Третье правило диверсанта. Книга 3. Июнь 1941 года

Глава 1

Эпиграф:

Третье правило диверсанта: никогда не оставляй за спиной живых врагов! (полковник Илья Григорьевич Старинов).

Залп грянул не сразу. Между командой Недвигина и первым орудийным выстрелом протянулись несколько длинных секунд, за которые я успел услышать, как возле телефонного аппарата судорожно дышит связист, как капитан Чеботарев, стоящий у щели наблюдения, медленно втягивает воздух сквозь зубы, как Зимин шепчет себе под нос какую–то ругань. Потом позади разом звонко ударили орудия.

Взрывы вспыхнули впереди, на опушке леса, куда нам показывал комбат. Сначала один огненно–жёлтый шар на мгновение выхватил из темноты деревья и край шоссе. За ним второй разрыв подсветил силуэты танков. Потом третий, четвёртый, пятый слились в одно сплошное зарево. Опушка на несколько секунд стала видна как на ладони: сосны с оборванными ветвями, кусты, тёмные фигуры немцев, бросившихся в разные стороны, летящие вверх комья земли. Потом свет погас, и темнота снова окутала местность, только теперь в лесу виднелись языки пламени и клубящийся дым. Раздались первые немецкие крики.

– Хорошо легло, товарищ генерал! – похвалил Чеботарев, не отрываясь от щели. – Прямо по их левому флангу.

Второй залп ударил почти сразу. Над головой прошелестели десятки снарядов. Попадания пришлись на середину немецких позиций – по обочине шоссе. Земля там взбухала горбами, как вспоротая кожа. Вверх летели ветки, расщепленные доски, порванные маскировочные сети. Пыль и дым потянуло ветром в нашу сторону.

– Чеботарев, после третьего залпа сразу поднимаешь своих бойцов в атаку! – негромко сказал Недвигин, не оборачиваясь.

– Есть, товарищ генерал! – четко ответил капитан и вышел с НП.

– Смирнов, ты с разведчиками идешь за ними – второй волной! – покосился на ротного Недвигин. – В рукопашную не лезть, ваша задача – проверить дорогу в глубину. Понял?

– Понял, товарищ генерал, – ответил Смирнов. – Разведрота двигается вдоль шоссе, ищет огневые точки в глубине, проверяет дорогу для колонны.

– Как пройдете пятьсот метров, посигналь мне фонариком! – сказал Недвигин. – Ванечка, отдай ему свой!

Метёлкин сунул Смирнову армейский фонарик с цветными фильтрами.

– Три красных вспышки, три зеленых, три красных! – велел Недвигин.

Третий залп стал самым результативным. Может быть сказалась злость и обида артиллеристов, которым предстояло бросить и уничтожить собственные орудия. Но снаряды легли изумительно кучно. На опушке словно яркая иллюминация вспыхнула. Да так и осталась гореть в десятке мест – пылали спрятанные в лесу грузовики и танки.

– Теперь всё решает русская пехота, – тихо сказал Недвигин.

– В атаку, за мной! – прокричал неподалеку капитан Чеботарев.

Из раздолбанных окопов поднялись красноармейцы со штыками наперевес – мне в полумраке, едва разгоняемом языками пламени в лесу, показалось, что их много. На самом деле от батальона осталась едва сотня человек. И они рванули вперед с яростью людей, весь день державших свой участок зубами и теперь получивших возможность отыграться.

– Первый взвод, вперёд! Второй за мной! Гранаты к бою! За мной, сукины дети! За Родину! Вперёд! – раздавались разноголосые крики командиров.

– А–а–а–а–ааааааа!!! – ответили им десятки охрипших глоток. Этот жуткий рёв совершенно не походил на классическое «Ура!»

Неровная цепочка бойцов устремилась на врага, – туда, к шоссе, к опушке, где ещё клубился дым от трёх последних залпов дивизионной артиллерии.

Смирнов пропустил первую волну, как и приказал генерал. Он выждал почти минуту, и только когда пехотинцы почти достигли вражеских позиций, коротко, на выдохе, рявкнул:

– Разведрота, за мной!

И первым вылез на бруствер.

Разведчики последовали за ним. Земля перед окопами была изрыта воронками, засыпана осколками, а чуть дальше, метрах в ста, начали попадаться немецкие трупы. От некоторых ощутимо смердело – они валялись здесь с утра, весь жаркий летний день.

Тьма всё ещё держалась кое–где, но пожары в лесу давали достаточно света, и окружающее пространство казалось мне черно–белыми кадрами старого кино – дерганными и смазанными. Впереди бежали бойцы батальона, их фигуры то пропадали в дыму, то снова появлялись на фоне языков пламени. Немцы начали стрелять. Сначала редкими одиночными, затем очередями. Пули пока что летели «просто в ту сторону», срезая где–то в стороне листья, выбивая пыль из покрытия шоссе и щёлкая по веткам. Бегущий впереди красноармеец споткнулся, упал, попытался подняться и снова рухнул; его тут же перепрыгнули двое, не потому что им было всё равно, а потому что остановиться сейчас означало лечь рядом.

– Не сбиваться в кучу! – крикнул нам Смирнов. – Правее! Разведка, правее!

Мы ушли чуть в сторону от основного потока. Там, где батальон Чеботарева врубался прямо в немецкую первую линию, уже начиналась свалка: крики, взрывы гранат, стрельба в упор, удары штыками и прикладами, русская матерщина, немецкие команды, вой раненых. Нам нельзя было туда лезть. Наша задача – пройти вдоль шоссе, обнаружить и уничтожить огневые точки, которые могли ударить по колонне грузовиков, вывозящих раненых.

Мы бежали вдоль неглубокого кювета. Слева и справа темнел лес, откуда иногда прилетали шальные пули. Под ногами попадались обломки веток, клочья немецкой маскировочной сетки, обрывки провода, расколотые ящики, окровавленные ошметки обмундирования. Пороховая гарь стояла густо, в горле першило, глаза слезились. Я увидел впереди немецкую позицию: не полноценный окоп, а ряд неглубоких стрелковых ячеек, вырытых второпях – немцы не готовились обороняться. Залпы наших артиллеристов превратили её в «лунный пейзаж». Воронки пересекались друг с другом, брустверы обвалились, деревья стояли с обломанными верхушками, некоторые стволы горели, как свечки. Но даже вроде бы совершенно мёртвая позиция не бывает безопасной, пока ее не зачистила пехота.

Один немец выскочил из щели почти прямо перед нашей группой, подняв руки, но его мгновенно снесли двумя выстрелами в упор. Другой, оглушённый, с залитым кровью лицом, сидел у корня сосны, пытаясь вставить обойму в «Маузер», но Круглов успел раньше – на бегу, не останавливаясь, прострелил ему голову.

Всё правильно – нельзя оставлять за спиной живых врагов!

Мы на несколько секунд задержались возле ячеек, «проконтролировав» одиночными выстрелами все увиденные трупы. Потом Смирнов крикнул:

– Вперед, разведка! Не стоять!

И мы побежали дальше.

Среди деревьев, метрах в двухстах от первой линии, мелькнули тёмные угловатые силуэты. Сначала я увидел только прямоугольную корму и башню, затем ещё одну машину между соснами, потом третью, стоящую под углом к дороге. Немецкие танки. То ли резерв, то ли просто вставшие на ночь в лесу у шоссе. В темноте и дыму модель различить было трудно, но по силуэтам я решил, что это «тройки» или «четверки». Впрочем, сейчас это было неважно. Любой немецкий танк, который заведёт двигатель и выйдет на шоссе, станет для наших грузовиков с ранеными смертным приговором.

– Танки! – крикнул Седых ротному, показывая рукой. – В лесу танки!

– Гранаты к бою! – заорал Смирнов. – Не дать завести!

Мы рванулась в глубину леса. Немцы там начали приходить в себя. Нам навстречу полыхнули вспышки пистолетных выстрелов, потом заработал автомат. Сопротивление нарастало. Бежавший рядом со мной разведчик рухнул ничком. Я, не останавливаясь, подхватил выпавшую из его пальцев гранату. Ставшую уже привычной «РГД–33».

Щелчок предохранителя, прыжок на броню, прямо к намалеванному на башне «балкенкройцу».

Боковой люк распахнут – танкистам захотелось свежего ночного воздуха. Недоработка…

Я резко взмахнул рукой, взводя запал и аккуратно просунул гранату в танк.

Внутри глухо рвануло. Из люков плеснуло пламенем. Но я уже лежал возле колес на земле, машинально отметив про себя, что катков – восемь, и, значит, это была «четверка».

Вокруг раздавались похожие глухие взрывы и короткие очереди – разведчики яростно расправлялись с обездвиженными танками и их экипажами.

– Вон там ещё один!

– Гранату!

– Ложись!

– Чисто! Дальше!

Налет нашего маленького отряда оказался для «панцерманов» полной неожиданностью – сначала их сладкий сон потревожили артиллеристы, и, не успели немцы найти чистые подштанники, как прибежали мы.

– Сошников, – негромко окликнул меня Смирнов, когда мы в горячке ночного боя залегли рядом за вывернутым корнем. – Смотри правее, у обочины, метров сто отсюда. Там темнота какая–то неправильная.

Я посмотрел туда, куда он показывал. Сначала ничего не увидел. Просто кусты, низкий откос, поваленная сосна, куча веток, чёрный провал между двумя деревьями. Но потом в этом провале что–то блеснуло. Не огонь. Металл. И почти сразу я понял, что смотрю на пулемётное гнездо. Немцы обустроили его на повороте, так, чтобы простреливать шоссе вдоль. Очень грамотно. С первого взгляда его не видно: низкий бруствер из дерна, сверху ветки. Артиллерия сюда не дотянулась. Пехота Чеботарева увязла на опушке. А когда колонна с ранеными выйдет на шоссе, этот «МГ–34» начнёт резать машины одну за другой с пистолетной дистанции.

– Там пулемёт, – сказал я. – Ствол точно на шоссе направлен. Если он оживёт, колонне конец.

Смирнов сразу всё понял.

– Сколько их?

– Пока никого не вижу, – ответил я. – Надо обойти, в лоб не возьмем.

В этот момент рядом с нами залег Зимин. Отдышавшись, он доложил:

– Лёшка, с танками – всё! Четыре штуки их было, и примерно двадцать танкистов, – сержант устало вытер лоб. – Но и наших двое… легло. Кошелев Санька и Серёга Бучнев. Оба – наповал…

– Жаль ребят, – негромко сказал Смирнов. – Но еще не всё закончилось, Зима! Вот там мы пулеметное гнездо обнаружили. И сколько их там, помимо расчёта, – хрен знает! Берёшь своих и обходишь точку. Я через пять минут открою отвлекающий огонь. Гранаты еще остались?

– Одна! – вздохнул сержант. – Только что подобрал «колотушку».

Возле нас постепенно собрались и залегли все уцелевшие разведчики.

– Толик, ты где? – позвал Смирнов, оглядываясь.

– Здесь, – отозвался из темноты Платов.

– Что у тебя с гранатами?

– Гранат больше нет! – ответил Платов, после быстрой переклички с бойцами. – Все на танки извели, гори они синим пламенем…

Зимин подполз ко мне, посмотрел на немецкое гнездо и сказал:

– Хорошо оборудовались, суки, грамотно – близко к ним не подобраться. А если кого–нибудь поставили тыл охранять – так и вообще…

– Зима, давай быстрее! – повысил голос Смирнов. – Обходи его, или в лоб бери – но через пять минут там не должно быть живых немцев! Если мы еще хоть немного промедлим – немцы очухаются и встретят грузовики огнем с обоих флангов.

– Вовка, ты и Гаврилюк со мной! – скомандовал сержант. – Гришка, смотри под ноги, а то мы на этих буераках последние кости переломаем. Всё, пошли!

Гаврилюк, вроде бы неторопливо и плавно, скользнул через кусты. Я и сержант – за ним.

Где в полный рост, где пригнувшись, где на четвереньках, мы двинулись к пулемётному гнезду, обходя его по дуге. Дым от взрывов стлался низко, и это помогало. Немцы в гнезде были заняты не нами. Пулемётчик пытался понять, что происходит впереди, на первой линии – тянул шею, выглядывая в амбразуру. Второй номер мелькал сразу за ним. Но был и третий – чуть дальше, у дерева, торчала голова в каске. Солдат смотрел в сторону опушки леса, где до сих пор кипел бой.

До гнезда осталось метров пятнадцать. Зимин на ходу вытащил из–за пояса немецкую «М–24», открутил колпачок, нащупал шнур. Я направил автомат на третьего немца, страхуя сержанта. Всё вокруг вдруг стало очень чётким: лента шоссе, уходящая вдаль, придорожные кусты, тухлая вонь сгоревшей взрывчатки, горячий автомат в руках, тихое бормотание немцев у пулемёта, далёкая русская ругань на опушке, где пехота насмерть сцепилась с танкистами.

– Работаем! – прошептал Зимин.

Он выдернул шнур и бросил «колотушку» почти без замаха, снизу, чтобы она не ушла высоко и не ударилась о ветки. Граната пролетела почти по прямой линии и исчезла за бруствером. Немец возле дерева, стоящий, как оказалось, в неглубоком окопчике, успел повернуть голову. Я дал короткую очередь, тот дёрнулся, и сполз вниз. Из пулеметного гнезда раздался отчаянный крик «Гранатен»!

Но было поздно – внутри гнезда глухо рвануло, из амбразуры выбросило небольшой сноп огня и земли. Вылетела немецкая каска. Я рванул вперед сразу после взрыва, не дожидаясь, пока осядет пыль. Это была старая привычка: граната не заканчивает бой, граната только открывает дверь. В эту дверь надо войти первым, пока те, кто выжил, не вспомнили, что у них есть оружие.

После короткой паузы след за мной бросились Зимин и Гаврилюк.

Мы ворвались в гнездо втроём. Я перескочил через бруствер, наступив на оторванную руку, и сразу увидел пулемётчика. Вернее, то, что от него осталось. Второй номер лежал на боку, живой, но оглушённый, с разорванным лицом, и тянулся к пистолету на поясе. Я дал ему короткую очередь в грудь. Зимин на всякий случай всадил пару пуль в безрукое тело, и выдохнул:

– Чисто?

– Чисто, – ответил я, осматриваясь.

Гнездо оказалось добротным. Немцы может и не ждали прорыва с этой стороны, иначе вместо одного пулемета поставили бы парочку, но все–таки неплохо подготовились. Сектор обстрела у низко расположенной амбразуры был заранее расчищен: кусты подрезаны, мешающие ветки сняты, «МГ–34» на станке поставлен так, чтобы бить по шоссе продольным огнем.

Рядом с «МГ» лежали четыре большие коробки с лентами, гранаты, сразу три запасных ствола в тубусах. В боковом отнорке – фляга, кусок хлеба, пустая консервная банка. Видимо, наша атака застала фрицев за поздним ужином.

Если бы эта огневая точка заработала, то превратила бы колонну грузовиков в кровавое месиво – станковый пулемет на такой позиции – верная смерть всего живого в радиусе пятисот метров. Я даже ощутил холодок по спине, представив, как пули «МГ–34» прошивают борта машин, дырявят носилки и лежащих на них беспомощных людей.

– Вовка, глянь, пулемет целый? – спросил Зимин.

Я быстро, но внимательно осмотрел трофей и отрицательно мотнул головой.

– Осколок в ствольную коробку попал, механизм ремонту не подлежит!

– Тогда надо прибрать патроны, станок, и запасные стволы. Гриша, займись! – распорядился Зимин.

– Ну, что тут у вас? Всех прикончили? – сказал Смирнов, появляясь у гнезда.

– Всех, Лёшка, – подтвердил Зимин.

– Значит, дорога открыта. Надо дать сигнал.

Смирнов вытащил из кармана фонарик, повернулся в сторону НП Чеботарева, и несколько раз нажал на кнопку, меня цветные фильтры. Три красных, три зеленых, три красных. Через полминуты повторил. Мы ждали, напряженно всматриваясь в плывущую над шоссе полоску порохового дыма.

Ничего.

У меня по спине, несмотря на ночную прохладу, поползли капли горячего пота.

Смирнов повторил сигнал еще три раза.

И только через пару минут со стороны НП мигнули ответные вспышки.

– Генерал понял, – с облегчением сказал Смирнов, пряча фонарик. – Теперь держим обочину до подхода машин. Платов, твой взвод остается здесь. Зима, ты со своими – иди дальше вдоль шоссе, мы вас подберем.

Мы снова двинулись вперёд, но уже гораздо медленнее, прислушиваясь к звукам боя.

Первая линия немцев на опушке почти полностью перешла в руки батальона Чеботарева. Там ещё стреляли отдельные выжившие, но это было уже не организованное сопротивление, а отдельные очаги. Красноармейцы добивали их быстро и зло.

А вот в глубине леса бой становился всё плотнее. Между деревьями мелькали вспышки выстрелов, трассы очередей резали темноту красными линиями. Похоже, что основные силы немцев стояли именно там. И сейчас полностью очухались после артобстрела и внезапной атаки. За всё время я видел всего десяток танков, а их должно быть почти два батальона. И до полка пехоты. Какими бы отчаянными храбрецами не были бойцы Чеботарева – им такую ораву врагов не одолеть.

Для проводки колонны у нас оставались считанные минуты.

И тут, наконец, сзади донёсся гул автомобильных двигателей. Я не сразу выделил его из общего грохота, но он нарастал. Колонна с ранеными пробиралась через позиции капитана Чеботарева.

– Пошли, родимые, – сказал Зимин тихо, словно грузовики могли его услышать. – Давайте, давайте, только не встаньте на первом же бугре.

Гул моторов становился всё ближе. Я представил, как первая машина, та самая, выделенная под авангард, медленно ползёт по тесному проходу между окопами, как Коваленко, стоя на подножке, показывает водителю направление движения. Как колёса скользят по краю воронок, как в кузовах, плотно уложенные на носилках и плащ–палатках, лежат тяжелораненые. Наверное, кто–то стонет. Наверное, кто–то стискивает зубы. Наверное, кто–то уже не понимает, куда его везут, забывшись в лихорадочном бреду.

Я непроизвольно стал умолять вселенную, чтобы она смилостивилась над нами и позволила колонне проскочить. Ведь прямо сейчас она была абсолютно беззащитной – ни темнота, ни огневое прикрытие, ни маскировка уже не могли скрыть передвижение грузовиков.

Первая машина уже показалась на шоссе, гул моторов стал громче. И в этом была надежда на спасение и смертельная опасность одновременно. Опасность – потому что теперь немцы тоже услышат этот звук. Через минуту, максимум через две, вся немецкая группировка поймёт: русские не просто атакуют, они что–то вывозят.

И словно в ответ на эту мысль где–то в лесу, за силуэтами деревьев, где шла отчаянная перестрелка, вдруг тяжело взревел танковый двигатель.

Низкое, густое, металлическое рычание прошло через землю и добралось до стиснутых зубов. Это было похоже на пробуждение большого и страшного зверя, которого до этого считали оглушённым или спящим. Через секунду к первому рыку присоединился второй. Потом третий. В глубине леса один за другим начали оживать немецкие танки.

Глава 2

Двигатели немецких танков заводились один за другим, и каждый новый звук добавлял в какофонию боя низкую, хищную ноту. Я буквально кожей ощущал, как танкисты лихорадочно занимают свои места, хлопают люками, хватаются за рычаги, и ищут в темноте цель.

Первым на новую опасность отреагировал Смирнов. Он даже не повернул головы к лесу, где взревели моторы, только пригнулся чуть ниже, и коротко, но с такой спокойной злостью, от которой у людей обычно перестают дрожать руки, громко скомандовал:

– Разведка, держать дорогу!

Мы бросились к обочине и залегли.

Первый грузовик в этот момент уже начал разгон по шоссе. За ним, тяжело переваливаясь через край кювета, выползали на твердое покрытие остальные. Фары машин были закрыты чехлами, давая только узкие полоски света.

Из глубины леса ударила пулеметная очередь. Пули выбили из земли цепочку серых фонтанчиков прямо перед головной «полуторкой». Водитель шарахнулся в сторону, но стоящий на подножке Коваленко ударил кулаком по крыше кабины и что–то крикнул ему прямо в ухо. Грузовик снова выровнялся.

– Панкратов! – рявкнул Зимин. – Видишь вспышки?

– Вижу! – ответил Матвей.

Он открыл огонь короткими очередями, но бил не по танкам — это было бы глупостью, — а просто отвлекал противника на себя. На какое–то время это сработало – немцы перестали вслепую палить в сторону приближающейся колонны, а переключились на Панкратова.

– Вот так, Матвей! – крикнул Зимин. – Держи их, пока колонна идёт!

Панкратов не ответил. Он словно стал частью пулемёта, слился с ним. Его широкие плечи почти не двигались, голова склонилась к прицелу, пальцы уверенно сжимали рукоятку, и даже в этом хаосе, среди дыма, огня, криков и рева танковых моторов, я поймал странно спокойную мысль: хорошо, что мы тогда на мосту успели. Хорошо, что этот человек теперь здесь, с нами, а не лежит где–нибудь в канаве с пулей в затылке.

Первая машина подъехала к нам и сбавила ход, не останавливаясь полностью. Коваленко, стоя на подножке, махал нам рукой. Его силуэт то пропадал в дыму, то появлялся снова.

– Зима, к машине! – приказал Смирнов. – Быстро!

– Лешка, а ты? – уже поднимаясь с земли, спросил сержант.

– Я останусь, прикрою, – буркнул лейтенант.

– Я с тобой! – сержант плюхнулся обратно. – Гаврилюк! Гришка! Давай к машине, покажешь поворот на грунтовку! Бегом!

– Дурак ты, Зима! – проворчал Смирнов, но спорить не стал – не до того было.

Гаврилюк подхватил свой автомат и рванул к «полуторке», пригнувшись, перепрыгивая через обломки. Я успел увидеть, как он на ходу запрыгнул в кузов и грузовик сразу ускорился. Вторая, третья, четвёртая машины шли сразу за ним. Пятая только выезжала на шоссе.

Немцы уже поняли, что происходит. Стрельба из леса резко усилилась. Бухнул первый выстрел танковой пушки, сразу за ним второй. Но противник стрелял, не видя конкретных целей, просто в сторону шоссе. Несколько очередей прошли по дороге, одна ударила в задний борт замыкающей машины. Брызнули щепки, в кузове кто–то громко и страшно вскрикнул. Панкратов развернул пулемёт в сторону угрозы и дал несколько коротких очередей, не целясь в конкретное место, а просто по вспышкам выстрелов.

Рычание немецких танков нарастало. Но основная часть колонны уже прошла поворот возле разгромленного нами пулеметного гнезда. Осталась всего одна машина «ЗИС–5» – она задержалась, проезжая по позициям Чеботарева и теперь, выбравшись на твердое покрытие, набирала скорость, чтобы догнать своих.

Смирнов огляделся и с облегчением сказал:

– Кажись, прорвались!

– Не каркай, Лёшка! – злобно ответил Зимин.

Из леса ударили сразу два пулемёта. Вслед за ними послышался выстрел танковой пушки. Вспышка взрыва осветила «ЗИС» и примыкающий участок леса. Один из танков всё–таки выбрался на открытое место – его силуэт на мгновение мелькнул между кустами на обочине: квадратная башня, короткая пушка, прямые борта, восемь катков – «четверка». Я видел его всего пару секунд, но этого хватило, чтобы живот сжался.

– Танки справа! – заорал кто–то из разведчиков.

Все, кто мог, прижались к земле. Противопоставить бронированной громадине нам было нечего. Вообще нечего. Даже обычных гранат не осталось, как, впрочем, и надежды повторить трюк с залезанием на корпус.

Я увидел, что башня «четверки» медленно, как в страшном сне, поворачивается, пытаясь взять в прицел катящийся мимо «ЗИС». Даже при минимальной скорости грузовика сделать это было довольно сложно – тут пока еще не изобрели баллистические вычислители, модули захвата цели и двухплоскостные стабилизаторы орудий. Но на такой дистанции – около пятидесяти метров, «панцерманам» достаточно было взять небольшое упреждение – грузовику на прямом участке шоссе скрыться некуда.

Танк выстрелил. Снаряд прошёл над нами и рванул на противоположной обочине. Взрывная волна шарахнула по спинам лежавших разведчиков, осыпала нас щепками расколотой сосны и комьями земли.

«ЗИС» мотнуло – снаряд взорвался прямо перед ним, наверняка «угостив» осколками. Из грузовика кто–то кричал. Машина сбросила скорость, и поравнялась с нами.

– Не останавливаться! – заорал Смирнов. – Не останавливаться, мать вашу!

Машина ползла мимо нас на первой передаче, мотор рычал, водитель смотрел вперёд остекленевшими глазами. На подножке возле него стоял генерал Недвигин. Одной рукой он держался за стойку кабины, другой махал нам.

– Давай, разведка! Запрыгивай! – заорал он. – Быстрей!!!

Зимин вскочил первым, подавая пример, и ухватился за борт. Я метнулся следом, чьи–то руки из кузова схватили меня за ворот и плечо, втянули внутрь. Под ногами сразу оказалось что–то мягкое и живое, – лежащие на плащ–палатках раненые. Один, с перебинтованной грудью, смотрел на меня и улыбался. Но улыбка пропала, когда в кузов, гремя оружием, полезли остальные разведчики.

– Осторожней, братцы, не раздавите! – слабым голосом попросил раненый.

Все, кто мог двигаться, начали отползать в сторону, давая место «новоприбывшим пассажирам».

Круглов и Седых втащили в кузов коробки с патронами. Панкратов, держа тяжеленный пулемет одной рукой, как винтовку, едва не сорвался, когда грузовик качнуло на выбоине. Оказавшись внутри, Матвей сразу устроился у заднего борта, положив «МГ–34» на край.

Я мысленно считал разведчиков: Зимин, Круглов, Седых, Кулешов, Климчук, Панкратов, Платов… Всё? Последним забрался лейтенант Смирнов, буквально рухнув на пол, когда «ЗИС» резко ускорился.

– Ну, вы даете, черти! – усмехнулся раненый у борта. – Похоже, едва успели?

– Сам ты чёрт, – тяжело выдохнул Климчук, стараясь пристроить ноги между носилками. – Где тут можно встать?

– Нигде, – с ухмылкой ответил раненый. – Если только на одной ноге, как цапля! И молись богу, чтобы пронесло!

– Бога нет, – пробурчал Климчук.

– Тогда просто молись, – сказал раненый.

Грузовик набрал скорость. Небольшую, километров тридцать в час, не больше, но нам казалось, что он летит. Гравийное покрытие шоссе под колёсами было не в лучшем состоянии, но всё же ровнее лесного просёлка. Машина слегка подпрыгивала на выбоинах, раненые стонали, Недвигин ругался на водителя, водитель ругался на дорогу, но «ЗИС» упрямо шёл вперёд, унося нас от переднего края. И это сейчас было главным.

Через пару километров мы догнали колонну, генерал посигналил и остановил движение. Разведчики вместе с комдивом перебрались в головную машину. Там нас встретили Гаврилюк и лейтенант Метёлкин.

– Товарищ генерал, вы живы! – с какой–то театральной интонацией воскликнул «Ванечка». – Я так волновался!

Недвигин только хмыкнул в ответ и обратился ко мне:

– Сошников, давай, ищи поворот на грунтовку! Вся надежда на тебя!

Я кивнул и встал у переднего борта, сразу за кабиной. Рядом занял место Гаврилюк.

