ошиваются. Некоторые просто сидят в тенечке.

– А расчёты? – уточнил Бондаренко.

– Расчёты находятся на позициях, но к стрельбе сейчас вроде не готовятся, – пояснил старшина.

Бондаренко задумался и некоторое время смотрел себе под ноги. Потом поднял голову.

– Хорошо, – удовлетворённо произнёс майор. – Ударим по батареям! Сколько народу незаметно проведешь?

– Не больше сотни, – ответил старшина. – Иначе они по лесу растянутся, кто–нибудь наверняка на открытое место выскочит. Засекут!

– Значит, пошлем вторую и третью роты, – сказал Бондаренко. – Там на круг человек девяносто осталось.

Он оглянулся и подозвал двух командиров рот, с которыми разговаривал раньше.

– В километре отсюда стоят две немецких батареи легких гаубиц. Старшина только что вернулся из разведки, – сказал Бондаренко и указал на Купцова. – Отдельного пехотного прикрытия разведчики не увидели, серьёзного охранения тоже. Купцов знает дорогу и может вывести вас через лес почти вплотную к их позиции.

Ротные переглянулись. Один из них нахмурился.

– Задача – захватить батареи или уничтожить? – уточнил он. – Орудия выводить из строя?

– По обстоятельствам, – мотнул головой майор. – Как пойдет. Как минимум – перебить всю эту погань. Как максимум – захватить орудия. Не надо никаких красивых манёвров. Выйдете из леса и сразу атакуйте.

Он повернулся к Купцову.

– Старшина, веди!

– Есть, – отозвался Купцов.

Лейтенанты и старшина пошли к своим бойцам. Уставшие красноармейцы поднимались с земли, проверяли оружие и подтягивали ремни. Купцов кивнул разведчикам, подошёл к ротным и что–то им объяснил, показывая рукой на опушку. Лейтенанты кивнули.

Через минуту старшина повёл группу в лес. Бойцы выстроились цепочкой, быстро исчезая между деревьями. Несколько шагов от дороги – и гимнастёрки растворялись среди зелени.

Я перевёл взгляд на Бондаренко.

– Опять ждём? – поинтересовался я.

– А чего ты хочешь? – усмехнулся майор. – Побежать следом и проверить, правильно ли они наступают?

Майор улыбнулся и направился встречать очередную подошедшую роту. Полк продолжал подтягиваться. Новые группы бойцов появлялись из глубины леса через одинаковые промежутки.

Время тянулось медленно. Я смотрел то на немецкие пехотные цепи, почти слившиеся с домами городской окраины, то на батареи гаубиц. Как быстро сотня уставших бойцов сможет зайти им в тыл, я не представлял.

Майор тоже поглядывал в ту сторону. Я заметил, что он впервые на моей памяти проявляет некоторое волнение.

И, наконец, наше ожидание закончилось.

Возле батарей грохнул винтовочный выстрел.

Зимин мгновенно напрягся.

– Началось, – возбуждённо произнёс он.

Почти сразу прозвучало еще несколько хлопков.

Бондаренко на несколько секунд замер, прислушиваясь.

– Да, это они, – подтвердил майор и ткнул пальцем в батареи. – Смотрите!

Несколько секунд я различал только мелькание человеческих фигур на опушке. Артиллеристы синхронно повернули головы к лесу, но за оружие пока не хватались. А уже через мгновение стало поздно – на позиции гаубиц хлынула «зеленая волна». Раздался искаженный расстоянием крик «Ура!»

Никакой организованной обороны я не увидел. Немцы начали разбегаться. Несколько артиллеристов метнулись в чистое поле. Но не успели пробежать и полсотни метров – один за другим рухнули в траву, сраженные меткими выстрелами.

– Быстро их прижали, – заметил Зимин, не отрывая взгляда от происходящего.

Стрельба на батареях довольно быстро начала стихать. Теперь там раздавались только отдельные выстрелы – красноармейцы проводили «контроль».

– Отлично сработали, – удовлетворённо произнёс Бондаренко. – Прямо под бок им вышли. Немцы, похоже, до последнего считали лес безопасным.

Последние одиночные выстрелы прозвучали ещё через несколько минут. Потом наступила относительная тишина. Между орудиями двигались только советские бойцы. Несколько человек последовательно прошли от одной гаубицы к другой, явно проверяя исправность трофеев.

