Третье правило диверсанта. Книга 4. Июль 1941 года

Глава 1

Янкаускас остался валяться у самой кромки леса, а трое солдат, которых он успел отправить в обход, продолжали двигаться вдоль опушки, пригибаясь за кустами и стараясь не показываться на открытом месте. Один шёл впереди, держа карабин прикладом к плечу, второй следовал за ним в нескольких шагах, а третий постоянно оглядывался назад.

Сомнений не было – немцы решили обойти броневик с фланга, где башенный стрелок не сможет их заметить, приблизиться вплотную и закидать гранатами. До «Sd.Kfz. 221» им оставалось не больше сотни метров.

– Подбираются, сволочи, – нахмурился Гаврилюк, проследив за моим взглядом. – Если сзади зайдут, пулеметчик ничего не заметит.

– Вижу, – отозвался я, поднимаясь на колено и оценивая расстояние. – Надо выручать парня!

– Через поляну не перебежать, – поморщился Григорий, глядя на открытое пространство между нами и броневиком. – Немцы у тропы сразу снимут.

– Пойдём по опушке, с другой стороны, навстречу им! – решил я.

– Они ближе к броневику, – заметил Гаврилюк. – Придется поторопиться.

– Ну, тогда погнали! – произнёс я, поправляя висящий на груди автомат. – Ты ведешь, я за тобой.

Гаврилюк кивнул и первым скользнул между соснами. Мы оставили край поляны, углубились в лес на несколько шагов и двинулись по дуге, в обход поляны. Отсюда броневик почти не был виден. Только иногда между стволами мелькала его угловатая башня, прикрытая свежими ветвями, и сверкали короткие вспышки у ствола пулемета.

Здесь сосны росли реже, между ними поднимались заросли орешника и молодых елей, земля была покрыта чахлой травой, мхом и сухими ветками. Солнечный свет ложился на листья яркими пятнами, но под кустами сохранялась густая тень.

Мы старались двигаться быстро, но не теряя осторожности. Гаврилюк вёл, выбирая проходы между кустами. Когда мы почти обогнули поляну, и до броневика оставалось около тридцати метров, Гриша остановился и начал всматриваться вперед.

– Вон они, – прошептал следопыт, вставая на одно колено за толстой сосной.

В просвете между деревьями мелькнул серый мундир. За ним второй. Солдат пригнулся и перебежал от одной ели к другой. Впереди отчётливо слышался башенный пулемёт. Он работал короткими очередями, но почти без пауз, прижимая немцев у тропы. Стрелок, сидящий внутри, не видел опасности, приближавшейся с другого направления.

Мы не успели совсем немного – первый немец появился у бронемашины раньше нас. Он присел за толстым стволом, осмотрел броневик и махнул рукой товарищам. Второй вытащил из–за пояса гранату «М–24», открутил колпачок, вытянул шнур и метнул «колотушку», целясь в башню. Третий тоже метнул гранату, но целился ниже, почти по земле, стараясь закинуть под корпус.

– Граната! – заорал я, хотя стрелок внутри броневика всё равно не мог услышать меня.

Первая «колотушка» ударилась о решетчатую крышку башни, отскочила и рванула где–то в кустах. Взрывной волной с лобовой брони скинуло еловые ветки. Вторая граната стукнулась о колесо, откатилась в сторону и взорвалась у задней части машины. Осколки прошлись по шинам и ящику с «ЗИПом» у передней дверцы. Броневик резко просел на один борт. Башенный пулемет смолк.

Немцы, увидев фиаско первого броска, достали из–за пояса вторую «порцию» и начали откручивать колпачки. Я видел только их руки и часть головы – с моего ракурса их полностью закрывали деревья. Я начал смещаться в сторону, чтобы открыть сектор.

– Стреляй! – крикнул я Гаврилюку.

Григорий пробежал вперед на несколько метров, чтобы увидеть цели и нажал на спуск. Его очередь прошла по кустам, но немцы успели пригнуться. Тут я увидел первого солдата. Он привстал между двумя елями, вскинул карабин и выстрелил в нашу сторону. Пуля прошла над плечом, с сухим щелчком перебила ветку за спиной.

Я дал короткую отсечку. Немец дёрнулся, отступил за ствол, но не упал.

В это время второй солдат все–таки бросил ещё одну гранату. Она ударилась о наклонный лобовой лист, скользнула вниз и взорвалась под передним колесом. Ударная волна взметнула пыль, окончательно сбросила ветви маскировки.

Первый немец выскочил из–за дерева и побежал к броневику, держа карабин наизготовку – добивать оглушенного пулеметчика. До машины ему оставалось не больше десяти метров. Я поймал его на мушку, взял небольшое упреждение и нажал на спуск. Автомат дёрнулся в руках, две пули попали немцу в бок. Он крутанулся на месте, как волчок, и рухнул навзничь.

Второй немец открыл по нам огонь из–за сосны. Его карабин успел хлопнуть дважды. Одна пуля срезала ветку перед лицом Гаврилюка, другая вонзилась в землю между нами.

– Я его прижму! – проворчал Григорий, смещаясь в сторону.

Увидев локоть прижавшегося к дереву солдата, Гриша полоснул длинной очередью. От ствола полетели щепки. Немец отшатнулся, и на мгновение оказался открыт для меня. Я успел выстрелить, поймав его на этом движении. Пули сбили кору с сосны, но одна все–таки попала в цель – точно в висок, под срез каски. Немец выронил карабин и ничком упал в траву.

Оставался третий.

Он ушёл глубже в заросли. Несколько секунд мы не видели и не слышали его. Лишь где–то справа хрустнула ветка, затем кусты дрогнули.

– Обходит, – предупредил Гаврилюк, разворачиваясь к лесу.

– Не высовывайся, Гриша. Он ждёт, когда мы поднимемся.

– А если уже ушёл?

– Не ушёл. Он обязательно попытается закончить дело.

Я отполз на несколько метров, к другой сосне, стараясь не поднимать голову. Земля пахла сыростью, под ладонью пружинил мох. За деревьями сохранялась тень, но на опушке солнце било прямо в глаза, мешая различать движение.

Немец выстрелил первым. Пуля прошла слева. Я увидел вспышку у куста, плавно перевёл туда прицел и нажал на спусковой крючок. Очередь прошла немного выше, листья посыпались на землю.

– Правее! – выкрикнул Гаврилюк, заметив движение.

Немец вскочил и перебежал ближе к поляне. Он хотел выйти нам во фланг и одновременно приблизиться к броневику. Григорий выстрелил, но немец успел скрыться.

Я сменил магазин. Он оказался последним. Передёрнув затвор, я посмотрел на Гаврилюка.

– У тебя сколько патронов осталось?

– Полтора магазина, – поморщился он.

Немец снова выстрелил. На этот раз пуля ударила в куст рядом с Гаврилюком. Следопыт пригнулся и показал мне вправо. Я понял: он собирался обойти противника с другой стороны.

– Далеко не уходи, – прошептал я.

– Не потеряюсь, – проворчал он.

Григорий отполз назад и исчез между елями. Я остался у сосны, намеренно показал край рукава из–за ствола и сразу убрал. Немец заметил движение и выстрелил. Вспышка блеснула у дерева, стоявшего чуть дальше, чем я предполагал.

Я дал очередь, вынуждая его спрятаться.

И почти сразу сбоку загремел автомат Гаврилюка. Немец выскочил из укрытия, пытаясь уйти от огня, и оказался прямо передо мной. До него было не больше семи метров. Я выстрелил навскидку. Короткая очередь ударила в грудь. Солдата отбросило назад, карабин вылетел из рук, описал в воздухе дугу и воткнулся стволом в землю.

Гаврилюк появился между кустами, тяжело дыша.

– Все трое, – произнёс он, глядя на убитого. – Но гранаты они метнуть успели. Пулемет в башне молчит.

– Пойдем, проверим броневик, – скомандовал я. – Только осторожней – не светись – а то с той стороны пара пуль прилетит.

Мы начали пробираться к бронемашине, стараясь зайти сзади, чтобы не подставляться под выстрелы немцев, засевших на другой стороне поляны, у тропы.

Добежали до кормы и присели, прикрываясь корпусом. Я глянул на колесо. Покрышка была рассечена в нескольких местах, резина разошлась длинными рваными полосами. Переднему колесу с той же стороны досталось сильнее. На броневых листах виднелись свежие царапины и неглубокие вмятины от осколков.

– Эй, есть кто на борту! – я стукнул прикладом в броню. – Свои! Красноармейцы Сошников и Гаврилюк.

Лезть внутрь не очень хотелось – если пулеметчика глушануло близким взрывом, то в измененном состоянии сознания он может пальнуть по любому, кто сунется к нему.

Я постучал и крикнул еще несколько раз, но экипаж бронемашины молчал. Я дернул переднюю дверцу, но она оказалась заблокирована изнутри. Бронезаслонки на смотровых лючках тоже были закрыты. Так что понять, кто сидел внутри, можно было только одним способом – залезть на крышу моторного отделения и заглянуть в башню через решетчатую крышку.

И тот, кто полезет наверх, будет представлять отличную мишень для засевших у тропы немцев. Но я все–таки решился.

– Гриша, прикрой! – скомандовал я.

Я поставил сапог на развороченную покрышку, подтянулся на руках и забрался на корму. Скинув с решетки ветви маскировки, я заглянул внутрь.

На месте стрелка сидел Ванечка Метёлкин.

Лейтенант обмяк, голова упала на грудь, руки соскользнули с рукояток «МГ–34». Я окликнул его, но он не отреагировал.

– Ваня! – крикнул я, наклоняясь ниже. – Метёлкин!

Никакого движения.

Я попытался просунуть руку внутрь, но переплеты решетки были слишком частыми – пролезло только два пальца.

– Кто там? – спросил Гаврилюк снизу.

– Метёлкин, адъютант комдива.

– Живой?

– Не пойму. Видимых ран на теле вроде бы нет.

– Вытащим? – деловито приподнялся Гаврилюк.

– Да, было бы неплохо, – вздохнул я. – Но как? Если хоть немного привстану, меня как ростовую мишень снимут.

Мы призадумались, решая, что делать, и в этот момент на другой стороне поляны, у тропы снова вспыхнула стрельба. Сначала раздались автоматные очереди, им ответили винтовки. Между деревьями замелькали фигуры, но с нашего места невозможно было сразу понять, что там происходит.

Я чуть-чуть поднял голову над башней и всмотрелся в противоположную опушку. Немцы, до этого прятавшиеся от огня броневика, развернулись к лесу. Один присел за стволом, второй перебежал к кустам, третий открыл огонь вправо.

– Наши пришли, – уверенно произнёс Гаврилюк. – Значит, кто–то все–таки выжил.

– Похоже на то, – согласился я. – Вон гимнастёрка мелькнула.

Бой у тропы разгорелся с новой силой. Автоматы работали с разных направлений, немцы отвечали редкими винтовочными выстрелами. Их осталось мало, и теперь они оказались между разведчиками и открытой поляной. Я, пользуясь тем, что некоторые из солдат повернулись ко мне спиной, срезал троих с тыла.

Прошло минут пять и всё было кончено – винтовочные выстрелы смолкли. Раздались две «контрольные» автоматные очереди, и между деревьями появились люди в гимнастёрках. Я встал в полный рост и махнул им рукой.

– Свои! – крикнул я. – Сюда!

На опушку, крадучись, вышли Кулешов, Климчук и Зимин. Мишки Седых с ними не было.

Зимин держал левую руку прижатой к груди. Рукав гимнастёрки от плеча до локтя потемнел от крови. Кулешов шёл первым, автомат держал наготове. Климчук прикрывал сзади и постоянно оглядывался на лес.

Они заметили меня, стоящего на броневике, как Ленин у вокзала, и побежали через поляну. Зимин двигался медленнее остальных, но старался не отставать. Похоже, что каждый шаг отдавался болью, лицо сержанта побледнело, усы слиплись от пота.

– Вовка, Гриша, целы? – спросил сержант, оглядывая нас.

– Целы, – отозвался я. – А тебя куда задело?

– В руку, – поморщился Зимин. – Пуля прошла навылет выше локтя. Кость, похоже, не тронута. Климчук перевязал. Разберёмся позже. Где Панкратов?

Я опустил голову. Сержант всё понял ещё до того, как я заговорил.

– Матвей погиб, – произнёс я. – Истек кровью. Пуля задела артерию на шее. Мы ничем не смогли помочь.

Сержант медленно выдохнул.

– Хороший был мужик, – тихо сказал Кулешов.

Я посмотрел на ребят.

– А где Мишка Седых?

Кулешов отвёл взгляд. Климчук сжал губы.

– Мишка тоже погиб, – тяжело проговорил Зимин. – Он прикрывал отход, уходил перебежками, залегал, стрелял... А потом… Пуля ему прямо в лоб попала. Наповал. Не мучился.

Климчук ударил кулаком по борту броневика.

– Он нас всех прикрыл, – проворчал сапер. – Если бы не Мишка, эти гады бы нас сразу у дороги прикончили.

Несколько секунд никто не произносил ни слова. Потом я кивнул в сторону тропы.

– А что с немцами?

Зимин прислонился боком к бамперу и осторожно выпрямил раненую руку.

– Всех положили, никто не ушел, – сказал он. – Вы с Гришей их здорово отвлекли. Мы зашли с тыла.

– А их командир не видели? Того крикливого гауптмана? – уточнил я.

– Нет, не попадался. Наверное, остался у дороги, – ответил Зимин. – У них там раненых десятка два. Сюда они вряд ли полезут.

– А я Янкаускаса пристрелил, – произнёс я. – Он тут пытался командовать. Отправил солдат в обход броневика.

Сержант зло усмехнулся.

– Значит, всё–таки получил своё. Мразь…

– Получил, – подтвердил Гаврилюк. – Три пули в грудь.

Зимин посмотрел на меня.

– А кто из броневика стрелял?

– Ты не поверишь, Зима, – невесело усмехнулся я. – Но это Метёлкин. Только он сейчас без сознания. Надо его вытащить.

Извлечь Метёлкина из тесной башни оказалось непросто. Я кое–как освободил защелку решетки, откинул створки и попытался просунуть руки ему под мышки. Голова лейтенанта откинулась, ноги зацепились за внутреннее оборудование.

– Гриша, залезай сюда, мне одному не справиться, – попросил я.

Вдвоем мы сумели поднять Метёлкина. И передать его вниз, в руки Климчука. Тот бережно опустил лейтенанта на траву. Кулешов нагнулся, проверил пульс и дыхание.

– Жить будет? – обеспокоенно спросил Зимин, присев рядом.

– Не знаю, – мотнул головой Кулешов. – Дышит, пульс есть, крови нет. На виске небольшая припухлость. Похоже, его крепко приложило головой о внутреннюю стенку башни.

– Пусть пока полежит, – сказал Зимин, вставая. – Надо броневик проверить.

С одной стороны повреждения оказались минимальными – только царапины от осколков той гранаты, которая отскочила от решетки. А вот с другой все обстояло гораздо хуже – заднее колесо посечено, от покрышки остались лохмотья, а переднее практически полностью сломано – покрышка полностью сорвана, ступица разбита, рычаги подвески погнуты. Даже если заменить шины, ехать на такой машине было невозможно.

– Запаска есть? – деловито поинтересовался Гаврилюк, разглядывая вывернутое колесо.

– Запаска ступицу не вылечит, – невесело усмехнулся я и повернулся к сержанту. – Зима, эта штука уже никуда не поедет. Придется бросить.

– Бросать нельзя! – вмешался Климчук. – Немцы найдут, и отремонтируют. Двигатель ведь не пострадал?

– Подожгём! – решил Зимин. – Только сначала снимем пулемет и заберём патроны.

Я снова забрался на корпус. Ствол «МГ» до сих пор был горячим, кожух обжигал голую ладонь. Пришлось осторожно освободить крепление, старясь не касаться кожуха.

– Принимай. Только за приклад бери – ствол раскаленный, – предупредил я Гаврилюка.

Гриша аккуратно взял пулемёт, и опустил его на траву рядом с Метёлкиным.

Внутри башни нашлись всего две полных «улитки». Все остальные патроны лейтенант расстрелял.

– Ну, вот теперь можно и поджигать, – сказал я, забирая два запасных ствола и спускаясь вниз.

Климчук подобрал обломанную ветку, обмотал ветошью, достал коробок и чиркнул спичкой. Ткань загорелась не сразу. Ветер с поляны сбил первое пламя, пришлось прикрыть ладонью и зажечь вторую спичку. Огонь схватился, побежал по сухим нитям, обуглил древесину.

Он дал пламени разгореться, затем сбил его о землю. Конец остался красным, из ткани поднимался густой дым.

– Этого хватит? – усомнился Гаврилюк.

– Пары бензина вспыхнут быстрее, чем тебе хотелось бы, – важно объяснил Климчук. – Ну–ка, парни, отойдите подальше, от греха.

Мы подхватили бесчувственного Метёлкина и отошли на двадцать шагов.

Климчук вставил тлеющий конец ветки в бензобак и резво отбежал. Несколько секунд ничего не происходило. Затем внутри глухо хлопнуло, из горловины вырвался язычок огня.

– Отходим, – приказал Зимин. – Сейчас разгорится.

Кулешов присел возле пулемета и зачем–то потрогал «улитки».

– Патроны к пулемёту есть, – заметил он. – А с автоматными у нас как?

– У меня два магазина, один неполный, – сказал Климчук.

– Полтора, – поморщился Гаврилюк.

Я проверил подсумки.

– Пустой. Один неполный в автомате.

– У меня тоже последний, – вздохнул Зимин. – Негусто. Если снова нарвёмся на роту, будем крыть немцев матом.

Метёлкин пошевелился.

Сначала дрогнули его пальцы, затем лейтенант поморщился и попытался поднять голову. Я сразу опустился рядом.

– Ваня, лежи, – потребовал я, придерживая его за плечо. – Не дёргайся.

Метёлкин открыл глаза. Взгляд был мутным. Он не сразу сфокусировался на моём лице. Лейтенант несколько раз моргнул, попытался оглядеться и тихо застонал.

– Где… броневик? – прохрипел он.

– Рядом, – ответил я. – Только уже горит.

Лейтенант резко повернул голову, увидел пламя и попробовал подняться.

– Ты что сделал?!

– Лежи, – раздражённо повторил я, прижимая его к земле. – Его осколками посекло. Он не поедет. Пулемёт и боеприпасы сняли.

– А немцы где?

– Мы всех побили, – пояснил Зимин, присаживаясь рядом. – Тебя гранатами оглушило.

Метёлкин провёл ладонью по шишке на виске и поморщился.

– В ушах гудит.

– Ещё бы не гудело, – заметил Гаврилюк. – Три гранаты вокруг тебя рвануло. Хорошо, броня выдержала.

– Я помню первую, – пробормотал Метёлкин. – Она прямо у меня над головой об решетку ударила и отскочила. Вторая вроде бы где–то сбоку рванула. Дальше – ничего.

– Ваня, на меня смотри, – потребовал Зимин. – Где колонна?

Метёлкин посмотрел на сержанта, потом перевёл взгляд на пустую поляну.

– Ушла.

– Когда? – уточнил я.

– За полчаса до появления немцев, может, чуть раньше, – хрипло произнёс лейтенант, пытаясь собраться с мыслями. – Гать закончили, прогнали пустой «Опель», усилили ещё два слабых места. Смирнов дал команду выдвигаться.

– Все прошли? – спросил Гаврилюк.

– Не знаю, – признался Метёлкин. – Я видел, как последний грузовик свернул с поляны к гати. Что было дальше, не видел.

– А ты чего остался? – нахмурился Зимин.

Метёлкин посмотрел на него с неким вызовом.

– Кто–то должен был прикрыть отход.

– Я спрашиваю, почему именно ты остался.

– А кому еще? – нахмурился Метёлкин. – Из оставшихся в строю – только комдив, Смирнов и Коваленко. Но они должны были идти в авангарде. Я решил, что задержу немцев, а затем догоню колонну пешком.

Метёлкин попытался сесть. Я поддержал его под спину. Лейтенант несколько секунд сидел, опираясь ладонью о землю, затем поднял взгляд на разведчиков.

– А где остальные?

Никто не ответил.

Зимин поднялся, придерживая раненую руку.

– Ладно, парни, пошли. Пойдём по следам колонны, сколько сможем. Надеюсь, на привале догоним.

Метёлкин с трудом встал и огляделся по сторонам.

– Транспорт есть! – сказал он, что–то увидев за строениями.

Все повернулись к лейтенанту.

– Что есть? – переспросил я.

– Мотоциклы. Стоят в кустах за баней.

– Наши мотоциклы? – нахмурился Зимин. – Почему они здесь остались?

– Для них не нашлось водителей, – ответил лейтенант. – Смирнов велел откатить их за баню и замаскировать ветками.

Зимин расплылся в усталой улыбке.

– Ну, наконец–то, хоть одна хорошая новость.

Глава 2

Оба трофейных «Цюндаппа» действительно стояли за баней, в густых кустах. Мотоциклы загнали под ветви орешника и прикрыли еловым лапником, поэтому с поляны они почти не просматривались. Из зелени выступал лишь край колеса, покрытого подсохшей грязью, да тускло поблёскивала под листьями металлическая дуга оружейного вертлюга на коляске.

Гаврилюк первым раздвинул ветви и принялся освобождать ближайшую машину. Он работал уверенно, не суетясь и не тратя времени на лишние разговоры. Быстро снял лапник с руля, бака и двигателя, отбросил ветви от колёс, присел возле заднего колеса и внимательно осмотрел кардан и подвеску. По тому, как Григорий касался рычагов, проверял свободный ход руля, покачивал мотоцикл и прислушивался к едва заметным звукам металла, становилось понятно, что перед нами не случайный человек, а настоящий профессионал, водитель мотоцикла, привыкший отвечать за машину и замечать неисправность раньше, чем она заявит о себе треском, скрежетом или внезапным заклиниванием.

Я занялся вторым «Цюндаппом». Открыл бак, проверил бензин, осмотрел шины и крепления коляски. Машина выглядела исправной. Карданная передача не имела видимых повреждений, под двигателем не было свежих потёков масла, тросы управления двигались свободно. Несколько часов за кустами мотоциклам не повредили. Кулешов и Климчук стащили ветви с коляски, установили на вертлюг пулемёт, сложили в коляску запасные «улитки», уложили запасные стволы в специальные крепления.

Зимин подошёл ближе, посмотрел на обе машины и показал на коляски.

– Метёлкин садится к Вовке, я к Грише, – решил сержант. – Климчук едет за Сошниковым, Кулешов за Гаврилюком.

Сержант залез в коляску, поерзал, устраиваясь поудобнее. Он прижимал раненую руку к груди и старался держать плечо неподвижно. Метёлкин некоторое время разглядывал предложенное место с видом аристократа, которому вместо кареты подали телегу. Его лицо оставалось серым, под глазами появились черные круги, шишка на виске начала наливаться багровым цветом.

Когда он все–таки, тяжко вздохнув, полез в коляску, его сильно качнуло, но я успел протянуть руку и придержать его за плечо.

– Ваня, осторожнее, – предупредил я его.

Метёлкин, с трудом влезший на сиденье, мгновенно выпрямился, и смерил меня холодным, недовольным взглядом.

– Какой я тебе Ваня, красноармеец Сошников? – высокомерно отчеканил он. – Обращайся ко мне: товарищ лейтенант. Мы с тобой не приятели и не соседи по казарме.

– Понял, товарищ лейтенант, – покладисто отозвался я и убрал руку.

– Вот и запомни, – добавил Метёлкин, одёргивая гимнастёрку.

Зимин усмехнулся, наблюдая за ним.

– Ванечка, ты сначала научись на ногах ровно стоять, а уже после занимайся воспитанием личного состава, – проворчал сержант. – Сошников тебя подхватить хотел, а не в родственники записаться.

Метёлкин недовольно сжал губы, но Зимину не возразил.

– Товарищ лейтенант, – максимально официальным тоном обратился я к адъютанту. – Вы сможете вести огонь из пулемета?

Метёлкин поднял подбородок.

– Я не ранен. И вполне способен на боевые действия.

– Тогда будешь исполнять обязанности бортстрелка! – уже совсем другим тоном велел я. – Смотри вперед на сто восемьдесят градусов. Назад башкой не крути, а то отвалится.

Лейтенант бросил на меня раздражённый взгляд, но вторично «ставить на место» не стал. Видимо, даже его упрямство имело какой–то предел. Он осторожно проверил крепление «МГ» к вертлюгу, размещение патронов, и положил руки на борта.

Кулешов сел позади Гаврилюка, Климчук занял место за мной.

Пока не взревели двигатели, Зимин определил порядок движения.

– Вовка ведёт, Гриша держится следом, – произнёс сержант, оглядывая нас. – В лесу не разгоняться. На гати вообще ехать с черепашьей скоростью. Увидите повреждение – останавливаетесь. Мы от колонны отстали примерно на час, так что спокойно догоним, если сами технику не угробим.

Я открыл бензиновый кран, подкачал топливо, включил зажигание и несколько раз нажал на рычаг кик–стартера. Двигатель отозвался не сразу. Первый толчок прошёл впустую, при втором внутри цилиндров сухо хлопнуло, выхлопная труба выпустила облачко сизого дыма. С третьей попытки мотор схватил, задрожал на низких оборотах, несколько раз кашлянул и заработал ровнее.

Гаврилюк запустил второй «Цюндапп» почти одновременно. Его двигатель загрохотал увереннее, сразу набрал устойчивые обороты. Я оглянулся на Климчука, дождался его кивка, посмотрел на Метёлкина. Лейтенант держался за борт, лицо у него напряглось, но он был готов. Я поднял ладонь, показывая начало движения, включил передачу и осторожно вывел мотоцикл из кустов.