В темноте шоссе выглядело бесконечной тёмной лентой, зажатой между стенами леса. Дорога временами чуть поднималась, потом опускалась, справа потянулась болотистая низина. Я старался вспомнить, как выглядело место поворота. Проблема была в том, что мы свернули на просёлок утром, при ярком солнечном свете. А сейчас, практически в полной темноте, окружающая местность выглядела совершенно иначе.

Но ошибаться было нельзя. Если проскочим поворот, то развернуться сможем только у моста через Риту. А там наверняка установлен усиленный блокпост.

– Гриша! – крикнул я. – Ищи молодой ельник! Поворот был возле него.

Гаврилюк послушно кивнул. Его лицо в темноте почти не было видно, только глаза блестели. Он смотрел не как обычный человек, а как охотник, ищущий следы. Для него дорога не была просто тёмной полосой. Следопыт считывал на ней ориентиры.

– Рано ещё, – сказал он через минуту. – Километра полтора осталось.

Мы проехали мимо поваленной сосны – приметного места схватки с диверсантами Птицына. Затем водитель обогнул валяющийся прямо посреди дороги разбитый ящик. Выпавший, возможно, из кузова немецкого грузовика.

– Вижу справа ельник, поворот может быть за ним, – вдруг обрадовал Гаврилюк.

Я присмотрелся. Впереди шоссе чуть изгибалось, справа действительно темнели невысокие елочки. За ними лес отступал, оставляя странный провал в линии деревьев. В темноте было трудно понять, просвет это или просто игра воображения, но сердце у меня сразу толкнулось сильнее. Похоже. Очень похоже. Хотя ночью все елки одинаковые.

– Сбавь скорость! – крикнул я водителю, наклонившись к окну кабины. – Впереди возможный поворот направо!

Водитель отпустил педаль газа. Машина пошла медленнее, но не остановилась. Колонна начала сжиматься, и я испугался, что машины собьются в кучу.

Ельник приблизился. Узкие полоски света из закрытых чехлами фар выхватили из темноты узкий просвет между деревьями. По внешнему виду поворот отличался от того, каким я его запомнил – сейчас он был изрыт гусеницами танков и арттягачей, но, несомненно, это была та самая грунтовка.

– Поворот! – заорал я. – Вот он! Направо!

Водитель начал поворачивать, но почти сразу кузов резко накренился. Тот самый сводный немецкий отряд, ушедший к Клённикам, изрядно тут «натоптал» – гусеницы изрезали мягкую лесную землю, оставив после себя сразу несколько глубоких канавок, уже заполненных водой. Водителю пришлось, вывернув руль до упора, дать газу и протащить грузовик поперек колеи. Машину качнуло еще раз, но через несколько метров колеса «поймали» более–менее твердое покрытие и «полуторка» пошла ровнее.

– Нашли, товарищ генерал! – радостно заорал Зимин. – Вот он, наш просёлок!

– Дайте сигнал идущим сзади! – скомандовал Недвигин. – А то, не дай… хм… бог… пропустят!

Коваленко первым выпрыгнул из кузова и, махая руками, побежал к повороту. За ним зачем–то последовал Метёлкин. Ванечка рванул дальше по шоссе назад, к остальным машинам, – наверное, чтобы передать команду по цепочке.

Вторая машина входила в поворот тяжелее первой, потому что водитель слишком поздно начал брать вправо. Переднее колесо соскочило в канаву, кабина накренилась, задние колеса пошли юзом.

– Газу! Руль вправо до упора! – заорал Коваленко. – Вправо, дурья башка!

Но было поздно – грузовик уже засел в размокшей колее по ступицы. Зимин молча спрыгнул из кузова. Я за ним. Остальные разведчики, не переспрашивая, выскочили следом. Вторая машина ревела, буксовала, задние колёса швыряли комья мокрой грязи, наклон продолжал увеличиваться. Если она сейчас завалится, то перекроет въезд на просёлок, а позади ещё три грузовика.

– Климчук, Кулешов, Панкратов, к заднему борту! – скомандовал Зимин. – Гаврилюк, Сошников, Платов, за мной!

Мы навалились на грузовик сбоку, не давая ему упасть. Остальные начали толкать сзади. Водитель, бледный, с безумными глазами, давил на газ так, будто хотел продавить педаль сквозь пол. Мотор ревел, кузов дрожал, раненые внутри кричали «Давай, давай!».

– Навались! – хрипел Зимин. – Ещё! Ещё, мать твою!

Машина вылезла рывком. Её так резко бросило в сторону, что я едва не попал под заднее колесо. Смирнов успел дёрнуть меня за ворот.

Третья машина входила в поворот лучше. Её водитель видел, как мучились первые две, и заранее взял шире, почти задев левым бортом кусты на противоположной стороне дороги.

– Третья прошла! – радостно крикнул появившийся из темноты Метёлкин, словно это было его личное достижение. – Подгоняйте четвёртую!

Четвёртая машина тоже проскочила четко и быстро. А вот пятая шла медленно. Слишком медленно. Её двигатель кашлял, и по звуку я понял: плохо дело. Похоже, что осколком того проклятого танкового снаряда зацепило радиатор. У поворота водитель зачем–то начал притормаживать.

– Не смей останавливаться! – заорал Зимин, выскакивая почти на середину шоссе. – Сюда! Сюда, мать твою!

Он встал в позе регулировщика, показывая водителю траекторию. Грузовик начал поворачивать, но в этот момент мотор захлебнулся и заглох. Тишина резанула по ушам сильнее всех выстрелов и взрывов.

– Заводи! – крикнул Зимин, подбегая к кабине.

Водитель крутанул стартер. Мотор провернулся, кашлянул, но не схватил.

– Все сюда! – рявкнул Зимин. – Быстро!

Панкратов, Круглов, Седых, Климчук, Гаврилюк, Платов, Коваленко, Смирнов и я — все оказались у борта почти одновременно. Раненые в кузове лежали молча. Даже стонать перестали, словно тоже поняли, что сейчас решается их жизнь.

– Водила, мать твою! – крикнул Зимин. – Зажигание! Стартер! Только не дави газ сразу до пола, зальёшь свечи!

– Да я умею! – взвыл водитель.

Он снова нажал стартер. Мотор прокрутился. Раз. Второй. Третий. Я слышал, как тихо матерится Панкратов, как Платов шипит сквозь зубы, как Коваленко рядом почему–то повторяет «давай, давай, давай» почти ласково, будто уговаривает не грузовик, а раненого коня. На четвёртом обороте двигатель схватил, закашлялся, чуть не заглох снова, но водитель поймал его газом.

– Толкаем! – крикнул Зимин. – Навались, парни!

Мы навалились. Грузовик дрогнул, пошёл, сначала тяжело, потом быстрее. Водитель вывернул руль, машина начала входить в поворот. И, о чудо, выехала на грунтовку.

Посреди леса раздалось такое дружное «УРА!», что с елочек начала осыпаться хвоя.

Мы догнали нашу «полуторку» и снова влезли в кузов, уже на ходу. Зимин забрался последним, и устало сел прямо у заднего борта. Я рухнул на пол рядом с ним, чувствуя, как дрожат от адреналина руки и ноги. Тело начинало требовать своё: воздух, воду, минуту покоя. В ответ ему доставались ветки по лицу, дым в лёгкие и новая дорога в темноте.

– Прорвались, – тихо сказал Недвигин, устроившийся у переднего борта. – Все прорвались. Я, честно говоря, не надеялся. Молодцы, парни! Вот бы еще до наших добраться…

– Доберемся, товарищ генерал, – ответил я, хотя уверенности не было. – Сейчас самое главное – Пинск проскочить.

– Только и до Пинска далеко, почти как до Берлина раком, – усмехнулся Зимин.

– До Берлина значительно дальше, – наставительно сказал Метёлкин.

– Ты проверял, Ванечка? – язвительно спросил Недвигин.

– Лично – нет! – очень серьезно ответил адъютант. – По карте смотрел!

В кузове раздался дружный хохот. Смеялись все, даже комдив. Бойцы, глядя на недоуменно вертевшего головой Метёлкина, начинали ржать еще сильнее. Замолчали только минут через пять, сбросив нервное напряжение.

Колонна ползла по просёлку, уходя всё дальше от поворота. Закрытые чехлами фары выхватывала из темноты только две колеи, и стволы деревьев по краям. Шоссе осталось позади, но ещё не отпустило нас полностью. Там, за лесом, ревели танки, стреляли пулемёты, рвались снаряды, и бойцы капитана Чеботарева продолжали сражаться с превосходящими силами врага, покупая для нас лишние минуты. Я не знал, сколько из них успеют потом отойти. Не знал, жив ли сам капитан. Я знал только одно: колонна грузовиков с ранеными все–таки прорвалась, но теперь нас ждало не менее опасное задание – проехать по немецким тылам к своим.

Глава 3

Дорога была знакомой – мы проезжали здесь всего два дня назад. В другом составе, с другими машинами, с другими планами, ещё не зная, сколько крови прольется, своей и чужой. А казалось, что миновало не меньше недели.

Двигались медленно, около двадцати километров в час, со скоростью велосипеда. Быстрее было нельзя. Грузовики перегрузили тяжелоранеными до предела, и каждая выбоина отзывалась в кузовах стонами и сдавленными проклятиями.

Мы ехали впереди, на головной «полуторке». Я стоял за кабиной. Рядом держался Гаврилюк – его глаза постоянно бегали по краям дороги, по деревьям, по кустам, по колеям, по сломанным веткам, по тем мелким приметам, которые обычный человек не заметит даже днём.

Недвигин сидел у правого борта и молчал. После прорыва генерал, как мне показалось, постарел лет на десять. Впрочем, глаза у него оставались прежними – внимательными, трезвыми, цепкими. Такой человек мог валиться от усталости, но пока не упал окончательно, продолжал вести за собой людей.

Сидевший рядом с комдивом Метёлкин держался на последних каплях гордости. Лейтенант с такой силой прижимал к себе планшет, словно тот мог прикрыть его от пуль и осколков. Лицо у Ванечки было бледным, губы плотно сжаты, но, надо отдать ему должное, он не ныл, лишь изредка морщился, когда «полуторка» прыгала в очередную промоину.

Я посмотрел на светлеющий восточный край неба. До рассвета оставался примерно час, но уже сейчас, в предутренних сумерках видимость немного улучшилась. Лес понемногу обретал объём: стволы перестали сливаться друг с другом, между верхушками деревьев уже не чернела мгла, кусты уже не казались сплошной стеной, на листьях заиграли капельки росы. Теперь я был уверен, что место укрытия трофейной техники мы не пропустим.

Через несколько минут просёлок начал подниматься на пологий песчаный увал. Здесь земля была суше, колёса перестали чавкать, машины пошли ровнее, и колонна немного вытянулась.

– Стоп, – вдруг сказал Гаврилюк, не громко, но так, чтобы его услышал водитель. – Вон там три кривые сосны у дороги, сухая берёза с раздвоенной вершиной, а справа болотце.

«Полуторка» сбросила скорость. Остальные машины тоже начали тормозить. Недвигин с легким «кряхтением» приподнялся и выглянул за борт.

– Здесь, товарищ генерал, – сказал я, показывая рукой. – В этом ельнике мы их замаскировали.

Недвигин встал, обернулся, поднял руку и громко скомандовал:

– Колонна, стой! Двигатели не глушить. Смирнов и Зимин, ко мне!

Гаврилюк, не дожидаясь команды, выпрыгнул из кузова и, пригнувшись, шагнул в заросли. Следопыт двигался бесшумно, словно тень, и я слышал только шелест, когда он раздвигал еловые лапы. Через минуту он вышел из зарослей и сказал коротко, с той особенной, скупой радостью, которая бывает у людей, нашедших то, что искали:

– Всё на месте, товарищ генерал. Машины стоят, маскировка не нарушена.

Недвигин выдохнул с облегчением, его плечи, до этого напряжённые, чуть опустились, словно он позволил себе на мгновение расслабиться, убрать ту стальную пружину, которая держала его последние часы.

– Зимин, Сошников, проверьте технику! – велел комдив. – Смирнов, выставь охранение. Ваня, пробегись вдоль колонны, проверь состояние раненых.

Мы с сержантом двинулись к укрытию. Сначала я ничего не увидел, кроме веток – настолько хорошо мы замаскировали технику, что ее контуры вообще не просматривались с дороги. Потом проступил знакомый угловатый нос броневика, низкая башенка и борт с черно–белым крестом. Рядом стоял «Опель», тоже вроде бы целый.

У меня внутри немного потеплело. Не от радости. Просто одна из тяжких проблем вдруг стала чуть легче.

– Не подвели, родимые, – сказал Зимин, и по голосу я понял, что ему тоже полегчало. – Вовка, заводи «жестянку». Круглов, давай в «Опель»!

Я открыл люк броневика, и с огромным удовольствием вдохнул затхлый воздух, пропитанный парами бензина и масла. На первый взгляд всё оставалось в том положении, как было. Я забрался на сиденье, потрогал рычаги, посмотрел на приборы. Включил зажигание, нажал на стартер. Двигатель провернулся тяжело, словно просыпался после неприятного сна, пару раз кашлянул, потом схватил, от чего броневик вздрогнул всем корпусом, затарахтел, подтраивая, но через несколько секунд заработал ровно.

Я открыл все смотровые люки, впуская в кабину свежий воздух, и крикнул наружу:

– Машина исправна!

Почти одновременно ожил «Опель». Он завёлся легче, чем броневик, хотя тоже сначала покашлял, будто возмущался, что его бросили в кустах, а теперь требуют ехать. Круглов высунулся из кабины, поднял большой палец.

Недвигин подошёл к броневику медленно, с хорошо видимым интересом, обошёл машину кругом, провёл ладонью по бронелисту, посмотрел на башню, на колёса, заглянул в люк. В предрассветном сумраке его лицо словно помолодело – скинуло обратно набранные ночью «десять лет» – настолько профессиональному военному понравился трофей.

– Неплохая игрушка, – сказал Недвигин. – Быстрая?

– По хорошей дороге – да, товарищ генерал, – ответил я.

– Вооружение какое? – деловито уточнил генерал.

– Пулемет в башенке, – вместо меня ответил подошедший Панкратов и полез наверх. – Мы его сняли, когда уходили, сейчас на место прикручу.

– А броня? – продолжил расспросы генерал.

– Противопульная… – вздохнул я. – А может даже и противоосколочная. На глаз – миллиметров пять–шесть.

– Он же почти целый, только пара царапин на борту, – похвалил Недвигин. – Как вы его захватили?

Зимин, стоявший рядом, усмехнулся в усы.

– Сошников постарался, товарищ генерал, – сказал он, и в его голосе прозвучала гордость. – Подобрался поближе, закинул в башню гранату.

– Он таким же приемом в первый день танк взорвал! – припомнил комдив. – Только тот сгорел, а этот целехонек!

– Так он гранату кинул, не взводя запал! Водитель с пулемётчиком тут же наружу кинулись, – пояснил Зимин. – Тут Вовка одному по яйцам, другому в рыло – уложил обоих.

– По яйцам, говоришь? – хрипло рассмеялся генерал. – Ну, вы даете, орлы! Хорошо сработали!

На самом деле я водителю в рыло не бил, но поправлять сержанта не стал.

– А «Опель» вы где раздобыли, Зимин? – генерал ткнул рукой в грузовик.

– А «Опель» мы у диверсантов отбили, товарищ генерал, – ответил Зимин. – У нас их даже два было, но потом… второй сгорел… – сержант посмурнел – вспомнил, сколько людей мы при этом потеряли – почти половину отряда.

– Вы за эти дни, сержант, столько немецкого имущества набрали, что впору отдельную трофейную команду при вас создавать, – сказал Недвигин. – Ладно, хватит шуток. Выгоняйте технику на дорогу. Броневик пойдет головным. «Опель» – за ним. В «полуторку» переложим раненых из других грузовиков.

Работа началась сразу. Раненых переносили осторожно, но быстро. Врачи и санитары командовали «грузчиками» жёстко и без всякого почтения к званиям.

– Куда вы его боком тянете? – возмущался мужчина лет сорока в окровавленном халате, надетом поверх гимнастёрки. – Под плечи берите! Под плечи, я сказал! У него бедро перебито!

Пока раненых распределяли по машинам, я выгнал броневик на дорогу. Панкратов установил пулемет и занял место в башне, устроившись там с удивительной ловкостью для своей комплекции.

– Ну как, Матвей? – спросил я, глядя на него снизу. – Всё в порядке?

– Всё отлично! – ответил он. – Оружие готово. Патроны есть. Если фрицы где–нибудь выскочат, будет чем приветить.

Через десять минут колонна была перестроена и тронулась в путь. Скорость движения выросла – в лесу стало гораздо светлей. На востоке появилась узкая оранжевая полоса. Птицы начали осторожно перекликаться в кустах, сначала по одной, потом целыми компаниями.

Первый хутор показался за поворотом, когда солнце уже поднялось из–за горизонта, залив оранжевым светом верхушки сосен. Добротные бревенчатые строения: дом, сарай, амбар, хлев, баня на отшибе, колодец с высоким журавлём, пустой двор. Сразу было видно, что поселение заброшено – нет дыма из трубы, нет собаки, нет кур, не слышно человеческих голосов. Внутри снова ёкнуло, но я не дал этому чувству разрастись.

– Стой! – приказал Недвигин из «Опеля». – Привал! Машины к колодцу не гнать, двор не забивать. Броневик вперёд, до поворота. «Опель» к сараю. Грузовики поставить вдоль опушки, носами к дороге. Выставить охранение.

Я отогнал броневик дальше по дороге, к повороту, и припарковал его за кустами так, чтобы над ними возвышалась только башенка. Зато следующий отрезок грунтовки, до самого леса, просматривался и простреливался на дистанцию в триста–четыреста метров. Теперь лихой атакой нас не взять. Панкратов медленно покрутил пулемёт, проверяя сектора стрельбы.

«Опель» встал у сарая. Грузовики один за другим сдали задом к опушке и остановились. Разведчики выскочили из кузова, разошлись в стороны. Смирнов медленно подошел к колодцу.

– Богатый хутор, – сказал он, оглядывая двор. – Дом справный, амбар большой, колодец хороший.

– Только людей нет, – коротко ответил Зимин.

Лейтенант посмотрел на него, хотел что–то спросить, но, видимо, передумал.

– Круглов! – крикнул он вместо этого. – Двоих к дороге, двоих за сарай! Зима, на тебе колодец – проследи, чтобы сгоряча ничего не сломали.

Врачи и санитары уже выбирались из грузовиков. Старший врач, тот самый мужчина лет сорока с усталым злым лицом, первым делом подошёл к Недвигину.

– Товарищ генерал, надолго привал?

– Минут десять, товарищ Рябинин, – ответил Недвигин. – Напоить людей, набрать воды.

– Вода – это хорошо! – сказал врач, но тут же добавил: – Некоторым из ранбольных нужна срочная перевязка, их растрясло в дороге.

– Долго стоять нельзя, – тяжело вздохнул комдив. – Делайте перевязки. Но только самые срочные.

Рябинин кивнул.

– Понял. Тогда мне нужны люди с флягами, котелками, вёдрами, любыми ёмкостями. Иначе мы не успеем напоить ранбольных – у меня всего пять человек персонала.

– Смирнов, слышал? – громко сказал Недвигин, обернувшись к ротному. – Выдели пару бойцов. Но чем больше, тем лучше! Ваня! – генерал посмотрел на адъютанта. – Займись распределением! Ты это лучше других умеешь делать. Напоить всех, без исключения! Сначала тяжелых.

– У нас все тяжелые, товарищ генерал, – напомнил Рябинин.

– Да, Борис Львович, я помню! – немного смутился генерал. – Это я так… по привычке сказал. – И сразу «сделал строгое лицо»: – Ваня, ты еще здесь? Давай, шевелись!

– Но, товарищ генерал, я… – начал было «блеять» Метёлкин, поняв, что ему сейчас придется бегать с кружкой и поить бойцов.

– Ваня, к колодцу! – оборвал его комдив. – Разговоры потом.

Начали поднимать воду. Колодезный журавль скрипел, ведро уходило вниз с глухим плеском, потом Зимин тянул его наверх, переливал в котелки, фляги, и какие–то крестьянские горшки, которые вынесли из сеней. Потом их несли к машинам, поили раненых. Кому–то доставалась целая кружка, кому–то буквально давали по ложке.

В отведенные Недвигиным десять минут, конечно же, не уложились – при такой тряске на дороге раны открылись у многих. Врачи и медсестры сбивались с ног. Где–то через полчаса меня и Панкратова сменили Круглов и Платов. И мы с Матвеем получили возможность немного передохнуть и напиться. Воспользовавшись случаем, я снял гимнастерку, облился водой, простирнул пропотевшую майку.

Недвигин медленно прошёл по двору, осматривая хутор. Заглянул в пустой хлев, раскрытые двери амбара, тёмные окна дома. Остановился возле меня и задумчиво произнес:

– Все вещи на местах, только людей нет. Сошников, что здесь произошло?

– Людей убили… – вздохнул я, ежась под прохладным утренним ветерком.

– Мирных жителей? – удивился Недвигин. – Кто посмел?

– Диверсанты, товарищ генерал, – снова вздохнул я. – Немцы, переодетые в нашу форму. Там дальше еще два обезлюдевших хутора. Убили и куда–то в болото тела скинули. Мы потом этих скотов нашли и уничтожили, но людей уже не вернуть.

– Ну–ка, рассказывай всё подробно! – велел генерал.

Я уложился в пять минут – встреча с группой Григоряна, его признание в убийствах, рейд на его базу, нападение отморозков Янкаускаса, преследование, трупы гражданских, дети на дальнем хуторе, бой в Клённиках, бегство литовца, поимка шпиона–милиционера.

Недвигин выслушал меня, не перебивая. И после рассказа долго молчал, глядя куда–то вдаль.

– Да, наворотили эти упыри дел, – сказал он через пару минут. – Вы, ребята, конечно, молодцы. Но… почему во вчерашнем докладе всего этого не упомянули?

– Почему не упомянули, товарищ генерал? – фальшиво изумился я.

– Ах, да – «В тылу обнаружена диверсионная активность», – усмехнулся Недвигин.

– Просто к выполнению вашего задания это не относилось, – пожал я плечами. – Вот тему развивать и не стали. Времени тогда на это не было.

– Сошников, – Недвигин шагнул ко мне и дружески положил руку на плечо. – Давай–ка я сам буду решать, что из сделанного вами относится к выполнению задания, а что нет? Договорились?

– Как скажите, товарищ генерал, – покладисто кивнул я, давно наученный горьким опытом, что с начальством не стоит спорить.

На этом разговор закончился. Я торопливо натянул сырую майку, гимнастёрку, опоясался ремнём с подсумками, и хотел уже было «спрятаться» в броневик, но тут откуда–то вынырнул лейтенант Ванечка, с ходу начав «правильно докладывать» комдиву, словно подавая мне пример.

– Товарищ генерал–майор, раненые напоены, повязки сменены, уцелело пятьдесят восемь человек! – говоря это, Метёлкин даже преобразился – куда–то делась ночная бледность и усталый вид. Сейчас он выглядел молодцевато и подтянуто. Мне даже захотелось поверить, что все вышеизложенное он проделал сам, лично. – Три человека скончались от ран по пути, один убит пулеметной очередью при прорыве.

Недвигин оглядел своего адъютанта с каким–то непонятным выражением на лице и спросил:

– Сколько бойцов осталось в строю?

– Полностью боеспособные: лейтенант Смирнов, сержант Зимин, сержант Коваленко, красноармейцы Сошников, Круглов, Седых, Панкратов, Платов, Кулешов, Гаврилюк, Климчук. У медиков шесть человек – военврачи Рябинин и Астахов, санитары Ельцов и Игнатенко, медсестры Соболева и Карпова.

– А себя, Ванечка, ты почему в список боеспособных не включил? – язвительно спросил комдив.

Метёлкин обиженно вскинул голову.

– Но я же…

– Ты – кадровый командир Красной Армии! – сказал Недвигин негромко, но таким жестким тоном, что Метёлкин отшатнулся. – У тебя личное оружие есть?

– Да, конечно, товарищ генерал, – пролепетал адъютант.

– Вот и отлично, Ваня, – сказал Недвигин и похлопал Метёлкина по плечу. – Записывай себя смело. Поставим тебя вторым номером в пулеметный расчет! Иди, изучай матчасть!

– Есть, товарищ генерал–майор! – отчеканил Метёлкин и чуть ли не строевым шагом «рубанул» в сторону «Опеля». Видимо, принимать на баланс матчасть.

Недвигин повернулся ко мне и подмигнул.

– Он, в общем, парень неплохой, старательный, – доверительно прошептал комдив. – Но… не боец, не боец…

Подошел лейтенант Смирнов. Только сейчас я заметил, что Алексей – ровесник Метёлкина, пребывает с ним в одном звании, но отличается, как волкодав от пуделя. Смирнов покосился на идущего строевым шагом сослуживца и доложил Недвигину «по своему»:

– Товарищ генерал, я проверил транспорт, оружие и боеприпасы. Всего у нас шесть грузовиков: Один «Опель», одна «полуторка», четыре «ЗИС–5». Плюс броневик «Sd.Kfz. 221». Все на ходу. У одного «ЗИС–5» радиатор подтекает после осколка, мы там немного подшаманили, выстругали чопик и забили – пока держит. Горючего – почти по полному баку.

– Хорошо, Смирнов, я понял, – кивнул генерал. – Что с оружием и боеприпасами?

Смирнов, прежде чем начать говорить, почему–то посмотрел на меня, словно я был хранителем арсенала.

– У всех разведчиков трофейные автоматы «МП–40», по двести–триста патронов на рыло. В смысле – на человека… Два трофейных пулемета «МГ–34», и почти пятьсот патронов на ствол. У Панкратова в броневике свой пулемет, сколько точно патронов – не знаю.

– Тоже примерно пятьсот, – подсказал я.

– Неплохо! – кивнул генерал. – Для серьезного боя маловато, но приемлемо.

– Ну да, патронов много не бывает! – снова влез я. – Бывает либо мало, либо мало, но больше не унести.

Недвигин и Смирнов не сразу поняли соль шутки, но когда врубились, от души расхохотались.

– А что с гранатами, Смирнов? – проржавшись, спросил Недвигин.

– Гранат нет, товарищ генерал, – виновато развел руками ротный. – При прорыве всё израсходовали. Там в лесу танки стояли, ну мы их…

– Понятно… – Недвигин задумчиво потёр подбородок.

– В «Опеле» от диверсантов кое–какая взрывчатка осталась и средства инициации, – припомнил я. – Надо Климчука озадачить, он у нас сапёр, пусть хотя бы что–то вроде взрывпакетов сделает, с куском бикфордова шнура. При новой встрече с немецкими танками хоть что–то будет.

– Добро, Сошников! Вот ты этим и займись! – решил Недвигин. – На ближайшем привале.

В этот момент к нам подошла молодая медсестра с усталым лицом и тёмными волосами, выбившимися из–под косынки. Она исподлобья окинула всех нас взглядом, начиная с комдива и решительно сказала, обращаясь вроде бы ко всем сразу, но глядя при этом прямо на меня:

– Товарищи, мы закончили перевязки и можем ехать, но… у нас полностью закончились перевязочные материалы.

Глаза у нее были серые, с темными кругами под нижними веками, но при этом внимательные, слишком взрослые для её совсем юного лица. Она будто оценивала: кто я такой и почему свободно общаюсь с командиром дивизии.

Я отвёл глаза первым. Не потому что смутился. Просто сейчас не было сил ещё и на чужие вопросы отвечать, даже не заданные вслух.

– В кузове «Опеля» есть два ящика немецких медпакетов, – сказал я. – Сейчас принесём. А как… вас… зовут?