Бондаренко смотрел ещё некоторое время. Видимо, хотел убедиться окончательно. Потом медленно выдохнул и повернулся к нам.

– Всё, – заключил майор. – Теперь можно заниматься сосредоточением полка.

Мы вернулись к просёлку. Бондаренко почти сразу перехватил очередного командира, который подошёл с новой группой бойцов. А мы с Зиминым пошли проверить пленных.

«Крупп» стоял под деревьями, и с дороги его почти не было видно. Климчук так и сидел в кузове возле кабины, положив автомат поперёк коленей, а Гаврилюк прохаживался рядом. Немцы полулежали на полу. Мантейфель поднял голову сразу, как только мы приблизились. По выражению его лица я понял, что стрельбу со стороны батарей он слышал и теперь пытается понять, что там произошло.

Я остановился возле борта.

– Ну что, господин полковник, как настроение? – поинтересовался я на немецком, не скрывая усмешки. – А то вид у вас такой, словно поезд опоздал.

Мантейфель мрачно посмотрел на меня.

– Что произошло? – спросил он, слегка дёрнув связанными руками.

– Так, пустячок… Ничего особенного, – издевательским тоном ответил я. – Ваши гаубицы только что сменили владельца.

Мантейфель несколько секунд смотрел на меня, словно пытаясь понять, правильно ли расслышал.

– Что вы сказали?

– Обе ваши артиллерийские батареи захвачены, – повторил я значительно медленнее, чуть ли не по слогам. – Расчёты уничтожены.

Крамер резко повернулся к полковнику. Бергер тоже поднял голову.

– Это невозможно, – процедил Мантейфель, побледнев.

– Сегодня я уже несколько раз слышал от немцев примерно такие слова, – усмехнулся я.

Полковник сжал губы и отвернулся. Я посмотрел на Зимина. Слава глумливо улыбался.

– Ну как, поднял ему настроение? – поинтересовался он, явно почти ничего не поняв из нашего короткого диалога.

– По–моему, даже слишком, – хмыкнул я.

– Я думал, он сейчас лопнет! – сказал сержант и заржал.

Вернувшись к дороге, я увидел, что людей вокруг стало значительно больше. Чуть ли не под каждым деревом, сидели уставшие бойцы. Кто–то отдыхал, вытянув натруженные ноги, кто–то проверял оружие, кто–то негромко разговаривал с товарищами.

Вскоре подошли артиллеристы, с ними полковники Мартыненко и Селезнев.

Начарт ещё издалека заметил немецкий броневик и невольно замедлил шаг. Высокая рамочная антенна «Функвагена» слишком хорошо выделялась среди деревьев. Потом полковник увидел меня.

– Сошников? – удивлённо произнёс он, подходя ближе. – Ты откуда здесь взялся?

– В объезд добирался, товарищ полковник, кружной дорогой, – усмехнулся я. – По пути в Пинск заскочил.

Селезнев перевёл взгляд на Бондаренко.

– Майор, что здесь происходит? – требовательно спросил он. – Откуда тут немецкая техника?

– Обстановка у города значительно изменилась, товарищ полковник, – сказал Бондаренко, подходя ближе. – Немецкие танки ворвались в Пинск без пехотного прикрытия. Пехота противника почти дошла до окраин, но от танков всё ещё отстаёт. А десять минут назад мы захватили немецкие батареи – восемь гаубиц.

Полковник переглянулся с Мартыненко.

– Орудия целы? – наконец уточнил он.

– Насколько удалось увидеть – да, – ответил Бондаренко. – Я специально приказал их не портить. Грузовики с боеприпасами тоже уцелели.

Усталость на лице Селезнева никуда не исчезла, но во взгляде сразу появилось совсем другое выражение.

– Ты хочешь сказать, майор, что нам достались две батареи с исправными орудиями и боеприпасами? – оживлённо произнёс начарт. – Кажется, для моих ребят появилась работа!

– Ты собираешься использовать немецкие орудия? – удивленно спросил Мартыненко, переводя взгляд с Селезнёва на далёкие батареи. – Но ведь твои парни эту технику впервые видят.

– А что там такого, с чем артиллерист не разберётся? – усмехнулся Селезнёв. – Не марсиане же эти гаубицы делали.

Он чуть прищурился, всматриваясь в немецкие пехотные цепи, которые почти достигли окраины Пинска. Именно эта групповая цель являлась особо заманчивой.