Колёса сразу продавили мягкую землю. Коляска качнулась, Метёлкин с трудом удержал равновесие. Я прибавил газ, провёл машину между зарослями орешника и выбрался на поляну. Гаврилюк плавно, без рывка вывел второй мотоцикл и пристроился следом, сохраняя между нами дистанцию в десять шагов.

Мы проехали мимо дома и сарая. Справа догорал броневик «Sd.Kfz. 221», так здорово нам послуживший. Пламя уже охватило моторное отделение и выбивалось через решётчатый верх башни, броня почернела, ветви деревьев вокруг превратились от жара в обугленные прутья. Над ним поднимался плотный столб дыма, наверняка видимый издалека – теперь оставшийся на просёлке неугомонный гауптман точно поймет, что всё пошло не по плану. Да и наблюдатели на холме в Клённиках засекут подозрительное явление.

Следы широких сдвоенных шин грузовиков уходили, казалось, прямо в лесную чащу. Пять тяжёлых машин выворотили тонкий слой дерна, оставив глубокие колеи, превратившиеся в канавы с густой грязью и мне приходилось брать правее, практически прижимаясь к деревьям, где земля оставалась плотной и могла удержать мотоцикл с тремя седоками. Ветки задевали лицо, скользили по рукавам, цеплялись за ствол пулемета.

«Цюндапп» тяжело переваливался через корни. Переднее колесо прыгало, подвеска сжималась до упора, коляску бросало в сторону. Метёлкин держался обеими руками за борта. При особенно сильных толчках он закрывал глаза и прижимал подбородок к груди, пережидая боль, но не стонал и не жаловался.

Гаврилюк двигался следом уверенно, повторяя мою траекторию. В редкие моменты, когда дорога выпрямлялась, я видел его в зеркале. Он держал дистанцию и не пытался приблизиться, понимая, что на такой дороге любое внезапное торможение может закончиться столкновением.

Я еще не успел толком отойти после боя – перед глазами время от времени возникала маленькая лесная поляна, на которой мы оставили Панкратова. Я видел тяжёлое неподвижное тело Матвея, его руки, уложенные вдоль боков, и лицо, не потерявшее привычное выражение уверенной силы. Следом вспоминался Круглов, а рядом появлялся Мишка Седых. Утром нас было восемь. Теперь осталось пятеро. А из первоначального состава разведроты – всего двое. Эта жуткая арифметика давила сильнее усталости.

Я заставлял себя сосредоточиться на управлении мотоциклом. Воспоминания мешали удерживать руль и выбирать проход между корнями.

Дорогу впереди преградила сломанная сосновая ветвь, толстая, с целой охапкой зелёных иголок. Вероятно, её сорвал верх кабины одного из грузовиков. Я поднял руку и затормозил. Гаврилюк остановился позади. Климчук спрыгнул с седла, оттащил ветвь в сторону и вернулся. Метёлкин, словно очнувшись, осторожно приподнялся в коляске, огляделся, поморщился и провёл пальцами по шишке на виске.

– Товарищ лейтенант, как голова? – спросил я, не глядя на него.

– Терпимо, – сухо отозвался он. – Продолжайте движение, красноармеец Сошников.

– До болота совсем немного, – заметил Зимин со второго мотоцикла. – На гати трясти будет сильнее.

– Я выдержу, – произнёс Метёлкин с подчёркнутым достоинством.

Дорога начала постепенно опускаться. Среди сосен появилось больше ольхи и берёз, в колеях стояла вода, земля стала тёмной и мягкой. Воздух наполнился тяжёлым запахом, в котором смешались вонь гниющего дерева и тины. Вскоре лес расступился, и перед нами открылось болото, кажущееся бесконечным. Гать уходила вдаль длинной неровной полосой. По обе стороны настила темнела вода, местами закрытая ряской. На редких островках росли низкие кривые берёзы и чахлые сосны. Открытое пространство постепенно растворялось в дымке нагретого солнцем воздуха. Грузовиков в зоне видимости не наблюдалось.

Я остановил «Цюндапп» перед первыми брёвнами. Гаврилюк поставил второй мотоцикл рядом. Двигатели заглохли, и после непрерывного рокота окружающие звуки показались необычно отчётливыми. Над водой гудели насекомые, в осоке что–то плескалось, издалека доносился крик птицы.

Зимин выбрался из коляски и подошёл к началу гати. Он осторожно наступил на крайнее бревно, машинально проверяя, не качается ли оно, и осмотрел следы шин.

– Все проехали, – сказал сержант. – Выдержала гать.

– Неизвестно, что там дальше, – ответил я. – Это ведь только начало.

– Не каркай, Вовка, душевно прошу! – поморщился Зимин. – Едем без остановки. Скорость небольшая. Смотрим под колеса. Крепления бревен под тяжестью грузовиков могли разболтаться. Как бы нам не нырнуть…

– И кто из нас каркает? – усмехнулся я.

Первые метры по гати дались легче, чем лесная дорога. Брёвна лежали достаточно плотно, колёса грузовиков выровняли их, а дополнительные жерди, уложенные накануне, удерживали края настила. Досаждала лишь постоянная мелкая тряска, руль дрожал в ладонях, вибрация передавалась в плечи. Я держал скорость немного выше человеческого шага. Быстрее двигаться не позволяла неровность настила. Стоило прибавить газ, как переднее колесо начинало опасно подпрыгивать. Гаврилюк двигался позади с той же осторожностью. Его «Цюндапп» аккуратно переваливался через брёвна, коляска раскачивалась, но водитель уверенно держал выбранную траекторию движения и сохранял дистанцию.

Через полчаса мы миновали первый отремонтированный участок. Под мотоциклом мелькнули свежие сосновые стволы с коричневой корой. Следы грузовиков глубоко отпечатались в грязи, однако бревна не разошлись и не провалились.

Солнце перевалило зенит и начало клониться к западу. Болото по сторонам почти не менялось. От поверхности воды шёл влажный жар, бак мотоцикла ощутимо нагрелся, осока колыхалась от слабого ветра, над растительностью кружили стрекозы, воздух пах гнилью и бензиновым выхлопом. Во время движения встречный поток отгонял мошкару, но она сразу возвращалась, стоило снизить скорость.

Метёлкин переносил тряску тяжело. Я видел, как он стискивает зубы, как пальцы сильнее сжимают край коляски после каждого удара колеса о выступающее бревно. Несколько раз лейтенант прикрывал глаза и тихо стонал сквозь стиснутые зубы.

Примерно через пару километров я наткнулся на треснувшее посередине бревно. Поверх него лежали две свежие жерди. На светлой древесине темнела грязь, ещё не успевшая высохнуть. Значит, грузовики прошли здесь не больше часа назад.

Чуть дальше край гати просел. Наши «ремонтники» уложили вдоль настила несколько тонких стволов. Сделано всё было явно второпях, однако грузовики сумели преодолеть это место и продолжить движение. Мы тоже проехали без остановки, придерживаясь середины.

Первое серьёзное препятствие ждало нас чуть дальше – несколько старых брёвен разошлись. Между ними образовались широкие щели, заполненные чёрной водой. Грузовики, с их большими колесами эти щели миновали, а вот мотоцикл наверняка бы застрял.

Я поднял руку и остановил «Цюндапп» метрах в десяти от повреждения. Гаврилюк встал позади. Мы заглушили двигатели и слезли. Климчук подошёл к провалу и присел, оценивая предстоящий «фронт работ». Кулешов помог Зимину выбраться из коляски. Метёлкин не сдвинулся с места.

– Здесь вчера было цело, – произнёс Гаврилюк. – Мы этот участок не укрепляли.

– Грузовики продавили настил, – заметил Климчук.

Он надавил сапогом на крайний ствол. Тот слегка прогнулся.

– Нам не проехать, – вынес «приговор» сапёр. – Даже если разгрузить мотоциклы.

– А если в эти щели жерди положить? – предложил я.

– Тогда проехать можно, – подумав, решил Климчук. – Только где их взять?

– На том месте, где гать просела и ребята уложили жерди вдоль, – напомнил я. – Там как раз их около десятка было. На эти щели хватит.

– Так это сколько назад идти! – озадаченно почесал затылок сапер. – И сюда их тащить.

Зимин усмехнулся одними губами.

– А у тебя, Петя, есть другие предложения? – спросил сержант.

– Нет, командир, – проворчал Климчук. – Но…

– Никаких «но»! – отрезал Зимин и посмотрел на Гаврилюка. – Гриша, разверни свой «аппарат» и съезди за жердями. Возьми с собой Климчука.

Гаврилюк послушно сел за руль своего «Цюндаппа», завел мотор и попытался развернуться. Помогая ему, мы приподняли коляску и переднее колесо. Буквально крутанувшись «на пятке» мотоцикл встал «носом» в обратную сторону. Климчук сел за водителем, все еще недовольно сопя.

– Интересно, они догадаются сначала развернуть «аппарат», а уж потом нагружать его? – усмехнулся я, когда ребята уехали.

– Ну, не дурней тебя, Вовка, – отозвался Зимин. – Сообразят!

Действительно – сообразили. Вернулись парни всего минут через десять, жерди для транспортировки уложили между мотоциклом и коляской. На закладку в щели ушло еще минут пятнадцать. И, наконец, мой «Цюндапп» медленно тронулся вперед. Жерди прогибались под его тяжестью, коляска раскачивалась, Метёлкин вцепился в борта, в щелях под колесами плескалась вода, грязь делала поверхность скользкой – я забуксовал, но ребята навалились сзади и вытолкнули на целую часть настила. Мотоцикл Гаврилюка прошел легче – его сразу начали толкать.

Метров через пятьсот нас ждал настоящий провал – два бревна раскололись и разошлись в стороны. Похоже, что это произошло под задней осью последнего грузовика и он застрял – были видны следы шин, вращающихся вхолостую. А потом его вытолкали – на настиле остались отпечатки сапог. Видимо, все водители сбежались на помощь и совместными усилиями преодолели препятствие.

Укладывать здесь жерди было бесполезно – слишком широкая щель образовалась – почти полметра. Климчук обстучал крайние бревна и вдруг хитро улыбнулся.

– Они довольно крепкие!

– И что? – удивился Зимин. – Но между ними дыра!

– Мы можем просто перенести мотоциклы – опора по краям есть!

Предложение было неожиданным, но практичным – раз края провала держали большой вес, то можно было подкатить мотоцикл, и перенести сначала переднее колесо, затем задние. Людей для таких «силовых фокусов» у нас хватало.

Зимин подошёл к так и сидевшему в коляске Метёлкину.

– Как держишься, Ваня? – как–то по–особенному вкрадчиво спросил сержант.

– Нормально, – сухо ответил лейтенант.

– Голова не кружится? – продолжил сержант.

– Терпимо, – поморщился лейтенант, явно не понимая, к чему такая забота о его состоянии.

– Тогда вылезай из коляски и постой рядом, пока мы машины перетаскиваем! – рявкнул Зимин.

Лейтенант недовольно посмотрел на него, но подчинился. Высокомерие никуда не исчезло, однако реальность тяжёлой дороги заставила его смотреть на такие вещи трезво.

Вдобавок мы сняли с «Цюндаппа» пулемёт, боеприпасы и запасные стволы. Переднее колесо приподняли, одновременно толкнув мотоцикл сзади. Он «раскорячился» над провалом. С переносом задней части пришлось повозиться – она была гораздо тяжелей. Но справились. В самый ответственный момент, когда коляска зависла в воздухе, Зимин не удержался и полез помогать. В результате на его повязке проступило свежее пятно крови.

– Зима, ну какого черта ты влез? – с досадой сказал я, отдуваясь.

– Не люблю смотреть, как другие работают, – проворчал Зимин.

– На следующем препятствии оставайся рядом с Метёлкиным, – посоветовал я. – Мы справимся вчетвером. Тоже мне, Поддубный выискался!

– Договоришься, Вовка, я тебя здоровой рукой проверю на прочность, – криво усмехнулся Зимин.

Второй мотоцикл перенесли быстрее – на первом получили опыт. Гаврилюк поднимал переднюю часть, я с Климчуком – заднюю, Кулешов толкал сзади. Зимин морщился, но влезать не стал. А лейтенант так и простоял всё время, заложив руки за спину.

На прочной части настила мы задержались, чтобы перевести дыхание. Воздух стоял влажный и тяжёлый. Мошкара кружила возле лиц, садилась на мокрые от пота лбы. От воды мерзко воняло гнилой тиной.

– Долго ещё стоять? – поинтересовался лейтенант таким тоном, словно стоял у светофора, на котором уже загорелся зеленый свет.

– Пока люди не отдохнут, товарищ лейтенант, – отозвался я. – Мотоциклы через провал сами не перелетают.

Метёлкин собирался добавить что–то резкое, но ограничился недовольным взглядом. Через несколько секунд он снова прикоснулся к шишке на виске.

– Давайте двигаться, ребята, – сказал Зимин, бросив на адъютанта быстрый взгляд. – Колонна явно где–то недалеко. Наверняка и они на этом провале время потеряли.

Мы вернули пулемёт на вертлюг, разместили «улитки» и стволы в укладках, заняли места и продолжили путь.

За провалом гать оставалась прочной. Брёвна лежали плотнее, вода почти не показывалась между ними. Я немного прибавил газ, хотя скорость всё равно оставалась небольшой.

Те участки, которые укрепляли накануне, выдержали. Я узнавал их по свежим сосновым стволам, дополнительным поперечинам и плотно уложенным жердям. Колёса грузовиков слегка продавили верхний слой настила, но брёвна сохранили положение.

Новые разрушения возникали там, где гать во время разведки казалась достаточно прочной. Тяжесть пяти машин выявила слабые места, скрытые под старой древесиной и болотной водой.

Дорога казалась бесконечной. Руки онемели от постоянной вибрации. Спина болела, плечи налились тяжестью. Метёлкин сидел бледный, зажмурив глаза, с сжатыми в тонкую линию губами, вцепившись в борта коляски. К стоящему перед ним пулемету он даже не прикасался. Время потеряло привычный ход. Я уже не мог определить, сколько мы двигались после последней остановки. Всё слилось в одну длинную панораму с тряской, жарой и напряжением.

Впереди на гати появились несколько тёмных пятен.

Сначала они почти не отличались от разбросанных по болоту островков, заросших ольхой. Я прищурился, продолжая вести мотоцикл. Одно пятно имело слишком правильную прямоугольную форму.

Через несколько секунд стало видно задний борт грузовика.

До замыкающей машины оставалось около двухсот метров.

Я сбросил скорость и поднял руку, предупреждая Зимина и Гаврилюка. Второй «Цюндапп» немного приблизился. Метёлкин открыл глаза, заметил грузовик и выпрямился. Климчук наклонился к моему уху и радостно выкрикнул:

– Догнали!

Глава 3

На гати обогнать колонну было невозможно, поэтому я убрал газ, догнал концевую машину и пристроился за ней. Гаврилюк повторил мои действия.

В открытом кузове лежали раненые. Несколько человек заметили мотоциклы и повернули головы, один приподнял ладонь над краем борта и приветственно помахал, однако большинство не отреагировало на наше появление. Одни лежали с закрытыми глазами, другие смотрели в светлое небо, не меняя положения даже при сильной качке кузова.

Дальше мы неспешно плелись в хвосте, не имея возможности как–то влиять на движение. За час машины ещё дважды останавливались перед повреждёнными участками. Один из них прошли по свежим жердям, уложенным вдоль левого края, на втором жерди уложили поперек. Я видел, как прогибается настил под тяжестью идущего впереди грузовика, как из щелей выдавливается коричневая жижа и колёса машины медленно погружаются в неё, почти по самый задний мост.

Когда впереди появилась полоса земли, я не сразу поверил, что гать заканчивается. После долгих часов на болоте кромка леса казалась очередным островком, но грузовик перед нами пошел на подъем, настил стал плотнее, между стволами исчезли широкие щели, а через несколько десятков метров переднее колесо мотоцикла коснулось влажной почвы. Подвеска наконец перестала отбивать непрерывную дробь, и непривычная мягкость движения показалась сказочной.

Колонна проехала вперед всего метров на пятьсот и встала, вытянувшись вдоль лесной дороги. Двигатели глушили один за другим. Над капотами дрожал горячий воздух, раненые в кузовах начали приподниматься и осматриваться.

Мы не стали задерживаться в хвосте. Я объехал замыкающий грузовик и двинулся в голову колонны, вдоль ряда машин. Гаврилюк последовал за мной.

Водители выглядели так, словно дорога выжала из них последние силы. Один остался в кабине, навалившись грудью на руль и опустив голову на сцепленные ладони. Другой все–таки выбрался наружу и стоял возле переднего крыла, опираясь на него обеими руками. Третий сидел на подножке, широко расставив ноги и закрыв глаза. Никто из них не торопился открыть капот и проверить двигатель. Людям требовалось хотя бы несколько минут, чтобы почувствовать неподвижность земли.

Медицинский персонал тоже не спешил приступать к осмотру раненых. Вся колонна замерла в состоянии тяжёлого, болезненного оцепенения после тяжелого перехода, который отнял гораздо больше сил, чем обычный марш по разбитой дороге.

В кузове третьего грузовика я увидел Катю. Она стояла возле переднего борта, облокотившись на крышу кабины, и смотрела на нас. Волосы выбились из–под косынки, лицо осунулось, на щеке красовалась свежая царапина. Я махнул ей рукой, не сбрасывая скорость.

Катя узнала меня, улыбнулась и махнула в ответ. Улыбка получилась слабой, но живой, и от этого простого выражения эмоций мне стало немножечко легче.

У головного «Опеля» стояли Недвигин, Смирнов и сержант Коваленко. Все они выглядели одинаково измученными. Гимнастерки потемнели от пота. Недвигин смотрел перед собой неподвижным взглядом, лейтенант прислонился спиной к дверце, Коваленко медленно растирал ладони, будто хотел вернуть им чувствительность.

Мы подъехали вплотную под их удивленными взглядами. После того как оба мотора смолкли, лесная прогалина наполнилась негромкими звуками: кашлем, скрипом деревянных бортов, плеском воды во флягах, редкими стонами из кузовов и потрескиванием горячего металла.

Метёлкин первым выбрался из коляски, и, оказавшись на земле, выпрямился, одёрнул гимнастёрку и шагнул к генералу.

– Товарищ генерал–майор, разрешите доложить, – звонко и четко произнёс он, сменив высокомерную интонацию на подчёркнуто уважительную. – Я остался у броневика, чтобы прикрыть уход колонны. Вступил в бой с превосходящими силами противника, нанес им значительное огневое поражение. Меня обошли с фланга и закидали гранатами, броневик сгорел, меня контузило.

Лейтенант описал свои действия, как эпический подвиг, но Недвигин посмотрел на него скептически, сразу переведя взгляд на подошедшего Зимина.

– Ванечка, если ты контужен, то покажись врачу, – распорядился генерал.

– Есть, товарищ генерал–майор, – поспешно отозвался адъютант и отступил на несколько шагов.

Вперед выступил Зимин.

– Товарищ генерал, разведгруппа вернулась после выполнения задания, – начал Зимин, стараясь говорить ровно, хотя в голосе пробивались усталость и боль. – Имеются потери. Погибли Панкратов, Круглов и Седых.

– Что произошло? – глухо спросил Недвигин.

– К повороту на хутор прибыл немецкий отряд. Около пятидесяти человек. Мы приняли бой. Противник частично уничтожен.

Генерал несколько секунд смотрел на сержанта. Его лицо почти не изменилось, только складки возле рта стали глубже. Потом Недвигин опустил глаза, провёл ладонью по подбородку и тяжело выдохнул.

– Понял, – проговорил он. – Подробности разберём позже. Сейчас колонну нужно привести в состояние, при котором она сможет двигаться дальше.

Недвигин повернулся к Смирнову и Коваленко.

– Передайте по колонне: один час стоянки, – приказал он. – Водителям проверить машины после марша. Врачам осмотреть каждого раненого. Через час доклад о готовности.

– Есть, товарищ генерал, – одновременно откликнулись Смирнов и Коваленко.

– Зимин, тебе надо сменить повязку, – добавил Недвигин, нахмурившись при виде расползшегося пятна на бинте.

Смирнов и Коваленко направились вдоль колонны, передавая приказ генерала. Через несколько минут оцепенение, охватившее колонну после выхода с гати, начало рассеиваться. Люди двигались тяжело и неуверенно, но необходимость заняться делом заставляла их выпрямляться, доставать инструмент и возвращаться к обязанностям. Водители, получив приказ, открывали капоты, заглядывали под машины, проверяя подвеску, пинали колёса. Усталость никуда не исчезла, но теперь они двигались осмысленнее.

Медицинский персонал тоже приступил к работе. Рябинин и Астахов переходили от машины к машине, осматривая раненых. Санитары и медсестры давали воду, проверяли повязки. Из кузовов доносились тяжелые стоны и тихие голоса. Некоторые раненые пытались шутить, но сил хватало лишь на несколько слов. Другие смотрели на склонившихся над ними врачей с усталым безразличием, будто дорога отняла даже способность бояться за себя.

Я поймал себя на том, что ищу глазами Катю, но ей сейчас было не до разговоров, а мне следовало заняться «проверкой вверенной матчасти».

Я оттолкал «Цюндапп» к краю дороги, поставил на твёрдом месте. Гаврилюк бегло осмотрел свой мотоцикл, потом мой.

– Удивительно, но все гайки на месте, – заметил он, проведя пальцами по креплению коляски. – На гати трясло так, что я ждал, когда они отвалятся.

Потом мы проверили заднюю подвеску, очистили спицы колес от набившейся грязи и травы.

Закончив возиться с техникой, мы сели прямо на землю возле корней сосны, вытянув ноги. Усталость навалилась сразу. Стоило перестать двигаться, как заболела каждая мышца. Спина, плечи, кисти рук ныли от вибрации, в висках стучало. Неугомонный Гаврилюк, посидев всего пару минут, умотал помогать водителям с обслуживанием грузовиков, а я так и остался под деревом.

Внезапно ко мне неторопливо подошел генерал, и я хотел было вскочить, но он только махнул рукой и сам присел рядом. Несколько минут мы просто молчали, глядя на возню возле грузовиков.

– Что там у вас произошло, Сошников? Почему такие потери? – тихо спросил Недвигин, глядя на небо в просвете между кронами сосен.

– За ночь мы окопались, товарищ генерал, поставили самодельные мины. В общем, хорошо подготовились, как нам казалось, – признался я. – Но немцев оказалось слишком много – первым ударом прихлопнуть их всех не удалось. Вот они нам жару и задали, когда малость в себя пришли. Численность была несопоставимой – нас восемь, их больше полусотни.

– Они что же, мимо проезжали, а вы на них напали? – слегка прищурился Недвигин.

– Нет, конечно, товарищ генерал, – мотнул я головой. – Наоборот, ехали бы они мимо – и пускай бы ехали. Чуть раньше, сразу после рассвета, в том же направлении другая колонна прошла. Большая: четыре бронетранспортера и восемь грузовиков. Так мы их спокойно пропустили, не рыпались. А этих точнехонько к повороту на хутор Янкаускас привел. Но командовал другой офицер.

– Сколько их было? Сержант упомянул, что около пятидесяти? – уточнил Недвигин.

– Может чуть больше, товарищ генерал, – ответил я, – четыре грузовика, по двенадцать–пятнадцать рыл в каждом. И «кюбельваген» с офицером в звании гауптмана. Когда немцы спешились, мы взорвали мины, – продолжил я. – Положили примерно половину. Но остальные довольно быстро оправились и начали обходить нас через лес с обеих сторон. В этот момент убили Круглова и тяжело ранили Панкратова. Мы с Гришей оттащили Матвея в лес, но он вскоре умер у нас на руках от потери крови. Тогда мы начали отходить к хутору. Часть немцев успели опередить нас и вышли туда первыми.

– Как так получилось? – спросил Недвигин.

– Они прямо по тропе шли, а мы через заросли, – пояснил я. – На поляне их встретил огнем башенный пулемет броневика.

– Что, Метёлкин действительно геройствовал? – удивился Недвигин. – Не похоже на Ванечку.

– Он может и мудак, но труса не праздновал, товарищ генерал, – кивнул я. – Ох, простите за грубое слово!

– Продолжай, Сошников, я тридцать лет в строю, каких только слов за это время не наслушался, – усмехнулся Недвигин.

– Метёлкин стрелял, не давая немцам высунуться, но тут появился Янкаускас и велел солдатам идти в обход поляны.

– Ты же говорил, что командовал другой офицер, – заметил Недвигин.

– Да, командовал гауптман, – согласился я. – Но он был ранен в первые минуты боя, и, похоже, остался у дороги. Вот Янкаускас, оценив обстановку, и принял решение заменить командира. Ненадолго – я его, гада, пристрелил.

– Так что с Ваней–то произошло? – спросил Недвигин.

– Немцы подобрались к нему и забросали броневик гранатами, – ответил я. – Лейтенанта, похоже, оглушило. И вроде бы он головой о броню изнутри долбанулся. В общем, вырубился наш герой. Мы с Гришей солдат возле броневика перестреляли, а тут как раз Зимин с остальными к хутору вышел. Тех немцев, что успели до поляны добраться, перебили. Потом осмотрели броневик и поняли, что он не на ходу – взрывом переднее колесо вывернуло. Пришлось его сжечь, чтобы обратно врагу не достался. Ну, конечно, перед этим мы из него лейтенанта–то вынули…

– Так, выходит, броневик не в бою сгорел, а позже… Ох, Ваня… Мастер доклада, – хмыкнул Недвигин. – Ну, и чем всё дело кончилось?