После известия о медпакетах взгляд девушки смягчился, она посмотрела на меня с надеждой, и ответила:

– Ой, простите! Я налетела на вас, не представилась… Я Катя Соболева.

– Я – Володя Сошников. Пойдемте, Катя, я покажу! – я махнул рукой в сторону грузовика. Потом спохватился и спросил Недвигина: – Разрешите идти, товарищ генерал?

Комдив усмехнулся и кивнул. Мы с медсестрой пошли к «Опелю». За спиной отчетливо фыркнул Смирнов.

– А откуда у вас столько? – спросила по пути Катя.

– От немецких диверсантов, – рассеянно ответил я.

– Ой, а зачем они с вами поделились? – девушка даже отшатнулась от удивления.

– Да, им уже не нужно, – усмехнулся я. И добавил, видя, что медсестра меня не понимает: – Мы с ними в лесу встретились, ну и… перебили всех. Забрали у них оружие, боеприпасы, вон тот грузовик и… медпакеты.

– Там ничего больше полезного нет? – спросила девушка, разглядывая мой автомат, словно только что его увидела. А может реально только увидела – не до того было. – У нас медикаментов мало. Обезболивающее закончилось, даже спирта почти нет. Остался только йод.

– Не знаю точно, посмотрим, – ответил я.

В общем, я точно знал, что никаких медикаментов в грузовике не было, но решил немного продлить время общения с девушкой – чем–то она меня зацепила.

Мы залезли в кузов «Опеля» и провели тотальный обыск, но, ожидаемо, ничего больше не обнаружили. Я вручил Кате ящик с медпакетами, сам взял второй и проводил медсестру до грузовиков с ранеными. Возвращался в слегка задумчивом состоянии. Что сразу заметил Зимин.

– Вовка, ты чего такой смурной? – тихо спросил сержант. Оглянулся, увидел Соболеву, молча смотрящую мне вслед, и пробурчал: – А, вот оно что…

– Боюсь, что ты сейчас начнёшь шутить, – ответил я.

– Я уже начал, – усмехнулся Зимин.

– Вот этого я и боялся.

От дальнейших «упражнений» в подколках меня спас Недвигин – он громко скомандовал:

– По машинам!

Я рванул к броневику, но тут комдив окликнул меня:

– Сошников! Подойди!

Я подошел к комдиву, а он поманил пальцем моих сослуживцев.

– Смирнов, Зимин, идите сюда.

Мы собрались возле трофейного грузовика. Недвигин расстелил на капоте карту. Метёлкин попытался приблизиться, но генерал остановил его.

– Ваня, ты пока проверь, чтобы все машины были готовы к движению. Это совещание без протокола.

Метёлкин явно хотел возразить, но передумал.

– Есть, товарищ генерал–майор.

Когда он отошёл, Недвигин положил ладонь на карту.

– Давайте по–быстрому прикинем маршрут. Зимин, Сошников, вы дорогу знаете лучше остальных. Предлагайте!

Я провёл пальцем по тонкой ниточке, обозначающей проселочную дорогу.

– Отсюда около девяноста километров до деревни Клённики. Дорога небыстрая, но для грузовиков проходимая, если не пойдёт дождь. От Клёнников до Пинска ещё около двадцати километров.

Смирнов нахмурился.

– Девяносто километров по такой дороге с тяжелоранеными – это почти сутки, если без остановок. А без остановок не выйдет.

– Да, – сказал я. – Но другого пути просто нет.

Зимин кивнул.

– Согласен с Вовкой. Дорога мерзкая, но она есть. Если не встретим немцев, проскочим. Остановки можно будет сделать в паре укромных мест – в бывшем лагере диверсантов и на хуторе Игната. Они оба в стороне от дороги.

– Другой вопрос – что в Пинске. Как думаете, город захвачен? – спросил Недвигин.

– Скорее всего – да, – ответил я. – Но его можно объехать. Там тоже одно укромное местечко поблизости есть – затихариться в нем, и послать в город на разведку пару человек.

– Хорошо, принимается, – кивнул Недвигин. – Перед Пинском встанем, отправим разведку. Но меня интересуют угрозы на маршруте. Вы упоминали про мобильную группу немцев, проехавшую по этой дороге и засевшую в Клённиках.

– Может они и не в Клённиках засели, товарищ генерал, – ответил я. – Это только наше предположение – там самое удобное место для обороны.

Недвигин молчал, глядя на карту. Потом поднял глаза.

– Давайте сделаем так: двигаемся вперёд, стараясь избегать боя любой ценой. Сошников, ты на броневике пойдешь впереди, дистанция – километр. Если наткнешься на немцев, то…

Я понял – мне надо будет любой ценой задержать врага хотя бы на пару минут, давая время колонне найти хоть какую–нибудь щель в лесу и спрятаться туда.

– Понял, товарищ генерал, – твердо ответил я, глядя в глаза комдива.

– Вот и славно, – Недвигин первым опустил глаза.

– А если доберемся до Клёнников, то на месте решим, что делать, – сказал Смирнов.

– Когда доберемся! – поправил его Зимин. – Не «если», а «когда»!

Недвигин выпрямился.

– Тогда по машинам!

Глава 4

Просёлочная дорога снова нырнула под густые кроны сосен, словно старалась спрятаться от чужих глаз, и сразу стало заметно прохладнее. Солнце подбиралось к полудню, однако сюда, под сомкнувшиеся вершины старого леса, его лучи пробивались лишь отдельными золотистыми полосами. После бессонной ночи гудение двигателя трофейного броневика усыпляло, и я изо всех сил старался не расслабляться. Чем глубже мы уходили в немецкий оперативный тыл, тем сильнее становилась опасность встречи с врагом.

Колонна давно пропала из зеркала заднего вида, осталась далеко позади, скрытая изгибами просёлка и плотной стеной леса. Между нами лежал почти километр, чтобы встреча с противником не вывела немцев на грузовики с ранеными.

Панкратов не сидел без дела, крутил головой на триста шестьдесят градусов, периодически поворачивая башню влево–вправо, где в любой момент могли мелькнуть чужие каски или серые борта машин. За последние дни мы оба слишком хорошо усвоили простую истину: противник чаще всего появляется именно тогда, когда начинаешь верить, будто вокруг никого нет.

Дорога постепенно пошла на небольшой подъем, поднялась на пологий пригорок, и впереди между деревьями показался небольшой хутор. Один жилой дом. Три хозпостройки, огородик за плетнём.

Всего три дня назад здесь кипела обычная крестьянская жизнь, пока не пришли двуногие твари, переодетые в советскую форму. На столе в избе до сих пор стояли чашки с недопитым молоком и лежали тряпичные куклы.

Я плавно сбросил скорость и прислушался, но не тормозил, готовый в любой момент нажать на газ.

Высунувшись из башни до пояса, Панкратов внимательно осмотрел хутор, потом лес по обе стороны дороги.

– Вроде всё тихо, Володя, – сказал он. – Никого. Ты хочешь здесь остановиться?

– Мы едем почти три часа. Пора сделать очередной привал. А лучшего места не найти – здесь есть колодец с водой, – ответил я, не отрывая взгляда от двора. – Я пойду гляну поближе. А ты из башни не вылезай. Держи под прицелом дом, дорогу и лес. Если что увидишь – сразу стреляй.

– Сделаю, – спокойно ответил Панкратов.

Я подогнал броневик к околице, открыл тяжёлую броневую дверцу и, не глуша мотор, вылез на землю.

Всё выглядело довольно мирно, но именно это настораживало сильнее всего.

Медленно обходя двор, я внимательно смотрел не только на строения, но и под ноги. Примятая трава, свежий след колеса или случайно оброненный патрон могли рассказать гораздо больше, чем десяток очевидцев.

Но ничего подозрительного на хуторе не было. Сложилось ощущение, что здесь всё осталось в том виде, как мы оставили – проезжающие мимо немцы этим местом не заинтересовались. Однако впечатление оказалось обманчивым – возле огородика я обнаружил свежее кострище, у которого валялись обглоданные кости, консервные банки немецкого образца, а чуть дальше виднелись разбросанные кучки сена, словно кто–то недавно устроил здесь ночлег.

Я медленно присел на корточки и потрогал золу – она уже успела остыть, значит немцы были здесь накануне.

За моей спиной негромко заурчал двигатель грузовика. Потом второй, третий, четвёртый... Звук моторов постепенно приближался, перекатываясь между сосновыми стволами густым, ровным гулом, который уже успел стать для меня привычным. Через пару минут из–за поворота показалась головная машина колонны, остальные следом.

Я вышел на дорогу и махнул рукой, показывая, что всё спокойно. Грузовики медленно подъехали ко мне, из кузова «Опеля» выскочил Зимин.

– Ну, что тут, Вовка? – спросил сержант, настороженно оглядываясь.

– Никого! Пусто, – успокоил я.

Сержант повернулся к колонне и сделал знак глушить моторы. Я вернулся к броневику и тоже выключил зажигание. В наступившей тишине стало слышно, как в лесу кричат потревоженные птицы, а за сараем стрекочут кузнечики.

Из кабины «Опеля» почти одновременно выбрались генерал Недвигин и капитан Смирнов. Лейтенант – с водительского места. Первым подошел комдив. Оглядел хутор и спросил, слегка скривившись:

– Здесь тоже гражданских убили?

– Да, товарищ генерал, – грустно кивнул Зимин. – Здесь жила семья с двумя девочками. Командир диверсантов сказал, что одна из них как–то их опознала, вот они всех и пустили… под нож.

Комдив скрипнул зубами, но взял себя в руки и сказал Смирнову:

– Привал! Напоить раненых, проверить повязки!

Ротный ушел передавать распоряжение Недвигина.

– Я тут кое–что обнаружил, товарищ генерал, – сказал я, показывая на черный выжженный круг возле плетня.

Недвигин подошёл и глянул метров с пяти, не приближаясь к самому кострищу. Перевёл взгляд на разбросанные вокруг кости, жестяные банки, клочья сена и только после этого спросил:

– Похоже на место привала, Сошников? Наши или немцы?

– Скорее всего немцы, товарищ генерал, – ответил я. – Жестянки от немецкой тушенки.

– Так у вас в «Опеле» такие же лежат! – прищурился Недвигин. – А если кто–то из наших тоже трофеев набрал?

– Может быть, но… – я на пару секунд задумался, как лучше сформулировать свои наблюдения. – Как–то эти люди излишне вольготно себя на привале вели – явно мясо жарили, а потом на мягком сене спали. Не боялись никого…

Зимин кивнул, соглашаясь с моими словами и громко позвал:

– Гаврилюк! Гриша, иди сюда!

Из кузова «Опеля» выпрыгнул наш следопыт. На его лице не было ни любопытства, ни лишних вопросов – только привычная сосредоточенность человека, давно знающего, что командир не станет звать его по пустякам.

– Слушаю, товарищ сержант, – сказал он, остановившись перед Зиминым.

Зимин показал рукой на кострище.

– Осмотри всё как следует, – продолжил Зимин. – И скажи: кто это был, сколько их было, когда они принимали пищу, когда уехали и в каком направлении?

– Понял, – спокойно ответил Гаврилюк и медленно прошёл к костру.

Присел на корточки, провёл ладонью по золе, затем поднялся и начал обходить место привала по кругу, внимательно рассматривая каждый след на траве. Иногда он останавливался на несколько секунд, нагибался, после чего снова двигался дальше. Я в очередной раз поймал себя на мысли, что никогда не перестану удивляться его умению читать землю так же свободно, как грамотный человек читает раскрытую книгу. Для меня всё это выглядело просто беспорядочным набором невразумительных отпечатков, а для Гаврилюка каждый след был частью рассказа, который предстояло сложить воедино.

Мы не мешали изысканиям следопыта.

Недвигин стоял, сложив руки на груди, Зимин поглядывал по сторонам. Смирнов, расставив охранение, подошел к колодцу вместе с врачом Рябининым и юной медсестрой. За ними к колодцу потянулись санитары с котелками и флягами.

А Гаврилюк ещё минут пять молча ходил кругами, по спирали расширяя зону осмотра. Потом он заглянул за сарай, в дом, затем вышел на дорогу и осмотрел там следы шин. Постоял неподвижно, кивнул своим мыслям и неторопливо вернулся. На его лице ясно читалась уверенность человека, который уже получил все ответы.

– Докладывай, – коротко приказал сержант.

– Здесь были немцы. Появились вчера под вечер, убрались сегодня утром, – начал Гаврилюк. – Один грузовик и два мотоцикла. Примерно пятнадцать человек.

Недвигин внимательно слушал, не перебивая.

Гаврилюк продолжил:

– С собой притащили свинью, разделали ее вон там, возле сарая, оставили требуху. Развели костёр и долго жарили.

Он кивнул в сторону разбросанных костей.

– Свежатинки им, уродам, захотелось. Потом здесь же заночевали. Надрали в сарае сена, спали под открытым воздухом. Караул, похоже, выставляли на дороге – там следы нескольких человек отдельно от остальных.

Следопыт сделал небольшую паузу.

– Утром встали рано. Костёр не разжигали. Позавтракали консервами. Уехали дальше по дороге на восток. Примерно пять–шесть часов назад.

Некоторое время никто ничего не говорил.

Каждый мысленно представлял себе эту немецкую стоянку такой, какой она была недавно: грузовик, два мотоцикла, солдаты, устроившиеся на ночлег после долгого перехода, запах жареного мяса, выставленный часовой у дороги... А теперь от всего этого остались лишь потухший костёр да отпечатки сапог на траве.

Первым нарушил молчание Зимин.

– Получается, товарищ генерал, они сейчас едут прямо перед нами.

Недвигин перевёл взгляд на дорогу, уходившую между сосен.

– Похоже на то, – спокойно ответил он.

– Если будем держать прежний темп, рано или поздно наверняка их догоним, – сказал я. – Или они сами где–нибудь остановятся.

Недвигин несколько секунд молчал. Я видел, что он не торопится с ответом, перебирая в уме возможные варианты. Однако выбирать было особенно не из чего. Просёлочная дорога оставалась единственной ниткой, связывавшей нас с Пинском. Никаких объездов или окольных троп в округе не существовало.

Наконец генерал медленно и как–то обреченно кивнул.

– Другого пути всё равно нет. И задерживаться нам нельзя – за нами наверняка какую–нибудь погоню организуют.

Он обвёл всех взглядом.

– Значит, едем дальше. Но с этого момента – максимальное внимание! Если немцы действительно идут впереди нас, значит, головной дозор должен увидеть их раньше, чем они увидят колонну. Понял, Сошников?

– Да, товарищ генерал! – кивнул я.

Недвигин повернулся к Зимину.

– Сержант, добавь им бойца в усиление!

Зимин посмотрел на Гаврилюка.

– Гриша, поедешь на броневике с Вовкой и Матвеем. Смотри не только дорогу. Смотри вокруг. Теперь твои глаза будут не менее важны, чем башенный пулемёт.

Следопыт кивнул, и оглянулся на стоящий у обочины «Sd.Kfz. 221», словно выбирая для себя место. Увы, машинка была довольно маленькой и устроиться можно было только снаружи.

– За башней сядешь, на крышке моторного отделения! – подсказал я.

– Понял, – ответил Гаврилюк и пошел загружаться.

Недвигин ещё раз оглядел пустой двор и небольшое столпотворение у колодца – там вовсю шла переливка воды из бадьи во все имеющиеся емкости.

– Борис Львович! – позвал генерал военврача. – Можно вас на минутку?

Рябинин подошел не сразу. Сперва он закончил что–то говорить медсестре, потом махнул рукой врачу помоложе, и только после этого приблизился к терпеливо ждущему комдиву.

– Как состояние раненых, товарищ Рябинин? – спросил генерал.

– Умер еще один красноармеец, – устало вздохнул врач. – Растрясло полдесятка, открылись раны, пришлось менять повязки. Кстати, спасибо, разведчики, что поделились бинтами. В целом, товарищ генерал, состояние чуть лучше, чем я ожидал. Думал, что и половины живыми не довезём.

– Вы закончили перевязки, Борис Львович? – уточнил Недвигин.

– Практически, товарищ генерал, – кивнул Рябинин. – Еще минут пять. Как раз и поить всех закончим.

– Вас понял! – ответил Недвигин и перевел взгляд на меня и Зимина. – Готовьтесь, бойцы. Как только медики закончат – сразу в путь. Задерживаться больше нельзя.

Пока остальные водители снова запускали двигатели, я не стал никого дожидаться и аккуратно вывел броневик на дорогу. Гаврилюк уселся на корме, сразу за башней, поставив ноги на крыло заднего колеса и держась обеими руками за распахнутые решетчатые створки. Некоторое время я специально держал небольшую скорость, позволяя следопыту привыкнуть к новому месту и втянуться, затем постепенно прибавил газ. Двигатель гудел ровно, «жестянка» уверенно пёрла вперёд, и уже через минуту дом, хозпостройки и грузовики исчезли за очередным изгибом дороги.

Мы снова остались одни, принимая на себя весь риск первой встречи с противником.

Приближение знакомого места я почувствовал по работе двигателя. Где–то часа через полтора после выезда с хутора машина, несмотря на усилие на педали газа, начала сама сбрасывать скорость. И только через несколько мгновений, я сообразил, что двигаюсь по затяжному подъему к гребню того самого длинного холма, на котором уже два раза вел бой.

Именно здесь мы столкнулись с диверсантами Григоряна. Тогда всё решил случай, тупость солдат и наша с Зиминым наблюдательность. А на обратном пути из Пинска, когда мы вышли прямо в лоб грузовикам ремонтников, сработала наша главная «ударная сила» – башенный пулемет и Матвей Панкратов за его прицелом. Два раза судьба позволила нам пройти это место живыми.

Третий раз рассчитывать только на удачу было бы непростительной глупостью.

Я начал потихоньку притормаживать.

Панкратов сразу заметил это.

– Что случилось, Володя? – громко спросил он сверху, перекрикивая шум мотора.

Я не сводил глаз с вершины холма.

– Не нравится мне это место, Матвей

Гаврилюк, сидевший за башней, коротко произнёс:

– Тот самый холм.

– Да, тот самый, – ответил я. – Мы дважды здесь дрались. И больше я туда нахрапом не полезу! Сперва надо проверить.

Я затормозил и повел машину на первой передаче, выискивая подходящее место для остановки. Метров через тридцать увидел крохотный просвет между густыми кустами орешника, и направил туда нашу «жестянку». Броневик нехотя перевалился через выступающие у обочины корни, со скрежетом веток по броне подмял под себя несколько кустов и почти полностью скрылся в зарослях.

Соскочивший в начале поворота Гаврилюк осмотрел наше импровизированное «укрытие» и одобрительно показал большой палец.

– Вас вообще не видно, только край башни торчит, – пояснил Григорий, когда я заглушил мотор и выбрался наружу. – Да и то, если только если знать, куда смотреть.

Панкратов не спеша повернул башню так, чтобы пулемёт смотрел в сторону вершины холма.

– Матвей, остаешься здесь! – велел я напарнику. – Прикроешь нас! Без нужды не стреляй, чтобы тебя раньше времени себя не обнаружили.

Панкратов серьёзно кивнул.

– Я не подведу, Володя.

– Знаю, – улыбнулся я, проверяя автомат и магазины в подсумках.

Гаврилюк уже успел быстрым шагом пройти метров пятнадцать по дороге, разглядывая отпечатки протектора, и вернулся ко мне.

– Та группа, которая ночевала на хуторе, проехала здесь – видны следы двух мотоциклов и грузовика, – негромко произнёс он.

– Давно? – насторожился я.

– Не могу сказать, земля сухая, – впервые наш следопыт не дал четкого ответа. – Была бы влажная, можно было бы отследить, как разглаживаются края следов. Но здесь…

– Ладно, я понял! – кивнул я. – Пока достаточно факта, что они здесь были. Пошли наверх, сами посмотрим!

Мы с Григорием сразу ушли правее дороги и начали подниматься вверх по довольно крутому склону. Гаврилюк двигался впереди, тщательно выбирая маршрут, обходя особенно густые заросли и небольшие открытые участки. Под ногами пружинил толстый слой прошлогодней хвои, густо усеянный валежником. Земля здесь действительно была сухой, и каждый шаг приходилось делать крайне осторожно, чтобы случайно не треснуть веткой.

Поэтому мы шли медленно. Очень медленно. Скорость сейчас ничего не решала. Нам требовалось увидеть противника раньше, чем он увидит нас. Чем ближе мы подходили к цели, тем осторожнее становились наши движения. Последние пять метров мы преодолевали на карачках. И, достигнув вершины, буквально по сантиметру приподняли головы. Ровно настолько, чтобы увидеть дорогу, идущую по гребню холма.

Прямо на середине стоял немецкий грузовик. Уже ставший привычным, как часть пейзажа, «Опель–Блиц» с тентованным кузовом. Чуть впереди него замерли два мотоцикла «Цюндапп» с колясками. Возле машин суетились солдаты. Несколько из них что–то бурно обсуждали, махая руками, пока другая группа спускалась вниз, к подножию холма. Как раз к тому месту, где валялись грузовики «Крупп» уничтоженной нами ремонтной команды. Видимо немцы увидели сверху признаки «дорожно–транспортного происшествия» и решили проявить закономерное любопытство – разобраться, что именно произошло здесь с их камрадами.

Несколько долгих секунд мы с Гришей просто лежали, почти не шевелясь, позволяя глазам привыкнуть к открывшейся картине. Потом, когда первое удивление от увиденного прошло, я осмотрелся уже более внимательно, и понял – эти люди убеждены, что находятся в глубоком тылу, где опасностью грозят лишь выбоины на плохой дороге.

Немцы не производили впечатления подразделения, готового немедленно вступить в бой. Они не выставили наблюдателей по обеим сторонам дороги. Они не держали оружие под рукой – у большинства карабины были закинуты за спину, а у меньшинства – так и вообще прислонены к колесам «Опеля». В колясках мотоциклов не было пулеметов. Мало того – вообще никто не смотрел по сторонам – почти все солдаты собрались у самого края откоса, оживлённо переговариваясь между собой и показывая вниз. Никакой тревоги в их движениях не чувствовалось.

Я медленно перевёл взгляд на валяющиеся внизу «Круппы». За прошедшие сутки их положение не изменилось. Один грузовик по–прежнему валялся на боку, второй, насколько позволяло рассмотреть расстояние, застыл с распахнутым капотом, лишь слегка завалившись на правый борт. Возле них темнели разбросанные ящики и какие–то свёртки.

Гаврилюк осторожно коснулся моей руки, дождался, пока я поверну голову, и едва слышно прошептал:

– Они нас не ждут.

Я понял, что мой боевой товарищ намекает на возможность решить вопрос лихой «кавалерийской» атакой, и снова внимательно осмотрел дорогу. Грузовик стоял почти в середине гребня. Если мы выскочим сюда на броневике, дистанция до цели составит не больше сотни метров. И, судя по «расслабону» врага, они вряд ли откроют огонь первыми. Оставалась опасность, что часть солдат разбежится в стороны и начнется перестрелка, исход которой предугадать невозможно.

Но, с другой стороны, ждать, когда эти придурки исследуют место «ДТП» и поедут дальше по своим фашистским делам, тоже было нельзя – с минуты на минуту могла появиться наша колонна. И тогда всё пойдет по непредсказуемому сценарию.

Гаврилюк, не отрывая взгляда от группы немцев, еще раз повторил шепотом:

– Не ждут.

Я еще раз осмотрел предстоящее поле боя и понял, как нейтрализовать угрозу рассредоточения врагов – с этого места склон просматривался отлично до самого заросшего кустами подножия.

– Гриша, оставайся здесь! – велел я следопыту. – Мы с Матвеем ударим в лоб. И когда они начнут разбегаться – бей их отсюда.

Гаврилюк огляделся и понимающе кивнул. Затем поудобнее уложил автомат, прикинул сектор стрельбы и, оглянувшись на меня, сказал:

– Я готов. Атакуй!

Глава 5

Я задержался на долю секунды, пытаясь поймать взгляд Гаврилюка, но он уже отвернулся, плотно прижимая приклад автомата к плечу.

Вернувшись к броневику, я распахнул тяжёлую створку люка, одним движением «ввинтился» на водительское место, и стальной корпус «Sd.Kfz. 221» принял меня в свою тесную, пропахшую бензином и оружейным маслом утробу, где воздух был горячим и спёртым, словно в раскалённой печи. Через смотровые щели, открытые настежь, втекали тонкие струйки свежего воздуха, пахнущего нагретой смолой и пылью.

Руки сами легли на руль и рычаг переключения передач, ноги безошибочно нашли педали, взгляд привычно пробежал по приборам. Я на мгновение задержал дыхание, прислушиваясь к спокойному стуку сердца – в груди разливалась та особенная, ледяная сосредоточенность, которая приходит к снайперу перед выстрелом, или к сапёру перед последним рывком на вражеский «укреп».

Над головой негромко лязгнул металл – Панкратов поправлял ленту в пулемете.

Я повернул голову.

– Матвей, там на гребне, точно в том месте, где мы вчера расстреляли ремонтников, сейчас стоят немцы. Один грузовик, два мотоцикла, примерно пятнадцать солдат, – негромко сказал я.

– Что будем делать, Володя? – спокойно спросил Панкратов. – Ждать подхода наших?

– Нет, Матвей, ждать нельзя. Если немцы увидят подход колонны и займут оборону на гребне – нам их оттуда не сбить! – ответил я. – Будем атаковать сами. Попробуем действовать, как вчера – подъедем ближе и расстреляем в упор.

– Они увидят немецкий броневик, и решат, что приехали свои, – усмехнулся Панкратов. – Мы подойдём вплотную и я врежу длинными очередями.

– Молодец, диспозицию уяснил! – проворчал я, закрывая бронестворки смотровых люков. – Нам главное набить как можно больше немчуры в первые пять секунд, пока они не очухались.

Матвей услышал меня и сказал:

– Пять секунд иногда стоят целой войны.

Я невольно улыбнулся его «афоризму».

– Вот именно.

Больше говорить было не о чем.

Я повернул выключатель массы, нажал кнопку стартера, и двигатель сразу ожил, сначала коротко дернув весь корпус машины, а затем перейдя на ровное, густое урчание. Звук показался удивительно громким после той осторожности, с которой мы поднимались на холм пешком, но теперь скрываться уже не имело смысла. Если немцы и услышат мотор, то лишь тогда, когда броневик всё равно окажется перед ними.

Медленно включив первую передачу, я отпустил сцепление и тронулся с места. Впереди начинался подъём.

Я уже успел хорошо изучить это место.

Дорога проходила по узкому гребню холма, напоминающего огромную земляную дамбу, которую кто–то насыпал посреди леса. Со всех сторон склоны резко уходили вниз, и пока машина поднималась с одной стороны, перегиб вершины полностью закрывал её от любого наблюдателя, находившегося наверху. Это обстоятельство работало на нас лучше любой маскировки.

Я мысленно представил себе немецких солдат. Они по–прежнему стоят возле грузовика и мотоциклов, рассматривают разбитые машины ремонтной команды, спорят, пытаются понять, что произошло здесь накануне. Никто из них не видит дороги, по которой сейчас медленно карабкается броневик. Между нами всего метров двести, но пока перегиб холма скрывает нас надёжнее любого бетонного укрытия.

Двигатель ровно тянул броневик вверх, подъем постепенно становился всё круче. Я вёл машину на второй передаче, держа скорость около двадцати километров в час, потому что быстрее было нельзя – грунт осыпался под колёсами, и я чувствовал, как задний мост то и дело теряет сцепление, когда мы переваливаем через очередной корень, выступающий из земли, словно окаменевшая змея. Но я продолжал аккуратно давить на газ, потому что каждый миг промедления мог стоить нам внезапности.