– Сам туда пойду и со всем разберусь, – твердо сказал Селезнёв. Он повернулся к стоявшим неподалёку артиллеристам и махнул рукой, подзывая их ближе. – Ребята, похоже, отдых закончился. В километре отсюда наши захватили восемь немецких лёгких гаубиц вместе с боеприпасами. Орудия, по предварительным данным, исправны. Пойдём посмотрим, что нам досталось и можно ли этим добром сразу воспользоваться.

Усталые артиллеристы заметно оживились. Несколько человек переглянулись, кто–то усмехнулся. Не прошло и минуты, как они двинулись в сторону захваченных позиций. Селезнёв пошёл впереди. Я проводил их взглядом и усмехнулся.

– Вот сейчас немчуре обидно станет. Одно дело пушки потерять, другое – потом из них по жопе получить.

– Гаубицы всё–таки немецкие, – с сомнением произнес Зимин. – Прицелы наверняка другие, надписи непонятные.

– Думаю, что наши справятся, – уверенно сказал я. – Для хорошего артиллериста принцип работы орудия секретом не является. Другое дело, насколько быстро они освоятся. Времени маловато – немцы того и гляди, ворвутся в город.

Парни Селезнева быстрым шагом, иногда срываясь на бег, прямо по полю, особо не скрываясь, приблизились к батареям и словно растворились между орудий. На опушке тем временем становилось всё теснее. Подразделения 28–го полка продолжали подтягиваться по лесной дороге и рассредоточиваться между деревьями. Командиры собирали бойцов, приводили роты и взводы в порядок. Но я смотрел не на них, а в сторону артиллерийских позиций. С такого расстояния разглядеть, чем именно занимаются артиллеристы, было невозможно, но вокруг гаубиц происходило активное движение. Несколько десятков человек подошли к грузовикам с боеприпасами.

– Крутятся, – прокомментировал Зимин.

Я невольно представил, что они сейчас делают. Проверяют затворы, осматривают прицелы, разбираются с немецкими обозначениями на снарядах и зарядах. Возможно, ругаются на непривычное устройство механизмов или спорят, кто первым понял назначение какого–нибудь маховика. Но это были лишь предположения. Отсюда я видел только людей возле орудий и мог судить о происходящем исключительно по их движениям.

А немецкая пехота почему–то остановилась. Передовые цепи замерли, не дойдя до окраинных домов метров двести. Отдельные солдаты на дистанции в три километра уже не различались, но было хорошо заметно, что серые черточки словно топчутся на месте.

– Вот по ним сейчас самое время, – пробормотал я, больше самому себе.

Бондаренко услышал.

– Селезнёв тоже не слепой, – буркнул майор. – Ждём...

На первой батарее блеснула вспышка, появилось вытянутое серое облачко, и почти одновременно до нас донёсся грохот. Я невольно вздрогнул, а Зимин радостно хлопнул ладонью по бедру.

– Есть! Завели!

– Ну, орудие ведь не двигатель, – усмехнулся я.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом вдали поднялся столб земли и дыма. С такого расстояния оценить точность было трудно, но разрыв явно лёг позади пехотинцев. Следующий выстрел раздался примерно через полминуты. На этот раз «прилёт» оказался ближе к немецкой цепи. Третий снаряд разорвался уже совсем рядом. Я увидел, как цепи заколыхались, несколько фигур метнулись в сторону.

– Пристрелялись, – удовлетворённо пробормотал Бондаренко.

И тут заговорили остальные гаубицы. От немецких батарей покатился знакомый тяжёлый грохот, только теперь он, как мне показалось, звучал совершенно иначе. Я не мог избавиться от ощущения какой–то издевательской справедливости: ещё совсем недавно эти орудия превращали в руины Пинск, а теперь советские артиллеристы «включили ответку».

В поле один за другим начали вставать разрывы.

Немецкая пехота отреагировала мгновенно. Одни солдаты бросились вперёд к домам, другие попадали в траву, третьи начали разбегаться в стороны.

– Представляю, что они сейчас думают, – проговорил я, злобно усмехаясь. – Собственные батареи вдруг начали перемешивать их с землей…

– Думают, небось, что собственные артиллеристы совсем охренели, – рассмеялся Зимин.

Бондаренко даже не улыбнулся. Майор внимательно следил за разрывами и немецкими цепями. Судя по выражению лица, его интересовало не столько моральное удовлетворение, сколько вполне практический результат.