– Метёлкин оклемался и сообщил, что за баней стоят два мотоцикла. Мы их оседлали и помчались вас догонять, – ответил я. – Вот, догнали, стало быть.

– Ясно, – Недвигин снова потер небритый подбородок. – Вы, парни, молодцы! Большое дело сделали, врага задержали, дали нам время на организованный отъезд. Благодарю за службу!

– Служу Советскому Союзу! – я попытался вскочить, но Недвигин с силой надавил на плечо.

– Вот что, Сошников, для тебя у меня снова особое задание будет, – сказал Недвигин. – Надо в Пинск съездить и там обстановку оценить. Чтобы мы всем скопом на немцев не нарвались. Вот, смотри, – генерал достал из планшета карту. – Мы сейчас примерно вот здесь, между реками Пина и Припять. Если не выйдет сдать раненых в Пинский госпиталь, то двинемся вот сюда, к мосту через Припять и дальше на юго–восток. Но где там кого искать – неизвестно и, скорее всего, мы по пути потеряем половину раненых. Продовольствие уже закончилось, медикаменты тоже. Так что Пинск – наше единственное спасение. Зимин ранен, а Смирнов нужен мне здесь, при колонне. Так что, Сошников, ты из прежнего состава разведроты единственный остался, на тебя вся надежда. Бери мотоцикл, кого–нибудь из уцелевших бойцов и дуй в Пинск.

Я посмотрел на стоявший рядом «Цюндапп» с трофейным пулеметом.

– Нет, товарищ генерал, на мотоцикле ехать опасно! – сказал я.

– Почему? – удивился Недвигин.

– Чем ближе мы подходим к Пинску, тем вероятнее становится встреча с подразделениями Красной Армии. А немецкая машина может превратить такую встречу в беду. Издалека никто не увидит звездочки у нас на пилотках. Сначала заметят «Цюндапп», и врежут по нему из всех стволов.

– Логично! – кивнул Недвигин. – Я бы, наверное, тоже сначала выстрелил по появившемуся вдалеке явно вражескому мотоциклу, а уже потом бы стал разбираться. И что ты предлагаешь?

– Ехать на «полуторке», товарищ генерал! – я кивнул на стоящий в колонне вторым грузовичок. – Раненых из него переложить в «Опель». А тот в хвост колонны загнать, чтобы не маячил.

– Ну, допустим, такую рокировку проделать можно, – Недвигин оглянулся на колонну, словно прикидывая, какие приказы отдать, чтобы всё это провернуть.

– А в напарники я прошу командировать лейтенанта Метёлкина! – хорошенько подумав, сказал я.

Недвигин вытаращился на меня в немом изумлении. Только через полминуты он спросил:

– Ты уверен, что хочешь ехать с Ваней? Мне показалось, что ты его недолюбливаешь. Он тебя, впрочем, тоже.

– Товарищ генерал, наши личные чувства при выполнении задания надо отбросить прочь! – твердо сказал я.

– Но… Почему именно его? Почему не кого–то из разведчиков? – недоумевал Недвигин.

– Вы сами сказали, что Смирнов вам нужен при колонне, а Зимин ранен.

Недвигин кивнул.

– А у оставшихся троих после плена никаких документов нет, – сказал я. – Мы им даже элементарной справки не успели выписать. Любой патруль придраться может. А у Метёлкина не только документы в порядке, но и вид представительный. И голос грозный, когда с нижестоящими говорит.

– И подхалимский, когда обращается к старшим по званию, – усмехнулся Недвигин. – Мысль я твою уловил и согласен с ней. Если доктор его отпустит – забирай! Я ему лично сообщу, что в паре ты старший. Надеюсь, гнуть свою линию ты ему не позволишь. Что–то еще?

– Мне лучше трофейный автомат на что–нибудь наше поменять, – сказал я. – По тем же причинам.

– Проще всего взять винтовку у кого–то из водителей, но… – Недвигин на секунду задумался. – Вдруг тебе потребуется повышенная огневая мощь – я прикажу сержанту Коваленко поменяться с тобой оружием – у него «ППД».

Солнце успело заметно сдвинуться к западу. Свет между деревьями стал мягче, длинные тени протянулись через дорогу, однако жара ещё держалась. Над капотами перестал дрожать воздух, металл остыл настолько, что к нему можно было прикасаться без тряпки.

Недвигин посмотрел на часы.

– Ого, почти шесть вечера. Смирнов, посмотри, как там проверка техники проходит!

Лейтенант прошёл вдоль колонны, выслушал каждого водителя, сам заглянул под две машины, проверил уровень воды в радиаторе замыкающего грузовика. Почти одновременно к генералу подошли Рябинин и Астахов.

– Докладывайте, – велел Недвигин.

– Все шесть машин на ходу, товарищ генерал–майор, – начал Смирнов, устало вытирая лоб. – Колёса, рессоры, рулевые тяги и крепления осмотрены. Серьёзных повреждений нет. На двух машинах подтянули крепления кузова, из ходовой части вычистили ветки. Радиаторы держат, воду долили. Можно двигаться.

Рябинин дождался, пока Смирнов закончит.

– Тяжелораненые осмотрены, – сказал врач. – Несколько повязок заменили, кровотечения остановлены. Дорогу перенесли тяжело, но состояние большинства устойчивое.

– Кто не выдержит дальнейший марш? – уточнил Недвигин.

– Сейчас таких нет, – ответил Рябинин. – Но ещё одна гать им не нужна.

– Нам всем она больше не нужна, – хмуро заметил генерал.

– Лейтенанта на мотоцикл не сажать, – добавил Астахов, кивнул в сторону Метёлкина. – Ему требуется ехать в машине.

– Этот вопрос мы сейчас решим, – отозвался Недвигин. – А как Зимин?

– Перевязан, – сообщил Рябинин. – Рука работает, но нагрузки придется исключить.

Недвигин ещё раз посмотрел на часы и поднял голову.

– Меняем порядок движения, – приказал он. – Из «полуторки» раненых перенести в «Опель». Все припасы из нее перегрузить в другие машины. «Опель» поставить замыкающим. Мотоциклы – в голове колонны. Сошников!

Я встал и подошёл ближе.

– Красноармеец Сошников на «полуторке» отправляется в Пинск на разведку. Сопровождать его будет лейтенант Метёлкин. Коваленко, поменяешься с Сошниковым оружием. Вопросы?

– Нет, товарищ генерал, – мотнул головой Смирнов. – Всё, в общем, понятно – разведку лучше осуществлять на советской технике с советским оружием.

Он повернулся ко мне.

– Гляди, Сошников, сейчас только от тебя всё зависит.

Глава 4

«Полуторку» быстро освободили. В кузове не осталось раненых, носилок, ящиков, и плащ–палаток. Только на потёртых досках пола темнели пятна. Водитель стоял возле капота и ждал меня, вытирая грязные пальцы куском ветоши.

– Бензина чуть больше половины бака, – сказал он, когда я приблизился. – До Пинска и обратно должно хватить с запасом, если круги по окрестностям наматывать не станешь. В радиатор воду долили. Течь не обнаружил. Масло держит.

– Как тормоза? – уточнил я, наклоняясь к переднему колесу.

– Берут ровно, но свободный ход педали великоват, – предупредил он, постучав носком сапога по шине. – Не опасно, просто нажимай заранее. Вторая передача включается туго. Рычаг нужно чуть на себя подать, иначе зубья хрустят. Остальное работает.

Я обошёл машину. Шины выглядели целыми, на боковинах не было свежих порезов, крепления колёс держались прочно. На задних скатах засохла болотная грязь, в протекторах ещё торчали тонкие стебли травы, но серьёзных повреждений я не увидел. Заглянул под капот, проверил уровень воды, провёл ладонью по патрубкам и нижней части радиатора. Металл оставался тёплым после марша, однако новых влажных следов не появилось.

– Вроде всё нормально, – сказал я, закрывая крышки капота.

– Машинка полностью на ходу, всё, как полагается, – устало усмехнулся водитель. – В кабине под сиденьем ключи и молоток. Домкрат за спинкой. И душевно прошу тебя, друг: не потеряй ее.

Он похлопал ладонью по крылу, словно прощаясь с родным человеком и отошёл к «Опелю», возле которого Смирнов распределял людей.

Коваленко появился, держа в одной руке «ППД», а в другой два брезентовых подсумка с дисками.

– Принимай, – сказал сержант, протягивая автомат. – Магазин снаряжён полностью. Ещё два запасных, но второй неполный.

Я взял «ППД», отвёл затвор, проверил патронник, поставил оружие на предохранитель – завел рукоятку в паз на ствольной коробке. Коваленко наблюдал внимательно, словно передавал не оружие, а часть собственного тела.

– Не роняй диски, – предупредил он, передавая подсумки. – Любая вмятина на корпусе, и подавать начнёт через раз. Эти диски к оружию подогнаны, «чужие» могут не влезть. Когда будешь менять, вставляй мягко, снизу ладонью прижми и только после этого защёлкивай.

– Понял, – кивнул я. – Трофейный автомат тоже исправен. Магазин в приёмнике почти полный. Извини, но запасных нет – все пустые.

Коваленко принял «МП–40», осмотрел его со всех сторон, передёрнул затвор, приложился.

– Непривычный, зараза, – с усмешкой заметил он. – Пистолетная рукоятка, приклад железный, хват совсем другой.

– За магазин при стрельбе его не держи, – посоветовал я. – Может перекосить. Держи за горловину или за цевье.

– Разберусь, – уверенно отозвался сержант и повесил автомат на плечо.

Я снял с пояса немецкие подсумки, повесил отечественные. Подвигал их туда–сюда, приспосабливаясь к новым габаритам и весу. Залез в кабину, «ППД» положил рядом с собой на сиденье, под правую руку.

Метёлкин подошёл, когда я заканчивал устраиваться. За время остановки он успел привести себя в относительный порядок. Гимнастёрка отчищена от пыли, сапоги оттерты от грязи, воротник застёгнут на все пуговицы, ремень, портупея и кобура с «ТТ» лежат ровно, как на картинке. Багровая шишка на виске никуда не исчезла, лицо оставалось бледным, а под глазами темнели черные круги, но лейтенант держался прямо и старался двигаться так, словно контузия на нем не сказалась. Под мышкой он держал планшет.

– Машина готова? – осведомился он, оглядывая кабину.

– Готова, товарищ лейтенант, – подтвердил я.

Метёлкин нахмурился, услышав в моём голосе подчёркнутую официальность, но придраться было не к чему. Он положил планшет на сиденье и задержался возле дверцы.

– При встрече с командирами документы предъявляю я, – произнёс он, стараясь придать словам форму распоряжения. – Официальную часть разговора тоже беру на себя. Моё удостоверение снимет лишние вопросы.

– Документы предъявляете вы, – согласился я. – Говорить с начальством тоже можете первым. Маршрут, скорость движения и решение о возвращении определяю я.

– Мне известен приказ товарища генерала, – сухо отозвался Метёлкин. – Повторять его необязательно.

– Тогда договорились. Присаживайтесь!

Лейтенант поднялся в кабину, осторожно опустился на сиденье и сразу поморщился, когда затылок случайно коснулся задней стенки. Он сдвинулся вперёд и положил планшет на колени.

К моему окошку подошел Недвигин. Я не стал запускать двигатель, дожидаясь, пока генерал не закончит инструктаж.

– Повторяю задачу, – начал Недвигин, переводя взгляд с меня на Метёлкина. – Доходите до Пинска. Выясняете, кто держит город, имеются ли там медицинские работники и смогут ли принять наших раненых. Нужны сведения о немцах возле Пинска и о том, сколько времени город ещё может оставаться у наших. В перестрелки без крайней необходимости не ввязываться. Не разделяться – старайтесь держаться вместе.

– Понял, товарищ генерал, – отозвался я.

– Есть, товарищ генерал–майор, – отчеканил Метёлкин.

Недвигин положил ладонь на край дверцы.

– Колонна двинется следом за вами до выезда из леса. Там мы встанем на длительный привал. Ждать будем до рассвета. Если не вернётесь, придётся решать без вас.

– До рассвета успеем, – уверенно произнёс Метёлкин. – Пинск ведь находится недалеко.

Генерал посмотрел на него с заметным сомнением.

– Расстояние здесь не главное, Ванечка, – проворчал он. – Можно проехать десять километров за двадцать минут, а можно застрять на несколько часов. Поэтому не суетись, не лезь вперёд Сошникова и не пытайся командовать каждым встречным красноармейцем.

Метёлкин слегка покраснел.

– Я понимаю ответственность задания, товарищ генерал–майор, – сдержанно заверил он.

– Надеюсь, – вздохнул Недвигин и повернулся ко мне. – Сошников, если город у немцев или дорога перерезана, не геройствуй. Возвращайся. Нам нужна обстановка, а не ещё двое пропавших.

– Хорошо, товарищ генерал.

– И не задерживайся там без необходимости. Если госпиталь работает и дорога свободна, сразу назад. Времени у раненых нет.

Генерал отступил от машины. Я включил зажигание, подал топливо и нажал на стартер. Двигатель провернулся, кашлянул, из выхлопной трубы вырвалось облако сизого дыма. Со второй попытки мотор заработал устойчиво, наполнив кабину дрожью и ровным металлическим рокотом.

Недвигин поднял руку и махнул вперёд.

Я включил первую передачу, осторожно отпустил сцепление и вывел «полуторку» на середину дороги. В зеркале мелькнула фигура генерала, садящегося в коляску одного из мотоциклов, за рулем которого был Смирнов. Во второй «Цюндапп», с пулеметом, сели Гаврилюк и Коваленко. Я потихоньку поехал. За спиной, один за другим, загрохотали двигатели грузовиков. Колонна тронулась и начала растягиваться между соснами.

Лесная дорога после гати казалась «автотрассой», хотя глубокие колеи, корни и заполненные водой выбоины никуда не исчезли. Я двигался медленно, постоянно поглядывая в зеркало. За нами держался «Цюндапп» Гаврилюка. Машины не отставали, и я не увеличивал скорость, понимая, что пустая «полуторка» могла легко уйти вперёд.

Вечернее солнце опускалось к верхушкам деревьев. Свет уже не падал сверху, а пробивался между стволами длинными золотистыми полосами, вспыхивал на листьях берёз, отражался в грязной воде на дне колей и на несколько мгновений ослеплял, когда дорога поворачивала на запад. В низинах рос ольшаник, густой, влажный, пахнущий тиной и гниющей корой. На более высоких местах снова появлялись сосны, под ними лежал толстый слой рыжей хвои, а между корнями темнел мох.

Метёлкин сидел неподвижно, придерживая планшет ладонью. При каждом сильном толчке его голова дёргалась, и лейтенант напрягал шею, стараясь держать ее в вертикальном положении. Примерно через полчаса влажные низины остались позади. Земля стала суше, колеи сделались мельче, между соснами появилось больше света. Лесная дорога постепенно расширялась, пока впереди не показалась открытое пространство.

Я выехал к краю леса и остановился под последними деревьями – дальше тянулись поля, перемежаемые узкими полосами кустарника. Метрах в трехстах впереди пролегала светлая полоса – проселочная дорога, шедшая в нужном направлении – на Пинск. Метёлкин оперся рукой на переднюю панель, внимательно вглядываясь в местность. Мотоциклы и грузовики один за другим замерли позади и заглушили двигатели.

Просёлок был совершенно пустынным. Ни клубов пыли вдали, ни движения, ни блеска стекла или металла.

Недвигин вылез из коляски и подошёл к водительской дверце.

– Дальше сами, – произнёс он, глядя на пустую дорогу. – Мы встанем глубже под деревьями. С просёлка нас видно не будет. Будем ждать до рассвета, Сошников, – напомнил генерал и посмотрел на Метёлкина. – Ванечка, слушай старшего, не егози!

– Есть, товарищ генерал–майор, – натянуто отозвался лейтенант.

Я вывел «полуторку» на просёлок и повернул в сторону Пинска. Дорога шла между широкими полями, местами подходившими почти к обочинам. Молодая рожь уже поднялась выше колена, её ровная зелёная поверхность колыхалась под лёгким ветром. Просёлок оставался пустым. Мы не встретили ни телеги, ни автомобиля, ни одинокого путника. Отсутствие движения не успокаивало, а заставляло внимательнее смотреть вперёд. В обычное время такая дорога возле города не могла быть безлюдной. Здесь должны были ездить крестьянские подводы из ближайших деревень. Сейчас вдоль полей тянулись только телеграфные столбы, провода между ними слегка провисали, а на дороге лежали длинные вечерние тени.

Я держал скорость небольшой. Негруженая машина легко набирала ход, но вылететь на полном газу к разрушенному участку или засаде мне не хотелось. Метёлкин несколько раз выглядывал в боковое окно. Его взгляд скользил по окрестностям, но свои наблюдения лейтенант не озвучивал. Говорить при работающем двигателе было бессмысленно. Даже если бы мы повысили голос, слова утонули бы в реве мотора, скрипе кузова и ударах колёс о выбоины. В кабине было жарко, пахло нагретым металлом, бензином и пылью. Ветер задувал в лицо через щель в лобовом стекле, шевелил волосы и немного облегчал духоту.

Через некоторое время появились первые дома, стоявшие в окружении небольших садов. За низкими заборами виднелись огороды и хозяйственные постройки. Во дворах не двигались люди, не лаяли собаки, не хлопали калитки.

Впереди, у правой обочины, показались две человеческие фигуры. Я еще больше сбросил скорость и до боли в глазах присмотрелся к незнакомцам. Оба были в гимнастерках и держали в руках винтовки. Красноармейцы? Один стоял ближе к дороге, второй возле телеграфного столба. Никаких заграждений на дороге не было.

Боец у дороги шагнул вперёд и поднял ладонь.

Я заранее нажал на тормоз. Свободный ход педали оказался именно таким, как предупреждал водитель, но машина послушно замедлилась и остановилась метрах в десяти от красноармейца. Я перевёл рычаг в нейтральное положение, но глушить двигатель не стал. Правая рука легла на приклад автомата.

Второй боец сразу направился к нам. Он двигался быстро, однако настороженности не терял. Когда он подошёл ближе, я узнал обветренное лицо, запавшие глаза и густую щетину. На черных петлицах блестели «треугольники». Это был старшина Рябов, с которым мы столкнулись при выезде из Пинска три дня назад. Старшина тоже всматривался в меня, сперва недоверчиво, затем его брови поползли вверх.

– Погоди–ка, это ведь ты был с тем сержантом из разведроты семьдесят пятой дивизии? – изумлённо проговорил старшина, опуская ствол винтовки. – Как его там… Зимин?

– Точно, товарищ старшина, – улыбнулся я. – Рад видеть вас живым.

Рябов подошёл к дверце и протянул руку.

– Вот уж не ожидал, – признался он, крепко сжимая мою ладонь. – Я думал, вы давно до Малориты добрались. Где сержант Зимин? Где остальные?

– Зимин и остальные бойцы находятся за городом, – сообщил я. – Малориту пришлось оставить.

Метёлкин выпрямился и «сделал официальное лицо».

– Лейтенант Метёлкин, адъютант командира дивизии, – представился он, доставая из нагрудного кармана удостоверение. – Направлен в Пинск для оценки обстановки и решения вопроса о размещении раненых. Вот документы.

Рябов скользнул взглядом по его знакам различия, по багровой шишке на виске и снова посмотрел на меня.

– Ясно, товарищ лейтенант, – ответил он, даже не протянув руку к удостоверению. – Но это вам не ко мне, это вам в комендатуру и госпиталь надо.

Метёлкин слегка поджал губы, но документ убрал.

– Кто сейчас удерживает город? – спросил я. – Красная Армия ещё в Пинске?

– Пока мы удерживаем, – устало сказал Рябов и оглянулся на второго бойца. – Основные части немцев прошли севернее, к Минску, а к нам вчера сунулись силами примерно до полка.

– Тяжелый был бой? – уточнил я.

Старшина провёл ладонью по щетине.

– Тяжёлый, – подтвердил он. – Если бы не местные, город бы не удержали. Коммунисты собрали добровольцев, раздали винтовки, вывели людей на позиции. Рабочие, служащие, преподаватели, партактив. Многие оружие до войны только на сборах держали, а стояли не хуже кадровых. Немцы давили несколько часов. Отбили их с большим трудом.

– Где сейчас противник? – вмешался Метёлкин.

– В город не вошёл, – пояснил Рябов. – Насколько близко стоят, я вам точно не скажу. У меня пост на этой дороге, дальше своего участка не хожу. Слышал, что отошли после неудачного штурма, перегруппировываются. Новый удар могут нанести завтра утром.

– В Пинске крупные части остались? – спросил я.

– Какие там крупные части, – горько усмехнулся старшина. – Небольшие группы красноармейцев, остатки разных подразделений и добровольцы. Иногда через город проходят бойцы, пять человек, десять, редко больше. Одни ищут переправу, другие пытаются догнать свои части. Учреждения давно эвакуировали. Комендатура ещё работает, но и там людей почти не осталось.

– А госпиталь? – насторожился я. – Нам прежде всего нужен госпиталь.

Рябов вздохнул.

– Госпиталь эвакуирован. Почти всех раненых вывезли, персонал тоже. Но здание не совсем пустое. После эвакуации туда ещё привозили людей. Кто–то из медиков остался. Сколько их и что у них имеется, не знаю.

– Дорогу покажете? – спросил Метёлкин.

– До госпиталя отсюда прямо не доедете, – предупредил Рябов. – Въезжайте в город, держитесь этой улицы до каменных домов. Там спросите у патруля добровольцев. Обратно поедете этой же дорогой?

– Если она останется свободной, – пожал я плечами.

– Я буду здесь, – заверил старшина и отступил от дверцы. – Езжайте.

– Спасибо, товарищ старшина.

Пинск встретил нас пустыми улицами. Грохот двигателя разносился далеко между домами, отражался от стен и возвращался приглушённым эхом. Но в разбитых окнах не появлялись лица, лишь иногда за занавесками угадывалось движение, но люди не спешили выходить наружу и смотреть на одинокую машину.

Ближе к центру деревянная застройка начала уступать место каменным домам в два и три этажа. Город выглядел знакомым и одновременно изменившимся. Я уже видел его после взрыва складов, поэтому выбитые окна, сорванные двери, оборванные провода и повреждённые крыши не стали для меня неожиданностью. Осколки стекла всё ещё блестели возле стен, хотя середину мостовой успели расчистить. На некоторых домах рамы заколотили досками, но в большинстве оконные проемы оставались пустыми. Повреждения не выглядели свежими. Пыль успела покрыть обломки, по расчищенным проходам протянулись следы ног.

На следующем перекрёстке дорогу нам преградили четверо вооружённых мужчин в гражданской одежде. На одном была старая кожаная куртка, на другом светлая рубаха, подпоясанная армейским ремнём. У всех имелись винтовки, на поясах висели подсумки. На рукавах виднелись красные повязки.

Один из добровольцев поднял руку. Я остановил машину. Мужчина в кожаной куртке подошёл к кабине. Ему было около сорока лет. Щёки заросли щетиной, лицо выглядело усталым, но взгляд оставался внимательным.

– Куда направляетесь, товарищи? – спросил он, сперва посмотрев на меня, затем на Метёлкина.

– Нам нужен городской госпиталь, – произнёс лейтенант максимально официальным тоном. – Выполняем поручение командования. В здании должны оставаться медицинские работники.

– Остаются, – подтвердил доброволец. – Езжайте прямо до дома с колоннами, перед ним повернёте налево. Через два квартала увидите чугунную ограду и кирпичное здание. Ворота открыты.

– Улица проходима для грузовиков? – уточнил я.

– Проходима, – кивнул мужчина. – Завалов нет. Только возле углов осторожнее, стекла много.

– Немцы в городе появлялись? – спросил Метёлкин.

Доброволец нахмурился.

– В город не вошли. Подходили с западной стороны, но мы отбились. Здесь сейчас спокойно, насколько вообще может быть спокойно.

Доброволец отступил от кабины и махнул своим людям. Они освободили проезд.

Я врубил передачу и повёл «полуторку» дальше. Указанный дом с колоннами нашёлся быстро. Его первый этаж лишился почти всех стёкол, но массивный фасад сохранился, и ошибиться было трудно. Мы повернули налево, миновали два пустых перекрёстка и увидели знакомую чугунную ограду.

Двор госпиталя выглядел непривычно. Во время прошлого посещения здесь стояли подводы и грузовики, сидели и лежали десятки раненых, носилки двигались к крыльцу почти без остановки. Сейчас ворота оставались открытыми, и за ними не было никого. На вытоптанной брусчатке валялись обрывки бинта.

Я въехал во двор, остановился возле входа, заглушил двигатель, накинул на плечо ремень «ППД», вышел и огляделся. Метёлкин последовал за мной.

Здание не было покинуто. За одним из окон второго этажа мелькнула фигура в белом халате. В глубине хлопнула дверь, и донёсся приглушённый голос.

Входная дверь открылась раньше, чем мы успели подняться на верхнюю ступень. На крыльцо вышла немолодая женщина. Худое лицо, воспаленные от недосыпания глаза, седые волосы под косынкой, уверенная походка и неожиданно живой и очень внимательный взгляд.

Елизавета Игоревна остановилась на верхней ступени крыльца, несколько секунд всматривалась в меня и вдруг высоко подняла брови.

– Красавчик? – удивлённо воскликнула она. – Ты опять здесь? Я уже решила, что после прошлого визита тебя хотя бы месяц не увижу.

– Здравствуйте, Елизавета Игоревна, – приветствовал я главного врача. – Рад, что вы ещё в Пинске.

– А уж как я рада, – усмехнулась она, спускаясь на одну ступень. – Особенно учитывая, что каждый твой приезд означает новые неприятности.