Ещё несколько секунд и машина выскочит на гребень.

Я крепче сжал руль. В голове не осталось ни одной лишней мысли. Не было страха. Не было азарта.

Лишь холодный расчёт, основанный на знании рельефа местности и человеческой привычке доверять знакомой технике.

Передние колёса мягко перевалили через перегиб, и броневик неторопливо выбрался на гребень холма. Передо мной сразу открылась вся его длинная вершина, зажатая между двумя крутыми склонами, а вместе с ней – и немецкая стоянка. Грузовик так и стоял на дороге, припаркованные перед ним мотоциклы с этой точки не просматривались, зато расположившиеся вокруг солдаты были видны, как на ладони. Одни стояли, другие присели на траву у обочины, но всех объединяло одно – никто не ожидал увидеть здесь противника.

Ровное урчание двигателя донеслось до них почти сразу. Как я и ожидал, все головы повернулись в нашу сторону.

Разговоры оборвались сами собой. Но никто не суетился, не хватался за оружие, не пытался занять укрытие. Они разглядывали нас, пытаясь понять, кто именно приехал. В лесной глуши появление любой машины неизбежно привлекало внимание, но само по себе не означало ничего необычного. К ним подъезжал стандартный немецкий броневик, на бортах которого чернели привычные кресты, и у солдат не было ни малейшей причины искать в этой картине подвох.

Я продолжал вести машину с прежней скоростью. Ни быстрее, ни медленнее, но расстояние между нами неумолимо сокращалось. Сквозь узкую смотровую щель я видел немцев уже достаточно отчётливо. Несколько солдат вышли на дорогу, словно собираясь встретить прибывших.

Они были совершенно спокойны. Я не заметил ни одного человека, который потянулся бы к карабину или попытался бы отойти в сторону. Оружие оставалось там же, где и минуту назад: у кого за спиной, у кого просто в опущенной руке. В их поведении не было беспечности – лишь обычная уверенность людей, находящихся в глубоком тылу собственной армии и привыкших к тому, что любая появившаяся на дороге немецкая машина является своей.

Я машинально отметил дистанцию до цели.

Шестьдесят метров.

Пятьдесят.

Сорок.

Панкратов не стрелял. Он сидел, наклонившись к прицелу, сжимая рукоятку пулемета. С виду – абсолютно спокойный, как удав при виде белых мышей.

До немцев оставалось уже около тридцати метров.

Теперь я различал уже не только фигуры, но и выражения лиц. Любопытство. Спокойное ожидание. Один из солдат даже слегка улыбнулся, будто предвкушая разговор с экипажем только что прибывшей машины. Никому из них не пришло в голову, что они сейчас услышат не человеческую речь, а грохот станкового пулемета.

В следующую секунду ствол «МГ–34» над моей головой выбросил огненную вспышку. Длинная очередь ударила в упор, прошивая всю группу встречающих. Никто из погибших не успел ничего понять и даже не попытался пригнуться.

Семь или восемь солдат буквально смело в считанные секунды, словно крошки с обеденного стола. Я увидел, как кувыркаются отброшенные пулями тела, как разлетаются в разные стороны карабины.

Панкратов не отпускал спусковой крючок, продолжая плавно смещать ствол по горизонтали.

Пулемет работал ровно, без единой задержки, продолжая сносить всё живое перед собой. Пули разбивали в щепки борта грузовика, прошивали тент, с визгом рикошетили от стальных петель и запоров кузова, пробили колёса, и снова возвращались к человеческим телам.

Лишь теперь немцы начали понимать, что произошло. Но понимание пришло одновременно с паникой.

Кто–то отчаянно закричал.

Кто–то машинально вскинул карабин, даже не успев снять его с предохранителя.

Но Панкратов уверенно переносил огонь с одной цели на другую, не позволяя противнику ни собраться, ни организовать оборону. Всё происходило настолько быстро, что уцелевшие солдаты действовали уже не по приказам и не по командам, а повинуясь единственному инстинкту – спастись любой ценой.

Именно поэтому они одновременно спрыгнули с обочины на склон. И покатились вниз, к валяющимся у подножия «Круппам».

Именно этого момента и ждал Гаврилюк. Его автомат заработал короткими очередями. Гриша спокойно выбирал цель, нажимал на спуск, переводил прицел на следующую фигуру и снова стрелял – четко и размеренно, как в тире.

Но полностью перекрыть склон огнём оказалось невозможно.

Трое или четверо немцев всё–таки сумели проскочить открытое пространство и спрятались за остовами грузовиков. Гаврилюк выстрелил ещё дважды, но безрезультатно – солдаты надежно укрылись.

Панкратов развернул башню вправо и попытался опустить ствол пулемета – ничего не вышло, «МГ–34» исчерпал придел склонения.

– Не достаю! – зло крикнул сверху Матвей. – Ни черта не достаю!

В этот момент снизу прогремел винтовочный выстрел. Сразу за ними второй.

Пули ударили в борт броневика, выбили сноп ярких искр и, потеряв силу, ушли куда–то в сторону. Через несколько секунд корпус машины едва заметно вздрогнул от нового попадания.

Я невольно пригнул голову. Не потому, что боялся пробития брони, просто человеческий организм всегда одинаково реагирует на летящий в него свинец, даже если между ним и телом лежит толстый стальной лист. Панкратов выругался сквозь зубы.

– Живые, сволочи... – негромко добавил он после паузы.

– Сколько их там, Матвей? – спросил я.

– Трое или четверо, Володь, – ответил Панкратов, осторожно приподнимая голову над краем борта. – Хорошо спрятались, я их даже не вижу. И, похоже, Гришка их тоже не сможет достать.

– Зато нас они видят прекрасно, – ухмыльнулся я.

Всего минуту назад мне казалось, что бой уже выигран. Теперь стало ясно: он перешёл в другую фазу.

Немцы могли стрелять, но поразить нас не могли. А мы их вообще никак не доставали – ни сверху, ни с позиции Гаврилюка.

Патовая ситуация.

Объехать стоящий на дороге «Опель» невозможно – с обеих сторон сразу за обочиной крутые склоны. Сдавать задним ходом – бессмысленно – это препятствие все равно надо как–то убирать перед проездом колонны. Оставалось только одно – спешиться и попытаться обойти недобитков.

Я подъехал вплотную к грузовику, прямо по трупам лежащих у заднего борта немцев, заглушил двигатель, открыл люк с противоположного борта и выскользнул наружу, прихватив автомат.

Солнце уже перевалило зенит, сильно припекало. Но, как назло, сваленные в кучу у подножия холма «Круппы» оказались в глубокой тени. Я, прячась за грузовиком, пробежал вперед, выглянул из–за его капота, но тоже почти ничего не увидел внизу, кроме остовов передвижных мастерских.

– Матвей, – сказал я, вернувшись, – я дам тебе автомат, попробуй долбануть из него.

Панкратов помолчал, оценивая предложение.

– Отсюда до них метров восемьдесят, Володь, и если я высуну голову над башней, чтобы прицелиться, меня снимут первым же выстрелом.

– Тогда стреляй по-сомалийски! – сказал я, влезая в люк и протягивая Матвею «МП–40».

– Это как? – оторопел здоровяк.

– Не высовываясь! – усмехнулся я. – Просто поднимай ствол над краем башни и лупи в ту сторону! Твоя задача – не давать им передышки. А я тем временем обойду их сбоку. Надеюсь, что Гаврилюк тоже сообразит и прикроет огнем.

Передав Панкратову оружие и подсумки с магазинами, я подобрал валяющийся на дороге карабин, и спустился на склон с другой стороны, начав обходной манёвр.

Матвей принялся стрелять вниз короткими очередями, просто поднимая автомат над башней. В ответ немцы открыли ответный огонь.

Вдоль дороги, не высовываясь над ней, пару раз чуть не сорвавшись вниз, я добрался до конца гребня. Панкратов долбил через равные промежутки, засевшие немцы регулярно отвечали, пули звякали о броню.

Спустившись вниз по дороге, я вломился в густые заросли ольхи и дикой малины, продрался через них, получив несколько царапин и двинулся дальше, обходя холм по широкой дуге. Сразу стало понятно, почему в этом месте дорогу проложили по гребню – у подножия было топко. Не болото, но что–то похожее – под ногами чавкало всё сильнее.

В ноздри настойчиво лез запах сырой земли и прелой листвы, за шиворот сыпались иголки с еловых ветвей, сапоги уходили в мох уже по щиколотку, над головой клубилась мошкара, пытаясь нырнуть в рот и глаза, но я продолжал упорно переть вперед, как кабан во время гона.

Пробежав примерно триста метров, я, наконец, увидел в зарослях прямоугольные силуэты разбитых «Круппов». Подойдя поближе и присев за толстым стволом поваленной сосны, я осторожно выглянул наружу и довольно улыбнулся – позиция немцев была у меня, как на ладони. Я оказался ровно за их спиной. Четверо, как и предполагалось. Двое укрылись за моторным отсеком первого грузовика, и активно стреляли в сторону гребня, откуда доносился грохот автомата Панкратова. Третий присел на колено за углом КУНГа второй машины, а четвёртый стоял у заднего колеса, перезаряжая карабин, и его руки, крупные, с синими прожилками вен, сильно дрожали. Он, видимо, понимал, что их положение безнадёжно, и что рано или поздно русские найдут способ их уничтожить, и что сейчас их единственная надежда – дождаться подкрепления.

Сообразив, что если сейчас бахну в кого–то из них из прихваченного «Маузера», то оставшиеся трое наделают во мне дыр быстрее, чем я успею передернуть затвор, я отложил в сторону карабин и достал из кармана «Вальтер». Однако и с ним надо было действовать крайне аккуратно – я не мастер стрельбы из пистолета и поразить сразу всех врагов не успею.

Тогда я медленно вытащил из–за голенища сапога финку, подаренную Зиминым, и начал подкрадываться к ближайшему немцу – тому, с дрожащими руками.

Он как раз сумел вставить в «Маузер» обойму, но закрыть затвор не успел. Я прыгнул на него и ударил в бок, между рёбер, снизу вверх, в сердце. Он только вздохнул, коротко и тихо, словно удивлённый чем–то, его тело, ещё секунду назад такое живое и напряжённое, обмякло, и начало падать. Пришлось ловить его за воротник, удерживая от падения, чтобы грохот не выдал меня остальным.

Второй немец, стрелявший из–за угла КУНГа, все–таки услышал какой–то звук и начал оборачиваться, но я не дал ему времени – сделал шаг вперёд и полоснул ножом по горлу, чувствуя, как клинок рассекает кожу, мышцы и трахею, и как тёплая, липкая кровь хлещет на мои пальцы.

Теперь осталось только два врага, стоящие за капотом грузовика. И оба были настолько увлечены процессом перестрелки с Панкратовым, что не обращали внимания на потерю своих боевых товарищей. До них было всего метров пять, ничто их не заслоняло, поэтому я убрал финку в сапог, вскинул «Вальтер» и выстрелил ровно два раза, целясь, как учили «в центр масс».

Одному из них пуля попала в шею, задела сонную артерию, и он захрипел, схватившись руками за рану, но было поздно – кровь хлынула струей, как из прорванной трубы, и он упал навзничь, а его карабин со звоном грохнулся на крышку капота.

Второму я угодил чуть ниже левой лопатки, и он некоторое время стоял, не шевелясь, и я уже было вскинул пистолет, чтобы добить вражину, но тут силы оставили его. Немец рухнул на колени, а потом завалился на бок.

Я стоял среди трупов врагов, прислушиваясь к окружающим звукам, чувствуя, как внутри разливается холодное удовлетворение от хорошо проделанной работы. Ещё несколько мразей, припёршихся на мою землю и убивающих моих соотечественников, сдохло в муках. И мне было абсолютно по хрену на их богатый внутренний мир и горюющих родственников. Как там у классика?

Так хотел он, его вина, –

Пусть горит его дом, а не твой,

И пускай не твоя жена,

А его пусть будет вдовой.

Пусть исплачется не твоя,

А его родившая мать,

Не твоя, а его семья

Понапрасну пусть будет ждать.

Я поднял голову и увидел, как на гребне, возле нашего броневика, появилась фигура Панкратова – он стоял в полный рост.

– Володя! – заорал Матвей. – Всё чисто? Быстрее, поднимайся сюда! Я слышу моторы грузовиков. Колонна приближается.

Глава 6

– Сейчас приду! – крикнул я в ответ Панкратову, убирая «Вальтер» в карман.

Я простоял возле разбитых «Круппов» еще десяток секунд, внимательно оглядываясь и тщательно прислушиваясь. Немцы действительно закончились. Всего за сутки небольшой участок лесной дороги превратился для немцев в настоящее кладбище, и если они продолжат посылать сюда людей малыми группами, очень скоро весь этот холм окажется завален разбитой техникой.

Подниматься пришлось почти тем же путём, которым несколько минут назад сбегали спасавшиеся немцы, что оказалось довольно сложным делом из–за крутизны склона. Наверху гулял лёгкий ветерок, разнося запахи разогретой смолы, раскалённого металла и свежей древесной щепы от расколотого пулемётными очередями кузова грузовика.

Панкратов, заметив меня, облегчённо выдохнул.

– Ну, наконец–то! – сказал он, делая шаг мне навстречу. – Сам цел?

– Цел.

– Тогда хорошо.

Мы одновременно посмотрели на северную сторону, откуда доносился отчетливый рокот двигателей. Через несколько секунд из–за перегиба холма медленно показался трофейный «Опель». Сидевший за рулем Смирнов вёл машину осторожно, явно ожидая чего угодно, вплоть до выстрела в упор. Рядом с ним в кабине сидел Недвигин и внимательно смотрел вперед. За кабиной у переднего борта стояли Зимин и Миша Седых с пулеметом.

Поднявшись на гребень, грузовик притормозил. Мы с Матвеем синхронно махнули рукой, и «Опель» продолжил движение, остановившись возле броневика, не доезжая нескольких метров.

Остальных грузовиков колонны видно не было. Недвигин наверняка приказал им оставаться внизу, под прикрытием леса.

Из кузова «Опеля» первым выпрыгнул Зимин, предварительно окинув вершину холма цепким взглядом. Следом сошёл на землю Недвигин. Последним подошёл Смирнов.

Комдив внешне неторопливо прошелся по дороге, от одного убитого немца к другому, затем осмотрел изрешечённый грузовик, мотоциклы, глянул вниз на склон.

– Даже оружие поднять не успели... – негромко произнес комдив.

Зимин и Смирнов молча кивнули. Им не требовалось дополнительных объяснений, достаточно было одного взгляда на расположение тел, чтобы понять, как именно прошёл этот бой.

– Отличная работа, Сошников! – похвалил генерал. – Ты снова разгромил превосходящие силы противника. Это уже становится доброй традицией. Я представлю тебя к награде!

– Не за медали служу! – непроизвольно ляпнул я и тут же прикусил язык – не то место и не то время, чтобы фрондировать.

Генерал задумчиво оглядел меня с головы до ног, словно увидел впервые и, решив не углублять тему, спросил по делу:

– Сошников, ты выяснил, кто были эти немцы?

– Нет, товарищ генерал, не успел! – торопливо ответил я. – Сейчас проверю документы.

Я быстро присел возле ближайшего убитого и расстегнул его нагрудный карман. «Зольдбух» оказался залит кровью, несколько страниц слиплись, однако фамилию и название подразделения разобрать удалось без труда. Закончив с первым, я сразу перешёл ко второму, потом к третьему.

– Ну, что там? – нетерпеливо спросил Недвигин.

– Техническая рота 3–й танковой дивизии, – ответил я. – Снова ремонтники.

– В каком смысле – снова? – уточнил комдив.

– Вчера мы перебили здесь первую ремонтную группу, товарищ генерал, – ответил я. – Их грузовики столкнули вниз, чтобы расчистить дорогу. А немцы, похоже, прислали новую команду разобраться, почему предыдущая куда–то пропала.

Комдив подошёл к самому краю гребня.

Внизу, среди помятых кустов, отчётливо виднелись остовы «Круппов».

– И этот бой, Сошников, у вас прошел во вчерашнем докладе как «замечена вражеская активность»? – негромко произнёс Недвигин. – Я, конечно, понимаю ваше желание сообщить только самое важное, но… Впрочем, ладно. Действительно, несущественно.

Генерал постоял несколько секунд в задумчивости, потом повернулся к Смирнову и Зимину.

– Время уходит! Расчистите путь для колонны!

Зимин сразу же повернулся к разведчикам.

– Снять с убитых документы, медпакеты и боеприпасы. Трупы – на склон!

Команду повторять не пришлось.

Парни занялись уже привычным делом – «Зольдбухи» складывали в один мешок, индивидуальные перевязочные пакеты из внутренних карманов – во второй, подсумки с патронами – в третий. Закончив сбор, сбросили с дороги вниз тела. Через несколько минут вершина холма опустела. Теперь лишь тёмные пятна крови на земле, разбросанные стреляные гильзы да щепки, выбитые очередями «МГ–34» из кузова, напоминали о скоротечном бое, закончившемся полчаса назад.

– Надо глянуть на технику, – сказал Смирнов.

– Грузовику досталось, – заметил Зимин. – Кажется, он свое отслужил. Решето…

Доски кузова превратились в лохмотья, задний борт висел на одной петле, лоскуты разорванного тента колыхались на ветру, колеса были прострелены сразу в нескольких местах. Каким–то чудом уцелел бак.

– Круглов, слейте топливо! – приказал Смирнов. – И посмотрите, что в кузове.

Петя пошел искать в нашем грузовике ведро, а Кулешов осторожно забрался в кузов и начал осматривать груз, стараясь не провалиться ногой между разбитыми досками пола.

– Бензин! – почти сразу донеслось сверху. – И инструменты.

– Давай! – протянул руку Зимин.

Кулешов подал ему две двадцатилитровых канистры. Следом появился тяжёлый деревянный ящик. Когда мы сняли крышку, внутри оказались аккуратно разложенные гаечные ключи, отвёртки, молотки, сверла, ручная дрель, напильники и множество каких–то приспособлений, назначение половины из которых я даже не знал.

После этого из кузова достали запасные ремни вентилятора, комплект резиновых патрубков системы охлаждения, коробку со свечами зажигания, две запасные камеры для колёс, толстый буксировочный трос и большой свёрнутый брезент.

Зимин удовлетворённо посмотрел на добытое имущество.

– Вот это действительно пригодится. Всё перегрузить в «Опель».

Пока разведчики переносили найденное, Смирнов осмотрел оба немецких мотоцикла. Проверил бензобаки, двигатели, цепи, после чего выпрямился и уверенно сказал:

– Оба исправны.

– Тогда включайте их в состав роты, – распорядился Недвигин. – Будет мобильная группа в помощь Сошникову. У вас же еще два ручных пулемета имеется.

Смирнов даже не стал раздумывать.

– Первый поведет Зимин, второй – Платов. В пулеметчики к Зимину пойдет Седых. С Платовым поедет Круглов.

– Есть, – почти одновременно ответили оба сержанта.

После распределения трофеев разведчики дружно навалились на искалеченный грузовик. Машина нехотя сдвинулась с места, медленно подкатилась к самому краю дороги и после ещё одного общего усилия тяжело перевалилась через обочину. Оставляя за собой широкую «просеку», она съехала вниз, и с глухим металлическим лязгом пристроилась рядом с «Круппами», словно завершив создание выставки битой немецкой техники.

Комдив посмотрел сначала на солнце, потом на часы и спокойно сказал:

– Едем дальше! И так задержались.

Он повернулся к Коваленко.

– Сержант, бегом к колонне. Передай водителям: продолжаем движение.

– Есть!

Коваленко козырнул и убежал к ожидавшим внизу грузовикам.

Я проводил его взглядом, повернулся к броневику, собираясь сесть и ехать, как вдруг почувствовал какое–то странное беспокойство. Оно возникло неожиданно, словно в привычной картине мира чего–то не хватало. Я остановился, ещё раз внимательно оглядел вершину холма, трофейные мотоциклы, «Опель», разведчиков, комдива, ротного, и только через несколько секунд до меня, как говорится, допёрло: Гаврилюка нигде не было.

Я попытался вспомнить, когда видел его в последний раз. Получалось, что перед началом боя и моей лихой кавалерийской атаки на немецких ремонтников. Потом я слышал, как он стрелял по удирающим, а затем… Тишина! Мне пришлось самому обходить с тыла уцелевших солдат, хотя Грише было гораздо проще это сделать – он сидел ниже по склону.

Не говоря ни слова, я подошёл к обочине и оглядел склон, пытаясь найти место «лёжки» следопыта. Но, естественно, ничего толком не увидел – заросли, как заросли, ничего похожего на ствол автомата или голову бойца из них не торчало.

Я сложил ладони рупором и громко заорал:

– Гаврилюк!

Ответа не последовало.

Я подождал несколько секунд и крикнул ещё раз, во всю мощь легких:

– Гаврилюк!

Лес снова промолчал.

Смирнов, услышав мои призывы, подошел ближе.

– Что случилось, Володя? – встревоженно спросил ротный.

– Когда мы с Матвеем пошли в атаку, Гришка оставался внизу, прикрывал фланг, – объяснил я. – А теперь не отзывается. Может, ранен?

Командир разведроты даже не стал смотреть вниз. Он мгновенно оценил обстановку и принял решение.

– Кулешов! Климчук! Ко мне!

Парни уже погрузились в кузов «Опеля», но тут же выскочили обратно.

– Гаврилюк пропал, надо найти, – сказал им Смирнов. – Володя, где он был?

– Примерно вон там! – я показал на заросли ниже по склону.

– Быстро вниз! – скомандовал ротный. – Найти Гаврилюка. Потом догоняйте колонну. Мы спустимся с холма и будем ждать неподалеку.

– Есть!

Ребята начали быстро спускаться по склону, забирая вправо, к кустам.

Смирнов повернулся ко мне.

– Сошников, надо ехать дальше. Нам нельзя ждать здесь. Место чересчур открытое. Я скажу Зимину, чтобы нашел подходящее место для остановки дальше по дороге.

Я не стал спорить. Если с Гаврилюком действительно что–то произошло, Кулешов и Климчук разберутся.

Лейтенант подошел к сидящему на мотоцикле Зимину и передал ему распоряжение. Хлопнув сержанта по плечу, Смирнов вернулся за руль «Опеля».

Я залез в броневик и запустил двигатель. В зеркальце показался первый грузовик с ранеными, переваливший через перегиб. Медлить было нельзя. Зимин махнул мне рукой и поехал впереди, сразу за ним Платов.

Я дождался, пока оба мотоцикла удалятся на пару десятков метров, включил передачу и осторожно повёл броневик за ними. Сразу за мной двинулся «Опель».

Когда мы съехали с этого проклятого холма и проехали по дороге примерно полкилометра, Зимин поднял левую руку и плавно съехал к обочине. Платов встал сразу за ним. Места для еще одной машины рядом не было.

Я поравнялся с ними, затормозил и крикнул в смотровой люк:

– Что случилось?

– Мы останемся здесь, – спокойно ответил сержант. – Подождем Кулешова с Климчуком. А ты езжай вперед, Вовка.

Я молча кивнул – решение было правильным: семеро одного не ждут.

– И вот еще что, Вовка, – продолжил Зимин. – Я предложил комдиву устроить привал на месте базы диверсантов. До нее примерно двадцать километров. Смотри не пропусти поворот!

– Да как его пропустить – там же рядом наши сгоревшие машины! – вздохнул я, мысленно добавив: и могила товарищей.

Я воткнул передачу, придавил педаль газа и броневик рванул вперед. Колонна осталась далеко позади. В смотровых щелях мелькали надоевшие пейзажи – плотная стена леса с обеих сторон – высокие, прямые, почти одинаковые сосны, молодые пушистые елочки, тонкие стволы березок. Нагретая за день смола пахла так сильно, что её аромат чувствовался даже внутри броневика, смешиваясь с привычным запахом раскалённого металла, масла и бензина. Где–то высоко, почти над самыми вершинами деревьев, громко шумел ветер, а один раз через дорогу, прямо мимо бампера броневика, метнулась рыжая белка.

После нескольких часов непрерывного напряжения это лесное спокойствие казалась почти неправдоподобным. Казалось, будто война осталась где–то очень далеко, за десятки километров отсюда, а здесь, среди бесконечного хвойного леса, жизнь продолжала идти своим привычным чередом, совершенно не замечая людей.

Но после истории с немецкими ремонтниками доверять этому лесу уже не хотелось. Однако пока дорога оставалась пустой. Ни машин, ни мотоциклов, ни пеших солдат. Лишь следы гусениц, оставленные накануне.

Солнце начало клониться к западу, когда впереди между соснами мелькнул чёрный силуэт.

Я сразу сбросил газ и заглушил двигатель.

Броневик ещё несколько десятков метров медленно катился по инерции, после чего остановился на обочине.

Справа от дороги торчал обугленный остов «Опеля». Деревянный кузов превратился в уголь, а искривлённые от жара рёбра металлического каркаса беспомощно тянулись к небу, словно ветви мёртвого дерева. Немного дальше лежал сгоревший мотоцикл.

– Матвей, оставайся наверху, – сказал я, открывая дверцу. – Посматривай за дорогой.

– Понял, – спокойно ответил Панкратов.

Я спрыгнул на землю и медленно подошёл к сгоревшему «Опелю». Лишь теперь, оказавшись рядом, я заметил, что земля вокруг него густо истоптана.

Следы солдатских сапог перекрещивались десятки раз. Немцы обходили остов со всех сторон, подходили вплотную к кабине, заглядывали в кузов, потом переходили к мотоциклу, снова возвращались назад. Общее впечатление складывалось совершенно определённое – враги тщательно осмотрели место последней стоянки, пытаясь понять, что здесь произошло.

Я медленно обвёл взглядом окружающий лес – и, к счастью, не увидел ни одной цепочки следов, уходившей в сторону от дороги. Но на всякий случай я решил проверить и рванул через заросли к могиле наших товарищей.

Густой кустарник почти сразу сомкнулся за моей спиной, отрезав от дороги и броневика. Здесь, под старыми соснами, было заметно прохладнее. Толстый слой прошлогодней хвои пружинил под сапогами, приглушая шаги, а влажный воздух пах грибами.

Ещё несколько шагов – и впереди показался небольшой холмик.

Я остановился и облегченно выдохнул – могила осталась в том же виде, как мы ее оставили.

Насыпь не осела, землю никто не разбрасывал, еловые лапы лежали на прежнем месте. Я медленно обошёл захоронение кругом, внимательно осматривая землю вокруг. Но не обнаружил ни одного свежего следа.

Немцы действительно ограничились осмотром сгоревших машин, и уехали дальше, даже не подозревая, что всего в нескольких десятках метров от них лежат тела моих товарищей.

Я ещё несколько секунд молча постоял возле могилы. Говорить не хотелось.

Потом машинально поправил съехавшую еловую ветку, и повернул обратно.

Панкратов, увидев меня, высунулся из–за края башни и с тревогой спросил:

– Ну, что там? Всё нормально?

– Да. Немцы туда не заходили, – успокоил я Матвея.

Он кивнул и снова перевёл взгляд на дорогу.

В этот момент позади послышался рокот автомобильного двигателя.

Я оглянулся.

Из–за поворота медленно выехал трофейный «Опель». За рулём сидел Смирнов. В кабине рядом с ним, слегка подавшись вперёд, находился Недвигин. Следом, выдерживая положенную дистанцию, один за другим начали появляться грузовики с ранеными.

Смирнов остановил машину рядом с броневиком. Недвигин сразу открыл дверцу и легко спрыгнул на землю. Лейтенант вышел за ним.