– Хорошо кладут, – наконец одобрительно произнёс он. – Немцы сейчас либо назад дёрнутся, либо побегут к домам. В любом случае строй уже сломали.

Я тоже это видел. Цепи окончательно рассыпались и теперь по полю двигались отдельные группы и одиночные фигурки.

Мартыненко молча наблюдал за полем, затем удовлетворённо кивнул.

– Обломались, твари, – медленно проговорил полковник. – Хотели стройными рядами в город войти – а вот хрен им! Майор, пора!

Бондаренко бросил быстрый взгляд на полковника и кивнул.

– Сосредоточение закончено, начинаем, – произнёс он и, достав из кобуры «ТТ», спокойным шагом вышел на открытое место. Постоял несколько секунд, а потом зычно заорал: – По–о–о–о–о–олк, в атаку!!!

Глава 6

Сначала на опушку один за другим вышли отдельные бойцы, а вслед за ними через пару секунд хлынули остальные, быстро выстраиваясь густыми цепями. С того места, где я стоял, казалось, будто из леса медленно выплёскивается зеленоватая волна. За первой цепью вскоре растянулась вторая, потом третья, четвертая – больше тысячи бойцов приготовились к атаке.

Над полем, перекрывая крики командиров, раз за разом прокатывался тяжёлый грохот гаубиц. Они продолжали работать по немецкой пехоте, не давая ей прийти в себя. Солдаты противника уже не пытались восстановить прежний порядок. Серые фигурки метались между разрывов, явно не понимая, куда безопаснее двигаться – вперёд, на городские улицы, где шёл бой, или назад, откуда по ним стреляли собственные гаубицы.

Окраину Пинска заволокло дымной пеленой. Отдельные черные столбы от горящей техники слились в широкую непрерывную завесу, за которой временами совершенно пропадали крыши домов. Навскидку, особо не приглядываясь, я оценил количество уничтоженных танков в два десятка.

Двадцать танков полыхали на узких улочках.

Даже если я ошибался на несколько штук, цифра всё равно получалась впечатляющей. Немцы застряли среди домов, где каждый перекрёсток, двор и пролом в заборе давал защитникам возможность подобраться ближе.

Первым моим побуждением было присоединиться к атаке. Но присутствие в цепи ещё одного человека с автоматом особо на обстановку не повлияет, а у меня оставалось одно незаконченное дело.

Штаб «кампфгруппы Мантейфеля».

Он находился где–то в лесу за батареями. До сих пор заниматься им было некогда. Сначала нужно было выбраться с НП, доставить пленных, разобраться с батареями, дождаться подхода наших. Теперь ситуация изменилась. Две немецкие батареи уже были захвачены, опушка леса контролировалась красноармейцами, а 28–й полк уходил вперёд. И мне вполне можно было отправиться на поиски.

Я нашёл взглядом Зимина и кивком головы предложил ему отойти в сторону. Слава подошёл, бережно придерживая раненую руку, и вопросительно посмотрел на меня.

– Немецкий связист во время допроса рассказал одну интересную вещь, – проговорил я, понизив голос. – Основной штаб вражеской группировки находится где–то в лесу за батареями. Относительно недалеко. Я хочу его найти, пока немцы не сообразили, что происходит, и не снялись с места. Но как это сделать?

Зимин сразу посерьёзнел и посмотрел в сторону захваченных орудий.

– В лесу за батареями? – задумчиво переспросил он. – Тогда надо пройти вдоль опушки и поискать следы на поле. Если туда заезжала штабная колонна, она должна была оставить наезженную колею. Такое не скрыть, если специально не заморачиваться, как мы несколько дней назад.

Я снова посмотрел на поле. Мысль была настолько простой, что я мысленно выругался на себя за то, что не пришёл к ней сразу. Несколько штабных машин действительно должны были оставить четкие следы. Достаточно пройти вдоль опушки и осмотреть траву.

– Идея здравая, – признал я. – Только почему пройти? Проедем.

Зимин перевёл взгляд на «Крупп», затем на «Функваген» и недовольно скривился.

– На чём? «Крупп» я бы вообще не трогал. Там пленные, их ещё выгружать, охрану переставлять, да и машина сейчас стоит нормально, с дороги её почти не видно. А на броневике по полю кататься – тоже удовольствие сомнительное. Мало того, что рамочная антенна за километр видна, так из него обзор почти нулевой.