– Елизавета Игоревна, а как наш товарищ, которого мы тогда привезли с гангреной. Он… жив?

– Жив, красавчик. Ногу пришлось ампутировать, но операцию он перенёс успешно. Его вчера эвакуировали в тыл.

Я выдохнул, только сейчас почувствовав, насколько боялся другого ответа.

Её взгляд переместился на Метёлкина. Лейтенант застыл рядом, явно не понимая сути разговора.

– Лейтенант Метёлкин, – представился он, вытянувшись. – Адъютант командира семьдесят пятой стрелковой дивизии.

– Елизавета Игоревна Корсакова, главврач этой богадельни, – отозвалась женщина, внимательно осматривая багровую шишку на его виске. – Вас самого сначала осмотреть или вы по делу?

– По делу, – твёрдо произнёс Метёлкин. – За городом находится колонна с тяжелоранеными. Около шестидесяти человек. Люди несколько дней в дороге, медикаменты закончились. Нам нужно понять, сможете ли вы их принять.

Улыбка исчезла с лица Елизаветы Игоревны. Она поднялась обратно на крыльцо, и на несколько мгновений задумалась.

– Шестьдесят человек? – переспросила она. – А врачи там имеются?

– Два врача, два санитара и две медсестры. Старшим – военврач Рябинин, – оттарабанил Метёлкин.

– Борис Львович? Знаю его. Это хорошо, что он с вами, – сказала она. – Но принять ваших раненых я не смогу. Госпиталь эвакуировали. Но в самый последний момент привезли ещё десятерых. Их я бросить не могла, поэтому осталась с двумя санитарами и сестрой. Ждём машину, но когда она придёт и придёт ли вообще, никто не знает.

– Так вы нам поможете? – спросил Метёлкин.

– Да чем я тебе помогу, сынок? – грустно улыбнулась Елизавета Игоревна. – Размещу раненых в пустых палатах? И дальше что? Перевязочного материала осталось совсем немного, лекарств ещё меньше. Хирургов нет. К тому же мы можем уехать в любой момент. Как только появится транспорт для оставшихся, мне придётся решать, ждать ли вас или вывозить тех, кто уже здесь.

– Колонна выйдет сразу после нашего возвращения, – заверил я. – До города час езды, если дорога останется свободной.

– Несколько часов сейчас могут оказаться вечностью, – нахмурилась главврач. – Немцы уже пытались войти в Пинск. Следующий раз добровольцы могут не сдержать их.

– Но вам нужно подождать всего пару часов, – настаивал Метёлкин. – Генерал–майор Недвигин будет очень недоволен, если вы нас не дождетесь.

Елизавета Игоревна посмотрела на него с лёгкой насмешкой.

– Какая тонкая угроза, молодой человек. Не каждый день встречаю адъютантов, которые так умело пытаются давить авторитетом своего непосредственного командира.

Метёлкин не понял, хвалят его или ругают, поэтому предпочёл сохранить серьёзное выражение лица.

– Вообще ничего сделать нельзя? – спросил я.

Елизавета Игоревна поморщилась.

– Постой здесь, красавчик, я сейчас.

Она скрылась за дверью, но через несколько минут вернулась с небольшим деревянным ящиком.

– Здесь перевязочный материал и кое–какие лекарства, – объяснила главврач. – Не богато, но на какое–то время хватит. Передашь Рябинину.

Я принял ящик. Он оказался тяжёлым, внутри тихо звякнуло стекло.

– Спасибо, – искренне поблагодарил я. – Это сейчас дороже боеприпасов.

– Не разбей, красавчик, – предупредила она. – Второго не соберу.

Метёлкин слегка поднял брови, снова услышав странное обращение, но промолчал.

Я отнёс ящик к «полуторке» и поставил в кузове вплотную к переднему борту. Вернувшись к крыльцу, увидел, что Елизавета Игоревна осматривает шишку на виске Метёлкина.

– Голова кружится? – спросила она.

– Незначительно, – с достоинством ответил лейтенант.

– Тошнота?

– Нет.

– Сознание теряли?

Метёлкин помедлил.

– На непродолжительное время.

– Значит, получили сотрясение, – заключила она. – Вам бы отлежаться, а не бегать.

– Я выполняю важное поручение, и не могу отдыхать, – возразил Метёлкин.

– Скажи своему генералу, что я готова принять его колонну, – после длинной паузы произнесла Елизавета Игоревна. – Я останусь здесь и дождусь вас.

Она отвернулась от лейтенанта и взглянула на меня.

– Постарайся побыстрее обернуться, красавчик. Не хочу угодить в лапы к немцам. Был, знаешь ли, неприятный опыт общения с ними в девятнадцатом году.

– Уже лечу, Елизавета Игоревна.

Она ущипнула меня за щеку, кивнула Метёлкину и вернулась в здание. Дверь закрылась, двор снова опустел.

Мы сели в кабину. Метёлкин некоторое время смотрел перед собой, словно обдумывал разговор.

– Она всегда так общается с военнослужащими? – наконец поинтересовался он.

– Только с теми, кто ей нравится, – усмехнулся я, запуская двигатель.

Лейтенант покосился на меня.

– Вы давно знакомы?

– Несколько дней.

– Весьма своеобразная женщина, – признал Метёлкин и поправил планшет на коленях. Через минуту, когда мы ехали по городу, лейтенант удовлетворённо сказал: – Задание выполнено. Госпиталь найден, разрешение на прием раненых получено, обстановка выяснена.

– Осталось вернуться, – усмехнулся я.

Глава 5

«Полуторка» уже миновала первый перекрёсток и медленно катилась по пустой улице, на которой солнечный свет задерживался лишь на верхних этажах каменных домов, выхватывая из полумрака выбитые окна, обломанные карнизы и края повреждённых крыш. Внизу всё постепенно сливалось в одну серую полосу. Окна казались тёмными провалами, стекло возле стен перестало блестеть, а редкие деревья, уцелевшие после взрывов, вытянули через мостовую длинные неподвижные тени.

Я держал машину ближе к середине улицы, объезжая крупные обломки у обочин и выбирая места, где колёса меньше прыгали на выбоинах. В кузове стоял драгоценный ящик Елизаветы Игоревны. Во время каждого толчка внутри негромко позвякивало стекло, и этот звук заставлял меня невольно оглядываться.

Метёлкин сидел спокойно, придерживая планшет обеими руками. После разговора с главврачом он выглядел довольным. Не весёлым и не успокоенным, а именно довольным собой и результатом поездки, словно согласие Елизаветы Игоревны принять раненых было достигнуто исключительно благодаря его настойчивости и упоминанию фамилии Недвигина. Я не собирался с ним спорить. Главное мы сделали. В Пинске оставались медики, имелись пустые палаты, вода и хотя бы небольшой запас перевязочных материалов. Теперь следовало вернуться к колонне раньше, чем обстановка возле города успеет измениться.

Каменные дома постепенно редели. Впереди уже виднелись деревянные строения окраины, крытые потемневшей дранкой и окружённые садами, но до них оставалось несколько кварталов. На одном из перекрёстков я заметил четверых красноармейцев с винтовками в руках. Они стояли возле угла двухэтажного здания, первый этаж которого лишился всех стёкол.

Один из них вышел на середину улицы, поставил винтовку прикладом к ноге и поднял левую руку.

Я убрал ногу с педали газа и заранее нажал на тормоз. «Полуторка» замедлилась, покачиваясь на булыжниках, и остановилась в десяти шагах от патруля. Я перевёл рычаг в нейтральное положение, выключил зажигание и дождался, пока двигатель затихнет. После его тарахтения окружающие звуки вернулись не сразу. Сперва слышалось лишь потрескивание остывающего металла, затем донёсся шелест листьев в саду за ближайшим домом и стук незакреплённой ставни.

Трое бойцов носили «голые» малиновые петлицы. У четвертого имелись три «треугольника». Старший сержант выглядел совсем молодым, лет двадцати двух, не больше. Узкое лицо ещё не успело загрубеть, над верхней губой темнела редкая щетина, но держался он подчёркнуто уверенно.

Он неторопливо приблизился к водительской дверце. Двое бойцов встали с обеих сторон кабины, третий направился к заднему борту. Они не наводили на нас винтовки, но держали их так, чтобы при необходимости быстро вскинуть к плечу.

– Кто такие? – спросил старший сержант, остановившись возле подножки и внимательно оглядывая мою форму, «ППД» на сиденье и Метёлкина.

– Военнослужащие семьдесят пятой стрелковой дивизии, – ответил я, не убирая рук с руля. – Возвращаемся из Пинского госпиталя в свою часть. А вы кто такие?

– Комендантский патруль, старший сержант Демидов, – представился он, небрежно козырнув. – Фамилия, звание, номер части?

– Сошников. Красноармеец пятьдесят четвертой отдельной разведроты семьдесят пятой дивизии, – ответил я.

– Документы! – потребовал Демидов.

Я достал из нагрудного кармана и сунул ему комсомольский билет. Мой единственный документ, удостоверяющий личность – красноармейские книжки, в которых появятся сведения о владельце, его части, звании, оружии, введут лишь осенью сорок первого года. Однако комсомольский билет подтверждал моё имя, возраст и принадлежность к организации, но не мог объяснить, почему красноармеец разъезжает по прифронтовому городу на пустой машине и с автоматом на сиденье.

Сержант слегка прищурился, пролистал странички, зачем–то особо остановившись на уплате членских взносов.

– Куда направляетесь, красноармеец Сошников? – спросил он через полминуты.

– За город. Там нас ждёт колонна с тяжелоранеными. Мы везем им из госпиталя лекарства.

– Колонна с ранеными? – удивился Демидов. – Откуда она прибыла?

– Мы прорвались из окружения под Малоритой, – объяснил я.

– Где она находится? – уточнил Демидов.

– За городом, – терпеливо, как малолетнему дебилу, объяснил я.

– Я понял, что за городом, я не глухой, – сдержанно сказал старший сержант. – Назовите точное место нахождения.

– Точное место сообщать не велено, – ответил я.

Молодое лицо патрульного стало жёстче.

– Кем не велено?

– Командиром семьдесят пятой стрелковой дивизии генерал–майором Недвигиным, – отчеканил сидевший рядом Метёлкин.

Сержант с удивлением посмотрел на лейтенанта, словно на внезапно заговорившую собаку.

– А вы кто? – обратился к нему патрульный.

– Лейтенант Метёлкин, – отчётливо произнёс тот. – Адъютант командира дивизии.

– Ваши документы! – потребовал Демидов.

Лейтенант протянул патрульному свое удостоверение.

В отличие от моего комсомольского билета, в нем имелась фотография. Патрульный сперва посмотрел на снимок, затем поднял глаза на Метёлкина, снова опустил взгляд на фотку. Шишка на виске и черные круги под глазами несколько меняли внешность лейтенанта, но сомнений в сходстве возникнуть не могло.

– Фамилия? – продолжил спрашивать Демидов.

– Метёлкин! В удостоверении написано! – с плохо скрываемым раздражением ответил лейтенант. – Сержант, немедленно прекратите этот балаган!

Вместо ответа сержант закрыл книжицу, зачем–то перевернул ее и взглянул на заднюю сторону обложки.

– Где сейчас ваша дивизия?

– Выходит из окружения! – отчеканил Метёлкин звенящим от гнева голосом. – Точное место нахождения относится к оперативным сведениям и уличному патрулю не сообщается.

Сержант нахмурился.

– Уличный патруль, товарищ лейтенант, выполняет распоряжение комендатуры.

– Так выполняйте! – рявкнул Метёлкин. – Проверяйте удостоверение, устанавливайте мою личность, сверяйте звание, номер части и должность. Для этого вы здесь и поставлены.

Патрульный слегка улыбнулся.

– Командировочное предписание где?

– Командировочного предписания у нас нет, – сразу как будто сдулся Метёлкин.

– Почему? – вкрадчиво спросил Демидов.

– Потому что колонна вышла из окружения после нескольких суток боёв, – отчеканил Метёлкин. – Штаб дивизии уничтожен, часть командиров и работников управления погибла, печатная машинка, канцелярия и круглосуточно дежурящий писарь отсутствуют.

– И как я могу понять, что вы с красноармейцем действуете по приказу командования, а не, к примеру, дезертировали из своей части? – с ноткой иронии спросил Демидов.

– Нам был дан приказ лично генералом Недвигиным, командиром дивизии.

– Покажите приказ! – упорствовал Демидов.

– Приказ был отдан в боевой обстановке, в устной форме! – продолжал повышать голос Метёлкин. – Вы нас подозреваете, сержант? Я же показал вам свое удостоверение. Оно подтверждает, кто я такой, где служу и какую должность занимаю. Этого достаточно, чтобы я мог лично подтвердить приказ своего командира.

– Хорошо, я вам верю! – внезапно «сломался» Демидов и вернул нам документы. Однако его следующий вопрос показал, что проверка не закончена.

– Что везете?

Красноармеец, подошедший к кузову, заглянул через борт и окликнул своего командира:

– Товарищ старший сержант, кузов пустой. Только ящик возле кабины.

– Что за ящик? – сразу спросил Демидов.

– Медикаменты и перевязочный материал, – пояснил я.

– Откройте! – потребовал Демидов.

Я выбрался наружу, достал ящик, поставил его на мостовую и поддел ногтями крышку.

Внутри лежали свёртки бинтов, а между ними тёмные стеклянные ампулы.

– Откуда конкретно получили? – продолжил расспросы патрульный.

– В Пинском госпитале, – терпеливо ответил я.

– Кто передал?

– Главный врач Елизавета Игоревна Корсакова.

– Документ на получение имеется?

– Нет, – устало вздохнул я. Меня уже начал доставать весь этот цирк, но патрульный был в своем праве и, возможно, не издевался над нами, а действительно проявлял бдительность.

– Накладная? Расписка в получении?

– Какая накладная? – пожал я плечами. – Госпиталь эвакуирован, там остались главврач, медсестра, два санитара и десять раненых. Елизавета Игоревна собрала всё, что смогла, и отдала нам. За городом ждут около шестидесяти тяжелораненых. У них не осталось бинтов и лекарств. Пока вы здесь нас проверяете, там люди умирают от ран.

Сержант посмотрел на содержимое ящика, но выражение его лица не изменилось.

– Само по себе наличие медикаментов подтверждает лишь то, что вы где–то смогли найти эти самые медикаменты, – заметил он. – Без накладной это можно трактовать, как кражу.

– Сержант, нам нужно вернуться к колонне до темноты, – настойчиво произнёс я. – Госпиталь согласился принять людей, но медики ждут машину для собственных раненых и могут уехать. Если мы задержимся, колонна снова останется без помощи.

– В комендатуре всё объясните, – ровно отозвался старший сержант. – Если сведения подтвердятся, вас отпустят.

– Когда отпустят? Через час? Через три? Утром? – взвился я.

– Это будет решать помощник коменданта, – четко ответил Демидов.

– За это время кто–нибудь из наших может умереть! – привел я последний довод.

– Может, – признал патрульный, выдержав мой яростный взгляд. – А если я сейчас пропущу переодетых диверсантов с оружием и почти настоящими документами, погибнут другие. Мне приказано проверять всех, кто передвигается малыми группами и не имеет предписания.

Он говорил без злобы и без желания показать власть. В его словах была неприятная, но понятная правда. Комсомольский билет без фотки и советскую форму можно было снять с убитого, машину захватить, историю про раненых придумать. Даже ящик с бинтами при желании мог стать частью хорошо подготовленной легенды.

Красноармеец рядом с кузовом смотрел на меня настороженно. Двое остальных по–прежнему держали винтовки прикладом к ноге. Они были молоды, устали и, вероятно, сами не хотели продолжать это «дознание», но отпустить нас – значило взять ответственность на себя. Отвести в комендатуру было проще и безопаснее.

Я закрыл ящик, убрал его в кузов и оглянулся на Метёлкина.

– Товарищ лейтенант, – позвал я. – Сделайте что–нибудь!

Метёлкин отложил планшет и открыл пассажирскую дверцу. Он выбрался из кабины осторожно, придерживаясь рукой за край крыши. На лице на мгновение появилась болезненная гримаса, когда лейтенант резко выпрямился, однако он сразу взял себя в руки. «Ванечка» одёрнул гимнастёрку, проверил, ровно ли лежит портупея, и неспешно подошёл к старшему сержанту.

– Товарищ старший сержант, проверка документов закончена? – поинтересовался он таким тоном, словно разговор происходил не на пустой улице осаждённого города, а в штабе перед строевым смотром.

Демидов повернулся к нему и ответил после небольшой паузы.

– Закончена, товарищ лейтенант. Командировочного предписания у вас нет. Цель поездки и перевозимый груз документами не подтверждены. Вы оба проследуете в комендатуру.

– Оба? – переспросил Метёлкин, слегка приподняв брови. – У вас есть законные основания задерживать адъютанта командира дивизии при выполнении срочного приказа?

Сержант упрямо сжал губы.

– Вы удивительно настойчивы, товарищ старший сержант, – заметил Метёлкин, и в его голосе появилась привычная нотка высокомерия. – Это качество бывает полезным, если человек способен понимать границу между служебной бдительностью и превышением должностных полномочий! Вы явно неспособны адекватно оценить обстановку.

Щёки сержанта слегка покраснели.

– Я оцениваю обстановку, товарищ лейтенант. Противник рядом с городом. Вы следуете куда–то без предписания. Я вынужден задержать вас до выяснения обстоятельств.

– Вы проверили наши документы и признали их подлинными, – сказал Метёлкин. – В кузове находится ящик с медикаментами, переданный главным врачом Пинского госпиталя. За городом ждут около шестидесяти тяжелораненых. Их состояние требует немедленного лечения. Мы с красноармейцем Сошниковым действуем по прямому приказу командира дивизии. Какие именно обстоятельства вы ещё собираетесь выяснять?

– Комендатура установит, действительно ли генерал–майор Недвигин находится возле Пинска! – немного неуверенно ответил Демидов.

– Каким образом? – осведомился Метёлкин. – Пошлёт запрос в штаб семьдесят пятой дивизии, которого больше нет? Свяжется с корпусом, связь с которым потеряна? Отправит посыльного в лес, на место стоянки колонны? Сколько часов займёт эта полезная деятельность?

Старший сержант стиснул челюсти.

– Это не вам решать.

– Верно, – неожиданно согласился Метёлкин. – Решать вам. Поэтому предлагаю оформить решение надлежащим образом.

Он вынул из кабины планшет и достал из него блокнот и карандаш.

– Назовите фамилию, имя, отчество, номер подразделения и должность.

– Зачем? – растерянно спросил Демидов.

– Для доклада генерал–майору Недвигину, – спокойно объяснил лейтенант. – Я укажу, что патруль комендатуры задержал разведывательную группу даже после проверки удостоверений личности. Отмечу время задержания, сообщу, что вы были предупреждены о наличии в машине медикаментов, однако приняли решение сорвать выполнение срочного приказа командира дивизии. Основание задержания также запишем с ваших слов.

– Вы мне угрожаете, товарищ лейтенант? – процедил старший сержант.

– Ни в коем случае, – с холодной вежливостью возразил Метёлкин. – Я обеспечиваю точность будущего доклада. Вы исполняете обязанности и, вероятно, уверены в правильности решения. Значит, скрывать вам нечего.

– Мы обязаны доставлять подозрительных лиц в комендатуру, – Демидов оглянулся на своих бойцов. Но те стояли с каменными лицами, уже сообразив, что разговор принял неприятный для них поворот.

– После проверки документов мы перестали быть подозрительными лицами, – парировал лейтенант. – Если этого недостаточно, оформляйте задержание и принимайте персональную ответственность за последствия.

– У вас предписание должно быть, товарищ лейтенант, – опустил глаза Демидов.

– Должно, – признал Метёлкин. – Рядом также должны быть штаб дивизии, строевая часть, печать, дежурный писарь и исправная связь. Ничего этого нет, потому что дивизия вышла из окружения, потеряв большую часть людей и управление. Если вы считаете, что отсутствие бумаги отменяет приказ генерал–майора и позволяет оставить раненых в лесу, запишите это в основании задержания.

Высокомерие Метёлкина в обычной обстановке раздражало даже людей, не зависевших от него. Сейчас оно оказалось оружием, к которому патрульный не был готов. Лейтенант не кричал, не угрожал арестом и не ссылался на знакомство с начальством. Он лишь последовательно превращал решение молодого сержанта в документ, за который тому пришлось бы отвечать перед командованием.

Старший сержант посмотрел на ящик, затем на пустой кузов, на мою форму и автомат, снова перевёл взгляд на Метёлкина. Уверенность ещё оставалась в его позе, но в голосе прозвучала «капитуляция».

– Так вы вернетесь в город с колонной, загруженной ранеными, которую ведет генерал–майор Недвигин?

– Именно так, товарищ старший сержант, – ответил лейтенант.

– Когда вы должны вернуться?

– Чем быстрее, тем лучше, – вмешался я. – Но из–за вашей проверки мы уже потеряли время.

Сержант бросил на меня раздражённый взгляд. Несколько секунд он по очереди сверлил нас с Метёлкиным глазами, потом вздохнул и тихо произнес.

– Проезжайте, товарищ лейтенант. Но если сведения окажутся ложными, отвечать будете оба.

– Разумеется, – невозмутимо согласился Метёлкин, убирая блокнот в планшет. – Бдительность похвальна, товарищ старший сержант. Главное — вовремя отличить проверку от препятствия выполнению приказа.

Сержант промолчал. Он махнул подчинённым, приказывая освободить машину. Я залез в кабину, завел двигатель, и плавно тронулся. Метёлкин сидел рядом, сохраняя на лице «официальное» выражение, хотя по слегка приподнятым уголкам губ было заметно, насколько он доволен собой.

– Товарищ лейтенант, – окликнул я его, когда мы отъехали от патруля на несколько сот метров.

Метёлкин обернулся.

– Что?

– Спасибо. Без вас нас действительно повели бы в комендатуру.

Он выдержал небольшую паузу, словно хотел убедиться, что в моих словах нет насмешки.

– Ведь именно для подобных случаев, Сошников, ты просил генерала отправить меня в Пинск, – сказал «Ванечка» с явным удовлетворением.

– Выходит, не ошибся, – хмыкнул я.

Каменные дома остались позади. Улица стала уже, мостовая сменилась утрамбованной землёй, по сторонам снова появились деревянные заборы, сады и небольшие дома. Вечерний свет сохранялся лишь над крышами. Нижние части строений уже погрузились в полумрак, окна казались чёрными прямоугольниками, а верхушки яблонь и груш сливались в плотную тёмную массу.

Впереди показались фигуры Рябова и второго красноармейца. Старшина стоял на прежнем месте возле телеграфного столба. Увидев «полуторку», он шагнул к дороге и поднял руку.

Я остановился. Рябов подошёл к дверце, вопросительно посмотрел на нас.

– Госпиталь согласился принять раненых, – сообщил я. – Через час вернусь с колонной из пяти машин. Не стреляй.

Старшина кивнул.

– Понял. Бойцов предупрежу. Жду вас.

– До встречи.

Город быстро остался за спиной. Последние деревянные дома исчезли за садами, поля придвинулись к дороге, телеграфные столбы потянулись вдоль неё тёмной цепью. Солнце уже скрылось за лесом, но западная часть неба ещё сохраняла оранжево–красную полосу. Выше постепенно проступала глубокая синева.

Я не включал фары. Дорога ещё различалась. Двигатель работал устойчиво. Пустая машина легко проходила небольшие выбоины, кузов дрожал, ящик у переднего борта негромко позвякивал.

Метёлкин при каждом толчке напрягал шею, стараясь держать голову ровно. После сцены с патрулём лейтенант, вероятно, чувствовал себя победителем, но физическое состояние не позволяло долго наслаждаться успехом. Он несколько раз закрывал глаза, и морщился от боли.

Я следил за дорогой и думал, что расчёт, заставивший меня выбрать Метёлкина в напарники, все–таки сработал. Ведь старший сержант действовал абсолютно правильно по существующему порядку. Командировочное предписание должно было объяснить, кто я, из какой части, куда направляюсь и зачем. Его не было. Рассказ об устном приказе Недвигина, раненых и госпитале оставался лишь рассказом. «Ванечка» оказался именно тем человеком, который умел превратить несколько строк и печать в удостоверении в силу, сравнимую с оружием. Он не убедил патрульного в нашей правоте. Он заставил молодого сержанта представить последствия собственного решения и выбрать менее опасный для себя вариант.

Это не делало лейтенанта приятнее. Высокомерие, самодовольство и привычка говорить с нижестоящими «через губу» никуда не исчезли. Однако в данном случае эти качества сработали для успеха нашего общего дела.

Впереди темнела стена леса. С расстояния она казалась сплошной, без просветов. Лишь приблизившись, я различил разрыв между кустами, через который несколько часов назад вывел «полуторку» на открытое место.

Я сбросил скорость. На опушке показалась человеческая фигура. Наблюдатель сделал несколько шагов вперед, поднял руку, затем указал вглубь леса. Его лица я не разглядел, да это и не требовалось. Нашу машину ждали.

Я свернул с просёлка. Под кронами стало гораздо темнее. Светлая полоса неба исчезла за ветвями, дорога угадывалась лишь по чуть более светлой земле между стволами.

Грузовики колонны расположили под деревьями, но первым на глаза попался «Цюндапп» с пулеметом. Я остановил «полуторку» возле него и заглушил двигатель. Из темноты почти сразу появились Недвигин и Смирнов. Генерал двигался быстро, несмотря на усталость.

– Вернулись, – с облегчением произнёс Недвигин, подходя ближе. – Что в городе?

Я выбрался из кабины. Метёлкин вышел с другой стороны, прихватив планшет.