Несколько секунд комдив и ротный молча рассматривали обгоревший остов «Опеля», потом перевели взгляд на лежавший в стороне мотоцикл.

– А здесь что произошло? – спросил Недвигин. – Та самая «диверсионная активность»?

– Здесь погибла половина нашего отряда, товарищ генерал, – с горечью ответил я. – Пока ударная группа штурмовала базу в лесу, сюда приехала другая банда. Диверсанты были наряжены в форму НКВД и застали ребят врасплох.

Недвигин подошёл ближе к сгоревшей машине и решительно сказал:

– Рассказывай, Сошников.

Я коротко пересказал произошедшее. Недвигин выслушал внимательно, не перебивая.

– Нам удалось выйти на их след, мы их догнали в Клённиках и почти всех прикончили, – закончил я.

Генерал ещё раз посмотрел на сгоревший грузовик. Потом бросил взгляд на солнце и наручные часы.

– Без пяти пять, – негромко сказал он скорее самому себе, чем нам. – До темноты осталось не так уж много. Думаю, не стоит рисковать и продолжать движение.

– Зимин говорил, что база диверсантов может подойти для ночёвки. Где она? – обратился ко мне Смирнов.

Я указал рукой в сторону леса.

– Вон там, товарищ лейтенант, от дороги уходит просека. По ней примерно пара километров. В конце старая заросшая вырубка. Диверсанты устроили лагерь прямо на ней. Места там много – вся колонна свободно поместится.

Командиры внимательно посмотрели в указанном направлении.

– Вода там есть? – уточнил Смирнов.

– Мы специально не искали, не до того было, но, скорее всего, должна быть. Они ведь не случайно выбрали именно это место, – ответил я. – Без воды постоянную базу устраивать не стали бы.

Генерал немного помолчал, затем коротко кивнул.

– Хорошо, Сошников, веди колонну туда.

Я уже собирался повернуться к броневику, но вдруг вспомнил об одной важной вещи.

– Товарищ генерал…

Недвигин вопросительно посмотрел на меня.

– Когда колонна уйдет с дороги, нужно замести следы. В буквально смысле – нарезать еловых лап и затереть. Если оставить свежие отпечатки шин, первый же немецкий патруль увидит, куда ушли машины.

Генерал сразу понял, о чём я говорю.

– Правильно придумал, Сошников! – комдив перевёл взгляд на Смирнова. – Лейтенант, распорядись!

Ротный растерянно оглянулся на колонну и после короткой паузы сказал:

– Свободных людей не осталось...

Тут он увидел Панкратова, всё ещё стоявшего в башне броневика.

– Матвей! Остаешься здесь. После того как вся колонна свернёт на просеку, нарубишь еловых лап, тщательно замаскируешь следы и догонишь нас пешком. Ты же на той… базе диверсантов был, не заблудишься?

– Есть, товарищ лейтенант, – ответил Панкратов.

Смирнов удовлетворённо кивнул.

– Тогда поворачиваем. Сошников, вперед!

Глава 7

Просека закончилась как–то неожиданно для меня – вот только секунду назад по бортам шуршали еловые лапы, и вдруг плотные «стены зеленого туннеля» расступились в стороны, и броневик медленно выкатился на старую вырубку, где два дня назад мы уничтожили базу диверсантов. Я сразу нажал на тормоз, вспомнив, чем (или кем) завалено пространство между молодых ёлочек, густо покрывавших всю поляну.

Первым, что бросилось мне в глаза, оказался «старый знакомый» – пытавшийся прорваться «Опель–Блиц». Круглов вытащил его с просеки и оставил у въезда на вырубку. Из разбитого вдребезги радиатора до сих пор капала вода, лобовое стекло осыпалось, деревянные борта кузова были буквально изрублены пулемётными очередями, а на дверцах кабины темнели пулевые пробоины. Солнце уже успело высушить кровь на водительском сиденье, превратив её в чёрные пятна, отчётливо выделявшиеся на сером чехле.

Я остановил броневик рядом с грузовиком и заглушил двигатель.

Сразу стало необыкновенно тихо.

Лишь где–то высоко в сосновых вершинах негромко шумел ветер, да над самой вырубкой стояло непрерывное густое гудение множества мух.

Я открыл броневую дверцу, выбрался на землю и медленно огляделся.

Теперь, когда обзору не мешали крохотные смотровые люки, вырубка открылась целиком.

Молодые ёлочки скрывали часть страшной картины, но убрать её полностью были не в силах. Между зелёными верхушками то здесь, то там виднелись серые немецкие мундиры. Где–то торчала рука, где–то сапог, где–то неподвижное лицо, обращённое в небо. Тела лежали в том положении, как их застала смерть во время нашего штурма.

Жара последних дней сделала своё дело.

Мерзкая тяжелая вонь разложения била в нос уже у въезда на поляну. Над каждым трупом клубились целые рои мух, лениво перелетавших с места на место, и даже ветер, свободно гулявший над вырубкой, не мог разогнать это густое чёрное облако.

В дальнем углу поляны, почти у самой стены леса, всё так же стояла единственная брезентовая палатка. Полотно было продырявлено пулями, одна растяжка оборвалась, и угол слегка просел. Внутри, насколько я помнил, так и оставалась разбитая рация. Забрать её тогда не было ни времени, ни возможности, да и, если честно, желания.

С просеки неторопливо выкатился «Опель». Автомобиль остановился за броневиком. Недвигин первым открыл дверцу, легко, как мальчишка, соскочил с подножки, привычным движением поправил портупею и несколько секунд молча осматривал поляну, переводя взгляд с расстрелянного грузовика на разбросанные среди ёлок трупы.

Следом вышел Смирнов.

Лейтенант тоже огляделся, задержав взгляд на палатке.

– Здесь всё и произошло? – негромко спросил он.

Недвигин прошёл несколько шагов вперед, остановился возле ближайшего убитого диверсанта и некоторое время смотрел на него сверху вниз.

– Много их было? – спросил комдив.

– Мы рассчитывали, что здесь будет шесть человек. Оказалось, что больше двадцати. Фельдфебель Григорян нарочно не сказал нам, что к его группе подошло подкрепление – надеялся заманить нас в ловушку, – ответил я.

Комдив кивнул, принимая информацию к сведению, посмотрел на солнце, уже начинавшее понемногу клониться к верхушкам сосен, снова внимательно оглядел вырубку.

– Плохо, – произнес он негромко, скорее для себя, чем для нас.

Но я понял его слова без объяснений – через несколько минут сюда должны приехать грузовики с тяжелоранеными. Люди окажутся среди разлагающихся трупов.

Недвигин повернулся к Смирнову.

– Сколько у нас людей?

– В строю – я, Сошников, Метёлкин и Коваленко. Панкратов остался на дороге. Остальные разведчики пока не вернулись, – ответил ротный. – Есть еще пять водителей и медики: два врача, два санитара, две медсестры.

Генерал немного помолчал, прикидывая силы.

– Значит, врачей, санитаров и медсестёр мы не трогаем, пусть занимаются ранеными. Всем остальным придется принять участие в уборке.

Смирнов медленно выдохнул, оценив «фронт работ».

В этот момент на просеке показался первый грузовик. Водитель остановился у самого въезда, не решаясь ехать дальше. Недвигин повернулся к Смирнову.

– Лейтенант, водителей сюда.

Через пару минут ротный «пригнал» на вырубку пятерых красноармейцев. Подойдя ближе, они сами увидели поляну и сразу поняли, зачем их позвали. Никто не задавал вопросов.

Генерал быстро распределил людей.

– Работаем по двое. Переносим тела поглубже в лес. Быстрее закончим – быстрее займёмся ранеными.

Генерал снял фуражку, провёл ладонью по коротко остриженным волосам и снова надел её.

– Начали.

И первым, подавая пример, схватил за сапоги труп диверсанта. В пару к нему встал Метёлкин.

Мы с Коваленко подошли к ближайшему убитому. Я присел, взял его под мышки. Сержант поднял ноги.

– Пошли, – сквозь сжатые зубы пробурчал я.

Тело оказалось тяжёлым, но настоящим испытанием был вовсе не вес. Едва мы подняли труп, в лицо ударила густая волна жуткой вонищи. Она оказалась настолько сильной, что я невольно задержал дыхание. Коваленко лишь поморщился и крепче перехватил свою ношу.

Медленно, стараясь не задевать пушистые молодые ёлочки, мы понесли тело к лесу. Позади уже двигались остальные пары. После второй «ходки» запах уже не казался таким резким, но легче от этого не становилось. Он словно въедался в мою одежду, в руки, в волосы, и преследовал даже тогда, когда очередное тело уже оставалось далеко позади, под деревьями.

Возвращаясь к поляне за очередным «грузом», я всякий раз невольно искал взглядом генерала.

Недвигин работал наравне с остальными. Никаких попыток руководить, стоя в стороне. Лишь изредка комдив напоминал красноармейцам:

– Дальше оттаскивайте, парни, дальше! Самим потом эту падаль нюхать придется.

Наверное, именно поэтому никто не пытался отлынивать. Все работали молча и сосредоточенно, будто всю жизнь только этим и занимались.

Во время одной из ходок молодой красноармеец, шедший впереди нас, неожиданно остановился. Бросил свою ношу на землю, отвернулся и начал судорожно блевать.

Недвигин оказался рядом раньше всех. Ничего не сказал, просто положил парню руку на плечо. Боец торопливо выпрямился, вытер рот рукавом и снова схватился за сапоги мертвеца.

Больше остановок не было.

Работа превратилась в однообразную, тяжёлую последовательность действий.

Подойти.

Наклониться.

Взяться.

Поднять.

Донести до леса.

Вернуться.

Снова наклониться.

Снова поднять.

Наверное, именно эта однообразность утомляла сильнее всего. Казалось, что трупам никогда не будет конца. Но постепенно поляна пустела. Между молодыми ёлочками становилось всё больше свободного места, и только вытоптанная трава напоминала, сколько людей погибло здесь всего двое суток назад.

Пока мы освобождали поляну, врачи поднимались в кузова грузовиков, осматривая раненых прямо на месте, определяя, кто нуждается в скорой перевязке, а кто еще может подождать. Санитары готовили носилки, а медсёстры сортировали трофейные медпакеты, ожидая, когда освободят место для перевязочного пункта.

Когда последний труп отнесли за деревья, генерал медленно оглядел поляну. Между ёлочками остались только редкие тёмные пятна на вытоптанной траве и россыпи стреляных гильз.

– Ну, вот, теперь здесь можно размещать людей, – резюмировал Недвигин. – Сошников! Поищи воду! Коваленко, помоги ему!

– Есть, товарищ генерал! – немедленно откликнулся сержант.

Старый сосновый бор вокруг вырубки выглядел совершенно одинаковым во все стороны. Под ногами пружинил толстый слой хвои, между стволами тянулись заросли черники, местами попадались густые кусты орешника. Ни сырости, ни журчания воды.

– Левее пойдём, – предложил Коваленко. – Там местность вроде понижается.

Очень скоро лес действительно начал меняться. Под ногами исчезла сухая хвоя. Почва стала мягче. Всё чаще попадался зелёный мох, а между соснами появились ольха и ива.

– Видишь? – спросил сержант, показывая вперёд. – Они на сухом месте не растут. Значит, вода где–то рядом.

Я остановился и прислушался, но кроме ветра в вершинах сосен ничего не услышал.

Мы прошли ещё немного. Местность продолжала плавно уходить вниз. Воздух стал заметно прохладнее.

Через несколько минут Коваленко остановился возле узкой, едва заметной тропинки.

– Смотри!

Я подошёл ближе.

На мягкой земле отчётливо виднелись отпечатки раздвоенных копыт.

– Кабаны, – сказал Коваленко. – И вон еще… Все в одном направлении идут, точно где–то неподалеку ручей. Зверьё на водопой за несколько верст не ходит.

Мы пошли по одной из тропинок. Минут через пять она вывела нас к небольшой ложбине, густо заросшей высокой травой. Но воды там не оказалось, только сырая земля.

– Похоже, не здесь, – разочарованно произнес Коваленко.

Пришлось обходить ложбину дальше. И через несколько минут впереди наконец послышалось тихое, едва различимое журчание.

Мы переглянулись и ускорили шаг.

За густыми кустами орешника открылась узкая полоска воды. Неглубокий лесной ручей спокойно бежал между поросшими мхом берегами, огибая корни старых сосен. Вода была настолько прозрачной, что на песчаном дне отчётливо виднелся каждый камешек.

Коваленко присел на корточки, зачерпнул воду ладонями, тщательно промыл между пальцами, поднес к лицу, понюхал, проверяя – остался ли трупный запах. Удовлетворенно кивнул и умыл лицо. Потом сделал несколько глотков.

– Хорошая водичка! – вынес «приговор» сержант. – Чистая, холодная.

Я тоже долго мыл руки, потом несколько раз плеснул водой в лицо, пытаясь избавиться от назойливой вони. И вроде бы преуспел.

Вода действительно оказалась чистой.

– Этого ручья на весь лагерь хватит, – решил я. – Пойдем, обрадуем начальство! Кстати, сержант, а как тебя по имени кличут?

– Николай! – ответил Коваленко. – А тебя, я знаю, Володей зовут.

– Вот и познакомились, – улыбнулся я. – Стало быть, теперь нам вместе служить, Коля!

– Давно мечтал в разведку попасть! – внезапно заявил Коваленко. – А про тебя, Володя, еще с довоенных времен по дивизии слухи ходят!

– Надеюсь, что только хорошие! – пошутил я. – Ладно, пошли уже, а то нас, наверное, заждались.

Обратная дорога заняла больше времени – мы сдуру не стали возвращаться по собственным следам, а самонадеянно попытались срезать, пробираясь прямо через заросли на звук моторов. Но прямой путь в лесу – не обязательно самый удобный. В одном месте мы уперлись в бурелом с торчащими, как копья, сосновыми ветками, и пришлось его обходить. В другом – чуть не провалились в небольшое болотце, ловко маскирующееся под милую зеленую полянку.

Когда впереди показался просвет между деревьями, я с облегчением выдохнул – мы шатались по лесу почти час.

За время нашего отсутствия на поляне навели строгий армейский порядок: пять грузовиков выстроились вдоль опушки, «Опель» отогнали к палатке (похоже, что точно на то же место, где он стоял при диверсантах), броневик кто–тот развернул и поставил у въезда, лобовой бронёй в сторону просеки.

Из палатки доносились приглушённые голоса врачей. Видимо, именно там устроили перевязочный пункт. Санитары осторожно переносили внутрь раненых. Но большинство оставалось в кузовах грузовиков. Прямо там водители раздавали воду из запасов.

Я огляделся. Ни Панкратова, ни Зимина с Гаврилюком, ни остальных разведчиков в лагере не было.

Коваленко поймал за рукав одного из водил и повел его на «водопой». А я пошел искать комдива, чтобы доложить о выполнении задания и получить новую задачу.

Недвигин стоял возле палатки вместе со Смирновым и Метёлкиным и разглядывал разбитую рацию, которую, должно быть, вынесли наружу, чтобы не мешать перевязкам.

– Товарищ генерал!

Недвигин повернулся.

– Ручей найден. Примерно в двухстах метрах к северу от вырубки. Вода чистая. На весь лагерь хватит, – преувеличенно бодро доложил я.

Недвигин благожелательно кивнул мне и сразу повернулся к Метёлкину.

– Ваня, организуй доставку воды. Наполнить все фляги. Отдельно обеспечить водой врачей. И ещё...

Он посмотрел на солнце, почти достигшее верхушек сосен.

– Разведите огонь. Пусть люди горячего поедят.

– Есть, товарищ генерал–майор! – отчеканил адъютант и зачем–то отдал честь.

Когда Ванечка убежал выполнять распоряжение, генерал задумчиво окинул взглядом вырубку и негромко произнёс:

– Хорошее место эти суки для базы выбрали.

Мы со Смирновым промолчали, но Недвигин и не ждал от нас ответа.

– Просека позволяет подвозить всё необходимое даже грузовиками, – продолжил комдив. – Лес закрывает лагерь со всех сторон. Ручей рядом. С воздуха тоже это место не разглядишь.

Он ещё раз посмотрел на стену сосен, окружавшую лагерь и добавил всего одно слово:

– Грамотно.

Потом повернулся ко мне.

– Сошников, пока у нас пять свободных минут выпало, расскажи подробно, с самого начала, про весь ваш анабазис. Начиная с моста через Риту и освобождения пленных.

Я на несколько секунд задумался, восстанавливая цепочку событий.

– После выхода из Малориты мы...

Я рассказывал спокойно, стараясь ничего не упустить.

Как разведчики вышли к мосту.

Как обнаружили немецких сапёров.

Как освободили пленных красноармейцев.

Как Зимин принял их в свой взвод.

Как двинулись по лесной дороге в сторону Пинска на трофейной технике.

Как наткнулись на заброшенные хутора.

Как вступили в бой с диверсантами и захватили фельдфебеля Григоряна.

Как нашли базу диверсантов.

Как штурмовали ее, в процессе обнаружив, что диверсантов здесь в четыре раза больше.

Как вернулись на дорогу и обнаружили убитых товарищей и сожженный грузовик

Как похоронили погибших бойцов.

Как затем преследовали группу Янкаускаса и нашли трупы его солдат и Григоряна.

Как настигли Янкаускаса в Клённиках.

Как допрашивали единственного пленного и ловили шпиона.

Как добрались до Пинска.

Как утром вчерашнего дня, уже на обратном пути, разгромили передовой отряд немцев.

Как, прячась в лесу, наблюдали за движением немецких колонн.

Как выбрались, наконец, к своим.

Недвигин почти не перебивал. Лишь изредка задавал короткие уточняющие вопросы. Смирнов, похоже, тоже впервые слышал полную версию событий, поэтому даже рот приоткрыл от удивления.

Пока продолжался разговор, лагерь постепенно оживал.

Возле грузовиков водители сложили два небольших костра. Над ними подвесили закопчённые котелки. Один из водителей рубил дрова, другой подбрасывал их в огонь, третий принёс от ручья два полных ведра воды.

Очень скоро над поляной потянулся знакомый запах гречневой каши, перебивая трупную вонь.

Врачи закончили самые срочные перевязки. К нам подошёл Рябинин. Военврач выглядел усталым, на рукавах халата среди старых бурых пятен появились свежие, еще красные.

– Товарищ генерал, один раненый только что скончался. Ещё двое в крайне тяжёлом состоянии. Сделали всё, что могли, но... прогноз неблагоприятный, – с горечью в голосе сказал врач. – Нужна срочная операция. Если так пойдет дальше, то к своим мы привезем только… трупы.

Несколько секунд генерал молчал, потом вскинул на Рябинина глаза.

– Продолжайте работать, Борис Львович! А я постараюсь довести всех до своих живыми.

– Есть, – Рябинин опустил голову и вернулся к палатке.

В этот момент с просеки вышел Панкратов.

Гимнастёрка на здоровяке потемнела и прилипла к спине от пота. Лицо осунулось. Пыль покрывала сапоги почти до верха голенищ. Подойдя к нам, он доложил:

– Товарищ генерал, следы замёл. И пару елок поперек колеи воткнул. Теперь ни одна сволочь просеку не увидит.

– Хорошо, – ответил Недвигин. – Зимина встретил?

Матвей покачал головой.

– Зима так и не появился.

Комдив нахмурился.

– Странно... Уже несколько часов прошло.

Я посмотрел на темневшую просеку, уходившую в глубину леса.

– Где же их всех носит? И куда, чёрт возьми, пропал Гаврилюк?

Глава 8

Быстрым шагом подошёл Метёлкин. Ванечка держал в руках два котелка с кашей, придерживая их через сложенную тряпку, и, несмотря на усталость, грязь на сапогах и следы копоти на рукаве, всё равно умудрялся выглядеть так, будто находится не посреди леса, а возле штабного крыльца, где каждое движение должно соответствовать положению адъютанта при генерале. На лице у него было выражение человека, который выполнил важное поручение и теперь ждёт, что начальство это заметит.

– Товарищ генерал–майор, разрешите доложить, – с какой–то торжественной интонацией произнёс Метёлкин, остановившись перед Недвигиным. – Лагерь разбит. Вода из ручья доставлена. Костры разведены. Горячая пища готова. У въезда на просеку выставлен пост охранения.

– Это хорошо, Ваня, – сказал Недвигин. – А это что у тебя?

– Каша, товарищ генерал–майор, – отчеканил Метёлкин, протягивая один котелок ему, а другой Смирнову. – Вам и товарищу лейтенанту. Гречневая.

Смирнов на котелок посмотрел, но брать его не стал. Недвигин тоже не шевельнулся. Несколько секунд он разглядывал Метёлкина, и Ванечка от этого взгляда сразу сделался чуть менее важным, хотя спину держал по–прежнему прямо.

– Ваня, – сказал Недвигин. – Ты у нас отдельный ресторан для командования открыть решил?

– Нет, товарищ генерал–майор, – ответил Метёлкин, заметно смешавшись. – Я только подумал, что вам необходимо поесть, потому что вы с утра...

– Мне необходимо, чтобы поели раненые, врачи и люди, которые весь день работают, – перебил Недвигин. – Я поем у костра, как все. Смирнов тоже. Котелки отдай тем, кому они нужнее. Да, вот, хотя бы Сошникову и Панкратову. И впредь без этих прогибов!

– Есть, товарищ генерал–майор, – произнёс Метёлкин, принимая замечание так болезненно, будто его не пожурили, а сняли с должности за провал всей тыловой службы.

Он, не глядя, сунул мне и Матвею котелки и развернулся, как полагается, через левое плечо.

– Не кисни, Ваня, – добавил Недвигин в спину адъютанта. – Лагерь ты организовал толково. Это я вижу. Только запомни: в такой обстановке командиру можно есть только тогда, когда все остальные уже сыты. Понял?

– Понял, товарищ генерал–майор, – ответил Метёлкин. – Исправлюсь. Разрешите идти?

– Иди, Ванечка, иди, дорогой, – сказал Недвигин. – Смотри за водой и кострами. Санитарам напомни, чтобы раненых на оправку начали выводить. А то они начнут под себя гадить прямо в кузове. Нехорошо получится.

Отпустив адъютанта, Недвигин посмотрел на меня.

– Сошников, ты давай перекуси, чем… хм… нарком обороны послал и садись вместе с Панкратовым в броневик. Пулемёт – на просеку. Разрешаю спать по очереди. И повнимательней – особо не расслабляйтесь.

Мы с Панкратовым отошли к ближайшему костру, возле которого двое водителей раскладывали кашу по котелкам. Костёр был сложен между двумя старыми пнями, так, чтобы огонь не слишком бросался в глаза со стороны просеки, но давал достаточно жара для большого закопчённого котла, подвешенного на криво поставленной жерди. Дым тянулся низко, стлался над вытоптанной травой, забивался в молодые ёлочки и постепенно перебивал тяжёлый запах разложения, всё ещё висевший над вырубкой после нашей «уборки».

Достав ложки (я уже привычно держал свою за голенищем сапога, как здесь было принято), присели на покрытый мхом и лишайником поваленный ствол сосны. Панкратов сразу принялся за кашу, работая ложкой с такой сосредоточенностью, будто перед ним была не еда, а ещё одна боевая задача, которую следует выполнить быстро, основательно и без лишних разговоров. Я ел медленнее, потому что горячая пища после всего пережитого вдруг показалась почти непривычной, и желудок сначала встретил её настороженно, словно не верил, что сегодня ему досталось что–то лучше сухаря и холодной воды.

Я сидел, ел и смотрел на лагерь.

И чем внимательнее смотрел, тем яснее понимал, что Метёлкин действительно справился.

Никто не суетился и не бегал с выпученными глазами, все были заняты на определенных «участках работы».

Один водитель с винтовкой стоял у въезда на просеку. Место он выбрал неплохое: не у самого костра, где его сразу выдала бы подсветка, а чуть в стороне, возле тёмной стены молодого ельника, откуда можно было видеть дорогу и при необходимости быстро отступить к броневику. Двое водителей продолжали возиться у костров: один подбрасывал сухие сучья, другой следил за котлом и ругался на дым, который всё время лез ему в глаза. Ещё двое вместе с Коваленко ходили к ручью и обратно, таская воду в ведрах и котелках. Причём Коваленко, похоже, уже успел принять на себя руководство этим водяным караваном.

Медсёстры переходили от грузовика к грузовику, раздавая еду. Тем, кто мог держать ложку сам, просто подавали котелок. Тех, кто лежал неподвижно, осторожно приподнимали и кормили с ложечки, как детей. Раненые вели себя удивительно спокойно, терпеливо ожидая своей очереди. Никто не повышал голос, никто не подгонял медиков, и от этой тихой заботы появилось странное ощущение умиротворения.

Санитары занимались тем, о чём в бою обычно не думаешь, пока это не становится необходимостью – помогали раненым сходить на оправку. Тех, кто мог подняться, снимали с кузова вдвоём, придерживали под локти, вели в сторону леса, где уже выбрали место подальше от ручья и от палатки, а потом так же осторожно возвращали обратно. У кого кружилась голова, тому давали постоять, опершись о плечо санитара или борт грузовика. Кого врачи запретили трогать, тех обслуживали прямо на месте, прикрывая от чужих взглядов, насколько это вообще было возможно в открытом лагере, среди скопища усталых людей.

И я вдруг поймал себя на том, что смотрю на всё это с огромным уважением.

Потому что война в человеческой памяти обычно остаётся выстрелами, взрывами, криком, бегом, командами, страхом и злостью. Но на самом деле война состоит ещё и из таких вот мелочей: принести воду, не забыть накормить того, кто не может сам поднять ложку, поставить ведро там, где его найдут, отвести раненого за деревья «по нужде», не дать костру разгореться слишком ярко, встать на пост с винтовкой, пока остальные едят. Если всё это не сделать, никакая храбрость не поможет, потому что люди начнут умирать не от немецких пуль, а от жажды, голода, боли и усталости.

Панкратов, доев свою порцию, выскреб котелок ложкой и посмотрел на Метёлкина, передвигающегося по вырубке с видом человека, который наконец–то оказался в понятной ему стихии

– Вот ведь генеральский адъютант разошёлся, – сказал Матвей. – Прямо комендант осажденной крепости.

– Да ладно тебе, Матвей, не гони на парня. Он грамотно командует, – ответил я, не отрывая взгляда от лагеря.

– Грамотно, – согласился Панкратов. – Только важности в нём столько, будто он не кашу раздаёт, а фронт держит.

– Иногда фронт и держится на каше, воде и порядке, – сказал я. – Особенно когда вокруг одни раненые.

Солнце, весь день висевшее над головой и безжалостно выжигающее всё живое, постепенно скрылось за высокими соснами. Верхушки ещё некоторое время светились тёплым золотистым цветом, но у земли уже сгущались сумерки. Костры на темном фоне сделались ярче. Их свет выхватывал из темноты лица водителей, край палатки, ствол винтовки часового и борта машин, стоявших вдоль опушки.

Судя по всему было уже около девяти вечера.

К этому времени самых тяжёлых раненых перевязали, и врачи вышли из палатки на свежий воздух, устало потягиваясь. Некоторые бойцы засыпали прямо в машинах, не успев доесть кашу. Медсестры осторожно забирали котелки из их рук. Стало меньше команд, потом реже зазвенели котелки, потом водители перестали переговариваться и просто молча сидели возле огня, вытянув ноги. Лагерь постепенно затихал.

Когда я доел кашу и поставил котелок у костра, Панкратов тронул меня за плечо и сказал:

– Ты знаешь, где ручей? Тебе бы, Володь, не мешало… помыться и постираться.

– Смердит? – догадался я.