– Кто сказал, что я собираюсь брать «Крупп» или «Функваген»? – усмехнулся я. – Здесь у меня ещё один грузовик припрятан. Я захватил «Прагу», когда из Клёнников в Пинск пробирался.

Слава недоверчиво прищурился.

– Вовка, рядом с тобой иногда начинаешь чувствовать себя человеком, который всё время приходит на склад последним, – проворчал он, но уголок рта всё–таки дёрнулся в улыбке. – У тебя постоянно какая–то вражеская техника появляется. Ладно, грузовик для такого дела действительно удобнее. Только всей толпой туда тащиться незачем.

– Какую толпу ты здесь увидел? – хмыкнул я.

– Нас четверо, – напомнил Зимин и кивнул в сторону Гаврилюка с Климчуком. – На поиск штаба троих хватит. Один за рулём, двое смотрят по сторонам. А кого–то надо оставить здесь. Пленные сами себя караулить не будут, да и «Функваген» бросать без присмотра глупо.

Я посмотрел на его перевязанную руку. Слава сразу заметил этот взгляд. Лицо у него стало недовольным ещё до того, как я успел открыть рот.

– Даже не начинай, – предупредил он, нахмурившись.

– А я как раз начну, – спокойно возразил я. – Зима, я тебя попрошу остаться здесь.

Он тяжело вздохнул и отвёл глаза.

– Знал, что этим кончится.

– Ты сам только что предложил оставить здесь одного человека, – напомнил я. – И сам прекрасно понимаешь, почему лучше остаться тебе. Если в лесу придётся не просто следы разглядывать, а стрелять, одной рукой ты нормально автомат не удержишь. Я не говорю, что ты бесполезен. Здесь как раз нужен человек, которому я доверяю. У нас три пленных, среди них полковник и радист, плюс «Функваген». Оставлять всё это на первого попавшегося красноармейца я не хочу.

Зимин снова посмотрел на свою руку. На несколько секунд его лицо стало таким, будто он собирался всё–таки начать спор, но вместо этого сержант лишь стиснул зубы и раздражённо повёл плечом.

– Сам знаю, что боец из меня сейчас хреновый, – признал он с явной неохотой. – Автомат ещё кое–как удержу, а если надо быстро лечь, вскочить, перезарядиться или за дерево нырнуть, только вам мешать буду. Просто сидеть возле пленных, когда вы втроём полезете искать немецкий штаб, удовольствие тоже сомнительное.

– Зима, я прошу тебя, как старшего товарища, – проговорил я, глядя ему прямо в глаза. – Мне спокойнее будет, зная, что важные пленные под твоим присмотром.

Слава покосился на поле, где цепи 28–го полка преодолели уже треть расстояния до немецких пехотинцев, после чего нехотя кивнул.

– Ладно, уговорил, – буркнул он. – Останусь. Только ты мне одну вещь обещай.

– Какую?

– Не вздумай втроем штурмовать этот сраный штаб! – сердито проговорил Зимин. – Найдёте – посмотрите, запомните, где сидят, сколько машин, сколько охраны, и возвращайтесь. А то я тебя знаю. Увидишь немцев и решишь, что они лишком зажились на этом свете.

– Постараюсь сдержаться, – усмехнулся я.

– Вот именно этого я и боялся, – проворчал Слава.

Мы вернулись к машинам. Сержант сразу залез в кузов «Круппа» и молча выпихнул оттуда Петю под удивленным взглядом Гриши. Я подозвал обоих и объяснил, что собираюсь проверить район за батареями в поисках немецкого командного пункта.

– На чем поедем? – спросил Гаврилюк.

– Вон там, метрах в пятидесяти отсюда, в кустах стоит примерно такой же легкий грузовик. «Прага» называется. Гриша, ты сядешь за руль. Петька едет со мной в кузове. Слава остаётся здесь с пленными и броневиком.

– А оружие? – уточнил Климчук, ткнув в «штабель» на полу «Круппа».

– Из трофеев возьмём только пулемёт и патроны к нему. Наша задача – найти вражеский КП, а не устраивать бой. Пулемёт понадобится на случай, если нас обнаружат и придётся прорываться к своим.