– Пинск удерживают разрозненные части Красной Армии и отряд местных добровольцев, товарищ генерал, – начал я. – Немцы вчера пытались взять город силами примерно до полка. Штурм отбили с большим трудом. Где сейчас стоят немцы неизвестно. Новый удар ожидают утром, хотя полной уверенности нет.

Недвигин нахмурился.

– А госпиталь работает?

– Эвакуирован, – ответил я. – Почти всех раненых и основную часть персонала вывезли. В здании остались главврач Корсакова, одна медсестра, два санитара и десять раненых, которых привезли уже после эвакуации.

Генерал тяжело выдохнул.

– Значит, нас не примут?

– Примут, – возразил я. – Сначала Корсакова отказалась. Хирургов нет, лекарств почти не осталось. Но потом все–таки согласилась дождаться колонну. Но ехать нужно прямо сейчас – они ждут транспорт для эвакуации оставшихся.

Я указал на кузов «полуторки».

– Ещё она передала ящик с перевязочными материалами и лекарствами. Не очень много, но Рябинину пригодится.

Смирнов поднялся на подножку, заглянул в кузов и осторожно коснулся крышки ящика.

– Дорога свободна? – спросил он, спускаясь на землю.

– Свободна.

– Просёлок нагруженные грузовики выдержит?

– Выдержит. Земля сухая, колеи неглубокие. От леса до окраины препятствий нет.

– Сколько времени займёт путь?

– Около часа, если двигаться осторожно и не растягивать колонну.

– На улицах завалы имеются?

– Крупных нет. Стекло возле стен, оборванные провода и отдельные обломки, но середина улиц расчищена. Все машины пройдут.

– До госпиталя дорогу запомнил?

– Запомнил. Я поведу колонну на «полуторке».

Смирнов посмотрел на Недвигина.

– Значит, можно ехать, товарищ генерал–майор.

Недвигин кивнул.

– Поднимай водителей. Машины готовить к немедленному выезду. Предупреди Рябинина и Астахова, пусть проверят повязки и размещение перед дорогой. «Полуторка» Сошникова идёт первой, за ней мотоцикл с пулемётом, дальше грузовики. «Опель» замыкает.

Между соснами сгустилась темнота, первое июля, день, ставший очень длинным, заканчивался.

Глава 6

Через несколько минут один за другим заработали двигатели. Под деревьями разлился неровный шум, в котором различались низкое урчание грузовиков и стрекот мотоциклетных моторов. Я отнёс ящик с медикаментами Рябинину. Врач открыл крышку, быстро перебрал бинты, упаковки лекарств и ампулы, просмотрел этикетки, а затем осторожно закрыл ящик, словно внутри находились драгоценности.

– Неплохо, – вздохнул Борис Львович, поднимая на меня усталые глаза. – Такого запаса нам на пару дней хватит. Откуда всё это?

– Елизавета Игоревна собирала.

– Главврач госпиталя? На неё похоже, – одобрительно сказал врач. – Из пустого шкафа способна вытащить то, чего там никогда не было. Она в Пинске?

– Обещала дождаться нашей колонны.

Рябинин кивнул и сразу вернулся к раненым. Смирнов прошёл вдоль колонны и доложил комдиву:

– Все готовы, товарищ генерал.

– Сошников головным. Я с ним в кабине. Мотоцикл с пулеметом сразу за нами. Смирнов, ты замыкающим, проследишь, чтобы никто не потерялся, – приказал Недвигин. – Фары не включать, держать дистанцию, не растягиваться.

Генерал повернулся ко мне.

– Поехали!

Колонна медленно выбралась из леса. Я вывел «полуторку» на просёлок и прибавил скорость. «Цюндапп» Гаврилюка держался сзади на расстоянии пары десятков метров. Генерал сидел рядом, всматриваясь в темноту, словно надеялся первым заметить город. В щель между рамой и стеклом задувало холодный воздух, пахнущий сырой землёй и полынью.

Пинск обозначился не огнями, а тёмной полосой садов. Электрическое освещение не работало, окна домов оставались темными. Лишь в центре города виднелось несколько слабых жёлтых точек.

На окраине нас ждал Рябов. Старшина увидел «полуторку», вышел к краю дороги, но останавливать колонну не стал. Я высунул руку из окна и махнул. Рябов махнул в ответ и отступил, пропуская машины.

На первой улице я снизил скорость, опасаясь потерять колонну на поворотах. На первом перекрёстке оглянулся. За «Цюндаппом» двигался грузовик, дальше угадывались остальные. Все машины держались вместе. Вскоре колёса застучали по булыжникам, а вокруг «выросли» каменные дома.

Патруль дотошного старшего сержанта я заметил на прежнем месте. Демидов первым услышал приближение машин, вышел на середину улицы и поднял обе руки, требуя остановиться.

Я нажал на тормоз, одновременно высунул ладонь в окно и несколько раз махнул, показывая, что едут свои. Но сержант был непоколебим – остался стоять, преграждая нам путь. «Цюндапп» Гаврилюка взял чуть правее, открывая себе сектор стрельбы. За ним начали останавливаться грузовики. Рев двигателей метался между домами, многократно отражаясь.

Сержант неторопливо подошёл к «полуторке». Он узнал меня, кивнул, потом посмотрел на Недвигина, и машинально вытянулся при виде генеральских звезд на петлицах.

– Товарищ генерал, старший сержант Демидов, комендантский патруль, – напряжённо проговорил он. – Это ваша колонна?

– Та, о которой мы предупреждали, – сказал я. – Бойцы семьдесят пятой стрелковой дивизии.

– Сержант, освободите дорогу, мы торопимся! – негромко процедил Недвигин.

– Простите, товарищ генерал, но мне надо проверить ваши документы, – упрямо возразил старший сержант. – В город въезжает несколько автомобилей, два немецких мотоцикла, на них вооружённые люди. Я обязан установить, кто ими командует и на каком основании колонна передвигается по Пинску.

Недвигин отчетливо скрипнул зубами и толкнул дверцу. Выбравшись из кабины, генерал выпрямился, расправил плечи, одёрнул гимнастёрку и поправил ремень. Увидев знаки различия появившегося перед ним генерала, красноармейцы встали по стойке «смирно», растерянно хлопая глазами. Старший сержант тоже принял строевую стойку.

Недвигин подошел ближе к нему и несколько секунд разглядывал в упор, словно редкого экзотического зверя. Молодой патрульный заметно побледнел.

– Старший сержант Демидов? – негромко уточнил Недвигин.

– Да, товарищ генерал–майор, – дрогнувшим голосом ответил патрульный. – Командир патруля комендатуры.

– Очень хорошо, старший сержант, – с подчёркнутой вежливостью произнёс генерал. – Перед вами колонна семьдесят пятой стрелковой дивизии. В машинах тяжелораненые, нуждающиеся в срочной медицинской помощи. Я генерал–майор Недвигин, командир дивизии. Какие дополнительные сведения вам необходимы?

Демидов сглотнул, но отступать не стал.

– Товарищ генерал–майор, мне приказано проверять всех военнослужащих, прибывающих в город. Особенно вооружённых и передвигающихся группами. Я должен доложить в комендатуру и установить порядок дальнейшего движения колонны.

Недвигин слегка наклонил голову, всматриваясь в лицо сержанта. Я видел, что он с большим трудом сдерживается, чтобы не наорать на чересчур бдительного патрульного. Но «тридцать лет в строю» дали о себе знать – генерал достал удостоверение и протянул Демидову.

Старший сержант принял документ обеими руками, раскрыл, сличил фотографию с оригиналом. Прочитал фамилию и должность, шевеля губами. Недвигин не торопил.

– Документы в порядке, товарищ генерал–майор, – с какой–то толикой торжественности объявил Демидов и вернул удостоверение.

– Итак, старший сержант, вы выполнили приказ: колонну остановили, командира установили, принадлежность к семьдесят пятой дивизии выяснили, – сухо произнёс Недвигин, убирая книжечку в карман. – А теперь немедленно освободите проезд!

Последние слова были произнесены на три тона выше.

– Есть, товарищ генерал–майор, – отчеканил старший сержант.

Красноармейцы сразу отступили к стенам. Один из них поднял руку в приглашающем жесте, показывая, что дорога свободна.

Недвигин задержался перед Демидовым.

– Старший сержант, ваша бдительность заслуживает одобрения, – произнёс он уже спокойнее. – Но учитесь пользоваться здравым смыслом. В бою пригодится!

– Понял, товарищ генерал–майор, – смущённо отозвался Демидов.

Недвигин забрался в кабину.

– Неплохой парень, – заметил я, трогаясь с места.

– Неплохой, – нехотя согласился генерал. – Только чрезмерно увлечённый службой.

Демидов стоял возле стены, провожая колонну взглядом. Я не испытывал к нему злости. Он дважды задержал нас, однако оба раза действовал не ради возможности покуражиться. Молодой сержант пытался поддерживать порядок в городе, где всё разваливалось на глазах. Ошибка заключалась лишь в том, что формальность для него стала важнее людей.

До госпиталя добрались без новых остановок. Патруль добровольцев возле дома с колоннами узнал «полуторку» и сразу освободил дорогу. Мужчина в кожаной куртке с красной повязкой поднял руку в приветствии, второй указал в нужную сторону, хотя я уже помнил каждый поворот.

Ворота госпиталя оставались открытыми. Я въехал во двор, подвёл машину к крыльцу и остановился. «Цюндапп» Гаврилюка встал неподалеку, развернувшись так, чтобы пулемет с коляски держал под прицелом всю улицу. Грузовики один за другим втянулись за ограду.

Я заглушил двигатель и выбрался из кабины, ожидая увидеть на крыльце Елизавету Игоревну, и других медиков, однако здание встретило нас полной тишиной.

Никто не появился у входа. В окнах не горел свет.

Недвигин тоже вылез из «полуторки» и огляделся.

– Похоже, мы опоздали, – тихо сказал генерал.

– Елизавета Игоревна обещала ждать, – мотнул я головой.

– Возможно, транспорт приехал раньше нас, – предположил Недвигин. – И всех забрали.

К нам подошел Рябинин.

– Почему никто не встречает? – обеспокоенно поинтересовался он.

– Сейчас выясню, – ответил я, доставая с сиденья «ППД».

Входная дверь оказалась незапертой. Я толкнул её плечом и вошёл.

Внутри пахло карболкой, и какими–то лекарствами. К этим привычным для любого лечебного учреждения запахам примешивался легкий «привкус» сухой пыли, словно здание давно заброшено.

В коридоре было темно. Двери палат были распахнуты настежь. Свет проникал через высокие окна и ложился на пол длинными серыми полосами. Я заглянул в первую палату. Железные кровати стояли ровными рядами, простыни смяты, подушки разбросаны, на тумбочках пустые кружки.

– Эй, есть тут кто?! – позвал я.

Ответа не последовало.

Я двинулся дальше. Сапоги глухо стучали по деревянному полу. В операционной на столе лежала сложенная простыня, инструменты отсутствовали. Возле раковины стояла металлическая миска, вымытая и перевёрнутая вверх дном.

– Эй, люди! – повторил я громче.

Никто не отозвался.

Я прошел весь этаж, заглядывая в каждое помещение. Смотровая, перевязочная, кладовая, палаты, ординаторская. Везде было пусто. И тут в конце коридора я заметил узкую полоску света под дверью. Подошёл, нажал на ручку и осторожно заглянул внутрь.

Помещение оказалось комнатой для дежурного персонала. У стены стояла кушетка со смятым одеялом, возле окна стол, заваленный бумагами. На нем горела керосиновая лампа с убранным фитилём.

Елизавета Игоревна сидела на стуле, положив голову на сложенные руки. Косынка сползла, седые волосы рассыпались по столешнице.

В первое мгновение я испугался. Слишком неподвижной казалась её фигура. Подошёл ближе, увидел, как слегка поднимаются плечи, и успокоился.

– Елизавета Игоревна, – негромко позвал я.

Она не шевельнулась.

– Елизавета Игоревна, просыпайтесь! – уже в полный голос позвал я.

Женщина резко вскинула голову. Стул качнулся. Она схватилась за край стола, широко открыла глаза и несколько секунд смотрела на меня, не узнавая.

– Кто?.. – хрипло выдохнула она. – Что случилось?

– Это я, Сошников. Привёз раненых.

Взгляд главврача постепенно стал осмысленным.

– А, это ты, красавчик… – сказала она и провела ладонью по лицу. – Значит, дождалась.

Елизавета Игоревна попыталась подняться, но ноги не сразу послушались. Я поддержал её под локоть.

– Осторожнее. Что с вами?

– Ничего страшного, – поморщилась она. – Просто присела на минуту и отрубилась. Двое суток на ногах… Сколько я спала?

– Не знаю.

Она посмотрела на окно, за которым окончательно стемнело, затем быстро пригладила волосы и вернула косынку на место.

– Машина приехала примерно час назад, – проговорила главврач, окончательно приходя в себя. – Забрали раненых, сестру и санитаров.

– А сами почему не уехали?

Елизавета Игоревна посмотрела на меня так, словно вопрос был нелепым.

– Потому что обещала дождаться вашу колонну. Без меня Рябинин не справится. Нужно провести сортировку раненых и распределить их по палатам. И наверняка кому–то потребуется операция.

– Вы здесь совсем одна?

– Была одна до вашего появления. Сколько привезли?

– Около шестидесяти.

– Значит, хватит стоять, красавчик, – сказала Елизавета Игоревна. – Где Борис Львович?

– Во дворе.

– Тогда пошли. Ходячих и легкораненых, я так понимаю, у вас нет?

Она шагнула к двери, слегка покачнулась, но удержалась.

– Может, вам ещё несколько минут посидеть? – предложил я.

– Если сяду, снова отрублюсь, – отрезала главврач. – Поэтому буду работать.

Когда мы вышли на крыльцо, возле него уже собрались Недвигин, Смирнов и Рябинин. Раненые в кузовах беспокойно смотрели на пустые окна госпиталя.

Елизавета Игоревна спустилась на верхнюю ступень и сразу повысила голос:

– Борис Львович, добрый вечер! Первый этаж свободен. Самых тяжёлых заносим в две палаты справа от входа. Сёстры готовят перевязочную. А мы с вами – операционную.

Рябинин облегчённо улыбнулся.

– Елизавета Игоревна, вы всё–таки дождались.

– Как видите, Борис Львович, как видите, – сухо отозвалась она. – Почему стоите? Начинайте разгрузку.

Санитары уже поднялись в первый кузов. Климчук и Кулешов опустили задний борт, помогая принять носилки.

В этот момент из–за грузовика вышла Аксинья Павловна. По-прежнему с прямой спиной и слегка вздернутым подбородком. Она поднялась на крыльцо, придерживая рукой подол тёмной юбки.

Елизавета Игоревна повернулась на звук шагов.

Женщины увидели друг друга одновременно.

– Лизка?.. – потрясённо произнесла Аксинья.

На ее лице появилось выражение безмерного удивления, губы приоткрылись, глаза расширились.

Главврач застыла на крыльце. Несколько секунд она всматривалась в пожилую женщину перед собой, а потом выдохнула:

– Ксюшка? Ты ли это?

Аксинья поднялась на одну ступень.

– Я, Лизавета, я. Не признала сразу?

– Конечно, не признала, – призналась Елизавета Игоревна, всё ещё не сводя с неё глаз. – Столько лет… А ты постарела.

– На себя посмотри, – язвительно отозвалась Аксинья, хотя голос у неё дрогнул. – Тоже не девочка с косичками.

– А ты по–прежнему любезна, – усмехнулась Корсакова.

– Иначе бы ты решила, что обозналась, – сказала Аксинья и, шагнув вперед, вдруг порывисто обняла Елизавету.

Я понял только одно: когда–то эти женщины знали друг друга очень близко и расстались задолго до того, как седина стала для обеих привычной.

В кузове застонал раненый. Елизавета Игоревна сразу повернула голову к грузовику.

– Потом поговорим, Ксюшка, – резко произнесла она. – У меня шестьдесят человек помощи ждут.

– У нас, – поправила Аксинья, отстраняясь, как будто застеснялась своего порыва. – Я тоже умею отличать живого от мёртвого и тяжёлого от безнадёжного.

Главврач окинула её быстрым оценивающим взглядом.

– Всё ещё практикуешь?

– Когда рядом нет людей с дипломами, приходится.

– Тогда вставай на сортировку, – распорядилась Елизавета Игоревна. – Распределяй раненых – кого в перевязочную, кого сразу в операционную. Справишься?

Аксинья скривила губы.

– Глупый вопрос, Лизонька.

– Вот теперь точно узнаю подруженьку, – усмехнулась главврач, оборачиваясь ко мне. – Об заклад могу побиться, что она та самая «бабка–повитуха», которую ты на днях упоминал, красавчик.

На этом встреча закончилась. Ни одна не объяснила, откуда знает другую, где они виделись и почему не встречались столько лет. Обе сразу включились в работу. Аксинья встала рядом с Астаховым, Елизавета Игоревна ушла в здание.

Недвигин поманил меня рукой.

– Сошников, давай–ка мы с тобой прокатимся до комендатуры! – сказал генерал. – Дорогу знаешь?

– Да, приходилось там бывать, товарищ генерал, – кивнул я.

– Смирнов, оставь одного бойца с пулеметом, остальных – на разгрузку, – распорядился генерал. – Я отлучусь на час. Нужно понять, сколько у нас времени и куда двигаться дальше.

– А охрана, товарищ генерал? – спросил Смирнов. – Вам небезопасно одному ездить по городу.

– Меня Сошников прикроет, ежели что, – пояснил генерал. – Кроме того, в городе есть патрули. В комендатуре надолго не задержимся.

Я занял водительское место и запустил двигатель. Перед выездом я посмотрел на крыльцо. Елизавета Игоревна и Аксинья Павловна стояли рядом над носилками, споря о состоянии очередного раненого. Судя по движениям и выражениям лиц, прежнее знакомство не мешало каждой отстаивать собственное мнение. Рябинин переводил взгляд с одной женщины на другую и явно не решался вмешиваться.

Ночной Пинск выглядел ещё более пустым. В некоторых домах за занавесками горели тусклые огоньки, но люди не выходили на улицы. Пришлось включить фары. Узкие жёлтые полосы скользили по мостовой, выхватывали обломки и осколки стекла у стен.

Недвигин сидел, слегка наклонившись вперёд, и смотрел на город.

– Много разрушений… – сказал он через пару минут.

– Это всё последствия взрыва складов, товарищ генерал. Следов авианалётов или артобстрелов не видно.

Недвигин нахмурился.

– Боеприпасы уничтожили, а город оставили без стёкол и крыш. Надеюсь, хоть немцам ничего не досталось.

Возле комендатуры стояли двое красноармейцев. Увидев машину, они вскинули винтовки, но при виде вылезающего из кабины генерала сразу опустили стволы.

– Кто здесь командует, бойцы? – громко спросил красноармейцев Недвигин.

– Заместитель коменданта майор Усачев, – ответил караульный.

Генерал направился к входу, я последовал за ним.

Внутри комендатуры горело несколько керосиновых ламп. Коридор выглядел пустым. Услышав наши шаги, из ближайшего кабинета вышел Усачев.

Майор выглядел почти так же, как при нашей прежней встрече, только усталость стала ещё заметнее. Гимнастёрка была расстёгнута у ворота, на щеках темнела щетина, глаза покраснели. Он увидел Недвигина и вытянулся.

– Товарищ генерал–майор, майор Усачёв, заместитель коменданта Пинского гарнизона, – представился он. – Здравия желаю…

– Недвигин, командир семьдесят пятой стрелковой дивизии, – произнёс генерал. – Вышел к Пинску с остатками людей и колонной тяжелораненых. Хочу узнать текущую обстановку.

– Обстановка… тяжелая, – вздохнул Усачёв. – Прошу в кабинет, товарищ генерал–майор.

В помещении стояли три стола, два из которых были завалены картами, на третьем теснились полевые телефонные аппараты. Один телефон почему–то был разобран, детали лежали рядом. На стене висела большая карта района, испещрённая карандашными линиями, тактическими значками и стрелками.

Усачёв предложил Недвигину стул, но генерал сразу прошел к карте.

– Докладывайте, майор, – потребовал Недвигин.

– По подтверждённым сведениям, товарищ генерал–майор, основные силы противника прошли севернее города, – начал доклад Усачев. – Движутся в общем направлении на Барановичи и дальше к Минску. Для захвата Пинска немцы выделили отдельную группировку, по нашим оценкам – около пехотного полка, усиленного миномётами и несколькими орудиями.

Он провёл карандашом западнее города.

– Первый штурм предприняли вчера. Пытались ворваться с западной и северо–западной сторон. Гарнизон к этому времени перестал существовать как единая часть. Для защиты города мы сумели собрать остатки отступающих подразделений, пограничников, и отряд добровольцев.

– Добровольцы–коммунисты? – уточнил Недвигин.

– В основном коммунисты и комсомольцы, – подтвердил майор. – Рабочие, служащие, преподаватели, железнодорожники. Оружия мало, боевого опыта почти нет, но позиции удержали. Немцы понесли потери и отошли.

– Насколько далеко?

Усачёв поморщился.

– Точно не установили. Наши наблюдатели видели их на окраинах соседних деревень. От города несколько километров. Сегодня с утра отдельные группы приближались к нашим позициям, прощупывали их, но нового штурма не предпринимали.

– Танки у немцев имеются? – спросил Недвигин.

– Ни вчера, ни сегодня танков не видели, – ответил майор. – Были колесные бронемашины, но сколько их – точно никто не разобрал. Если противник получит несколько танков, удержать город будет значительно сложнее.

– Артиллерия? – уточнил Недвигин.

– У немцев несколько лёгких орудий. У нас две исправные полковые пушки и ограниченный запас снарядов. Противотанковых средств почти нет. Ручные гранаты распределяем поштучно.

– Сколько бойцов реально можете вывести на позиции? – спросил Недвигин.

Усачёв задумался.

– Если собрать всех, кто способен держать оружие, наберётся несколько сотен. Это вместе с добровольцами. Люди устали. Многие не спали двое суток.

– Кто отвечает за оборону?

– Формально гарнизоном руковожу я, – осторожно произнёс майор. – Фактически, из–за отсутствия связи, каждый участок держит тот, кто оказался старшим на месте. Добровольцы подчиняются своим организаторам, пограничники – своим командирам, остатки частей часто без приказа снимаются и уходят на восток.

Недвигин скривил губы.

– Бардак! При новом ударе немцы могут прорваться между участками.

– Могут, – не стал спорить Усачёв. – Вчера удержались только потому, что немцы атаковали без особой подготовки. Если они обойдут город с флангов, перережут тылы или начнут методично обрабатывать позиции артиллерией, положение станет критическим.

– Эвакуация населения завершена?

– Кто хотел и мог уехать, уехал, – пояснил майор. – Остались старики, женщины, люди, не пожелавшие бросать дома, и добровольцы. Советские учреждения вывезли. Госпиталь тоже.

– Госпиталь снова действует, – заметил Недвигин. – Мы разместили там своих раненых. Главный врач осталась.

Усачёв удивлённо поднял брови.

– Елизавета Игоревна? Она должна была уехать с последней машиной.

– Осталась ждать нас, – пояснил я.

Майор покачал головой.

– На неё похоже. Только рассчитывать на длительную работу госпиталя нельзя. Если город придётся оставить, транспорта для ваших раненых у нас нет.

– Поэтому мне нужна общая обстановка, – жёстко напомнил Недвигин. – Не только вокруг Пинска. Что происходит с Четвертой армией? Где соседние соединения? Куда отступают наши части? Что известно о фронте вообще?

Усачёв отложил карандаш. Несколько мгновений он смотрел на карту, словно решал, с чего начать и что из имеющихся сведений можно считать правдой.

– Общая картина хуже, чем местная, товарищ генерал–майор, – наконец признался он. – Связь со штабом Четвёртой армии отсутствует. Связь со штабом западного фронта осуществляется делегатами. Но последний прибыл двое суток назад. Он сообщил, что Брестское направление прорвано, единого фронта нет, наши дивизии отступают на восток. С тех пор достоверных сведений нет.

Недвигин помрачнел.

– Что известно о Минске?

– Только слухи и обрывки радиограмм, – предупредил Усачёв. – Сообщают о боях на подступах, о немецких колоннах севернее и южнее города. Подтверждения нет. Одни уверяют, что Минск удерживается, другие – что противник уже обошёл его. Я не могу доложить точнее.

Генерал провёл ладонью по небритой щеке и хмуро посмотрел на меня.

– Если Минск обходят, нам двигаться туда бессмысленно.

– Через северные дороги мы всё равно не пробьёмся, – сказал я. – С ранеными особенно.

Усачёв кивнул.

– Севернее Пинска риск значительно выше. Там двигаются передовые немецкие моторизованные соединения. Восточное и юго–восточное направления пока свободнее, но сведения быстро устаревают.

– Переправы через Припять? – спросил Недвигин.

– Пока удерживаем, – сообщил майор. – Проведена подготовка к взрыву, но приказа уничтожать их пока нет.

– Что с Пинской флотилией?

– Основные силы ушли к Бугу. Вернулось только штабное судно. Сейчас они грузят уголь в порту.

– Штабное судно? – прищурился Недвигин. – Большое?

– Нет, маленький колесный пароходик, не больше ста метров длиной, – отмахнулся майор.

Недвигин отошёл от карты и сел на край стола. Усталость на мгновение проступила в его движении, но голос остался твёрдым.

– В госпитале около шестидесяти наших раненых. Нам требуется хотя бы несколько часов для перевязок, операций и отдыха.

– Несколько часов у вас, скорее всего, будут, – осторожно заверил Усачёв. – Немцы после штурма большой активности не проявляли. Но гарантировать я, конечно, ничего не могу.