– Ага, – кивнул Панкратов. – Страшно представить, если ты с таким… ароматом в броневик залезешь.

– Ладно, Матвей, пойдём к ручью, – согласился я. – От тебя, кстати, тоже не розами пахнет!

Панкратов повернул ко мне голову, потом понюхал рукав и поморщился.

– Дело говоришь.

Мы пошли к ручью уже почти протоптанной тропой. Вечерний лес встретил нас прохладой и сыростью. В низине было темнее, чем на вырубке. Сосны стояли плотнее, под ногами хлюпал мох, в зарослях орешника что–то шуршало, но, скорее всего, это была птица или мелкий зверь, испуганный нашими шагами.

У ручья мы выбрали местечко поукромнее – не из чувства стыдливости, а практически непроизвольно – не хотелось торчать голым и безоружным на открытом месте.

Едва мы разделись, как на нас густым, злобным облаком налетели комары. Они лезли в лицо, садились на руки, ноги, шею, спину, с такой настырностью, что хотелось схватить автомат и открыть по ним огонь длинными очередями.

– Ну вот, – сказал Панкратов, обхлопывая себя – что совершенно не сказывалось на количестве кровососущих паразитов. – Немцы днём, комары ночью. Ни минуты покоя бойцу Красной армии.

– Давай быстрее мыться, – сказал я. – Чем дольше тут валандаемся, тем больше крови сдаём.

– Я после этих гадов стану легче на полпуда, – проворчал Панкратов.

Ручей был неглубокий, чуть выше щиколоток, с холодной, прозрачной водой, приятно обжигающей кожу. После жары, трупной вони, пота, дыма и пыли эта вода казалась неправдоподобно чистой, как будто ее принесло не из глубины леса, а с горного ледника.

Я мылся долго и тщательно.

Набирал со дна песок и тёр ладони, запястья, лицо, шею, волосы, плечи. Несколько раз ложился, пытаясь окунуться целиком. Дыхание перехватывало от холода, но я не останавливался.

Панкратов тоже отмывался с такой основательностью, будто собирался на первое свидание.

– Володя, – сказал Панкратов, фыркая и отбрасывая мокрые волосы со лба. – Ты как думаешь, если я сейчас нырну, меня течением не унесёт?

– Не вздумай! – с улыбкой ответил я. – Ты своей жо… тушей его перегородишь, и лагерь останется без воды.

Закончив с водными процедурами, мы занялись стиркой. Комары не оценили нашей тяги к чистоте и продолжали атаковать с прежней настойчивостью, пока мы не облачились в мокрую форму, хоть как–то прикрывшую нас от этого бедствия.

Обратно мы шли быстро, временами переходя на бег, чтобы согреться.

Костры на вырубке светились между деревьями, как два рыжих глаза. Когда мы вышли из леса, лагерь уже почти полностью погрузился в сон. Только водитель у просеки по–прежнему стоял на своём месте с винтовкой, да в палатке кто–то двигался при свете керосиновой лампы. Водители и санитары, больше всех намаявшиеся за день, дремали у костров. И даже неугомонный Ваня Метёлкин, свернулся калачиком возле поваленной сосны.

Мы с Панкратовым сразу пошли к броневику. По пути Матвей, как старший по званию, отпустил часового отдыхать.

Наша «жестянка» выглядела в темноте, как хищный зверь, припавший к земле перед прыжком, ожидая первого, кто покажется с просеки. Я обошёл машину, попинал покрышки, проверяя давление, забрался внутрь, вдохнув привычный «аромат», состоящий из смеси запахов машинного масла, бензина и крепкого мужского пота. Панкратов поднялся в башню, проверил ленту пулемета, слегка покрутил стволом, выбирая наилучший сектор для стрельбы.

– Значит, так, Матвей, – сказал я. – Первые два часа дежурю я, а ты спишь. Потом меняемся.

– Договорились, – не стал спорить Панкратов. – Я сегодня умотался до полного…

Здоровяк заснул на полуслове. Я устроился поудобнее, насколько позволяло жесткое сиденье, положил на колени автомат, и стал смотреть через передний смотровой люк на тёмную просеку. В наступившей тишине слух постепенно обострился. Я различал потрескивание дров в костре, приглушённые голоса врачей у палатки, тихий кашель и стоны в грузовиках, похрапывание Панкратова и даже далёкий, но вполне отчётливый писк комаров.

Ночь окончательно вступила в свои права. Лес превратился в черную глухую стену.

После шести суток непрерывного движения, боев, крови, трупов, грязи и усталости очень хотелось поверить, что хотя бы до утра никто нас не найдёт. Но я слишком хорошо знал цену таким желаниям. Если Зимин так сильно задержался, значит, причина у него была серьёзная. Оставалось лишь надеяться, что ребята справятся, найдут Гришу и вернутся живыми.

Прошло около двух часов. На небо вылезла луна, осветив вырубку белым светом.

Панкратов наверху в башне то затихал, то снова начинал храпеть. Я уже было решил, что пора бы разбудить его и поменяться, как вдруг со стороны просеки донёсся звук мотора.

Сначала далекий и негромкий. Потом гул начал приближаться.

Я наклонился ближе к смотровому люку, но кроме тьмы ничего не увидел.

– Матвей, – тихо сказал я. – Подъём.

– Слышу, – ответил Панкратов, и по его голосу я понял, что он проснулся сам.

В башне что–то звякнуло. Панкратов пригнулся к прицелу, развернул «МГ–34» точно на просеку и замер. Я положил руку на кнопку стартера, хотя заводить двигатель пока не собирался. Позади, в лагере, тоже услышали моторы. У костра кто–то поднялся. Из палатки вышел Недвигин. Рядом с ним появился Смирнов. Метёлкин тоже вскочил и буквально через пару мгновений уже стоял за спиной генерала, как всегда аккуратный и подтянутый, словно не спал на голой земле.

Звук моторов приближался.

Это были не грузовики. Не танки. Звук был с характерным треском – к нам ехали мотоциклы, два или три. Вскоре впереди мелькнул слабый свет, как от прикрытых чехлами фар.

– Матвей, без команды не стреляй, – напомнил я напарнику.

– Понял, – очень спокойно ответил Панкратов. – Но если это немцы, я разрешения спрашивать не буду.

Мотоциклы подъехали почти к самой поляне и вдруг остановились. Двигатели смолкли.

Из темноты донёсся знакомый хрипловатый голос:

– Не стреляйте! Свои! Это сержант Зимин!

Я облегчённо выдохнул.

Панкратов в башне даже не шевельнулся, все так же внимательно следя за просекой поверх прицела пулемёта.

Вперед вышел Смирнов. Лейтенант, стараясь оставаться в тени, проскользнул вдоль елей и крикнул в темноту:

– Зима, выходи на свет один, руки держи на виду!

Сержант не стал нас нервировать – вышел с поднятыми над головой руками.

– Живой, усатый чёрт! – обрадованно сказал Смирнов и обнял старого товарища. – Ты где пропадал? Мы уже самое плохое думали…

– Беда, Лёшка, – сказал Зимин. – Сейчас всё объясню.

Он обернулся и махнул рукой.

– Заезжайте!

Через несколько секунд на вырубку один за другим выкатились два мотоцикла «Цюндапп» с колясками. Они были перепачканы пылью и грязью так, что при свете луны казались не серыми, а какими–то черно–полосатыми. Разведчики буквально облепили их – на первом сидели Круглов, Кулешов и Климчук, на втором Платов и Седых. В коляске, откинув голову назад, полулежал Гаврилюк.

Сердце пропустило один такт – неужели Гришка убит?

Но тут Кулешов и Климчук подскочили к нему и помогли выбраться.

Он был жив и стоял на ногах, но это было всё, что можно было сказать хорошего с первого взгляда. Голова нашего следопыта была замотана бинтом, на виске и щеке темнела засохшая кровь, лицо казалось белым, как простыня. Он сделал шаг, остановился, зажмурился, потом упрямо открыл глаза и выпрямился, отводя руку Кулешова.

– Сам, – сказал Гаврилюк сипло. – Не надо меня таскать. Я не мешок.

– Ты не мешок, Гриша, – ответил Кулешов. – Ты хуже. Мешок хотя бы не спорит.

Быстрым шагом подошел Рябинин и глянул на окровавленную голову разведчика.

– Ведите его в палатку, – скомандовал военврач. – Немедленно.

Парни подхватили Гаврилюка под руки и повели в перевязочную, не слушая вялые отговорки.

Когда они скрылись за пологом, Недвигин повернулся к остальным.

– Всем принять пищу и отдыхать, – приказал комдив. – Зимин, ко мне.

– Товарищ генерал, – сказал Зимин. – У меня важные новости.

Недвигин посмотрел на него внимательнее.

– Смирнов! Сошников! – позвал Недвигин. – Сюда.

Я выбрался из броневика и подошел ближе. Ротный встал рядом, с тревогой поглядывая на сержанта. Метёлкин тоже хотел подойти, однако Недвигин на него даже не посмотрел, и адъютант благоразумно не стал напоминать о себе.

Зимин снял пилотку, провёл ладонью по влажным волосам, и начал докладывать.

– После вашего отъезда, товарищ генерал, Кулешов и Климчук нашли Гаврилюка ниже по склону, в зарослях, – сказал Зимин. – Ему вражеская пуля в башку прилетела. К счастью, прошла по касательной, слегка контузила и кожу над ухом содрала. Крови вытекло много, но череп, вроде, цел. Он от удара сознание потерял, поэтому, когда его звали, не откликался.

– Хорошо, что живой, – ответил Недвигин. – Но почему вас так долго не было?

– Когда нашли, он уже приходил в себя, но его мутило, идти быстро не мог. Пока перевязали, пока вывели к дороге, появились немцы, – ответил Зимин. – И вот это самое главное – нас ищут.

– Почему ты так решил? – уточнил Недвигин. Не потому, что сомневался в словах опытного сержанта, а потому, что хотел услышать аргументацию.

Зимин обвёл взглядом Недвигина, Смирнова и меня.

– Они появились примерно через час после ухода вашей колонны, – сказал Зимин. – Мы, пока ждали Кулешова и Климчука, успели отвести мотоциклы в лес и спрятать в густом ельнике. Я и Круглов оставались возле дороги, поглядывали на вершину. Круглов первым моторы услышал. А потом мы их увидели…

Недвигин не изменился в лице, но я заметил, как он чуть подался вперёд.

– Немецкий отряд заехал на холм и остановился. Высадили пехоту. Начали прочёсывать склоны.

– Сколько их было? – спросил Смирнов.

– Два мотоцикла с колясками и пулемётами, – ответил Зимин. – Броневик такого же типа, как наш трофейный. Два грузовика «Мерседес» с пехотой. Пехоты много, но точного количества не назову, примерно десятка три–четыре.

– Так почему ты решил, что они по нашу душу? – спросил Недвигин.

– Они двигались медленно и осторожно, явно зная, что мы где–то поблизости, – ответил Зимин. – Мотоциклы впереди, броневик за ними, потом грузовики. Когда встали, сразу выставили охранение, без лишних команд и суеты. Видно было, что солдаты опытные.

– То есть, не тыловая шваль, – сказал Смирнов.

– Нет, Лёшка, – подтвердил Зимин. – Точно не тыловая. Никакой безалаберности среди них не было. Каждый солдат бдил на посту. Они не болтали, не смеялись, не курили, не шлялись просто так. Спокойно стояли и зыркали во все стороны, прикрывали друг друга. А офицеры вершину холма осматривали, место боя, обочины, кусты. Один немец с блокнотом ходил, что–то записывал. Возле разбитых машин ремонтников крутились долго. Не просто глянули и поехали, а внимательно там всё рассмотрели.

– Сколько времени они потратили? – уточнил Недвигин.

– Около двух часов, товарищ генерал, – ответил Зимин. – Может, чуть меньше, но долго. Мы в ельнике сидели и на них смотрели. Потом они погрузились и так же осторожно дальше поехали. Когда проезжали мимо нас, я увидел, что на лес они смотрят с большим опасением, явно засады опасаются и готовы немедленно открыть ответный огонь.

– Что было дальше? – спросил Недвигин.

– Мы их пропустили. Подождали. Примерно через час вернулись Кулешов с Климчуком и привели Гаврилюка, – продолжил Зимин. – И я решил двигаться следом за немцами и посмотреть, куда эта погоня повернёт.

– Вас же семеро, а мотоциклов всего два. Как поместились? – удивился Недвигин.

– По трое на одну машину, и Кулешов, как самый молодой, между мотоциклом и коляской, на сцепке, – пожал плечами Зимин. – Тесно, неудобно, но иначе нельзя. Гаврилюка конечно в коляску уложили. Фары не включали. Держались подальше. Иногда останавливались и слушали. Немцы нас не заметили. Мы до самого поворота на просеку за ними ехали, молясь, чтобы они эту самую просеку не нашли. Уж больно они мне глазастыми показались.

– Ну, раз мы еще живы, значит они поворот не нашли! – немного нервно усмехнулся Недвигин.

– Возле сгоревшего грузовика они, конечно, остановились, не могли пропустить, – сказал Зимин. – И снова надолго застряли. Осмотрели сам «Опель». Обошли вокруг. Проверили обочины. Несколько человек прошли вдоль дороги туда и обратно. Один немец почти дошёл до просеки, но так ее и не увидел.

– Твою мать, – выдохнул Смирнов. – Хорошо, что Сошников предложил следы замести, и Панкратов там, видать, ударно поработал!

– Мы сами, когда после ухода немцев туда сунулись, с трудом просеку нашли, – ответил Зимин. – С дороги ее вообще теперь не видно. Следов колёс тоже.

– И чем дело кончилось? – спросил Недвигин.

– Они покружили вокруг сгоревшего «Опеля», ничего интересного не нашли и уехали. Дальше, в сторону Пинска, – ответил Зимин. – Мы укрылись в лесу и подождали пару часов. Слушали. Но звука моторов больше не было. Тогда решили ехать сюда.

Недвигин некоторое время молчал, представляя, видимо, что бы здесь натворила немецкая поисковая группа, если бы нашла наши следы, ведущие на просеку – один пулемет против пяти–шести, и десяток условно боеспособных против полусотни.

– Есть все–таки бог на свете, – совсем тихо, буквально себе под нос, проворчал генерал. – И он, похоже, временно на нашей стороне.

Глава 9

Я не стал спорить с генералом, потому что в эту минуту даже временная благосклонность каких–нибудь высших сил была огромным подспорьем в противостоянии с врагом.

Несколько минут у костра царила тишина. Угли оседали в золе, над поляной висел слабый запах дыма, крови и разогретой за день хвои, где–то в грузовике кто–то из раненых тяжело втянул воздух сквозь зубы, а потом снова затих. И этот сдавленный звук напомнил всем, что мы ещё не спаслись, а только выиграли немного времени.

– Товарищ генерал, – сказал я, глядя не на огонь, а на тёмные силуэты грузовиков, – есть один вариант. Можно залечь здесь на дно, пока немцы не перестанут искать. Место скрытное, рядом ручей, машины можно держать под деревьями, костры не разводить, у дороги поставить усиленный пост. Немцы уже проехали мимо и в ближайшее время сюда не сунутся. Кроме того, диверсанты устроили поблизости несколько складов–схронов. Там продовольствие, медпакеты, патроны, взрывчатка. Наверняка немного, но на пару дней хватит.

Недвигин перевёл на меня глаза, ничего не ответил сразу, только потёр большим пальцем переносицу, как будто пытался прогнать тяжёлую усталость. Зимин слушал меня, чуть наклонив голову, и по его лицу я не мог понять, согласен он или уже нашёл в моём предложении дыру. А лейтенант Смирнов почти сразу едва заметно повёл плечом, будто ему стало неуютно от моего предложения.

– Володя, спрятаться здесь, конечно, можно, – сказал ротный после длинной паузы. – На сутки, может даже на двое суток, если очень повезёт. Но что дальше? Поисковая группа дойдет до Клёнников. А там наверняка окопалась передовая танковая группа. И все сразу поймут, что колонна русских грузовиков пропала где–то по пути. Дорога здесь одна. Значит, немцы начнут проверять всё, что сейчас просто пропустили. Все просеки, все повороты, все старые лесные вырубки, все поляны, все хутора, каждый след колеса, каждую примятую травинку и каждый ручей, где могли брать воду. И тогда эта база станет не укрытием, а мышеловкой.

– Лёшка дело говорит, – кивнул Зимин. – Пока они нас бегло ищут, им некогда каждую ёлку щупать. А как поймут, что мы не прорвались, а где–то в лесу спрятались, начнут чесать широким гребнем. И тогда нам никакая удача не поможет.

Недвигин кивнул не Зимину, не Смирнову и не мне, а своим мыслям, которые, видно, уже давно крутились вокруг планирования дальнейшего маршрута, и от этого кивка мне стало ясно, что мой вариант он не отвергал с порога, потому что предложение спрятаться было не трусостью, а нормальной тактической уловкой. Но комдив смотрел на происходящее гораздо шире.

– Сошников, ты правильно думаешь. Для разведчика. Спрятаться, переждать, дать противнику пройти мимо, потом выскользнуть у него из–за спины – это дело понятное, – сказал Недвигин. – Только у нас тут не одна разведгруппа и не мешок сухарей за плечами. У нас грузовики с ранеными. Ты сам слышал, что Рябинин говорил. На каждом привале в кузове находят умершего от ран. Не от пули, которая только что прилетела, а от того, что его трясёт, повязка промокает, пить хочет, а нормальной помощи нет. Если мы сядем здесь на двое суток, часть этих людей мы сами и похороним. Они даже до немецкого прочёсывания местности не доживут.

– Я понял, товарищ генерал, – спорить с этим было невозможно – вся моя логика пасовала перед простым фактом: раненого нельзя спрятать от времени, если время работает против него. – Тогда остаётся одно – ехать дальше еще до рассвета. Немцы ночью не воюют. Наверняка поисковая группа встала где–то неподалеку на привал. И пока они отдыхают, у нас есть шанс проскочить мимо них.

Комдив посмотрел на меня внимательнее, и в этом взгляде не было ни удивления, ни сомнения, только быстрая оценка новой вводной, как если бы он уже сам переставлял на невидимой карте машины и людей. Ночной рейд с тяжелоранеными по дороге, на которой где–то впереди стоит немецкая поисковая группа, был не смелым манёвром, а движением по тонкому льду, где малейшая ошибка приводила к гибели всех.

– Значит, пока они стоят, нам надо идти, – сказал Смирнов. – Если до рассвета проскочим участок, на котором они встали, снова окажемся впереди. Судя по словам Зимина, немцы двигаются медленно, тщательно осматривая местность. У нас будет шанс оторваться.

– Богатого выбора нам сегодня никто и не обещал, – сказал Недвигин, вставая и расправляя плечи, от чего сразу стал не усталым человеком в ночном лесу, а генерал–майором, командиром дивизии, за которым всё ещё шли люди. – Значит так. Выдвигаемся до рассвета. На сборы – два часа. Без суеты, без шума, без лишних разговоров. Зимин, ты пойдешь в передовом дозоре. С тобой мотоциклы и Сошников на броневике. Мы со Смирновым за вами на дистанции в пятьсот метров. Если впереди что–то обнаружите – разберётесь сами, основную колонну не подставляйте. Всё понятно?

– Понятно, товарищ генерал, – сказал Зимин, тоже поднимаясь и застёгивая гимнастёрку.

– Смирнов, – генерал повернулся к ротному. – Сошников упоминал, что от диверсантов осталась взрывчатка. Предлагал сделать бомбочки для замены гранат. Займитесь этим!

– Всё сделаем, товарищ генерал, – кивнул Смирнов, и в его голосе прозвучало холодное спокойствие.

Метёлкин, почуяв изменение обстановки, «материализовался» из темноты возле генерала, с черными кругами вокруг глаз от недосыпа, но собранный и подтянутый.

– Ваня, – сказал Недвигин, даже не оглянувшись на него. – Передай врачам: через два часа выходим. Пусть подготовят раненых. Водителям – проверить машины, но двигатели без команды не заводить. Набрать побольше свежей воды.

– Есть, товарищ генерал–майор, – отчеканил адъютант, и в его голосе послышалась радость от того, что мир снова стал для него понятным: поступил ясный и четкий приказ.

– Только не бегай по лагерю, как перепуганная курица, Ванечка, – добавил Недвигин, повернув к нему голову и чуть сощурившись. – Люди и без тебя на нервах. Говори спокойно, следи за исполнением.

Лагерь пришел в движение: водители ходили вокруг машин, щупали гайки, проверяли шины, заглядывали под капоты, санитары укладывали поудобнее раненых, врачи и медсестры бегло проверяли повязки.

– Володя, – сказал Смирнов, подойдя ближе. – Ты что–то говорил про немецкую взрывчатку.

– Надо Климчука припахать, чтобы сделал десяток небольших «бомбочек», – сказал я, и отвел лейтенанта к «Опелю», в котором лежали трофейные ящики с аккуратными готическими надписями «Sprengstoff». – Тротиловая шашка, капсюль, кусок бикфордова шнура, секунд на пять.

Смирнов присел рядом, провёл пальцами по краю ящика, посмотрел на аккуратные цилиндры «Bohrpatrone 28».

– Климчук справится? – спросил Смирнов. – Зимин упоминал, что он сапер, но заряды не наши.

– Справится, если не заставлять его мудрить, – ответил я. – Тут всё просто. Только пусть в сторонке это делает, а Кулешов подсветит.

Перепоручив задание, я вернулся к броневику и занялся тем, что мог проверить сам: рычаги подвески, шины, уровень масла и топлива, место для автомата. Панкратов наверху возился с башенным пулемётом, набивал патронами ленты, и периодически гладил ладонью металл ствольной коробки, словно хороший мастер свой лучший инструмент.

К двум часам ночи колонна была готова к движению: двигатели проверили, раненых уложили, костры залили, угли присыпали землёй, воду во флягах разнесли по машинам. Рябинин с серым лицом и красными глазами последний раз прошёлся вдоль грузовиков, проверяя повязки.

Вслед за ним колонну обошел Недвигин – не для проверки гаек и повязок, а потому, что людям надо было видеть: генерал с ними.

– Вовка, движемся как договорились, – сказал Зимин, подойдя к люку броневика. – Мы с Толиком Платовым впереди, ты сразу за нами. Не гоним, едем спокойно. Если что увижу – поднимаю руку и останавливаюсь.

В коляске его мотоцикла сидел с пулеметом Петя Круглов, в мотоцикле сержанта Платова – Мишка Седых.

Наконец прозвучала команда и лесная тишина сменилась гулом двигателей. Узкие полоски света из закрытых чехлами фар выхватили из темноты кусты, сосны, ели, узкий «тоннель» просеки.

Мы выехали с вырубки медленно, почти на ощупь, осторожно повернули на просёлок. Двигались со скоростью около двадцати километров в час, внимательно глядя вперед. Лес по сторонам казался глухой стеной, чёрной снизу и серой наверху – через час небо над вершинами начало светлеть.

Когда на востоке появилась багровая полоска, Зимин вдруг поднял левую руку и затормозил. Платов почти синхронно повторил его маневр.

Я сразу убрал ногу с педали газа, дал броневику докатиться до них и остановил машину едва не уперевшись бампером в зад мотоцикла. Заглушил двигатель и тишина ворвалась в уши влажным шорохом леса, потрескиванием остывающего металла, и далёким, едва различимым гулом основной колонны.

Зимин слез с мотоцикла, встал посреди дороги и некоторое время смотрел не вперёд, а на левую обочину, где в сумраке виднелась неровная масса кустов и просвет между стволами. Платов тоже спешился, а Седых и Круглов остались на местах, слегка пригнувшись к прицелам пулеметов. Панкратов в башне даже не пошевелился, только металл под его весом едва заметно скрипнул.

– Вовка, Толя, идите сюда, – позвал Зимин.

Я выбрался из броневика и подошёл к нему вместе с Платовым.

– Что, Зима? – спросил я, посмотрев в том же направлении, что сержант: на стволы берез у обочины.

– Тут два дня назад телега застряла, – сказал Зимин, очерчивая рукой в воздухе пространство три на три метра. – С мертвым стариком. Помнишь, Вовка? Я это место не сразу узнал. Темно, зараза. Но вот там берёза с раздвоенным стволом, а дальше дорога на подъем идет.

– Ты прав, Зима, очень похоже, – ответил я, подходя поближе и присматриваясь к деревьям. – Вон на коре царапины видны. Где телега осью зацепилась. А дальше, километра через полтора, будет большая поляна и берёзовая рощица. Там ещё две телеги стояли… И вся семья убитая вокруг них лежала.

– Если немцы дошли до той поляны, лучшего места для привала им не найти, – сказал Зимин. – Площадка там большая, вся техника влезет.

– Если так, то пост на дороге они выставят обязательно, – сказал Платов. – И если мы сейчас поедем дальше, они услышат звук наших двигателей раньше, чем мы что–нибудь разглядим.

– Значит, прогуляемся пешочком и посмотрим, – ответил Зимин, принимая решение остановить продвижение колонны. – Платов, остаешься здесь. Седых и Круглов у пулемётов, глаз с дороги не сводить. Когда наши подъедут, скажите им, чтобы движки заглушили.

– Хорошо, Зима, – сказал Платов, и в этом простом ответе было больше надёжности, чем в любой клятве.

Я машинально осмотрел автомат – как магазин сидит в горловине приёмника, в каком вырезе ствольной коробки находится рукоятка взведения затвора, ощупал висевшие на поясе подсумки, похлопал ладонью по «Вальтеру» в кармане брюк, погладил пальцем навершие финки в голенище сапога. Попрыгал, проверяясь на стук и бряк.

Зимин пошёл первым, вдоль обочины, слегка пригнувшись, стараясь не наступать на сухие ветки. Через каждые пятьдесят метров он замирал на несколько секунд, прислушиваясь. Но вокруг пока что были тихо.

Я шёл в десятке шагов за ним, стараясь не смотреть ему в спину, а глядеть вперед. Вскоре глаза привыкли к сумраку, и я перестал путать темные пятна кустов с засевшими у дороги врагами.

Просёлок незаметно шел на подъём, и воздух постепенно изменился, стал чуть свежее, как бывает перед открытым местом, где лес уже не держит тепло.

Сначала я уловил запах, едва ощутимый, но чужой для ночной дороги: бензин, горячее масло, железо, влажная шерсть мундиров. Зимин медленно опустился на одно колено. Я тоже присел, и только после этого увидел впереди первый признак присутствия противника: узкую, тусклую полоску света, на миг скользнувшую по металлу и исчезнувшую, будто кто–то включил и сразу выключил фонарик. Затем из утреннего тумана постепенно проступила сама поляна и темные силуэты машин на ней.

Немцы встали на привал очень грамотно: грузовики отогнали к березовой роще, броневик поставили перед ними, прикрывая живую силу. Мотоциклы стояли возле дороги, стволы пулеметов в колясках смотрели в разных направлениях.

И что самое неприятное – возле мотоциклов прохаживались часовые. По одному возле каждого «Цюндаппа». И еще по одному солдату сидело в каждой коляске. Платов оказался прав – немцы выставили на дороге усиленный пост. Проехать мимо него без шума было невозможно.

Зимин некоторое время смотрел на немецкую стоянку, словно пытался выстроить в уме диспозицию ночного боя. В какой–то момент сержант чуть подался вперёд, всматриваясь в просвет между броневиком и мотоциклами, потом медленно повернул голову и глянул на край берёзовой рощи, где темнели немецкие грузовики, и только после этого дал знак: уходим.