«Прага» стояла там, где я её оставил. За время моего отсутствия с машиной ничего не случилось. Гаврилюк забрался в кабину, повозился, изучая управление, завел мотор и вопросительно посмотрел на меня.

– Как выедем из леса – сразу налево, к батареям, – сказал я, перекрикивая двигатель. – Там сбросишь скорость.

Гаврилюк кивнул и поудобнее устроился за рулём.

Мы с Климчуком забрались в кузов. Я откинул сошки и поставил пулемёт на крышу кабины. Климчук встал рядом, придерживаясь рукой за передний борт.

Гаврилюк включил передачу, «Прага» дёрнулась и медленно покатилась к опушке. Я обернулся. Зимин сидел в «Круппе», провожая нас грустным взглядом. В следующую минуту деревья закрыли и его, и машину.

После выезда на поле Гаврилюк плавно повернул налево. Колёса зашуршали по траве, кузов начал покачиваться на небольших неровностях.

С высоты кузова бой выглядел иначе. Цепи 28–го полка находились уже далеко впереди и постепенно приближались к окраине Пинска. Чёрная дымовая завеса над городом стала ещё шире. Ветер пытался ее разорвать, и временами сквозь прорехи проступали силуэты крыш, верхушки яблонь и телеграфные столбы.

Гаубицы прекратили огонь. Артиллеристы, устало вытирая пот с лиц, отходили от орудий, обмениваясь шуточками и подначками. Было заметно, что своей работой они довольны – немецких батальонов, как организованной силы, больше не существовало.

Но меня сейчас интересовали не гаубицы.

Я смотрел на землю перед капотом.

Искать колею, оставленную штабной колонной возле батарей оказалось бессмысленно – поле было буквально исчерчено следами колес. Тягачи затаскивали сюда орудия, разворачивались, отходили к дороге. Грузовики со снарядами подходили к позициям, останавливались возле гаубиц, сдавали назад, уходили к лесу. В некоторых местах «дорожки» от шин накладывались одна на другую так, что напоминали паутину. Определить, какой машиной и когда оставлен конкретный след, было практически невозможно.

Среди этой путаницы можно было искать штабную колонну до вечера.

Возле крайней гаубицы я заметил знакомую фигуру. Купцов стоял рядом со своими разведчиками и что–то рассказывал, оживленно жестикулируя. Увидев медленно приближающуюся «Прагу», старшина насторожился, приложил ладонь «козырьком» ко лбу, пригляделся, а когда различил меня в кузове, поднял руку, приглашая остановиться.

Я постучал по кабине. Гаврилюк затормозил, но глушить двигатель не стал. Купцов подошёл ближе.

– Сошников, ты куда собрался? – удивлённо поинтересовался старшина, оглядывая грузовик и пулемёт на крыше кабины.

– Штаб ищу, – объяснил я, спрыгивая с кузова. – Немецкий. Один из пленных рассказал, что основной штаб их группировки находится где–то в лесу за батареями.

Купцов сразу перестал улыбаться.

– За этими батареями? – уточнил он, тыкая пальцем в гаубицы. – Здесь?

– По словам немца – да. Точное место он не назвал. Мы решили пройти вдоль опушки и поискать следы колёс. Если туда заходила штабная колонна, машины должны были натоптать колею. Только возле орудий следов столько, что чёрт ногу сломит.

Старшина нахмурился ещё сильнее, и некоторое время смотрел на ближайшие деревья.

– Я перед атакой батарей с ребятами всю округу облазил. Метров на триста во все стороны, – наконец произнёс он. – Нам же надо было убедиться, что там охрана не сидит и что наших можно вывести к орудиям незаметно.

– И ничего похожего на штаб не видел? – спросил я.

– Вообще ничего, – уверенно отозвался Купцов. – Ни машин в лесу, ни палаток, ни радиостанций, ни беготни связных. Если бы за батареями стояла штабная колонна, мы бы хотя бы движение заметили. Там ведь не один грузовик должен быть. А лес пустой.

Я тяжело вздохнул. Кажется, задача по поиску командного пункта усложняется.

– Совсем пустой? – тупо переспросил я, словно надеясь, что Купцов вдруг поменяет предыдущий ответ.

– Насколько мы могли проверить перед атакой – да, – подтвердил старшина. – Я бы ещё понял, если бы ты сказал про двух–трех человека в засаде. Такое можно пропустить. Но штаб с машинами? Нет.