– Я не прошу гарантий, – отрезал генерал. – Мне нужны сведения, чтобы принять решение. А ещё нам нужны продукты, топливо и боеприпасы.

Усачёв развёл руками.

– Продовольственные склады уничтожены. Но что–то собрать можно, муку, крупу и консервы. Бензина в комендатуре несколько бочек, оставили для связных машин. Можем поделиться на одну заправку. Гранат, как я уже говорил, почти нет, но с патронами получше – на путях уцелело два вагона.

– Этого достаточно, – сказал Недвигин. – Благодарю.

Усачёв посмотрел на генерала, а потом перевел взгляд на меня.

– Товарищ генерал, а сколько боеспособных осталось у вас?

Недвигин вздохнул.

– Не больше десятка человек.

– Шесть красноармейцев и два командира, – подсказал я.

– От всей дивизии? – майор вытаращил глаза.

– От той колонны, которую я возглавлял, – холодно поправил генерал. – Остальные выходят из окружения пешком через леса. Там почти четыре тысячи человек.

Усачев медленно кивнул.

Генерал поднялся.

– Мы пока останемся в госпитале. На рассвете решим, что делать дальше. Если случится изменение обстановки, направьте к нам связного.

– Есть, товарищ генерал–майор, – ответил Усачев.

– Патрули предупредите, что мои люди могут передвигаться по городу. Не хочу тратить время на новые проверки.

Усачёв невесело усмехнулся.

– Уже столкнулись со старшим сержантом Демидовым?

– Дважды, – заметил я.

– Исполнительный парень, – оправдал его майор. – Иногда чрезмерно исполнительный.

– Я дал ему совет пользоваться здравым смыслом, – сухо произнёс Недвигин.

Усачёв посмотрел на генерала и решил не уточнять, как именно это происходило.

Дверь кабинета внезапно распахнулась.

На пороге появился мужчина в гражданской одежде с красной повязкой на рукаве. Ворот рубахи потемнел от пота, волосы прилипли ко лбу, на коленках виднелись грязные пятна. Он тяжело дышал, обеими руками сжимая винтовку.

– Товарищ майор! – взволнованно выпалил доброволец. – С южной стороны в город входит большая колонна пехоты! Несколько сотен человек!

Глава 7

Полевой телефонный аппарат на краю стола громко зазуммерил, и все находившиеся в кабинете одновременно повернули головы. Доброволец с красной повязкой замер у двери, тяжело втягивая воздух открытым ртом, а Усачёв двумя быстрыми шагами оказался возле стола, снял трубку и прижал её к уху.

– Усачёв слушает! – отрывисто произнёс он. – Какой пост?.. Понял. Колонна организованная?.. Название части установили?.. Повторите медленнее…

Майор опустил трубку на рычаг, ещё несколько секунд держал ладонь на чёрном корпусе аппарата, словно проверял, не начнёт ли он зуммерить снова, и повернулся к нам. Усталость с его лица не исчезла, однако в покрасневших глазах появилось выражение, которого раньше не было, – недоверчивое облегчение человека, услышавшего хорошую новость и пока не решившего, можно ли ей радоваться.

– Звонили с моста через Пину, – проговорил Усачёв, глядя на Недвигина. – Подразделение, которое входит в город – сто пятнадцатый стрелковый полк.

Я посмотрел на генерала. Он не шевельнулся, лишь его пальцы, лежавшие на краю стола, медленно сжались. На измученном, заросшем щетиной лице ничего не изменилось, но мне показалось, что за несколько секунд он стал выше и прямее.

– Это мои бойцы, – негромко произнёс Недвигин.

Он перевёл взгляд на карту, рассматривая ее с каким–то новым интересом. Пауза затянулась всего на несколько секунд, но ни Усачёв, ни доброволец у двери не попытались её нарушить. Генерал поднял голову.

– Беру на себя командование обороной города, – твёрдо добавил он.

Усачёв сразу выпрямился.

– Есть, товарищ генерал, – четко ответил майор. – Комендатура, гарнизон и добровольческие отряды переходят в ваше подчинение.

– Оставайтесь здесь и держите связь со всеми постами, – распорядился Недвигин. – Южный пост предупредить: полк не задерживать. Всем командирам участков передать, что оборону принимает генерал–майор Недвигин. Потребуйте немедленные сведения о численности личного состава, пулемётах, пушках, запасах патронов и гранат. Через час каждый участок должен знать своего старшего и соседей справа и слева.

– Есть, товарищ генерал, – кивнул Усачёв. – Связь с западной окраиной пока работает, но северо–западный участок отвечает с перебоями.

– Значит, начинайте с тех, кто отвечает, – отрезал Недвигин. – К остальным пошлите связных. Ни один отряд не должен остаться сам по себе. Включить их в общую систему обороны, и подчинить командирам участков. Отметьте позиции пушек, и количество снарядов при каждой.

Усачев, кивая, записывал распоряжения в блокнот.

– Где я могу разместить своих людей? – спросил Недвигин.

– В казармах комендантской роты, товарищ генерал, это здесь, недалеко, – немедленно ответил майор. – Там две сотни коек, есть вода, дрова для кухни, запас продуктов.

– Отлично! – сказал Недвигин и посмотрел на меня.

– Сошников, машина на ходу?

– Конечно, товарищ генерал, – подтвердил я.

– Поедем встречать наших, – распорядился генерал.

Ночной город лежал перед нами тёмными кварталами. Узкие полосы фар выхватывали обломки карнизов, выбитые окна и красные повязки добровольцев на перекрёстках. Я держал скорость невысокой. На брусчатке машину слегка трясло, и приходилось объезжать выбоины. Недвигин сидел, чуть подавшись вперёд, и смотрел в лобовое стекло. Когда каменные дома остались позади, я увидел впереди колышущуюся массу людей. В темноте мне показалось, что густая толпа заполняет собой всю ширину улицы. Но когда я остановился и пригляделся, то понял – идет колонна, по четыре красноармейца в ряд.

Едва я заглушил двигатель, послышался мерный шум сотен сапог.

В первых рядах шли бойцы с автоматами на груди, дальше над головами колыхались сотни винтовок. Строй не был парадным. Ряды растянулись, кто–то прихрамывал, но подразделение ощущалось, как единый организм.

Недвигин открыл дверцу и вышел на дорогу. Я выбрался следом, машинально прихватив «ППД» и встал возле переднего крыла.

От головы колонны к нам быстрым шагом направился командир. На его петлицах в свете фар блеснули две «шпалы». Приблизившись к Недвигину, майор расправил плечи, за пять шагов перешел на строевой шаг и приложил ладонь к околышу фуражки.

– Здравия желаю, товарищ генерал, – на лице майора непроизвольно появилась улыбка – он уже не надеялся снова увидеть комдива. – Сто пятнадцатый стрелковый полк с боями пробился в Пинск.

– Здорово, Лобанов, – произнёс Недвигин, и, резко шагнув вперед, крепко, по–мужски, обнял комполка. – Спасибо, что привел людей! Сколько удалось довести?

Лобанов провёл ладонью по глазам, размазывая выступившие слезы.

– С утра было восемьсот двадцать два человека, товарищ генерал. Но днем два раза вступали в бой, и несли потери.

– Как настроение у бойцов, Алексей Михалыч? – спросил Недвигин и, понизив голос, уточнил, – они способны воевать дальше?

– Способны, Семен Иваныч, – твёрдо произнёс майор. – Устали до предела, двое суток почти без сна. Но если дать несколько часов передышки и накормить горячим, то хоть с чёртом в бой…

– Несколько часов на отдых у нас есть, – сказал Недвигин. – Ночью немцы не полезут. Утром, вероятнее всего, повторят штурм. Я принял командование обороной Пинска. Как у вас с боеприпасами?

– У кого пара обойм, у кого–то полсотни, у пулеметчиков по пол–ленты, – поморщился Лобанов.

– В комендатуре обещали помочь с патронами. И с размещением на постой. Сейчас ты, Алексей Михалыч, заводишь полк в город, – распорядился генерал. – Не растягиваться, продовольствие самостоятельно не искать. Город выделит всё, что сможет.

– Есть, товарищ генерал, – кивнул Лобанов. – Раненых есть куда отправить? А то у нас несколько тяжелых.

Недвигин повернулся ко мне.

– Сошников, забирай раненых и вези в госпиталь, – приказал Недвигин. – Передай всем нашим, что в город вошёл сто пятнадцатый стрелковый полк. После разгрузки возвращайся в комендатуру, возьми там провожатого, способного проводить до казарм и мухой сюда. Я пока останусь с полком.

– Сделаю, товарищ генерал, – кивнул я.

Лобанов повернулся к своим бойцам и повысил голос:

– Командирам батальонов и ротным – ко мне! Собрать раненых и погрузить в «полуторку»! Остальным оставаться на месте, по сторонам не расходиться!

Команды побежали по цепочке вдоль колонны. Я вернулся к «полуторке», развернул её в два приема и опустил задний борт. Раненых приносили на самодельных носилках товарищи. Всего набралось двенадцать человек. Выждав еще пару минут, я проверил, как они разместились, и вернулся в кабину.

Недвигин с Лобановым стояли в окружении командиров и что–то тихо обсуждали.

До госпиталя я добрался быстро. Во дворе горели несколько керосиновых фонарей, и в их тусклом свете двигались санитары, врачи и разведчики. Разгрузка почти завершилась, у крыльца на носилках лежало всего несколько раненых.

Я подвёл «полуторку» к свободному месту, заглушил двигатель и открыл дверцу.

– Принимайте новую партию! – громко объявил я, спрыгивая на землю.

Первым ко мне подошёл Смирнов.

– Откуда они? – спросил ротный. – Бойцы гарнизона?

– Нет, это парни из сто пятнадцатого стрелкового полка.

– Сто пятнадцатого? – переспросил Смирнов, глядя на людей в кузове. – Нашей дивизии?

– Нашей, – подтвердил я, не скрывая улыбки. – Полчаса назад полк вошел в город. Майор Лобанов привел несколько сотен бойцов. Недвигин решил возглавить оборону Пинска.

Зимин шагнул ближе.

– Наши все–таки прорвались? – сержант медленно выдохнул и впервые за долгое время улыбнулся так широко, что морщинки у глаз стали отчётливыми даже в слабом свете. – Вот это новость, Вовка, значит, нас теперь не восемь человек на всю дивизию.

– А сам Недвигин сейчас где? – спросил Смирнов.

– Остался с Лобановым, – ответил я. – Я сейчас вернусь в комендатуру, возьму там провожатого и мы отведем полк в казармы комендантской роты. Там они немного отдохнут, приведут себя в порядок и утром займут позиции вокруг города.

– Передай комдиву, что у госпиталя всё спокойно, – велел лейтенант. – Тяжёлых разместили, Елизавета Игоревна и Борис Львович начали делать операции.

– Передам, – кивнул я.

– И скажи, что мы готовы выступить по первому приказу, – добавил Зимин. – Если понадобимся на позициях, пусть вызывает.

Пока мы разговаривали, «полуторку» разгрузили. Санитары унесли раненых в здание. В слабо освещённых окнах первого этажа двигались тени врачей и сестёр, слышались приглушённые голоса, звон хирургических инструментов.

Я запустил двигатель и вывел «полуторку» за ворота. Пинск оставался тёмным, лишь на перекрестках стояли редкие патрули. Они всматривались в машину, узнавали ее и сразу освобождали дорогу.

В комендатуре стало заметно оживлённее. Из кабинетов доносились голоса, полевые аппараты прерывисто зуммерили, связные получали распоряжения и быстро исчезали на улице. Усачёв стоял возле карты, сверял записи в блокноте с нанесёнными на неё отметками и одновременно слушал мужчину лет сорока в кожаной куртке с красной повязкой на рукаве, показывавшего карандашом западную окраину.

– На этом перекрёстке у нас одиннадцать человек, товарищ майор, – объяснял доброволец. – Ещё девять занимают дома возле сада. Между ними пустой участок, метров триста, не меньше.

– Кто старший у сада? – нахмурился Усачёв.

– Директор железнодорожных мастерских Ковалёв, – сообщил мужчина. – В армии не служил, но человек толковый.

– Передайте Ковалёву, чтобы до прибытия подкреплений оставался на месте и не менял позиции без приказа, – распорядился Усачёв.

Доброволец кивнул, повернулся и вышел. Усачёв заметил меня.

– Встретили своих? – спросил майор.

– Да, всё в порядке, это действительно наши, сто пятнадцатый полк, командир – майор Лобанов, – подтвердил я. – Их почти восемь сотен.

– Ого! – радостно сказал Усачев. – Это большое подспорье для обороны.

– Недвигин приказал взять у вас человека, который покажет дорогу к казармам комендантской роты. Полк ждёт на южной окраине. Места в казармах хватит?

– Провожатый найдётся, – проговорил Усачёв и направился к двери. – Людей там разместить можно, хотя восемьсот человек для этих казарм – многовато. Но, главное, что есть кухня, вода и крыша над головой.

В коридоре он остановил невысокого мужичка лет пятидесяти с красной повязкой поверх тёмного пиджака. Доброволец нёс какую–то пухлую папку, неловко придерживая локтем висящую на плече винтовку.

– Ляпищев, хватит уже эти бумажки туда–сюда таскать! Поедешь с этим красноармейцем к его полку. Потом проводишь бойцов к казармам комендантской роты, – распорядился Усачёв.

– Как скажите, тащщ майор, – покладисто согласился мужичок, – бросая папку прямо на подоконник в коридоре. – Сопроводим в лучшем виде.

Усачёв нахмурился и пробурчал:

– Ох, Ляпищев… Об одном прошу: не позорь меня перед генералом! Всё, ступай!

Доброволец устроился рядом со мной в кабине, поставив винтовку между коленями. До запуска двигателя он с излишними подробностями объяснил, на каких перекрёстках нужно поворачивать, чтобы быстрее добраться к южной окраине, хотя дорогу я, в принципе, уже неплохо запомнил.

К месту встречи полка добрались минут за пять. Походная колонна распалась. Красноармейцы сидели на тротуарах вдоль домов, используя каждую свободную минутку для отдыха. Недвигин вместе с Лобановым и тремя комбатами стоял у края проезжей части.

– Провожатого привёз, товарищ генерал, – доложил я.

Недвигин посмотрел на добровольца с сомнением.

– Казармы далеко? – спросил генерал.

– Около двух километров, товарищ генерал, – ответил тот. – Доведу кратчайшим путем, не переживайте.

– Хорошо, – одобрил Недвигин и повернулся к Лобанову. – Назначь старшего походной колонны, и поедем с комбатами в комендатуру. Там будет штаб обороны Пинска.

– Старший лейтенант Сафронов! – позвал комполка.

К нему подошел высокий, худой, молодой парень, с запавшими щеками и острым носом.

– Сафронов, ведешь полк в пункт временной дислокации, – распорядился Лобанов. – Следуй вон за тем провожатым. При движении не растягивайтесь, сохраняйте интервалы между ротами. В казармах – разместить бойцов, поставить охрану, организовать приготовление горячей пищи. В город никого не отпускать. После еды – спать посменно.

– Понял, – кивнул Сафронов.

– Чернов, Ракитин, Ерохин, – обратился к комбатам Лобанов, – едете с нами в комендатуру. Загружаемся в «полуторку».

И, подавая пример, первым полез в кузов. Недвигин, едва заметно усмехнувшись в усы, сел в кабину.

Я тронул машину с места. В зеркале увидел, как красноармейцы поднимаются с обочины, забрасывают винтовки на плечи и строятся в походную колонну.

До комендатуры мы добрались без задержек. Усачёв встретил нас в коридоре.

– Товарищ генерал, командиры западного и северо–западного участков прибыли, – доложил он. – Связные с остальных постов ещё в пути. Патроны на станции готовы к выдаче. Нужно выделить транспорт и охрану.

– Сейчас решим, – ответил Недвигин. – С этого момента здесь будет штаб обороны Пинска. Все донесения с позиций поступают сюда.

Лобанов и комбаты встали вокруг стола, рассматривая карту города и окрестностей. Я остался возле двери, повесив «ППД» на плечо.

Через пару минут Усачёв привел двоих – лейтенанта с забинтованной головой, и уже знакомого мне добровольца в кожаной куртке.

– Лейтенант Сидоров, командует остатками комендантской роты на западной окраине. И товарищ Дубинец, парторг железнодорожников, отвечает за северо–западный участок, – представил их майор.

Недвигин дождался, пока все займут места возле стола.

– Немцы уже пытались взять город с запада и северо–запада. Новый удар следует ожидать утром, – начал генерал. – Час назад в Пинск вошёл сто пятнадцатый стрелковый полк моей дивизии. Люди измотаны, понесли потери, но подразделения сохранили управление. До рассвета им нужно отдохнуть, получить горячую пищу, пополнить боеприпасы и занять назначенные участки.

Он указал на западную окраину.

– Первый батальон капитана Чернова усилит западный участок, – распорядился Недвигин. – Граница слева – железнодорожная насыпь, справа – шоссе на Ивацевичи. Все находящиеся там бойцы гарнизона и добровольцы переходят в подчинение Чернова. Главная задача – перекрыть улицы, ведущие к центру, и не допустить прорыва вдоль железной дороги.

Капитан Чернов наклонился над картой.

– Здесь местность открытая? – спросил он, показывая участок за крайними домами.

Лейтенант с повязкой на голове придвинулся ближе.

– До садов поле, дальше неглубокая низина, – пояснил он. – По ней могут пройти бронемашины. Слева насыпь прикрывает подступы, но между нею и крайними домами остаётся широкий проход.

– Покажете всё на месте, – решил Чернов. – До рассвета обойдем участок и установим границы рот.

– Этим и займётесь, – одобрил Недвигин. – Второй батальон Ракитина принимает северо–западное направление. В его подчинение переходят находящиеся там добровольцы. Левая граница – шоссе, правая – старое кладбище. Задача – удержать подступы и не позволить противнику вклиниться между домами и шоссе.

Дубинец провёл пальцем по карте.

– Здесь у нас люди занимают школу и соседние каменные здания, – сообщил он. – Дальше к кладбищу почти никого нет.

– Значит, батальон закроет этот промежуток, – распорядился Недвигин. – Школу и существующие позиции не оставлять без необходимости. Вы знаете город, поэтому останетесь при Ракитине и покажете все проходы, дворы и улицы.

– Понял, товарищ генерал, – согласился доброволец.

Недвигин перевёл взгляд на капитана Ерохина.

– Третий батальон остаётся в моём распоряжении, как резерв, – определил генерал. – Его задача – быть готовым усилить западное или северо–западное направление. Без приказа из штаба батальон с места не снимается.

– Есть, товарищ генерал, – отозвался Ерохин. – Где разместить людей?

Усачёв указал на карте квартал возле площади.

– Здесь здание реального училища, – пояснил майор. – Помещения пустые, двор просторный. Оттуда одинаково близко до обоих участков.

– Подходит, – решил Недвигин. – Ерохин, после совещания осмотрите место вместе с человеком Усачёва. Проверьте ближайшие улицы, чтобы батальон мог быстро выдвинуться в любом направлении.

Генерал провёл ладонью над южной частью карты.

– Мост через реку сохраняет прежнюю охрану, – продолжил Недвигин. – Связь с комендатурой там есть. Через эту дорогу могут выйти другие части дивизии.

Лобанов посмотрел на Усачёва.

– Где мы можем получить боеприпасы? – спросил комполка.

– На станции, – ответил майор. – После взрыва складов, мы случайно нашли два неповрежденных вагона. Вернее, они, конечно, обгорели, но груз сохранился.

– Покажите их местоположение, я выделю взвод из полкового резерва для охраны, – решил Лобанов. – А как быть с транспортом? Нужно хотя бы три грузовика.

– У нас есть парочка, но… Они заняты в других местах, – замялся Усачёв.

Недвигин поднял голову.

– Алексей Михалыч, во дворе госпиталя стоят пять грузовиков. На которых мы раненых привезли. Доставку можно организовать на них, – распорядился он. – Боеприпасы сначала распределить между западным и северо–западным участками, часть оставить резерву. Количество определит Лобанов после докладов комбатов.

– Есть, товарищ генерал, – кивнул Лобанов.

– Теперь связь, – напомнил Недвигин. – Каждый батальон должен иметь проводную связь с этим штабом и не меньше двух вестовых. Если провод оборвётся, донесения доставляются пешком. Маршруты определить заранее.

– Связистов у полка мало, да и аппаратов почти нет, – предупредил Лобанов.

– Комендатура даст своих, – решил Недвигин. – Добровольцев, хорошо знающих город, использовать проводниками и связными.

Он обвёл всех взглядом.

– Сейчас каждый комбат следует на свой участок, и проводит там командирскую рекогносцировку. Знакомится с находящимися там силами и средствами, изучает местность, определяет позиции для своих подразделений, – подытожил Недвигин. – Через два часа собираемся здесь снова. Мне будут нужны точные данные о расположении каждой роты. Без подробностей о каждом дворе и каждом пулемёте. Это вы решите на своих местах.

Лобанов медленно кивнул.

– Правильно, товарищ генерал. – Пока бойцы едят и приходят в себя, мы всё подготовим.

Недвигин посмотрел на карту, где западная и северо–западная окраины уже были разделены двумя карандашными линиями, а в центре появился небольшой круг, обозначавший резерв.

– Значит, начинаем, – твёрдо произнёс генерал.

Глава 8

Чернов ещё раз пробежал взглядом по западной окраине, отмеченной на карте неровной карандашной линией, отступил от стола, и, повернувшись к Недвигину, вытянулся.

– Я понял задачу, товарищ генерал, – сказал он. – Лейтенанта Сидорова беру с собой. На месте посмотрю, что там и как.

– Действуй, Чернов, – кивнул Недвигин.

Ракитин пересмотрел пометки в блокноте, убрал его в планшет и посмотрел на Дубинца.

– До школы доведёшь? – спросил он.

– До школы, до кладбища и через любые переулки, какие понадобятся, – заверил железнодорожник. – Я этот район с детства знаю.

Недвигин поднял ладонь, останавливая его.

– Дубинец пока останется здесь, – решил генерал. – Со станцией ещё не закончили. Ракитин, возьмёшь другого проводника у Усачёва.

– Понял, товарищ генерал, – отозвался комбат и направился к двери.

Ерохин задержался у карты дольше остальных. Он всматривался в квартал возле реального училища, словно пытался уже сейчас представить, как разместит там батальон и по каким улицам выведет его к западной или северо–западной окраине, если поступит приказ. На его худом лице проступила сосредоточенность человека, которому досталась задача без права на ошибку: сохранить резерв в кулаке и одновременно быть готовым развернуть его в любую сторону.

– Ерохин, – окликнул его Недвигин. – До рассвета твои люди должны знать оба направления. Не только командиры рот. Если придётся выдвигаться, никто не должен спрашивать, куда сворачивать с площади.

– Сделаю, товарищ генерал, – заверил капитан. – Проверю оба маршрута и назначу проводников каждой роте.

– Вот это уже твоё дело, – одобрил Недвигин. – Ступай.

Комбаты ушли. В комнате стало просторнее. У стола остались Недвигин, Лобанов, Усачёв и Дубинец. Я продолжал стоять возле двери, стараясь не мешать и одновременно запоминая всё, что относилось к обороне города. На карте под светом керосиновой лампы расплывались тени склонённых голов, карандашные линии казались толще, чем были на самом деле, а река, пересекавшая город, походила на тёмный разлом, способный как защитить Пинск, так и отрезать его от всего, что находилось южнее.

Недвигин провёл пальцем вдоль Пины, задержал его у моста и перевёл взгляд на Усачёва.

– Теперь поговорим о связи с командованием, – произнёс генерал. – Раз уж мы собрались удерживать город, наверху должны об этом узнать. Есть предложения?

Усачёв потёр пальцами покрасневшие веки.

– Телефонные линии оборваны, товарищ генерал, – проговорил майор. – По радио на наши вызовы не отвечают. Надо отправить связного.

– Одного отправлять нельзя, – возразил Лобанов, опираясь ладонями о край стола. – Если нарвется на заслон, донесение пропадёт вместе с ним. Нужны двое, разными маршрутами.

– Людей найдём. Где взять транспорт? – Дубинец поморщился и покачал головой. – Свободных машин в городе нет.

– Значит, связные пойдут пешком, – рассудил Лобанов. – Через лес медленнее, зато есть шанс обойти вражеские заслоны.

– Пешком они будут добираться слишком долго, – нахмурился Недвигин. – Нам нужно не только передать донесение. Хорошо бы получить приказ или хотя бы подтверждение, что командование знает о положении в городе.

– У нас есть два мотоцикла, товарищ генерал, – негромко подсказал я.

– О, точно! Мотоциклы! – обрадовался Недвигин. – Чуть не забыл! Составим донесение и отправим связных на мотоциклах.

Усачёв некоторое время рассматривал реку на карте, постукивая тупым концом карандаша возле пристани. По его лицу было видно, что мысль у него уже появилась, но майор ещё проверял её, опасаясь предложить решение, которое окажется невозможным через несколько минут.

– Есть ещё один путь, товарищ генерал, – наконец проговорил он. – По реке. У Пинской военной флотилии есть штабной корабль. Он сейчас стоит в порту. Если он исправен, можно отправить связного на нём.

Недвигин поднял голову.

– Тоже хорошая идея! – одобрил он. – Узнайте у моряков степень готовности этого парохода.

– Понял, товарищ генерал, – отозвался Усачёв и сделал отметку в блокноте.

В этот момент за дверью раздались быстрые шаги, и в кабинет вошли Смирнов и Метёлкин. Оба выглядели предельно уставшими. На гимнастёрке Смирнова темнели пятна пота, волосы слиплись на висках, но держался он прямо. Метёлкин сохранил привычную собранность, только под глазами залегли черные тени.