Мы начали отходить так же осторожно, как подходили, только теперь каждый шаг давался труднее, потому что за спиной маячили немецкие часовые, и ствол одного из «МГ–34» был направлен в нашу сторону. Первые несколько шагов Зимин пятился, не выпуская из поля зрения поляну и пост, потом развернулся боком, пошёл приставным шагом вдоль кустов, выбирая места, где земля была мягче и не хрустели сухие ветки. Каждые десять секунд он останавливался, поворачивая голову к поляне, будто проверял, не пошёл ли кто–нибудь за нами. Но немцы оставались на месте. И только один раз со стороны поста донёсся негромкий окрик, короткий и ленивый, обращённый, скорее всего, к своему соседу.

Когда поляна пропала в туманной дымке и вокруг нас сомкнулся лес, Зимин перестал красться. Он последний раз остановился, вслушался, посмотрел на меня и показал рукой направление – возвращаемся к своим. Дальше мы пошли быстрым шагом, всё ещё не выходя на середину дороги и стараясь держаться обочины.

Времени практически не оставалось: пока мы ходили в разведку, основная колонна уже должна была догнать передовой дозор. К тому же стремительно светлело.

Своих мы увидели издалека – сначала за изгибом просёлка показалась чёрная коробка броневика, потом стоящие рядом мотоциклы, и только через несколько шагов стал виден силуэт «Опеля». Двигатели машин были заглушены. Это сразу немного нас успокоило: был шанс, что немцы на посту пока не услышали шум приближающейся колонны.

Панкратов в башне повернул голову на наши шаги, но с места не сдвинулся. Круглов и Седых оставались у пулемётов в колясках. Платов, выйдя на середину дороги, махнул нам рукой. Зимин не стал задерживаться возле передовой техники, и сразу направился прямо к «Опелю», возле которого его поджидали Недвигин и Смирнов.

У генерала было лицо человека, которому очень не хочется услышать про новые трудности.

– Судя по твоему виду, Зимин, там полный трындец, – с горечью сказал Недвигин, когда мы подошли.

– Там впереди немецкая ночная стоянка, товарищ генерал, – сказал Зимин, устало опираясь на переднее крыло «Опеля». – Встали на той самой поляне, где мы два дня назад нашли телеги с убитой семьёй. Грузовики загнали к берёзовой роще. Перед ними поставили броневик. Мотоциклы, в качестве пулеметных точек, оставили возле дороги.

– Часовых много? – уточнил Смирнов.

– Мы видели четверых, – ответил Зимин. – По двое возле каждого мотоцикла. Один стоит, второй в коляске у пулемёта.

– От мотоциклов до основного бивака далеко? – спросил Недвигин.

– Не больше пятидесяти метров, товарищ генерал – ответил Зимин. – Если начнётся шум, бивак поднимется сразу.

– А сама дорога свободна? – снова уточнил Смирнов. – Или чем–то перекрыта?

– Да вроде бы свободна, – с некоторым сомнением в голосе, ответил Зимин и повернулся ко мне. – Вовка, ты на дороге что–нибудь видел?

– Там ничего нет! – твердо ответил я. – Проехать можно. Незаметно – нельзя. Они нас услышат издалека и успеют подготовиться. И пока мы будем ехать мимо, обработают из трех пулеметов, как минимум – в броневике наверняка тоже кто–то бдит. Уж очень эти твари грамотные. С налёту не проскочить.

– Обойти их можно? – спросил Смирнов, хотя по его лицу было видно, что ответ он уже знает.

– С грузовиками – нет, – сказал я. – Там лес кругом.

Недвигин слушал, не перебивая, и на его лице не было ни злости, ни раздражения от того, что дорога оказалась перекрытой. Он посмотрел на Зимина, на меня, оглянулся на грузовики, в кузовах которых виднелись напряжённые фигуры вставших в полный рост врачей, медсестер и санитаров, ожидающих, что скажут командиры.

– Даже если мы положим часовых первыми выстрелами, на поляне поднимутся все, – сказал Смирнов после паузы. – А там у них броневик, и два грузовика с пехотой. Нет, с ранеными мы не проскочим.

– И стоять здесь нельзя, – сказал Недвигин. – До рассвета осталось полчаса. Когда они проснутся, будет ещё хуже.

– А бомбочки Климчук сделал? – спросил я у Смирнова.

– Сделал два десятка, – ответил лейтенант. – С бикфордовым шнуром.

– Тогда есть один интересный вариант, товарищ генерал, – сказал я, чувствуя, как в мозгу зреет авантюрный план.

Глава 10

Недвигин посмотрел на меня так, словно уже заранее понимал: если я называю план интересным, значит, ничего спокойного в нём точно не будет, а будет очередная попытка пролезть между немецкими зубами, не дав им сомкнуться на нашей колонне. Зимин, устало опиравшийся на переднее крыло «Опеля», повернул ко мне голову, и его усы слегка шевельнулись, будто сержант хотел усмехнуться, но решил приберечь эмоции до того момента, когда поймёт, насколько именно я собираюсь усложнить и без того не самую простую ночь.

За нашими спинами стояли заглушенные машины, над дорогой висел редкий утренний туман, лес по обе стороны просёлка уже начал выбираться из ночной черноты в серый, влажный, холодноватый рассвет.

– Ну, говори, Сошников, не томи, – поощрил Недвигин. – Только без длинных заходов. Времени у нас почти не осталось.

– Товарищ генерал, – начал я. – Можно не лезть на них в лоб. Обойти бивак по лесу, выйти к ним с тыла и забросать стоянку «бомбочками»: броневик, грузовики, место, где немцы спят. Пойдем я и Зимин. Мы уже видели поляну и запомнили примерное расположение машин.

– Нет, Сошников, так не пойдет, – сказал Смирнов, не дав мне развернуть мысль дальше.

– Почему? – спросил Недвигин, поворачиваясь к ротному с профессиональным интересом, чтобы узнать причину отказа.

– Потому что это красиво только на словах, товарищ генерал, – ответил Смирнов, не отрывая взгляда от меня. – По лесу в темноте полтора километра они будут идти не меньше часа. Это если не заблудятся, или не выйдут прямо к немцам под нос. Рассвет уже через полчаса. А главное, Сошников ведёт броневик, а Зимин мотоцикл. Если они уйдут кидаться «бомбочками», кто поведет головные машины? Это не план, это обмен одной неприятности на другую.

– Лейтенант прав, – сказал Недвигин, глядя на меня уже строже. – Сам же говорил: броневик у нас главная ударная сила. И сам же предлагаешь оставить его без водителя. Не годится, Сошников.

– Хорошо, товарищ генерал, тогда этот вариант снимаю, – покладисто ответил я, не споря, потому что ротный указал на ту часть плана, которую я действительно пропустил. – Есть другой. Пешая группа подбирается к немцам по дороге. Климчук ставит заряды недалеко от поста. Способ инициации меняем с огнепроводного шнура на электрический – машинка у нас есть. Он сапёр, он справится. С ним пойдут Кулешов, Круглов и Седых. Взрыв отвлекает часовых. Круглов и Седых захватывают пост.

Смирнов выслушал меня до конца, не перебивая, и по тому, как у него чуть сузились глаза, я понял, что и этот вариант ему не нравится. Зимин тоже слушал внимательно, и его взгляд скользнул от меня к Климчуку и Кулешову, которые стояли неподалеку, держа в руках брезентовые сумки с готовыми зарядами.

– Смысл взрыва какой? – спросил Смирнов после паузы. – Только не общими словами. Конкретно. Что он нам даёт?

– Секунды, – сказал я. – Часовые повернут головы. Пулемётчики в колясках тоже дёрнутся на хлопок. В этот момент Круглов и Седых стреляют по ним и пост ликвидирован.

– То есть взрыв нужен, чтобы часовые обернулись, а через секунду их всё равно пристрелят? – спросил Смирнов. – Тогда зачем взрыв? Чтобы разбудить всю поляну? Если наши и так подходят на дистанцию выстрела, пусть стреляют сразу. Если не подходят, взрыв им не поможет. А если Климчук с Кулешовым полезут к посту с проводом и зарядом, их могут заметить раньше, чем они что–то поставят. Сам говорил, что часовые не спят. И опять получается, что мы посылаем четверых в неизвестность, а потом ждём, сумеют они справиться или нет. Если сумеют – хорошо. Если нет – потеряем людей, поднимем немцев и всё равно останемся перед закрытой дорогой.

– Вовка, ротный верно говорит, – добавил Зимин, тяжело выдохнув и выпрямившись. – Часовой, если у него голова на плечах есть, не станет долго любоваться взрывом в кустах. Он либо сразу ляжет, либо заорёт, либо даст очередь вдоль дороги. И у нас потом всё равно будет бой. Только начнём мы его не там, где хотим, а там, где нас застанет его крик.

– Значит, и второй вариант плохой, – сказал Недвигин. – Что остаётся, Сошников? Только не говори, что остаётся молиться. Это я и без тебя уже попробовал.

Мне хотелось усмехнуться, но не получилось. В голове действительно оставалось решение, которое по всем нормальным меркам было наглым, довольно опасным, и не слишком умным, если смотреть на него из тёплого штаба. Зато оно использовало то, что мы имеем: трофейные броневик и мотоциклы, предрассветный сумрак, пост, который ожидает нападения русских, но не будет сразу стрелять в немецкую технику.

– Тогда остаётся не прятаться, а наоборот – ехать максимально нагло! – сказал я. – Как свои.

Смирнов чуть поднял голову.

– Продолжай, – кивнул лейтенант.

– У нас немецкий броневик, – сказал я, показывая рукой на тёмную коробку «Sd.Kfz. 221». – На бортах кресты. За броневиком два немецких «Цюндаппа». Издалека на посту увидят привычную картину: броневик и два мотоцикла едут по своим фашистским делам. Не русская пехотная цепь из леса, не грузовики с красноармейцами, не тени между деревьями, а своя «родная» техника. В сумерках они сначала увидят силуэт машин. Лица не разглядят. У меня под сиденьем лежит немецкая каска – если Панкратов ее наденет, и будет торчать из башни по плечи, часовые тем более не станут стрелять – силуэт станет еще более знакомым. Нас подпустят ближе, чтобы понять, кто приехал и какого чёрта он тут шляется.

– А если всё–таки выстрелят? – спросил Недвигин.

– Броневик идёт головным и броня примет первые пули, – сказал я. – А дальше начинаем атаку с дистанции, на которой Панкратов не промахивается. Вслед за мной в бой вступают Зимин и Платов. В коляске у Зимина Круглов с пулемётом, в коляске у Платова – Седых. Третьими на мотоциклах – Кулешов и Климчук. Как только они выходят на дистанцию уверенного броска, кидают «бомбочки» по немецкому броневику и грузовикам. Мы связываем немцев боем, и в этот же момент основная колонна проходит мимо. Не ждёт, пока мы победим. Мы не побеждать едем. Мы открываем дверь.

– Это уже похоже на безумие, – покачал головой Смирнов.

Недвигин не ответил сразу. Он вышел на середину дороги и посмотрел вперёд, туда, где просёлок уходил за изгиб и дальше терялся в утренней серости, а за этим изгибом, за лесом и туманом, стояли немцы, которых он не видел, но вынужден был учитывать, как учитывают на карте не условную точку, а челюсть капкана. Я видел, как генерал медленно обводит взглядом броневик, мотоциклы, грузовики с ранеными, неподвижные бледные лица врачей и санитаров в кузовах, Смирнова, Зимина, меня, и понимал: он ищет не лучший вариант, потому что лучшего варианта нет, а тот, который оставляет людям хоть какой–то шанс на спасение.

– Сколько нам надо времени, чтобы провести грузовики мимо немецкой стоянки? – спросил Недвигин, не оборачиваясь.

– Если дорога будет свободна и машины не заглохнут, не больше минуты, товарищ генерал, – сказал Смирнов. – Надо заранее сказать водителям, что любая остановка – смерть для всех. И единственное спасение – не тормозить. Даже если начнётся стрельба. Даже если кто–то заорёт в кузове. Даже если по машине попадут. Остановится один – погибнут все.

– Зимин, что скажешь? – спросил Недвигин, повернув голову к сержанту.

– План дрянь, товарищ генерал, – сказал Зимин, и его усы снова шевельнулись. – Но остальные ещё хуже. Допускаю, что немцев может смутить наша техника и они не сразу начнут палить из всех стволов. Особенно если Панкратов в каске будет из башни торчать. Пока они разберутся, мы уже рядом. Главное – ехать уверенно. Как хозяева дороги.

– Смирнов, план Сошникова… принимаем! – сказал Недвигин ротному. – Он может сработать.

– Есть, товарищ генерал, – ответил Смирнов, обернувшись к нашим «бомбомётчикам». – Климчук, справишься?

Сапёр подошёл ближе, поставил брезентовую сумку на землю и поднял клапан. Внутри лежали аккуратные цилиндрики тротиловых зарядов с вставленными в них кусками бикфордова шнура.

– Справлюсь, товарищ лейтенант, – сказал Климчук. – «Бомбочек» почти два десятка. Это, конечно, не гранаты, осколков при взрыве почти не будет. Да и бросать надо с умом. Шнур я еще немного укорочу, чтобы горел не больше трех–четырех секунд. С собой возьмем не все, а три–четыре штуки – и везти будет удобнее, да и не понадобятся нам все, как я понимаю.

– Только трясти не надо, Петя, – опасливо сказал Зимин, глянув на дорогу. – А то воспарим в небеса раньше срока.

– Не каркай, Зима, – усмехнулся Смирнов. – Климчук, а сможешь попасть в немецкий броневик или грузовик?

– Если подъедем достаточно близко и не надо будет попадать в форточку, то смогу, товарищ лейтенант, – ответил Климчук. – Мне бы только секунду на поджиг и секунду на бросок. И лучше, чтобы мотоцикл в этот момент не прыгал.

– Тогда надо бросать не на ходу, а когда остановимся возле поста, – решил Зимин. – Подъезжаем, бьём часовых, тормозим, Климчук и Кулешов поджигают «бомбочки» и бросают. Раз осколков почти не будет – не в людей, а по технике. Нам нужно их хорошенько стреножить, чтобы потом за нами не гонялись.

Комдив поднял руку, прекращая обсуждение, потому что времени у нас почти не было – багровая полоска на востоке уже расползалась между верхушками. И лес, только что бывший единой чёрной массой, начинал распадаться на отдельные стволы сосен, кусты дикой малины, пушистые ветви елей и мокрую от росы траву.

Генерал повернулся к неподвижно застывшему метрах в десяти Метёлкину, похожему в этот момент на суриката.

– Ваня, иди сюда, – позвал Недвигин.

Адъютант подошёл быстрым шагом. На его лице была смесь усталости, тревоги и того служебного рвения, которое у него просыпалось всякий раз, когда командир давал ему ясное поручение. И именно в такие минуты он, как ни странно, становился полезен: мог быстро собрать людей, передать приказ без искажений, проследить, чтобы никто не начал спорить и уточнять.

– Ваня, – сказал Недвигин. – Мы идем на прорыв. Водителей и врачей собрать у головного грузовика. Раненых предупредить, чтобы лишних разговоров не вели. Паника нам сейчас не нужна.

– Понял, товарищ генерал–майор, – сказал Метёлкин, и голос у него на этот раз не звенел штабной торжественностью, а звучал сухо и напряжённо. – Водителей и врачей собрать, раненых предупредить, панику пресечь.

Я проводил его взглядом и вдруг почувствовал, как внутри всё сжалось: до этого момента план существовал только на словах, а теперь начал превращаться в действия людей. Всегда есть короткий промежуток между решением и выполнением, когда человек ещё может думать, что всё это не обязательно случится прямо сейчас, но стоит первому бойцу взять свое оружие и встать в строй, как обратного пути уже не остаётся.

Климчук опустился на корточки у брезентовой сумки и начал вынимать заряды, перекладывая их так, чтобы было удобнее бросать с мотоцикла – по паре за голенище каждого сапога. Кулешов подошел к нему и тоже получил свою «порцию» «бомбочек».

Я вернулся к броневику и позвал напарника.

– Матвей, выгляни на минутку.

Панкратов высунулся из башни, посмотрел на меня сверху вниз, и по выражению его широкого лица стало понятно: он уже догадался, что ему сейчас поручат какое–нибудь особенное задание.

– Что придумали, Володя? – спросил Панкратов. – Судя по твоему виду – опять что–то весёлое.

– Ничего особо страшного, не волнуйся. Ты всего лишь надеваешь немецкую каску и торчишь из башни по плечи, – сказал я. – Издалека пост должен увидеть в броневике своего.

Панкратов несколько секунд смотрел на меня с каким–то диким выражением, но потом усмехнулся и кивнул.

– То есть, я теперь должен немецкой мордой работать? – спросил Панкратов.

– Силуэтом, Матвей, силуэтом, – тоже усмехнулся я. – На морду им смотреть будет некогда. Им надо увидеть в башне броневика знакомый силуэт.

– А если они там глазастые и гимнастерку разглядят? – уточнил Панкратов.

– Тогда сразу начнёшь стрелять, – сказал я. – И сделаешь это раньше, чем они успеют схватиться за оружие.

– Ну, если так, тогда годится, – сказал Панкратов. – Где каска?

Я залез в броневик, нащупал под сиденьем немецкую каску, которая валялась там среди разного барахла с момента захвата техники и до этой минуты казалась просто лишним железом, мешающим ногам. Внутри она пахла старой кожей, потом и ржавым металлом, и я невольно подумал, что у любой вещи на войне есть шанс внезапно стать нужной: вчера эта каска была мусором, а сегодня стала частью маскировки, от которой может зависеть жизнь нескольких десятков людей.

– Держи, – сказал я, протягивая каску Панкратову.

Матвей повертел её в руках, нахлобучил на голову, поморщился и покосился на меня.

– Сидит на самой макушке, – пожаловался Панкратов. – Башка у немца была, видать, крохотная.

– А она тебе не для красоты нужна, – сказал Зимин, подходя ближе. – Тебе в ней не на парад ехать.

– Командир, если после войны кто узнает, что я в немецкой каске геройствовал, позору не оберешься, – пожаловался Панкратов.

– После войны, Матвей, я тебе лично справку выпишу. Мол, так и так, светил своей небритой мордой перед врагами, отвлекая внимание – исключительно по приказу генерала, – пошутил Зимин. – А пока потренируйся щеки с важностью надувать, чтобы немчура сразу своего почуяла.

– Важность у меня природная, – сказал Панкратов. – Немцам понравится.

Он устроился в башне так, чтобы из–за края брони торчали только голова в каске и плечи. Руки при этом лежали на рукоятках пулемёта. В сером утреннем свете характерный силуэт стального шлема реально делал его облик убедительным, а кресты на борту довершали композицию. Если часовые увидят этакого «красавца», то сперва примут его за своего, и только через некоторое время начнут сомневаться. Нам было нужно, чтобы сомнение пришло как можно позже.

Метёлкин собрал водителей и врачей у головного грузовика. К ним подошел генерал Недвигин. Он встал перед ними, помолчал несколько секунд и негромко сказал:

– Идем на новый прорыв. Перед вами пойдут броневик и мотоциклы. Они расчистят дорогу. Вы едете сразу за ними. Услышите стрельбу – не останавливаетесь. Услышите взрывы – не останавливаетесь. Машину качнёт, кто–то в кузове закричит, по борту ударит пуля – не останавливаетесь.

Люди стояли полукругом, в грязных гимнастёрках и окровавленных халатах, с серыми от усталости лицами, и слушали комдива так, словно он объяснял правила выживания. Недвигин сделал паузу и продолжил другим тоном.

– Мужики, за вашими спинами лежат раненые. Они сами себя не вывезут. Врачи их на руках не вынесут. Если кто дрогнет, испугается, нажмет на тормоз – погибнут все.

– Поняли, товарищ генерал, – ответил за всех самый старший из водителей, и остальные закивали, не пытаясь изображать бодрость, потому что бодрости в них уже не осталось, зато оставалось упрямство, а на войне оно порой важнее.

Врачи выслушали приказ с той профессиональной злостью, которая появляется у медиков, вынужденных лечить людей в грязи и под пулями. Рябинин быстро прошёл вдоль грузовиков, проверяя, как закреплены носилки, кому нужно дать воды перед рывком, кого нельзя трогать, кого надо поддержать, чтобы не сорвался. Медсёстры склонились над ранеными, объясняя им, что сейчас будет трясти, что надо потерпеть, что нельзя пытаться подняться и смотреть, куда их везут, что крик не остановит машину, потому что остановка хуже боли.

Я не слышал всех их слов, но видел движения: пальцы, поправляющие бинты и проверяющие узлы, руки, подносящие флягу к пересохшим губам и подкладывающие под голову плащ–палатку. В такие минуты понимаешь, что война это не только бой – это еще и тяжелая незаметная работа множества людей, одни из которых держат руль, другие меняют повязки, третьи наливают воды.

– Вовка, мы готовы, – сказал Зимин. – Ты идешь головным. Главное – держись спокойно, уверенно. Двигайся не быстро и не медленно. Я еду за тобой метрах в двадцати. Платов следом. Если ты открываешь огонь, мы сразу поддерживаем.

– Я всё понял, Зима, – ответил я. – Ты только смотри, чтобы мотоциклы не перекрыли дорогу. Как только уничтожим пост – сразу к обочине. Броневик я тоже загоню подальше. Поставлю так, чтобы Панкратов держал всю поляну.

– Что будешь делать, если немецкий броневик оживёт раньше, чем наши грузовики пройдут? – деловито уточнил Зимин.

– Тогда Панкратов будет бить по смотровым щелям и по солдатам вокруг, – подумав пару секунд, сказал я. – А вы долбите их всем, что есть. «Бомбочки» должны сбить им прицел. Броню они, может, и не возьмут, но если заряд рядом с машиной рванёт, экипажу будет не до красивого выезда на дорогу.

– Слушаю тебя, и всё больше понимаю, что план действительно дрянь, – Зимин устало усмехнулся и покачал головой.

– Ты сам сказал, что остальные хуже, – в ответ усмехнулся я.

– Я много чего говорю, Вовка, – ответил Зимин. – Не всё надо запоминать. Ладно, погнали! Заводи!

Глава 11

Первые сотни метров мы проехали молча, и от этого я невольно напрягся, потому что всякий раз, когда война давала мне несколько спокойных секунд, в голове успевали проснуться ненужные мысли.

Через узкую смотровую щель я видел серую предрассветную чащу, мокрые листья кустарника, в которых оседали клочья тумана, стройные стволы сосен, вытянутые вверх, как колонны какого-то лесного храма. И при этом отчетливо осознавал, что впереди нас ждут не благостная утренняя тишина, свежий воздух и пение птиц, а немецкие солдаты, которых послали найти нас и уничтожить.

Броневик шёл ровно, без рывков. Я держал ногу на педали газа так осторожно, словно под подошвой у меня был не стальной рычаг, а натянутый нерв, и каждое неверное движение могло его порвать. Слишком быстрая езда показалась бы немцам опасной, слишком медленная – нерешительной. А нам надо было сыграть спокойную, собранную, немного сонную уверенность людей, привычно перемещающихся по захваченной земле и давно понявших, что всё живое вокруг либо подчиняется им, либо лежит в канаве.

Я не видел мотоциклы за кормой, но слышал их двигатели: один чуть глуше, другой резче, оба держались на положенном удалении и не отставали. Где-то ещё дальше, за изгибами просёлка, двигалась основная колонна, и её звук пока сливался с нашим.

Панкратов застыл в башне, как изваяние. Немецкая каска сидела на нём чуточку выше, чем надо, но первое впечатление это не портило. Я не знал, реально ли он спокоен или хорошо себя контролирует, но был уверен – в нужный момент он не подведет. Матвей давно стал для нашего отряда полноценным боевым товарищем, множество раз выручавшим в схватках с врагом.

Однообразный пейзаж вокруг скрадывал пройденное расстояние, поэтому, как бы я не ждал контакта с противником, он появился внезапно – за очередным изгибом дороги возник тёмный, низкий, угловатый силуэт мотоцикла.

Первый «Цюндапп» стоял на обочине, топчущийся рядом часовой повернул голову на звук двигателей, машинально сняв карабин с плеча. Пулеметчик в коляске, как мне показалось, проснулся от шума, и сразу положил руки на свой «МГ». Ствол пулемета был развернут точно в нашу сторону. Второй мотоцикл стоял чуть дальше, прикрывая противоположный сектор. И часовой возле него только начал разворачиваться. По их неторопливым движением было заметно – они ещё не поняли, что мы враги, и реагировали на наше появление довольно спокойно – с ходу, как я и рассчитывал, открывать огонь не стали.

За постом начиналась поляна. Трехосные грузовики «Мерседес» немцы отогнали к берёзовой роще, метров за пятьдесят от дороги, и в предрассветном сумраке их тентованные кузова выглядели как сараи. «Sd.Kfz. 221» стоял перед ними, как защитник, повернутый немного боком, так что с этого ракурса я видел его нос, правый борт и башню. Двигатель у него не работал, но от этого он не стал менее опасным. Даже неподвижная железная коробка с пулеметом могла устроить локальный Армагеддон в радиусе ста метров. Солдаты на поляне ещё не успели подняться – возле дальнего «Мерседеса» маячили две фигуры, что-то ковырявшие у колеса и поднявшие головы при нашем приближении.

Тревогу никто не поднял.

Ближний часовой лениво сделал шаг вперёд и поднял левую руку, ладонью к нам, требуя остановиться. Другой рукой он держал карабин, стволом вниз.

До него оставалось не больше тридцати метров.

Я полностью отпустил газ, давая машине сбросить скорость, чтобы это походило на послушное исполнение законного требования часового. Он шагнул еще раз, и теперь я отчетливо видел его лицо, вытянутое, небритое, с тёмными провалами под глазами. Солдат был уставший, злой и настороженный, но не испуганный. Его рот начал раскрываться, и я понял, что сейчас он что–то крикнет.

Двадцать пять метров.

Для пулемёта это дистанция, на которой не промахиваются даже криворукие.

А Панкратов криворуким не был.

Над головой рявкнул «МГ», и вся наша «хитрая» маскировка слетела в один ослепительно быстрый миг. Ближнего часового развернуло от первой очереди, он упал на дорогу, будто из него вынули кости. Пулемётчик в первом «Цюндаппе» погиб через секунду – пули прошили его грудь и отбросили на борт коляски. Второй часовой, стоявший у дальнего мотоцикла, успел вскинуть карабин, но цепочка земляных фонтанчиков, резво рванувшая в его сторону, прошлась впритык, и он рухнул навзничь, раскинув руки.

Почти одновременно за спиной заработали пулемёты Круглова и Седых. Их очереди прошлись по второму «Цюндаппу», а потом сместились на поляну, где возле берёз начали вскакивать немцы. Зимин и Платов объехали меня и встали на обочине, как и было условлено, оставляя проезд свободным для грузовиков.

Я тоже съехал с дороги и провёл броневик вперёд на десяток метров, встав так, чтобы Панкратов получил широченный сектор стрельбы по вражеской стоянке. Теперь наш башенный пулемёт мог бить по любой цели в зоне видимости. Чем Матвей с упоением и занимался – он успел сменить «улитку» и долбил длинными очередями по мечущимся на фоне березок немцам. Внутри броневика стало жарко от пороховой гари. В узкую смотровую щель я с трудом видел, как возле грузовиков встают и падают фигурки солдат – словно жестяные мишени в призовом тире.

– Вали их, Матвей! Мочи козлов! – в полном восторге заорал я. – Зачисть поляну!

– Работаю! – заорал в ответ Панкратов и слегка повернул башню.

Новая очередь ушла вправо, по краю берёзовой рощи, туда, где немцы начали вставать особенно густо. Я не видел всех целей, но видел результат: серые силуэты в характерных касках, ещё секунду назад появившиеся над травой, снова исчезали. Панкратов стрелял яростно, но без суеты, перенося огонь с места на место, не давая противнику поднять голову и осмотреться.