– Значит, пленный наврал? – нахмурившись, произнёс я.

Бергер во время допроса не выглядел человеком, который способен на такую ложь, но это само по себе ничего не доказывало. Немец мог не знать точного расположения штаба. Мог назвать «за батареями» большой участок леса, а мы сейчас слишком буквально привязались к самим орудийным позициям.

Я посмотрел на поле, исполосованное колёсами.

– Или мы неправильно поняли, откуда они в лес заезжали, – проговорил я. – Мы решили, что штабные машины должны были пройти по полю вдоль опушки. А если они вообще сюда не выходили?

Купцов повернул голову ко мне.

– Думаешь, свернули с дороги из Клёнников?

– Скорее всего, – ответил я. – Надо по ней проехаться и глянуть на обочины.

Я забрался в «Прагу» и мы продолжили движение вдоль опушки. Несмотря на слова старшины, мы все равно продолжали внимательно смотреть на землю. Но чем дальше мы удалялись от батарей, тем меньше становилось отпечатков шин. И вскоре широкие продавленные полосы, оставленные тягачами, полностью исчезли.

Это подтверждало слова Купцова. Штабная колонна по полю мимо батарей не проходила.

Я нагнулся к окну кабины и крикнул Гаврилюку:

– Гриша, езжай к дороге! Там будем искать.

Гаврилюк повёл грузовик быстрее. В кузове ощутимо трясло, сошки пулемета подпрыгивали на крыше кабины, и мне приходилось придерживать приклад обеими руками, чтобы оружие не соскользнуло в сторону. Климчук стоял справа, чуть согнув колени и внимательно разглядывая линию леса.

Наконец впереди показалось место, где дорога из Клёнников выходила из–за деревьев.

Сначала мне показалось, будто здесь протащили огромный плуг шириной в несколько метров. Дорога превратилась в длинную канаву, заполненную жидкой грязью. Гусеницы танков размолотили ее «в кашу».

Я смотрел на эту картину сверху и невольно вспомнил, как Зимин говорил про поиски «наезженной колеи». Идея выглядела отличной. Здесь она превращалась в издевательство.

Гаврилюк увидел это безобразие парой секунд позже и сбросил скорость.

– Гриша, давай вперед! – крикнул я. – Другой дороги здесь нет.

Передние колёса сразу провалились вниз, словно в яму. Грузовик резко накренился, кузов качнуло, Климчук ухватился за борт, а я едва успел прижать пулемёт к крыше кабины. Двигатель натужно завыл. Гаврилюк прибавил газу, колёса несколько раз провернулись в грязи, разбрызгивая жижу в стороны, и лишь после этого машина медленно вытащила себя вперёд.

Дальше стало ещё хуже.

Грунт превратился в густую массу, в которой колёса «Праги» вязли почти до ступиц. Гаврилюку приходилось вести машину медленно, постоянно выбирать между двумя одинаково плохими вариантами: либо держаться середины, где грязь была глубже, либо пытаться цепляться колёсами за разбитый край, рискуя съехать в ещё более глубокую яму, продавленную гусеницами.

Мотор работал под постоянной нагрузкой, периодически переходя с низкого гудения на протяжный вой, когда задние колёса теряли сцепление и вращались на месте. В такие моменты кузов начинал мелко дрожать, грязь летела из–под колёс, а машина медленно смещалась в сторону, пока Гаврилюк не находил более твёрдый участок.

Мы продвигались всё глубже в лес. Здесь было заметно темнее, чем на поле. Солнечный свет пробивался между кронами отдельными пятнами, ложился на поцарапанные стволы сосен, на глубокие грязные лужи. Воздух пах влажной землёй, раздавленной зеленью и бензиновым выхлопом.

С высоты кузова обочины было видно хорошо, только пользы от этого почти не было.

Если штабные машины действительно съезжали здесь в лес, танки уничтожили большую часть их следов. Иногда казалось, что вот здесь виден подходящий след: две параллельные полосы уходят в сторону. Мы останавливались и осматривали подозрительное место. Климчук спрыгивал на землю, по щиколотку в грязь. Но каждый раз оказывалось, что в лес следы не ведут, и это какой–то грузовик объезжал особенно широкую лужу.

– Если машины проехали раньше танков, мы их след вообще не найдём, – заметил Климчук, вглядываясь в разбитую обочину.