Командир разведроты остановился перед Недвигиным.

– Товарищ генерал, раненых разместили, – доложил лейтенант. – Самым тяжелым врачи делают операции. Грузовики пригнал сюда, к комендатуре.

Недвигин быстро осмотрел вошедших, словно пересчитывал их, и сразу заметил отсутствие сержанта.

– А где Зимин? – спросил он.

Лейтенант помрачнел.

– Рябинин оставил его в госпитале, товарищ генерал, – объяснил Смирнов. – Рана воспалилась. Зимин пытался спорить, но Борис Львович заявил, что привяжет его к койке, если тот попробует уйти.

Уголок рта Недвигина едва заметно дёрнулся.

– Ладно, врачу виднее. Вернется, когда сможет, – решил он. – Что у тебя с топливом, Смирнов?

– Топлива осталось совсем немного, – с тяжелым вздохом ответил Смирнов.

Недвигин указал на Дубинца.

– Это товарищ Дубинец, один из командиров городского ополчения. Он покажет, где заправиться и проводит вас до станции. Там, Смирнов, погрузите боеприпасы и привезете их в казармы, где сейчас разместился полк, – распорядился генерал. – Дубинец, сможете обеспечить погрузку?

Железнодорожник шагнул ближе к столу.

– Погрузим, товарищ генерал, люди найдутся, – горячо пообещал он. – Всех подниму.

Недвигин кивнул.

– Ступайте!

– Есть, товарищ генерал, – твердо сказал Смирнов.

Дубинец первым направился к двери, на ходу объясняя, что к станции лучше ехать через площадь, а не вдоль путей. Смирнов последовал за ним, на пороге обменявшись с Метёлкиным быстрым взглядом. Через несколько секунд их шаги растворились в коридоре, а с улицы донёсся голос Дубинца, созывавшего добровольцев.

Генерал вернулся к карте.

– Теперь главное, – произнёс он. – Если утром немцы снова полезут, они могут давить на один участок, а могут попробовать оба сразу. Резерв у нас один. Ошибёмся с направлением – исправлять будет нечем.

Лобанов придвинул лампу ближе. Жёлтый круг света переместился на центральные кварталы, высветил площадь, здание реального училища и расходившиеся от них улицы.

– Ерохин не подведет, – уверенно сказал майор. – Вопрос в том, как быстро батальон доберётся до участка прорыва. По прямой не всегда быстрее.

– Вот этот маршрут выводит к железнодорожной насыпи почти напрямую, – Усачёв наклонился над картой и провёл карандашом от площади к западной окраине. – Резерв сможет двигаться, не растягиваясь.

Недвигин проследил за карандашом.

– Есть запасной маршрут?

Усачёв передвинул руку севернее.

– Через квартал у училища, дальше вдоль складов и к домам перед насыпью. Дорога более узкая, зато дома прикрывают её с запада. Главное, заранее показать комбату поворот. В темноте его легко пропустить, а утром там всё будет в пыли и дыму.

Недвигин взял карандаш и поставил возле обоих маршрутов небольшие отметки.

– Основной и запасной, – подвёл он итог. – Ерохин должен знать оба и вывести батальон без остановок. Усачёв, дай ему проводника, который знает оба пути.

– Сделаю, товарищ генерал, – заверил майор.

– Теперь северо–запад, – продолжил Недвигин.

Усачёв перевёл карандаш к школе и старому кладбищу.

– С площади туда ведёт улица вдоль северных кварталов, – объяснил он. – Она выводит прямо к школе. Но ближе к окраине там два узких места между домами. Если хоть одно завалит, батальон задержится.

– Обход есть? – спросил Лобанов.

– Через дворы и переулок возле садов, – показал Усачёв. – Для целого батальона неудобно, зато отдельные роты можно провести быстрее. Ещё один путь тянется вдоль шоссе, но он открытый. Если немцы уже прорвутся к домам, резерв попадёт под огонь.

Лобанов нахмурился.

– Значит, основной маршрут к школе, запасной через сады. Ерохин должен проверить оба до рассвета.

– Он это сделает, – отозвался Недвигин. – Вопрос другой. Что если немцы ударят одновременно?

На несколько секунд все замерли над картой. Я видел, как взгляд генерала переходил от западного участка к северо–западному, словно он мысленно передвигал по улицам единственный резервный батальон, которого не хватало сразу на два направления. Лобанов провёл ладонью по подбородку, Усачёв прищурился, оценивая расстояния, а Метёлкин поднял голову от записей в блокноте и тоже посмотрел на карту.

– Делить батальон заранее нельзя, – первым высказался Лобанов. – Размажем резерв по двум участкам и нигде не получим силы, способной закрыть прорыв.

– Согласен, – кивнул Недвигин. – Но если на одном направлении прорвутся раньше, весь батальон уйдёт туда, а второй удар начнётся через десять минут.

Усачёв указал на площадь.

– Можно держать первую роту ближе к западным позициям, а две остальные – возле училища, – предложил он. – До приказа они останутся в одном районе, но первая рота быстрее начнёт движение.

Лобанов покачал головой.

– Это растаскивание батальона, – возразил он. – Ерохин потеряет управление ещё до боя. Лучше держать всех в одном месте и заранее определить, какая рота выдвигается первой на каждое направление. Приказ поступит – нужная выходит, остальные следом.

– Вот это разумнее, – согласился Недвигин. – Если угроза на одном участке подтверждена, резерв движется туда целиком. Если прорыв одновременно на обоих, сначала оцениваем, откуда немцы быстрее выйдут к центру. Туда направляем основные силы. На второе направление Ерохин сможет выделить роту только по отдельному приказу.

– Доклады должны приходить не о том, что стреляют, а о том, что противник действительно вклинился, – заметил Лобанов. – Иначе резерв будут дёргать от каждой пулеметной очереди.

Недвигин перевёл взгляд на Усачёва.

– Передай командирам участков: запрос резерва только с указанием места прорыва, примерной силы противника и направления его движения. Одного крика в трубку будет мало.

– Есть, товарищ генерал, – отозвался майор. – Если телефонный провод оборвётся, отправят двух вестовых разными улицами.

– Правильно, – одобрил Недвигин. – Один может не дойти.

Он снова посмотрел на карту, но теперь на его лице появилось новое выражение. Обсуждение маршрутов подвода резерва дало варианты затыкания вероятных прорывов, однако не приблизило к ответу на главный вопрос: где находятся немцы и что они готовят. За западной и северо–западной окраинами карта оставалась почти пустой – ни одной пометки, ни одного тактического значка.

– Мы строим план обороны на предположениях, – проговорил генерал. – Не знаем, сколько перед нами пехоты, где бронемашины, где орудия. Не знаем даже, на каком направлении они собираются ударить. Нам необходимы сведения о противнике.

Недвигин повернул голову в мою сторону.

– Сошников, пойдёшь в разведку, – произнёс он.

Я «отлепился» от стены и шагнул к столу.

– Есть, товарищ генерал.

Недвигин постучал пальцем по пустому пространству западнее города.

– Мне нужны любые данные о немцах. Назначаю тебя командиром второго взвода разведроты. Возьми из первого взвода пару бойцов.

У меня внутри всё на мгновение сжалось. Назначение прозвучало буднично, но за несколькими простыми словами стояло нечто важное – теперь я отвечал не только за себя, но и за подчиненных, которых придётся вести в неизвестность, а потом возвращать обратно.

– Есть, товарищ генерал, – повторил я.

Недвигин посмотрел на Метёлкина.

– Ваня, оформи приказы на назначение и перевод.

Я развернулся и вышел в коридор. Метёлкин последовал за мной, открывая на ходу полевую сумку. Напротив двери штаба у стены переминался с ноги на ногу Гаврилюк. Усталое лицо оставалось бледным, но взгляд был ясным, движения уверенными. Автомат он не выпускал из рук даже среди своих.

– Гриша, а где остальные? – спросил я, подходя к нему.

– Кулешов, Климчук и Коваленко уехали со Смирновым, – пояснил Гаврилюк. – Сопровождать машины до станции. А мне лейтенант велел ждать здесь.

Я повернулся к Метёлкину.

– Переведи Гаврилюка ко мне во второй взвод, – решил я.

Метёлкин окинул бойца внимательным взглядом, словно уже прикидывал, какие строки придётся добавить в приказ.

– Хорошо, – согласился он.

Я кивнул Грише в сторону выхода и скомандовал:

– Пошли.

Мы успели сделать всего несколько шагов, когда Метёлкин окликнул меня:

– Постой, Сошников. Давай я вам документы оформлю.

Я остановился и недовольно оглянулся.

– Лейтенант, мне генерал задачу поставил. Времени на ерунду нет.

– А без документов на твоё назначение, и на его перевод, вас снова первый же бдительный патруль остановит, – невозмутимо заметил Метёлкин. – В прошлый раз мы отболтались, но так везет не всегда.

– В штабе подтвердят наши полномочия, – вяло возразил я, уже понимая, что адъютант прав – без бумажки ты – сам знаешь кто.

– Если телефон работает и если патруль захочет среди ночи разыскивать штаб, – парировал Метёлкин. – Тебе нужен приказ, Гаврилюку справка. На него выпишу, что он боец второго взвода пятьдесят четвёртой разведроты. Потратим несколько минут, зато на каждом перекрёстке не будешь доказывать, кто ты такой.

Я посмотрел на коридор, на дверь штабного кабинета, за которой Недвигин продолжал совещание, и подавил раздражение.

– Ладно, – уступил я. – Только быстро.

– Я иначе не умею, – усмехнулся Метёлкин и указал на соседнюю дверь. – Заходите.

Кабинет оказался пустым. На столе стояла печатная машинка, прикрытая серым чехлом, а рядом на подоконнике горела керосиновая лампа. Метёлкин снял чехол, проверил ленту, пошарил по шкафам, нашел стопку чистой бумаги, вставил лист и сразу принялся за работу. Его пальцы двигались по клавишам уверенно и легко, с такой скоростью, что отдельные удары сливались в ровный сухой треск.

Я остался возле окна, а Гаврилюк встал у двери. Через стекло было видно, как добровольцы во дворе заправляли наши грузовики.

Метёлкин быстро «набил» первый лист, быстро вынул его из машинки и вставил следующий.

– Приказ о назначении, – пояснил он, не отвлекаясь от клавиш. – Отдельно перевод Гаврилюка. Ещё сделаю тебе выписку из приказа, и ему справку.

– Назови фамилию, имя и отчество! – обратился к следопыту лейтенант через две минуты, закончив печатать приказы, и вставив новый лист.

– Красноармеец Гаврилюк Григорий Саввич. Двадцать один год.

– И это будет железобетонный документ? – спросил я.

– Конечно! С подписью комдива и печатью, – ответил Метёлкин.

– Ты печать с собой носишь? – удивился я.

– С тех пор как дивизия пошла в прорыв, ношу при себе всё, что удалось сохранить. Бумаги, карандаши и печать. Осталось только письменный стол на спину привязать, – предельно серьезным тоном сказал адъютант.

Гаврилюк едва заметно улыбнулся, но ничего не произнёс. Через несколько минут на столе лежали четыре аккуратных листа. Метёлкин перечитал их, и убрал в картонную папку, обнаруженную в шкафу.

– Готово, – объявил он. – Пойдём за подписью.

Метёлкин направился к штабному кабинету, а я и Гаврилюк последовали за ним. Адъютант положил бумаги перед генералом, тот быстро проверил тексты, бросил на меня короткий взгляд и поставил подпись. Метёлкин раскрыл полевую сумку, достал печать, аккуратно поставил оттиски.

– Держи, комвзвода, – с толикой торжественности в голосе сказал Метёлкин, протягивая мне документ. – Это выписка из приказа о твоем назначении и полномочиях. А это тебе, – обратился он к Гаврилюку и передал справку. – Здесь написано, что ты числишься во втором взводе пятьдесят четвёртой разведроты.

Гаврилюк внимательно посмотрел на печать и спрятал бумагу в нагрудный карман.

– Спасибо, товарищ лейтенант, – произнёс он.

От наружной двери донёсся оживлённый голос Ляпищева, и в коридоре появился старший лейтенант Сафронов, командир первой роты 115–го стрелкового полка, а следом за ним семенил проводник, изображавший такую озабоченность, будто только от него зависело снабжение всего города.

Сафронов остановился у двери штабного кабинета, одёрнул гимнастёрку и вошёл. Ляпищев попытался шагнуть следом, но, увидев Недвигина, спрятался за дверным косяком.

– Товарищ генерал, разрешите обратиться к товарищу майору, – произнёс Сафронов.

– Обращайся, – разрешил Недвигин.

Старший лейтенант повернулся к Лобанову.

– Товарищ майор, полк размещён в казармах комендантской роты, – доложил он. – Часть бойцов спит, часть принимает пищу, часть моется. Охрану выставили. Командиры рот ведут подсчёт людей и боеприпасов.

Лобанов выслушал, не перебивая, и напряжение на его лице постепенно прошло. Он слишком хорошо представлял, что значат для людей, трое суток пробивавшихся к своим, несколько часов отдыха под крышей, горячая еда и возможность смыть с себя пот, кровь и дорожную грязь.

– Хорошо сработал, Сафронов, – похвалил майор.

– На территории казарм нашли вещевой склад, – продолжил Сафронов. – Взяли оттуда обмундирование. А то у многих наших бойцов уже не форма, а лоскуты.

– Вы взяли обмундирование без разрешения? – внезапно взвился Усачёв

– Замок на дверях был сорван ещё до нас, – пожал плечами Сафронов.

– Правильно сделали, что взяли! Все равно бы это немцам досталось! – вмешался Недвигин. – Майор, перестань думать категориями мирного времени.

– Есть, товарищ генерал, – смутился Усачёв.

– Быстро справился, Сафронов, молодец, – добавил генерал. – Спасибо. Передай бойцам: до рассвета от них требуется только одно – поесть и отдохнуть. Всё остальное будут решать командиры.

– Есть, товарищ генерал, – отозвался старший лейтенант.

Лобанов повернулся к Недвигину.

– Товарищ генерал, разрешите лично проверить размещение моих людей, – попросил он. – Заодно приму боеприпасы, когда машины придут со станции.

– Разрешаю, Лобанов, – согласился Недвигин. – Вернёшься после обхода.

Лобанов вышел вместе с Сафроновым. Ляпищев, увидев, что Сафронов покидает здание без него, оживился. Он изобразил на лице деловую озабоченность, прихватил с подоконника пухлую папку, брошенную им час назад, и осторожно, бочком, двинулся вдоль стены к наружной двери. До цели ему оставалось всего несколько шагов, и он уже протянул ладонь к ручке, как из кабинета раздался громкий оклик Усачёва.

– Ляпищев!

Доброволец замер. Его плечи опустились, а на лице возникло выражение невинного удивления, словно майор окликнул не его, а случайного прохожего.

– Я здесь, товарищ майор, – отозвался он, возвращаясь к кабинету. – Как раз собирался доложить, что поручение выполнено. Полк доставлен, казармы показаны, товарищ старший лейтенант всё принял. Мне бы теперь обратно, там важные бумажки…

– Бумажки без тебя не разбегутся, – оборвал его Усачёв. – Подойди сюда.

Ляпищев приблизился к столу, прижимая к груди папку, и косясь на Недвигина.

– Слушаю, товарищ майор, – осторожно произнёс доброволец.

Усачёв указал на меня.

– А ты, Ляпищев, поступаешь в распоряжение командира взвода разведки красноармейца Сошникова.

Лицо добровольца изменилось сразу. Деловитая озабоченность исчезла, глаза округлились, а губы приоткрылись. Он посмотрел на меня, на Гаврилюка, снова на Усачёва и, видимо, в ярких красках представил, куда именно может отправиться разведывательный взвод.

– Товарищ майор, так я же по канцелярской части, – проговорил Ляпищев, на вытянутых руках демонстрируя свою пухлую папку. – Я и адреса знаю, и людей могу найти, и бумаги перенести. У меня опыт в хозяйственных делах. А разведка – это дело молодых, быстрых. Я, конечно, готов, если Родина прикажет, но польза от меня здесь несравненно…

– Вот и принесёшь пользу, – усмехнулся Усачёв. – Сошникову нужен человек, знающий город и окрестности. Ты уверял, что знаешь каждый переулок.

– Переулки знаю, – признал Ляпищев, с надеждой цепляясь за уточнение. – Город знаю. А за городом лес, там переулков нет.

– Разберёшься, – отрезал майор. – Папку оставь.

Ляпищев прижал её ещё крепче.

– Здесь важные бумаги.

– Положи на подоконник, откуда взял, – распорядился Усачёв. – И выполняй приказ.

Доброволец тяжело вздохнул, поняв, что «отмазаться» не удалось. Я подошёл к нему, положил ладонь на костлявое плечо и почувствовал, как он весь напрягся от моего прикосновения.

– Пошли, дружок, – максимально душевным тоном произнёс я.

Недвигин при виде этой сцены усмехнулся в усы, но комментировать не стал.

Мы вышли из комендатуры. Ночной воздух после душных кабинетов показался прохладным и влажным. Над крышами висело звездное небо, в переулках лежали густые тени, а город, несмотря на поздний час, продолжал шевелиться, готовясь к утру. Со двора доносился приглушённый шум моторов, возле дверей о чем–то тихо разговаривали несколько добровольцев, а где–то далеко на западной окраине время от времени звучали одиночные выстрелы.

Моя «полуторка» стояла неподалеку. Её кузов едва различался на фоне стены, только стекло кабины отражало огонёк у входа. Мы направились к машине. Ляпищев несколько раз оглянулся на комендатуру, словно надеялся, что Усачёв передумает и позовёт его обратно к безопасным картонным папкам.

А я смотрел на тёмное небо и пытался придумать, как выполнить задание Недвигина теми силами, которые оказались у меня под рукой.

Глава 9

Первым делом следовало понять, куда именно ехать, на западный или северо–западный участок «фронта». В условиях ограниченности ресурсов, этот выбор становился приоритетным. У меня не было ни людей, ни времени, чтобы проверить сразу оба направления. В моём распоряжении находились Гаврилюк, на которого я мог положиться, и Ляпищев, чья способность приносить пользу пока выражалась главным образом в умении таскать картонные папки с таким видом, будто в них лежало решение всех военных и государственных вопросов.

Я остановился возле кабины «полуторки» и повернулся к нашему проводнику. Ляпищев уже успел оправиться от потрясения, вызванного распоряжением Усачёва, однако прежняя деловитость к нему еще не вернулась. Он стоял, втянув голову в плечи, поглядывал то на меня, то на Гаврилюка и осторожно переминался с ноги на ногу, словно надеялся, что предстоящая разведка ограничится поездкой по нескольким улицам и составлением обстоятельной справки о состоянии городских заборов.

– Ты знаешь, где стоят остатки комендантской роты? – спросил я.

– Знаю, – поспешно подтвердил Ляпищев, обрадовавшись возможности продемонстрировать осведомлённость. – Как же не знать? Тут главное правильно выехать с площади. Если свернуть раньше, упрёмся в тупик, а если проскочить нужный поворот, попадём на улицу, которая к железной дороге выводит. Нам туда не требуется. Нам надо держаться левее, проехать мимо двухэтажного дома с балконами, за ним будет перекрёсток, а дальше…

– Сядешь рядом со мной, будешь показывать путь по мере движения, – прервал я его объяснения. – Залезай в кабину.

– Всё покажу в лучшем виде, – заверил проводник. – Только вы, товарищ Сошников, не разгоняйтесь особо, потому что улицы ночью похожи одна на другую, особенно ближе к окраине.

– Разгоняться мне некуда, – буркнул я. – Дальше позиций роты местность знаешь?

Ляпищев на мгновение замялся. Взгляд его скользнул к тёмным домам, словно ответ можно было найти на одной из крыш, однако отказываться от звания знатока он не хотел.

– За последними домами сады, – проговорил он, осторожно подбирая слова. – Большие. Они там не одним массивом, а полосами тянутся. Где яблони, где груши, где вишня. Между участками есть проходы, местные ими пользуются. Проехать на машине там не выйдет, а пешком можно. А через сады можно выйти к деревне с другой стороны. Не со стороны дороги

– Что за деревня? – уточнил я.

– Так это… Грушевка, – пояснил Ляпищев и развёл ладонями, будто другого ответа от него ожидать было невозможно. – Она километрах в трёх от окраины города. Может, немного дальше, если по дороге ехать. Но по прямой, через сады, около трёх.

– Ты там сам ходил? А то говоришь, что ночью все улицы друг на друга похожи, а уж деревья в саду – тем более! – сказал я. – Не заплутаешь в темноте?

– Да как можно! – всплеснул руками Ляпищев. – Ходил. И не один раз. И днем и ночью.

– Мне даже интересно стало, что ты в садах по ночам делал, – усмехнулся я. – Неужели яблоки воровал? Вроде бы не по возрасту… Ты когда последний раз там был?

Ляпищев снова задумался, потеребил пальцами нижний край пиджака и осторожно покосился на Гаврилюка, словно надеялся, что тот поможет ему подобрать безопасный ответ. Гриша смотрел на него без всякого выражения, придерживая автомат возле бедра.

– Дык… Давно. Лет десять как, наверное. Но ведь сады с тех пор никуда не делись! – наконец заявил проводник. – И деревня тоже никуда не исчезла.

– Значит, до деревни доведёшь, – подвёл я итог.

– Доведу, – вздохнул Ляпищев. – Если прикажут.

– Тебе приказали поступить в моё распоряжение, – напомнил я. – А куда ты нас поведёшь, решаю я.

Ляпищев мелко закивал, показывая, что никогда в этом не сомневался. В нём удивительным образом уживались желание доказать собственную незаменимость и надежда, что незаменимость позволит ему остаться в безопасном месте. Усачёв разрушил эту надежду одной фразой, и сейчас проводник пытался приспособиться к новой действительности, не теряя достоинства человека, который ещё час назад проводил целый полк к казармам.

Я посмотрел на Гаврилюка.

– Гриша, полезай в кузов, – распорядился я. – И смотри по сторонам.

– Понял, – отозвался следопыт.

Он ловко залез в кузов и встал за кабиной возле переднего борта.

Ляпищев тем временем открыл пассажирскую дверцу, заглянул внутрь и замер, оценивая кабину с таким подозрением, будто ожидал обнаружить там какое–то особенное устройство.

– Садись, – поторопил я.

– Я уже сажусь, – обиженно отозвался он. – Просто смотрю, куда ноги поставить. Машина военная, тут всё рассчитано на молодых и гибких.

– «Полуторка» не военная, а обычная грузовая машина, – усмехнулся я.

– Сейчас всё военное, – рассудительно возразил Ляпищев, устраиваясь на сиденье. – И машина, и улица, и я, выходит, тоже.

Я сел за руль, положил «ППД» на колени, машинально проверил рычаг переключения передач и прикинул время. Было около двух часов ночи. До рассвета оставалось всего ничего, и потому следовало поторопиться. Но лезть наобум я не собирался. Для начала следовало расспросить бойцов, державших позиции все эти дни, взглянуть на сады и лишь после этого решать, как действовать дальше.

– Значит так: все повороты показываешь заранее. Не машешь руками перед самым перекрёстком и не хватаешься за руль, – обратился я к Ляпищеву, прежде чем запустить двигатель.

– Я никогда ни за какой руль не хватаюсь, – с достоинством заверил он, покосившись на автомат. – Особенно если за ним сидит вооружённый человек.

– Вот и хорошо.

Двигатель завёлся со второго оборота, и наполнил тесную кабину негромким тарахтением. Ляпищев с силой прижал ладони к коленям и откинулся назад, словно боялся ездить на автомобиле. Я включил передачу, крутанул руль, развернулся, и повел «полуторку» к окраине.

Ночной город выглядел пустым. Здания по обеим сторонам улицы стояли без единого огонька, окна казались прямоугольными провалами, на улицах не было прохожих. В столь поздний час люди, оставшиеся в городе, сидели по домам и старались не напоминать о себе, а те, кому полагалось не спать, не разгуливали без дела.

Фары я не включал. Дорогу удавалось различать по тёмным силуэтам домов. Там, где тень впереди становилась слишком густой, я снижал скорость, всматривался, убеждался, что путь свободен, и снова прибавлял газ.

На первом перекрёстке Ляпищев заранее стукнул меня двумя пальцами по плечу и показал налево. Я свернул, удерживая машину ближе к середине улицы. На следующем повороте проводник указал направо, а затем поднял ладонь, предлагая сбавить скорость. За углом улица заметно сузилась, многоэтажные каменные дома сменились низкими деревянными.

Ляпищев снова коснулся моего плеча и вытянул руку вперёд, показывая, что ближайший перекрёсток нужно пересечь прямо. Дальше мостовая закончилась, колёса зашуршали по укатанной щебенке, машина начала покачиваться на небольших колдобинах. Я ещё сильнее снизил скорость. Где–то здесь начиналась линия обороны, и выезжать прямо на нее было неразумно.

– Долго еще, Ляпищев? – спросил я. – До позиций роты?

– Так мы уже почти приехали! – обрадовал проводник. – Вот туда лучше свернуть!

Он показал на узкий боковой проезд. Я с трудом вписался, проехал метров двадцать и заглушил мотор. Кабина сразу перестала дрожать, а после непрерывного шума наступившая тишина показалась тревожной.

– Дальше лучше не ехать. Позиции обустроены возле последних домов на улице, – тихо объяснил Ляпищев. – Отсюда метров сто.

Я выбрался из кабины. Гаврилюк легко перемахнул через борт. Ляпищев вылез последним, осторожно нащупывая ногой подножку и придерживаясь руками за дверцу.