– Найдём место, где они ушли достаточно далеко от дороги, – возразил я. – Должно хоть что–то остаться.

Но уверенности в собственных словах становилось всё меньше.

Очередная лужа оказалась глубже предыдущих. Передние колёса вошли в неё почти без сопротивления, грузовик просел, мотор взревел, и несколько секунд машина вообще не двигалась. Гаврилюк сбросил газ, снова прибавил, осторожно качнул грузовик назад и вперёд, после чего задние колёса наконец зацепились за что–то твёрдое. «Прага» рванулась, выскочила из ямы и так сильно качнула кузов, что Климчук едва не вылетел наружу.

Замысловато выругавшись, Петя раздражённо сказал:

– Если застрянем, то придется машину бросать – хер мы ее втроем вытолкаем.

– Надо искать! Других вариантов нет! – упрямо сказал я. – Штаб не может находиться прямо возле дороги. Пленный говорил о лесе за батареями, а значит, машины должны были свернуть и уйти достаточно глубоко. Если съезд существует, то где–нибудь дальше от основной дороги колея должна сохраниться. Нужно только обнаружить ее начало.

Но именно начало исчезло под гусеницами.

Мы проехали ещё несколько сотен метров.

Ничего.

Гаврилюк, стиснув зубы, вел «Прагу» дальше.

Очередной участок оказался настолько разбит, что грузовик двигался почти со скоростью пешехода. Мотор выл, кузов качался, жидкая грязь выплескивалась из колеи под колёсами, а я всё смотрел на лес и чувствовал, как первоначальная уверенность постепенно сменяется раздражением.

Бергер мог соврать. Но зачем? Если он хотел увести нас от штаба, достаточно было назвать любое другое направление. Почему именно лес за батареями? Почему место, расположенное совсем рядом с дорогой из Клёнников? Возможно, он рассчитывал, что мы полезем прочёсывать огромный лесной массив и потеряем несколько часов.

Или немец все-таки сказал правду. Тогда штаб находился здесь. Где–то совсем рядом. А мы проехали мимо него, не заметив нужного съезда под месивом, оставленным двадцатью танками.

Я почувствовал, как начинаю злиться уже не на Бергера, а на себя. Перед глазами стояла слишком простая схема: дорога, поле, батареи, лес, штаб. На карте это выглядело бы несколькими линиями. На местности каждая из этих линий превращалась в сотни метров грязи, кустов, деревьев и следов, наложенных один на другой.

«Прага» снова забуксовала.

На этот раз Гаврилюку пришлось повозиться дольше. Мотор несколько раз взревел, машина чуть сдала назад, заднюю часть повело в сторону, Климчук крепче ухватился за борт, а я снял пулемёт с крыши кабины, чтобы сошки не соскользнули при очередном рывке. Лишь с третьей попытки грузовик выбрался из глубокой колеи и протащил себя на более плотный участок.

Гаврилюк высунул голову из окна кабины и обернулся.

– Володя! – крикнул он. – Долго ещё так ползти будем?

Я наклонился к нему.

– Пока след не найдём!

– Тут после танков вообще никаких следов не осталось! – раздражённо выкрикнул он. – Одна сплошная яма!

– Вот поэтому и едем медленно!

Гаврилюк что–то пробурчал себе под нос и снова вернулся к управлению.

Дальше лес стал немного гуще. Кусты подходили ближе к дороге, местами ветви почти касались кузова, и разглядывать землю за ними становилось труднее. Приходилось смотреть не только на саму обочину, но и дальше между стволами, пытаясь заметить прямую линию, сломанную ветку, примятую растительность, что угодно, указывающее на движение машин.

Ничего подобного не появлялось.

У меня возникло неприятное ощущение, что мы ищем не след, а отсутствие следа.

Любое место подходило для штаба. И оно ничем не отличалось от соседнего.

Двигатель снова завыл, когда грузовик вошёл в очередную глубокую яму. Гаврилюк то осторожно добавлял газ, то сразу отпускал педаль, когда колёса начинали беспомощно вращаться. «Прага» медленно карабкалась по искалеченной дороге, раскачиваясь из стороны в сторону.

Я посмотрел вперёд.

Широкая грязная канава уходила вдаль между деревьями и исчезала за изгибом.

Я крепче сжал рукоятку пулемёта, в очередной раз провёл взглядом по разбитой обочине и раздражённо подумал: Куда делся этот чёртов штаб?