Мы вернулись на улицу. На ней не горело ни одного огня. Деревянные дома сливались в одну линию, и только свет звезд на небе позволял слегка различать их очертания.

– Ну, давай, показывай, где позиции, – сказал я Ляпищеву.

Проводник вытянул шею и всмотрелся вперёд.

– Вот там, за теми домами, – прошептал он. – Ячейки выкопаны вдоль заборов крайних участков.

– Сплошной линии траншей нет? – удивился я.

– Нет. И не было! – растерянно ответил Ляпищев.

Мы прошли несколько десятков шагов по улице. Ляпищев старательно держался позади меня. Возле предпоследнего в ряду дома нас окликнули из темноты.

– Стой, кто идет?

– Свои! – ответил я и, чтобы долго не объяснять, добавил: – Посыльные из комендатуры.

От забора отделился человек с винтовкой. Он приблизился, разглядел нас и остановился, не опуская оружия.

– Красноармеец Сошников, пятьдесят четвёртая разведрота, – представился я. – По приказу генерала Недвигина прибыл на ваш участок. Где лейтенант Сидоров?

– Дальше по улице, у крайнего дома, – негромко отозвался часовой и указал рукой направление. – С ним какой–то новый командир.

– Капитан Чернов? – уточнил я.

– Да, вроде бы Чернов, – кивнул боец. – Это правда, что в город целый полк к нам на подмогу прибыл?

– Правда, дружище, правда, – ответил я, не став уточнять, что от полка осталась едва половина.

Мы продолжили путь. У следующего дома виднелись две фигуры. Одного я узнал сразу по высокому росту и прямой посадке головы. Чернов держал карту, сложенную в несколько раз, и пытался рассмотреть её при слабом свете с неба. Рядом, судя по белеющей на голове повязке, стоял Сидоров.

– Капитан Чернов? – негромко окликнул я.

Оба повернулись. Чернов узнал меня и сделал несколько шагов навстречу.

– Сошников? – удивился он. – Ты от штаба?

– Недвигин отправил меня в разведку, – пояснил я. – Прежде чем выходить за окраину, хочу узнать, что здесь происходит.

Капитан перевёл взгляд на Гаврилюка, задержался на Ляпищеве и снова посмотрел на меня.

– Мы как раз закончили обход участка, – сказал Чернов. – Сидоров передал мне всё, что знает. Он тебе про обстановку лучше объяснит.

Лейтенант приблизился и протянул мне руку. Лицо у него было утомлённым, однако держался он уверенно.

– Далеко собрались? – спросил Сидоров.

– Недвигину нужны любые данные о противнике, товарищ лейтенант, – ответил я. – Хочу пройти вперед на несколько километров. Усачёв упоминал, что немцы весь день вас беспокоили, верно?

Лейтенант взглянул через плечо на темную линию плодовых деревьев метрах в трехстах от нас.

– Сады видишь, боец? Вот они весь день оттуда и лезли, – подтвердил он. – Небольшими силами. Несколько человек мелькнут за деревьями, осмотрятся, и уходят. Мы по ним не стреляли, чтобы не раскрыть позиции.

– Сколько раз появлялись? – уточнил я.

– Точно не считал, – признался Сидоров. – Десять, а может двенадцать. И до самого вечера они мелькали. С утра каждый час появлялись, но под вечер реже – раз в два–три часа. Они не пытались атаковать. Просто высматривали, где мы сидим.

– Они в одном месте выходили? – снова уточнил я.

– Нет, – покачал головой лейтенант. – Сады тянутся вдоль всей окраины. Первый раз они появились на дороге, а потом каждый раз левее.

– Там вроде бы деревня есть? – спросил я. – Грушевка?

– Верно! – кивнул лейтенант. – Похоже, что они в ней и засели.

– Немецкую технику видели? – продолжил расспрашивать я.

– Ни бронемашин, ни грузовиков, – ответил Сидоров. – Издалека временами слышался звук моторов, но где именно и сколько машин двигалось, определить невозможно.

– Форма на них обычная?

– В смысле? – удивился Сидоров. – Да, обычная, немецкая. Каски, мундиры, винтовки.

– Я имел в виду – камуфляжных курток на них не было? Ботинок вместо сапог? Каких–то особых значков на касках?

– Да хрен его знает! – пожал плечами Сидоров. – С такого расстояния много не разглядишь. Да и на открытое место они не выходили – мелькнут за деревьями и уходят.

– Если немцы весь день проводили разведку, то утром непременно полезут, – хмуро произнёс Чернов. – Только непонятно откуда. Сады позволяют им выйти к нашим позициям почти в любом месте. Так что, Сошников, смотри там в оба – нам любые данные о противнике позарез нужны.

– Именно поэтому Недвигин меня и отправил, – сказал я. – Надо заглянуть как можно дальше.

Я оглянулся на Гаврилюка и Ляпищева.

– Дальше пойдем пешком.

Проводник вытянул шею и посмотрел на линию садов, словно хотел сопоставить увиденное со своими воспоминаниями.

– Если идти прямо через сады, выйдем не на деревню, а к дороге. Она там изгиб делает, – объяснил он. – Нужно взять немного левее, найти проход между участками и тогда до деревни будет около трёх километров.

– Немцы как раз оттуда и выходили, – сказал Сидоров.

Чернов кивнул.

– Значит, там есть проход, – медленно произнес он. – Надо будет дополнительно усилить оборону на том участке.

– Сообщите бойцам, что мы уходим в ту сторону, чтобы нас не обстреляли на обратном пути, – попросил я.

– Так надо какой–нибудь опознавательный знак придумать. Например, платком помашите, – предложил Чернов.

– Ну, откуда у меня платок… – растерялся я.

Ляпищев молча достал из кармана пиджака большое клетчатое полотно, размером с полотенце.

– Вот! – обрадовался Чернов. – Вот этим и махните. А бойцов я предупрежу. Удачи, Сошников!

Капитан протянул мне руку.

– Спасибо, товарищ капитан.

Сидоров тоже пожал мне ладонь.

– Если в саду никого нет, до деревни доберётесь быстро, – сказал он.

Я проверил «ППД», запасные магазины, и обратился к Гаврилюку:

– Гриша, двигаться будем без разговоров. Ляпищев показывает дорогу. Я за ним. Ты прикрываешь тыл. Если что–то заметишь, не кричи. Тронешь меня за плечо.

– Понял, – кивнул Гаврилюк.

– Ляпищев, далеко вперёд не забегай, – сказал я проводнику.

– Я вообще не собирался бегать, – проворчал Ляпищев.

– Ну, пошли, ребята! – скомандовал я, и толкнул в спину замешкавшегося Ляпищева.

Проводник, пригнувшись, быстрым шагом, иногда сбиваясь на тряскую рысь, двинулся через открытое место в сторону яблонь. Я пошел следом, Гаврилюк пристроился за мной.

Чернов и Сидоров остались возле дома.

Земля под ногами была неровной. Приходилось переступать через кочки и следить, чтобы нога не провалилась в мелкую ямку. Когда до границы сада оставалось метров двадцать, мы наткнулись на низкую изгородь из неровных жердей. Часть из них были сломаны, оставляя узкие проходы. Я придержал Ляпищева за плечо, и присел за оградой, внимательно глядя на тёмные провалы между яблонями. Там было тихо и никто не шевелился. Выждав пять минут, я осторожно пролез вперед.

Ляпищев показал влево.

– Нам туда, – прошептал он. – До двух старых груш, а от них к проходу.

– Веди! – ответил я.

Проводник поднырнул под низкую ветку. Мы с Гришей последовали за ним.

Под кронами было абсолютно темно. И мы продвигались почти «на ощупь», заслоняя глаза рукой, чтобы не оставить их на ветках. От леса сад отличался только тем, что под ногами не хрустел валежник, а деревья стояли ровными рядами, позволяя выдерживать направление движения.

Ляпищев не подвел – через несколько минут мы действительно вышли на узкий проход – техническую дорогу для садоводов. Двигаться по ней оказалось немного удобней и мы зашагали быстрее. Через примерно равные промежутки времени я останавливал разошедшегося проводника за плечо и пару секунд прислушивался. Но никаких признаков вражеского присутствия так и не заметил.

Небо над головой начало потихоньку сереть, когда мы, наконец, прошли полосу садов насквозь и вышли к Грушевке со стороны огородов. И вот здесь сразу засекли противника – на единственной улочке небольшой, дворов в двадцать, деревеньки, стояли тентованные грузовики. А чуть в стороне – восьмиколесный броневик с большой рамочной антенной над крышей – «функваген».

Мы залегли под яблонями, прижавшись к земле. Я начал считать грузовики. Только в поле зрения их было около двух десятков, и еще какое–то количество угадывалось во мраке на другом конце деревни.

– Да здесь не менее батальона! – прошептал я Гаврилюку через полчаса.

Гриша кивнул и, ткнув стволом автомата в сторону ближайшей избы, еле слышно добавил:

– Вон там, за углом, часовой стоит. Судя по тому, что прислонился спиной к стене и почти не двигается – спит на посту!

– Предлагаешь взять «языка»? – спросил я.

Глава 10

Я ещё раз осмотрел окраину деревни. За полчаса, проведённые под яблонями, расположение ближайших построек успело отпечататься в памяти до мелочей. Крайняя изба стояла к огороду задом, к единственной деревенской улице передом, всё как полагается. Позади неё темнел невысокий сарай, дальше тянулся плетень, ограждавший огород. Вдоль него росли густые кусты крыжовника. Немец стоял возле переднего угла избы, невидимый со стороны деревни. Видимо, это место он выбрал нарочно, чтобы покемарить. Спиной он опирался на стену, голову склонил к груди, винтовку держал возле правой ноги.

В сереющем предрассветном воздухе уже начинали проявляться очертания домов, и нужно было решать быстрее – брать «языка» или удовлетвориться внешним наблюдением. Но оно, естественно, точной картины не давало – сколько немцев спало в избах, я не знал. Если судить по числу грузовиков, то здесь мог разместиться батальон, но машины могли привезти и меньше людей, если часть объема кузова занимало имущество и боеприпасы.

Наконец я решился.

– Берем, Гриша! – прошептал я, повернувшись к Гаврилюку. – Пойдем вдвоем. Ты выдернешь винтовку, я оглушу. Потом хватаем за руки и ноги, и тащим в сад. Стрелять только если нас обнаружат.

– Понял, – кивнул Гаврилюк.

Ляпищев лежал чуть позади нас, прижавшись грудью к земле и почти уткнувшись лицом в землю. Деловитость исчезла с его лица, уступив место страху. Он впервые оказался настолько близко к врагу и только сейчас окончательно понял, чем разведка отличается от переноски бумаг.

– Ляпищев, мы быстренько сбегаем в деревню, а ты останешься здесь, – негромко распорядился я. – Из сада не выходить. За нами не лезть.

Проводник приподнял голову.

– Как это – один останусь? – испуганно переспросил он. – Вы уйдёте, а я здесь один? Может, я лучше с вами?

– Нет. Жди на месте! Когда вернёмся, сразу поведёшь к проходу между участками.

– А если вы не вернётесь? – осторожно поинтересовался Ляпищев.

– Тогда доложишь начальству все обстоятельства.

– Очень ободряющее распоряжение, – пробормотал он, с тревогой взглянув на крайнюю избу. – Я ведь предупреждал, что полезнее в канцелярии.

– Ляпищев, ты задолбал! – произнёс я, приблизив лицо к его уху. – Лежишь здесь и ждёшь.

Я отвернулся от проводника и ещё раз посмотрел на немца. Его положение не изменилось. Голова оставалась опущенной, левая рука безвольно висела вдоль тела, пальцы правой едва придерживали винтовку. Если часовой и не спал, то за такую службу заслуживал пару хороших оплеух.

– Пошли, – выдохнул я.

Мы, пригнувшись, вышли из–под яблонь и перебежали к кустам крыжовника. Переползли под ними к плетню. Ветки росли густо, цеплялись за гимнастёрку, царапали ладони и лицо. Земля под кустами была холодной и влажной. Я приподнялся и посмотрел сквозь щель между жердями. Часовой продолжал стоять у стены. Отсюда я видел его лучше – до него было метров пятнадцать. Молодой, широкоплечий, в расстёгнутом у горла мундире. Каска сдвинута на затылок. Подбородок почти касается груди. Винтовка опирается прикладом о землю, а ладонь лежит на ложе без всякого усилия. Немец дышал медленно и глубоко. Даже на таком расстоянии было заметно, как поднимаются и опускаются его плечи.

Я показал Гаврилюку на небольшой пролом в плетне. Через него можно было протиснуться боком, не перелезая через верх. Гриша кивнул.

Мы пробрались в огород. Между грядками оставались узкие полосы утоптанной земли. Ботва доходила до колен, влажные листья оставляли на голенищах следы. Один быстрый рывок и мы укрылись в тени сарая. От него до избы было всего метров пять–шесть, но совершенно открытого пространства через утоптанный задний двор. Никаких укрытий не было.

Немец шевельнулся.

Я замер. Гаврилюк застыл рядом.

Часовой медленно пошевелил плечами, винтовка качнулась в его руке, и чуть не упала, и он машинально сжал пальцы на ложе, так и не проснувшись.

Я выждал несколько секунд и показал Грише на заднюю стену избы. Мы бегом, стараясь не бухать сапогами, пересекли двор, и прижались к брёвнам. От дома пахло старым деревом, золой и тёплым человеческим жильём. За стеной никто не двигался. По крайней мере, я не услышал ни скрипа половиц, ни голосов, ни шагов.

Я осторожно выглянул из–за угла. Немец стоял совсем рядом – метрах в трех. Обернувшись к Гаврилюку, я кивнул, подтверждая захват, и перебросил автомат на спину, освобождая руки. Затем взмахнул рукой и выскочил.

Возле часового мы оказались одновременно. Гриша выдернул винтовку, а я со всей силы пробил немцу правый хук в солнечное сплетение, вложив в удар движение корпуса.

Часовой судорожно раскрыл рот. Воздух вылетел из его лёгких с сиплым свистом. Лицо немца исказилось от боли, глаза вылезли из орбит, тело обмякло. Он согнулся, обеими руками потянулся к животу и начал оседать.

Гриша подхватил его за воротник, не позволив упасть на землю, а я сорвал с головы каску и ударил кулаком по макушке. Голова часового качнулась, ноги подломились окончательно.

– Хватай его! – выдохнул я.

Гаврилюк забросил винтовку в кусты крыжовника и ухватил пленного под мышки. Я схватил за ноги.

Мы оттащили немца за угол дома. Там бросили на землю и связали его же ремнем, сняв с него подсумки. Затем подхватили тяжелое тело поудобнее и понесли к сараю. Голова часового свисала, каблуки сапог царапали утоптанную землю, мундир задрался на спине. Признаков сознания он не проявлял, и я уже начал опасаться, что удар получился слишком сильным, однако грудь пленного продолжала подниматься, а из раскрытого рта вырывалось хриплое дыхание. Я мельком вспомнил, что вот точно так же всего сутки назад мы тащили через лес тело Панкратова. Правда, Матвей был почти в два раза тяжелей немчика.

До плетня оставалось несколько шагов, когда за спиной скрипнула дверь.

– Kurt, wo bist du? (Курт, ты где?) – раздался раздражённый голос.

Мы замерли прямо посреди огорода.

На крыльцо вышел унтер–офицер. Он был без оружия, в расстёгнутом мундире, с ремнём в руке. Несколько мгновений унтер смотрел на пустое место возле стены, словно не мог понять, куда исчез часовой. Его взгляд опустился к земле и остановился на каске.

– Alarm! – заорал унтер, быстро сообразив, что каски без владельца просто так на земле не валяются.

Я выпустил ноги пленного, развернулся и перебросил «ППД» со спины в руки. Очередь ударила по крыльцу. Несколько пуль вошли в тело унтера. Его дёрнуло, развернуло боком, но он удержался на ногах, и исчез в избе, захлопнув за собой дверь. На брёвнах остались светлые следы отколотых щепок, над ступенями поднялась пыль.

– Alarm! Alarm! – подхватили в глубине деревни.

– Поднимай! – рявкнул я Гаврилюку.

Мы подтащили немца к плетню, перебросили на ту сторону, протиснулись следом. Ветки крыжовника зацепились за мундир пленного, я рванул, раздирая ткань.

За спиной хлопали двери домов, кто–то громким голосом командовал «Zum Kampf!» (К бою!). Тишина, лежавшая над Грушевкой, разлетелась вдребезги. Но мы уже добежали до яблонь.

Ляпищева там не оказалось.

Я посмотрел вправо, влево, на примятую траву возле дерева. Место, где он лежал, пустовало.

– Сбежал, гад, – процедил Гаврилюк.

– Дорогу помнишь?

– Помню. Проход один. Найду.

На огород выскочили немцы – поднятые по тревоге, в расстегнутых мундирах, без касок, но с винтовками в руках. Увидев нас на краю сада, они дружно вскинули «Маузеры» и дали слитный залп. Пули срезали ветки над головой, впились в ствол яблони – все–таки целиться в утреннем сумраке немцам было сложно.

Я опустился на колено, прижал к плечу приклад «ППД» и дал длинную очередь.

Ближайший немец упал лицом вперёд. Второго развернуло и отбросило на грядки. Третий схватился за плечо, сделал несколько неверных шагов и рухнул у плетня.

Но из дома уже выскакивали новые фигуры.

– Тащи его дальше! – крикнул я Гаврилюку.

Он ухватил пленного за ворот и поволок вглубь сада. Я выпустил ещё одну очередь поверх плетня, заставляя немцев пригнуться, и побежал следом.

По мне несколько раз выстрелили, но пули просвистели где–то в стороне – немцы стреляли по дульной вспышке автомата, а меня на том месте уже не было.

Гаврилюк оттащил немца метров на тридцать. Здесь нас уже не было видно из деревни. Я присел возле пленного, и дважды ударил его ладонью по щеке. Реакции не последовало. Третий удар заставил его поморщиться. Веки дрогнули, приоткрылись, взгляд некоторое время оставался пустым.

– Wach auf, Kurt. Wir gehen spazieren! (Просыпайся, Курт. Тебе пора гулять!) – прошептал я и ещё раз хлопнул его по лицу.

Немец втянул воздух, закашлялся и попытался перевернуться. Связанные руки не позволили. Он поднял голову, увидел меня и Гаврилюка, и его губы мелко затряслись.

– Aufstehen! Schnell! (Встать! Быстро!) – рявкнул я.

Пленный продолжал лежать. Он тяжело дышал, лицо побледнело, зубы стучали, как кастаньеты.

Я ухватил его за ворот, рывком поставил на колени.

– Was… was wollt ihr von mir?.. – прохрипел немец.

– Vorwärts. Wenn du schreist oder wieder hinfällst, erschieße ich dich! (Вперёд. Попытаешься кричать или упадёшь – пристрелю), – сказал я.

Он посмотрел на «ППД», перевёл взгляд на Гаврилюка, медленно встал и сделал первый неуверенный шаг.

– Веди, Гриша, – распорядился я. – Ты впереди. Немец за тобой. Я замыкаю.

Со стороны деревни доносились команды «Gefechtsbereit machen!» (Приготовиться к бою!). Немцы перекликались, звали кого–то по имени. По голосам было слышно, что они приближаются к саду.

Гаврилюк всмотрелся в ряды деревьев и уверенно повернул в нужную сторону.

Пленный двигался медленно. После нескольких шагов остановился, согнулся и втянул воздух сквозь зубы. Я ткнул стволом автомата ему под лопатку.

– Schneller!

– Ich kann nicht… (Я не могу), – прохрипел немец. – Ihrhabtmichgeschlagen… (Вы меня ударили…)

Я резко врезал ему кулаком по почке. Немец вскрикнул, выгнулся и едва удержался на ногах.

– Jetzt kannst du! (Теперь можешь) – произнёс я. – Weiter! (Двигайся).

Он зашагал быстрее.

За спиной трещали ветки. Немцы вошли в сад. Они продвигались, рассыпавшись между рядами, перекликались и стреляли по любому подозрительному движению. Пока нас скрывали деревья, но с каждой минутой становилось светлее, контуры стволов проступали отчётливее, а промежутки между яблонями уже не казались сплошной чернотой.

Гаврилюк наконец–то нашёл проход между участками и свернул в него. Двигаться сразу стало легче.

Сзади донёсся крик. Немец оглянулся. Я тоже.

Несколько фигур показались между деревьями. До них было метров семьдесят. Один солдат опустился на колено и вскинул винтовку.

Я толкнул пленного в сторону.

– Ложись!

Гаврилюк повалил немца в траву. Я упал рядом и дал очередь по преследователям. Солдат с винтовкой рухнул. Остальные спрятались за деревьями.

В ответ грянули выстрелы. Пули прошли над головой, ударили в кроны яблонь. Посыпались срезанные ветви и листья.

– Встаём! – скомандовал я.

Гаврилюк поднял пленного рывком за воротник. Немец попытался задержаться, но Гриша отвесил ему коленом такой мощный поджопник, что тот, потеряв равновесие, почти побежал.

Но через некоторое время он снова замедлил шаг. Я видел, как он оглядывается, стараясь определить, насколько близко находятся свои. Надежда на спасение возвращалась к нему с каждым криком преследователей.

– Schneller! – потребовал я. – Быстрее, сволочь!

Он сделал вид, что силы покинули его, начал спотыкаться и нарочито громко стонать.

Я приблизился и пару раз врезал ему по почкам.

– Wenn du uns noch einmal aufhältst, lasse ich dich mit einer Kugel im Rücken hier liegen! (Ещё раз попробуешь задержать нас, оставлю тебя здесь с пулей в спине!) – предупредил я.

– Ihr werdet mich sowieso töten (Вы всё равно меня убьёте), – выдавил пленный.

– Wenn du meine Befehle befolgst, bleibst du länger am Leben. (Если будешь выполнять приказы, поживёшь дольше.)

Сзади снова показались фигуры. Теперь преследователи шли шире, занимая несколько рядов. Их было не меньше десяти. Одни пригибались, другие перебегали от дерева к дереву. Стволы винтовок блеснули в сером свете.

Я остановился возле старой яблони.

– Гриша, веди его дальше! Я их немного задержу.

– Понял!

Гаврилюк толкнул пленного вперёд.

Я выглянул из–за дерева и дал короткую очередь по движущимся фигурам. Двое немцев упали. Остальные рассыпались по сторонам. Винтовочные выстрелы ударили почти одновременно. Кора с яблони отлетела прямо возле моей щеки. Я присел, переместился к соседнему дереву и выпустил ещё несколько очередей.

Немцы залегли. Это мне и было нужно – не перебить их всех, а лишь притормозить. Перемещаясь дальше, я на ходу сменил магазин.

Над деревьями проступила оранжевая полоса рассвета. Листья из чёрных стали тёмно–зелёными, влажная трава блестела росой. Свет помогал мне лучше целиться, но давал преимущество и врагу.

Я играл с преследователями в «кошки–мышки», постепенно смещаясь в сторону, и непрерывно стрелял по мелькающим между яблонями фигурам. И, кажется, попадал – ответные выстрелы стали реже. Немцев осталось не больше пяти. И они стали гораздо осмотрительней – перестали бросаться вперёд без оглядки. После каждой моей очереди они залегали, выжидали, начинали обходить мою позицию с двух сторон. Я, конечно, не ждал их на месте, а сразу уходил дальше. И в какой–то момент понял – за мной никто не идет, мельтешение серо–зеленых мундиров за деревьями прекратилось.

Я выждал еще десять минут, но погоня действительно закончилась. Тогда я вскочил и бегом бросился в сторону города.

Гаврилюка я догнал почти у самого края сада. Услышав мои шаги, немец повернулся, в его глазах мелькнул страх и обреченность. Он понял, что камрады не придут на выручку и сам, без понукания, пошел быстрее.

Я усмехнулся, но ничего не сказал.

Впереди уже виднелся просвет. Сад заканчивался. Дальше лежал пустырь, а за ним в утренней дымке угадывались деревянные дома городской окраины.

– Почти вышли! – обрадовался Гаврилюк.

– Не расслабляйся.

Пленный споткнулся, упал на колени и остался сидеть, тяжело хватая воздух. Сейчас он не симулировал – силы реально покинули его.

Я приблизился и резко скомандовал:

– Aufstehen!

Немец покачал головой и выдавил:

– Ich kann nicht mehr. (Не могу больше.)

Я зарядил ему сапогом в бочину. Он вскрикнул, повалился, однако Гаврилюк уже тянул его вверх за многострадальный воротник.

– Можешь, сука, – процедил я. – Вставай, пока я не рассердился.

Пленный с трудом поднялся и, шатаясь, двинулся дальше.

Мы достигли последнего ряда яблонь. За ним тянулся открытый участок, отделявший сад от домов. Укрыться там было негде. Надо было подать знак защитникам, что мы свои, но оговоренного клетчатого платка у нас не было, он пропал вместе с Ляпищевым. Придется, как всегда, импровизировать.

Я сел на землю, стянул сапог и размотал портянку. В свежем утреннем воздухе мгновенно образовалась зловонное облачко – я не снимал обувь больше двух суток, с самого момента возвращения с разведки гати. Пленный посмотрел на портянку, поморщился и отвернул лицо.

– Не нравится? – спросил я по–русски и пнул его в бок. – Потерпишь.

Немец не понял слов, но смысл воспринял правильно – перестал кривить свою арийскую морду.

Я снова натянул сапог, и вышел из–за яблонь, подняв портянку над головой, и чувствуя себя мишенью. Оставалось надеяться, что Сидоров успел предупредить посты о разведчиках и бойцы, прежде чем стрелять, сначала посмотрят, кто там машет тряпкой.

Со стороны позиций не доносилось ни звука. У линии огородов ничего не шевельнулось.