Кулешов и Климчук начали делать то, ради чего их включили в экипажи – достали из-за голенищ «бомбочки». В боковой люк я успел увидеть как темный предмет с веселым огоньком летит в сторону врага и падает возле броневика. За ним второй.

Первой рванула «бомбочка» Кулешова. Взрыв был не из тех, что валит деревья и переворачивает машины, он больше походил на громкий хлопок, сопровождаемый яркой вспышкой. Немецкий броневик дернулся, рядом с ним взметнулся небольшой фонтан земли. Через пару ударов сердца грохнул заряд Климчука. Броневик не разлетелся на куски, не сгорел мгновенно в синем пламени, но экипаж после близких подрывов временно стал слепым и глухим. Это нам и требовалось.

С момента первого выстрела прошло секунд сорок. Немецкий отряд окончательно проснулся.

Но проснулся не как готовый к бою механизм, а как человек, которому во сне дали по роже и тут же опрокинули на пол. В реакции немцев не было откровенной глупости, они действовали, как привыкли при внезапном нападении. Но все-таки с небольшой задержкой, вызванной тем, что сходу не могли оценить обстановку: по ним стреляли вроде бы свои – такой же, как у них, броневик с крестами, такие же мотоциклы.

И это задержка давала нам бесценные секунды.

Сзади уже приближался «Опель».

Я услышал его не сразу, потому что вокруг ревели двигатели, стучали пулемёты, хлопали винтовочные выстрелы и в ушах звенел грохот «бомбочек». Но потом в боковом люке мелькнул знакомый капот с «зигзагом». Смирнов вёл машину ровно, как по ниточке, и рядом с ним в кабине сидел, слегка нагнувшись, Недвигин. Генерал не кричал бесполезных команд в пространство, не махал руками. Он сделал всё, что от него зависело до выдвижения, а теперь его присутствие в головной машине означало: комдив с нами, едет вместе с колонной.

«Опель» проскочил мимо снятого поста, переехав тело часового (мне показалось, что я услышал хруст) и проследовал дальше. За ним на опасный участок въехал первый грузовик с ранеными. Усталый водитель вцепился в руль, как утопающий в спасательный круг. Когда машина проезжала мимо меня, я успел увидеть в кузове кого-то из медиков, кажется, Рябинина, сидевшего у переднего борта. Он не даже не посмотрел на поляну. Всё его внимание было отдано раненым. Конечно, он не мог лечить их на ходу. Но в этот миг было достаточно придержать людей, не дать одному свалиться на другого, не дать сместиться повязкам. Больше в этом грохоте и тряске сделать было невозможно.

За «Опелем» мгновенно пронеслась «полуторка» - первый транспорт с ранеными.

Второй грузовик взял правее, ближе к обочине, объезжая раздавленный труп часового, и его кузов качнуло на выбоине. Изнутри донёсся сдавленный стон десятка человек, которых одновременно резануло болью.

Показался третий грузовик.

Немцы начали отвечать осмысленнее.

Сначала несколько винтовочных выстрелов грохнули из–за берёз, где успела укрыться часть немецкого отряда. Пули щёлкнули по лобовому листу нашего броневика и ушли рикошетом. Потом у второго «Мерседеса» ожил ручной пулемёт. Я увидел вспышки у задних колес. Но этот «МГ» не стал тупо долбить по броне, а взял чуть левее – по грузовику с ранеными. Очередь прошла над ним, ударила в деревья на другой стороне, выбивая из коры светлые щепки.

Кулешов и Климчук бросили вторую порцию «бомбочек». На этот раз они целились не в броневик, а в грузовики у рощи. Но до них было почти полсотни метров и заряды не долетели. Первый рванул на середине поляны. Второй упал у берёзок и не взорвался –шнур продолжал гореть. Какой-то немец увидел это, рванулся в его сторону, но успел сделать всего два шага – упал от очереди Круглова. Взрыв перебил тонкое деревце у основания, осыпал ближайших немцев землёй и щепой, заставил залечь, и всё это вместе дало нашей колонне еще несколько секунд.

Наши пулеметчики на мотоциклах грамотно распределили сектора: Круглов стрелял по краю берёзовой рощи, не давая немцам поднять головы, Седых вёл огонь по промежутку между немецким броневиком и грузовиками, где то и дело мелькали тёмные фигуры. Зимин сидел в седле, пригнувшись над рулём, и смотрел то туда, куда стреляет Круглов, то на дорогу, проверяя, не перекрыта ли она, не застряла ли очередная машина, не пора ли дать знак отхода. Платов привстав на подножках, вел огонь из автомата, пытаясь попасть в смотровой люк вражеского «Sd.Kfz. 221».

Сначала я не понял, зачем Платов это делает, но потом, увидев дым из выхлопной трубы, догадался – вражеский броневик завел двигатель, и сержант пытается достать водителя.

– Броневик! – крикнул я Панкратову. – Он завелся!

– Вижу! – ответил Матвей.

Он дал очередь по башне, по смотровым щелям, по правому борту. Пробития брони Панкратов не ожидал, но надеялся, что каждый удар свинца по стали стеганёт по нервам сидящих внутри людей. Пули высекали искры, со звоном уходили рикошетами вверх. Пулемётчик немецкой машины получил очень простой выбор: либо сидеть пригнувшись и ждать, либо подняться к прицелу, рискуя получить пулю в лоб. Он выбрал первое – «Sd.Kfz. 221» огонь не открывал. Для нас это было достаточно.

Четвёртый «ЗИС-5» въехал на опасный участок под более плотным огнём. Немцы за берёзами и за грузовиками начали стрелять чаще, но всё ещё не могли дать полноценный ответ. Их мотоциклы были уничтожены, броневик подавлен, возле «Мерседесов» лежали убитые и раненые, а каждый, кто пытался приподнять голову, попадал под перекрёстный огонь Панкратова, Круглова и Седых. Тем не менее, на борту и дверце кабины «ЗИСа» появилось несколько дырок, и, скорее всего, пули зацепили кого-то внутри – в кузове хрипло закричали, но водитель не сбросил газ. Я увидел, как он дёрнулся при попадании, но руки остались на руле. Он помнил приказ: не останавливаться ни в коем случае. И выполнил его.

Климчук выбежал вперед и метнул «бомбочку», стараясь добросить ее до «Мерседеса». Она не долетела до цели на каких-то пять метров. Но на этот раз я ясно разглядел: машина дёрнулась после взрыва, и осела на спущенных колесах.

В этот момент башня немецкого «Sd.Kfz. 221» начала поворачиваться в нашу сторону. Видимо стрелок увидел, что наши пулеметчики отвлеклись на подавление засевшей в роще пехоты, и решил бросить на стол козырь. Я похолодел. Если он сумеет навести ствол на дорогу, то превратит проезд колонны в кровавое месиво.

– Матвей, броневик снова ожил! – заорал я во всю мощь легких.

– Держу его! – спокойно ответил Панкратов.

Он дал очередь по немецкому броневику, но его башня всё равно продолжала поворачиваться. Пули Матвея били по броне, высекали искры, заставляли немецкого стрелка держаться ниже, но движение продолжалось. Тогда Кулешов, тоже заметивший этот маневр, поджёг шнур «бомбочки», пригнулся, под огнем немецких пехотинцев из рощи подбежал поближе, и метнул заряд точно под днище «Sd.Kfz. 221».

Взрыв ударил почти сразу. Кулешова отбросило в сторону.

Немецкий броневик не перевернуло и не разорвало. Зато его нос подпрыгнул почти на полметра, правое переднее колесо оторвалось, двигатель заглох. Башня остановилась, не дойдя до нужного сектора стрельбы. Из–под корпуса повалил черный дым, водительский люк распахнулся, из него выпал немец и попытался отползти от машины. Панкратов долбанул по члену экипажа длинной очередью, не давая ему добраться до своих.

– Получил, сука! – злобно прошипел Панкратов, и принялся менять ствол.

Тут на дороге, с большим отрывом от предыдущих, появился пятый, замыкающий грузовик. Он ехал медленно. Слишком медленно. Я узнал тот самый «ЗИС–5» с подтекающим радиатором, который раньше уже приносил нам дополнительные проблемы. Видимо, ночная дорога, тряска и спешка снова сказались на его работоспособности – двигатель гудел с надрывом, постоянно норовя заглохнуть. И в этом была основная опасность: машина могла встать прямо напротив поляны.

– Матвей, прижми их там всех! – заорал я. – Пятый еле ползет!

– Понял! – ответил Панкратов, торопливо запихивая в кожух свежий ствол.

Немцы тоже заметили последнюю машину.

И сконцентрировали на ней весь огонь. Из–за берёз ударили винтовки, потом снова ожил ручной пулемёт, уже с другого места – ближе к броневику. Пули прошлись по дороге перед «ЗИСом», выбивая фонтанчики земли, одна ударила в капот, оставив в металле рваную дыру, другая пробила борт кабины. Водитель машинально пригнулся, и машина вильнула в сторону.

Я не мог ему крикнуть. Не мог оказаться рядом и поддержать. Всё, что я мог, – прикрыть его собой. Врубив первую передачу, я двинулся вперед, закрывая дорогу от выстрелов из рощи. По броне градом забарабанили пули. Панкратов ойкнул и сполз с сиденья.

Я услышал вскрик товарища не ушами, а словно почувствовал кожей.

И в этот момент Зимин встал в полный рост и долбанул из автомата одной непрерывной очередью по вражескому пулемету. Тот сразу заткнулся. Круглов и Седых усилили огонь по рощице, Кулешов и Климчук метнули последние «бомбочки» - уже не стараясь ни в кого попасть, а чтобы создать между немцами и дорогой завесу.

Мотор «ЗИСа» снова взревел, грузовик дёрнулся, выровнялся, и рванул мимо нас дальше по просёлку. У заднего борта я заметил Катю Соболеву. Она стояла на коленях, прижимая к носилкам раненого, совсем молодого парнишку, с забинтованной головой, закрывая его своим худеньким телом. Её лицо было белым, в глазах стоял ужас, но она даже не пригнулась.

Машина качнулась на выбоине, прибавила скорости и нырнула за изгиб дороги.

Зимин огляделся и поднял левую руку. Платов увидел жест сразу, перекинул автомат на спину, плюхнулся на седло и начал выворачивать руль мотоцикла, слегка подгазовывая. Кулешов прыгнул на сиденье за ним, судорожно схватившись за пояс сержанта. Круглов дал последнюю очередь по берёзовой роще, срезав немца, пытавшегося выскочить из–за повреждённого грузовика, Климчук уселся за Зиминым, и оба мотоцикла начали выбираться на дорогу.

Я задержал броневик на месте ещё несколько секунд, прикрывая товарищей бортом.

Это были самые длинные секунды боя, потому что колонна уже проехала, и инстинкт говорил: беги, задача выполнена. Но разум требовал задержаться, пока парни не скроются.

Немцы, увидев, что мы уезжаем, открыли огонь из всего, что у них ещё могло стрелять: из–за берёз ударили винтовки, опять подал голос пулемет. Пули звенели по броне, визжали рикошетами. Одна ударила в край смотрового люка так близко, что я непроизвольно втянул голову в плечи.

Панкратов наверху пошевелился и пробурчал так тихо, что я едва услышал его за гулом двигателя.

– Володя, ещё одну очередь.

– Уходим, Матвей! – резко ответил я. – Колонна прошла!

Я включил передачу, нажал на газ, и рванул броневик с места, выбрасывая из–под колёс комья земли. Пули продолжали стучать по корме.

Дорога впереди была свободна.

За спиной остался вражеский отряд, пусть и не уничтоженный полностью, но понесший такие потери, что о погоне за нами немцы могли забыть.

Панкратов приподнялся в башне, снял немецкую каску и, осмотрев ее, сказал:

– Она мне, получается, жизнь спасла! Пуля прошла по касательной.

– Ну, вот, Матвей, – ответил я, глядя на дорогу и радуясь, что напарник уцелел. – А ты надевать не хотел!

– Но она всё равно – железная немецкая дрянь, – сказал Панкратов и нервно рассмеялся.

Мы догнали мотоциклы и поехали вместе. Рассвет окончательно вступал в силу, отнимая у сумрака стволы сосен, кусты дикой малины, мокрую от росы траву на обочинах, лица разведчиков и следы боя на бортах машин.

Мы выиграли у врага всего несколько часов спокойствия и десяток километров безопасного пути.

Глава 12

Я вёл броневик в хвосте колонны, удерживая дистанцию до замыкающего грузовика, того самого бедолаги с повреждённым радиатором, который уже дважды доставлял нам неприятности. В открытом кузове лежали тяжелораненые. Я видел через смотровую щель небольшие кусочки: край борта, чью–то поднятую руку, склонённую голову медсестры, белые пятна повязок. Каждый раз, когда грузовик подпрыгивал на очередной выбоине, люди стонали, носилки сдвигались, медсестра наклонялась, пытаясь удержать ближайшего, но машина упрямо ползла дальше, рыча мотором так, будто сама не верила, что ещё способна двигаться.

Зимин и Платов, посовещавшись прямо на ходу, укатили в голову колонны. И это было правильно – без мощного дозора с пулеметами ехать дальше было нельзя.

Панкратов сидел в открытой башне, и смотрел во все стороны, но чаще всего оглядывался назад. Мы не разговаривали. Внутри броневика при работающем двигателе обычная речь превращалась в бесполезное шевеление губами, а кричать без нужды не хотелось.

Колонна ехала медленно. Не потому, что Смирнов жалел машины, хотя, в общем, наверняка, жалел, и не потому, что водители устали, хотя устали все до одури. Просто быстрее было нельзя – дорога не стала лучше, залитые жидкой грязью ямы с завидной регулярностью перемежались кочками. Просёлок то нырял между зарослей ольхи, то забирался в молодой березняк с красивыми, как на открытке, белыми стволами, и ярко–зелеными листьями. В низинах пахло болотной прелью, стоячей водой и гнилой травой, по бортам машин с неприятным скрежетом скользили ветки кустов. Иногда лес отступал на несколько десятков метров, открывая прогалины, и тогда утренний свет резал глаза после полумрака, но почти сразу дорога снова уходила в чащу, где было душно, сыро и тесно.

Мы проехали километров пятнадцать, может, немного меньше, когда грузовик передо мной вдруг начал терять ход. Сначала я заметил, что расстояние между нами сокращается быстрее обычного, хотя я не газовал. Потом из–под капота «ЗИСа» потянулся пар, густой, белёсый, сразу заметный на фоне тёмного леса. Машина дёрнулась, прокатилась ещё несколько десятков метров, взревела мотором и замерла посреди дороги, чуть накренившись правыми колёсами в разбитую колею.

Я успел затормозить, едва не уперевшись носом в задний борт.

– Кажись у него что–то с движком, – сказал Панкратов. – Пойти глянуть?

– Нет, ты за тылом смотри, – ответил я, глуша мотор. – Я сам проверю.

Когда я вылез из тесной стальной коробки, звуки вокруг показались неправдоподобно громкими: где–то стрекотали птицы, шумели листья на ветру, в кузове тяжело дышали раненые, радиатор шипел, словно злобная змея.

Первым делом я заглянул через борт, встретившись взглядом с Катей.

– Ну, как вы тут? В общем и целом? Справляешься?

– Очень тяжело, Володя. Постоянно трясет, ребятам больно, а помочь я им ничем не могу, – с тяжелым вздохом ответила медсестра. – Но ребята – молодцы! Не жалуются, не ругаются.

Я оглядел лежащих раненых – здесь их было двенадцать. Все молодые, безусые, бледные, с черными кругами под глазами. Парни молчали, никак не комментируя остановку. Только один из них, с сержантскими треугольниками на петлицах, сказал хриплым басом:

– Это ты нас прикрыл при прорыве? С меня магарыч, земляк! Думал – всё, хана. Ан нет – ещё поживем!

– А что там случилось, Володя, почему стоим? – спросила Катя, машинально поправляя повязку на ближайшем раненом.

– Похоже, что движок закипел! – ответил я и пошел к кабине.

Водитель, молодой парень с запавшими глазами и серым лицом, сидел за рулём, навалившись на руль всем телом, и смотрел на капот остановившимся взглядом.

– Движок стуканул? – спросил я.

– Нет, не успел, – глухо ответил водитель, не отрывая взгляда от струйки пара. – Я успел заглушить. Он с утра перегревался. Но я думал, дотянем.

– Давай, дружище, ищи дырку в радиаторе, а я принесу воды, – предложил я.

Вернувшись к кузову, спросил сразу у всех:

– Вода есть?

– Почти у каждого по фляге, – ответил сержант. – Ночью на привале запаслись.

– Поделитесь? – спросил я. – Если сейчас в радиатор не долить, двигатель точно стуканет.

Раненые переглянулись.

Со стороны уехавшей колонны раздался треск мотоциклетного мотора. Выяснять, что случилось, приехал Зимин и Смирнов. Лейтенант даже не стал ничего спрашивать – ему хватило одного взгляда на парящий капот.

– Водитель говорит, что заклинивания не произошло, товарищ лейтенант, – сказал я. – Нужно воды долить и поедем.

– А что толку? – вздохнул Смирнов. – У этого «ЗИСа» радиатор пробит ещё во вчерашнем бою. Надо бы его разобрать, найти дырку, да запаять. Но где и когда это делать?

– Воду найти можно, Лёшка, – сказал Зимин. – Тут неподалеку хутор есть. В стороне от дороги.

– Это где вы детей видели? – уточнил Смирнов.

– Он самый, – кивнул Зимин. – Нам всё равно надо где–то заховаться, чтобы к Клённикам не лезть наобум.

– Да, еще ведь эти чертовы Клённики, – помотал головой лейтенант.

– Прямо туда колонну вести нельзя, товарищ лейтенант, – сказал я. – Если немцы хоть немного соображают, они поставят заслон именно там. Деревня на холме, обзор хороший, перед ней ручей и мостик.

– Зима, ну–ка, напомни мне, сколько немцев вы видели! Которые в том направлении ехали, – сказал Смирнов.

– Четыре танка, до роты мотопехоты, батарея гаубиц, взвод сапёров, – перечислил Зимин. – Может к ним за сутки еще кто–нибудь присоединился.

– А если они не стали вставать в Клённиках, а двинулись дальше, к Пинску? – как бы рассуждая вслух, сказал Смирнов.

– Это гадание на кофейной гуще, Лёш, – пожал плечами Зимин. – Короче, без разведки туда лучше не соваться. А чтобы ее провести, надо спрятать грузовики. Лучшее место – на хуторе покойного Игната.

– Да понял я, понял, – кивнул Смирнов. – Ладно, давайте о более насущном: грузовик дальше поедет? Или лучше его бросить, а раненых на другие перегрузить? А то нам тут долго стоять нельзя – может быть погоня.

– Да, вполне может быть и погоня, – уныло согласился Зимин. – Мы немчуру хорошо проредили, но их там еще больше половины осталось. И техника у них хоть и повреждена, но ведь не уничтожена.

Я оглянулся на грузовик. Водитель «ЗИСа» по–прежнему неподвижно сидел в кабине и всё так же смотрел на капот. У него был вид человека, который выпал из текущей реальности, потому что задолбался искать решение многочисленных проблем.

– Сколько тебе нужно воды для радиатора? – громко спросил Смирнов, подходя к кабине.

– Ведра два, – встрепенулся водитель, услышав вопрос. – Но там течь, товарищ лейтенант. Через пару километров снова доливать придётся.

– Ребята решили скинуться! – сказала из кузова Катя. – Вот, возьмите фляги.

Раненые принялись передавать вперед свои фляжки. Обрадованный водитель наконец–то вылез из–за руля, открутил пробку радиатора прямо голыми руками, и принялся доливать воду.

– Мы слышали, вы хотите на какой–то хутор заехать? – спросила Катя, попеременно глядя на меня и Смирнова. – Он скоро будет? И там есть колодец? А то парни скоро пить захотят.

– Колодец там есть, – ответил я. – Хутор километрах в...

Я оглянулся на Зимина, потому что с трудом представлял, сколько еще ехать до хутора.

– До хутора примерно десять километров, – сказал сержант и добавил, подойдя вплотную к борту: – Потерпите, ребята, скоро будет привал. И спасибо вам за воду!

Залив радиатор, водитель «ЗИСа» дождался падения температуры и попытался завести двигатель. Где–то с пятой попытки ему это удалось. Мотор работал неровно, с надсадным кашлем, но пока этого было достаточно.

Мы догнали колонну только минут через пять. Зимин и Смирнов укатили вперед, докладывать генералу о происшествии. Мне велели ни в коем случае не бросать грузовик, прикрывать его до особого распоряжения.

Дальше двигалась ещё медленнее. Замыкающий грузовик часто сбрасывал скорость, но те, кто ехал перед ним, предупрежденные лейтенантом, тоже замедлялись, не давая «инвалиду» отстать. Эта сумасшедшая езда – то ускорение, то торможение, дико меня раздражала – проще еще раз в атаку сходить, чем так плестись.

Лес вокруг постепенно менялся. Березняк становился гуще, в низинах всё чаще попадалась ольха, а дорога то прижималась к кустам, то выходила на небольшие открытые участки.

Часа через полтора, когда я уже готов был завыть от этих нелепых дерганий, колонна начала замедляться. Замыкающий «ЗИС» взревел двигателем, прокатился ещё несколько метров и остановился. Я тоже притормозил, оставляя между нами и грузовиком место для манёвра, и только тогда понял: впереди что–то нашли. Не засаду, конечно, иначе уже бы вовсю стреляли. Через несколько минут появился Круглов. Он быстро шёл вдоль колонны, пригибаясь у окошек кабин, что–то коротко говоря водителям и, добравшись до нас, махнул рукой в сторону головного «Опеля».

– Нашли поворот к хутору, Володя, – сказал он. – Зимин узнал место. Сейчас ребята проверят путь, и начнем загонять туда машины.

– Понял, – ответил я. – А скрыть следы догадались?

– Не один ты такой умный, Володь, – усмехнулся Круглов. – Смирнов приказал Платову и Седых остаться и тщательно замаскировать въезд. Мишка там сейчас ветки рубит, здоровенный веник собирает.

– А наш грузовик по той дороге пройдёт? – спросила из кузова Катя, перегнувшись через борт.

Круглов посмотрел на парящий капот «ЗИСа», на водителя, который вылез из кабины и стоял рядом, будто боялся, что если отойдёт, машина немедленно развалится на куски, потом пожал плечами.

– Должен пройти, – сказал Круглов. – Мы на «Опеле» два дня назад там проехали.

Круглов ушел. А мы остались ждать. Водитель замыкающего грузовика явно нервничал – то садился за руль, то снова вылезал, заглядывал под капот, трогал ладонью решётку радиатора, словно пытался уговорить «железо» потерпеть ещё немного. Катя присела у переднего борта, держась тонкими пальчиками за верхнюю доску. Лицо у неё было настолько усталое, что казалось не девичьем, а старушечьим. Только голубые глаза по–прежнему оставались внимательными.

Панкратов сидел неподвижно, как скала, чуть повернувшись назад, и вглядывался в дорогу за нами. Иногда он наклонял голову, прислушиваясь, но вокруг были только лесные звуки, и тяжёлое дыхание раненых. Немецкая погоня пока не показывалась.

Только через полчаса в голове колонны раздался гул двигателя. Потом завелась вторая машина, третья… Грузовики медленно двинулись вперед. Водитель «ЗИСа» оживил мотор только с пятой попытки. Я подождал, пока он отъедет метров на двадцать, и двинулся следом. Поворот к хутору открылся внезапно, и если бы я ехал один и на приличной скорости, то, вероятно, вообще проскочил бы мимо, даже не повернув головы.

Ответвление почти сразу терялось за толстыми стволами сосен. Не дорога, не просека, а узкий, заросший травой проезд, по которому иногда проезжали телеги. Рядом с поворотом стоял «Цюндапп», а рядом работали Платов и Седых – один нарезал ножом еловые лапы, второй таскал их к дороге и складывал в кучу.

Мишка Седых махнул рукой, когда мы проползали мимо. Я ответил кивком, хотя он не мог заметить этого жеста. Броневик с трудом вписался в поворот, ветки хлестали по броне, одна из них ударила Панкратова по лицу, и тот сразу пригнулся, тихонько ругаясь. Я держал руль обеими руками, стараясь вести машину ровно, чтобы не уткнуться носом в ствол сосны – деревья по сторонам узкого проезда, практически тропинки, стояли плотно, как стена.

«ЗИС» впереди то поднимал обороты, то сбрасывал, то почти останавливался, то делал рывок, и каждый раз из открытого кузова доносился общий тяжёлый стон. Катя держалась за борт и одновременно пыталась придерживать ближайшие носилки. Ещё одна такая поездка, и Рябинин будет считать не тех, кто доехал, а тех, кто не выдержал.

Минут через десять сквозь запах хвои и горячего железа пробилась вонь старой гари. Значит, хутор уже близко.

Лес начал редеть. Впереди появился просвет, сначала узкий, потом шире, и вскоре перед нами открылась знакомая поляна. Хутор Игната выглядел почти таким же, как я его запомнил – небольшой, зажатый лесом со всех сторон. Изба–пятистенок – потемневшие от времени сосновые брёвна, маленькие окна с резными наличниками, соломенная крыша, чёрная от старости. У колодца деревянный ворот и бадья на верёвке. Плетень ограждал огород, где на неровных грядках торчали вершки картошки и лука. У стены уцелевшего сарая по–прежнему стояла телега без колёс. От второго сарая остались лишь почерневшие стены – крыша полностью сгорела и провалилась.

И ещё я увидел могилу.

Она находилась между домом и лесом – невысокий холмик свежей земли, кое–как обложенный дёрном, и простой крест из двух жердей. Значит, мальчишка выполнил свое обещание: похоронил Игната.

Передние машины уже вставали по периметру поляну. Зимин стоял возле колодца, показывая что–то Смирнову и Недвигину, видимо, рассказывая о произошедших на хуторе событиях. Рябинин возвышался в кузове первого грузовика, громко требуя не вставать без команды и не суетиться. Голос у врача был злой, но говорил он правильно: если их не придержать, раненые, обезумевшие от дороги и жажды, могли устроить давку.

Замыкающему «ЗИСу» показали на отдельное место, чуть ближе к колодцу. Водитель, доведя машину до «финиша», заглушил мотор и обессиленно опустил голову на руль.

Я поставил броневик у края поляны, так, чтобы ствол башенного пулемета смотрел на въезд. Панкратов слегка довернул «МГ» в нужный сектор.

– Приехали, Володь. Снова эта юдоль скорби, – сказал он с горечью. – Как там дети? Всё еще в лесу прячутся или их забрали?

– Пойду гляну, Матвей, – ответил я, выбираясь из машины. – Посиди пока, посторожи.

– Да, куда я денусь, – вздохнул Панкратов. – Сижу, сторожу…

Я размял ноги, перевесил автомат на спину, поправил пояс с подсумками и пошел к дому. По пути услышал, как Катя негромко говорит раненым:

– Спокойно, мальчики, вода тут есть. Сейчас разведчики наладят раздачу. Только залпом не пейте, слышите? Она из колодца, и может быть холодной.

Она говорила с такой заботой, что раненые спокойно остались на своих местах, даже и не подумав самостоятельно отправиться на «водопой».

– Сестричка, – хрипло сказал раненый сержант, – а привал долгий?

– Пока не знаю, Митя, – ответила Соболева. – Но хоть какой–то. Всё лучше, чем на колдобинах скакать.

– Да тут вообще курорт, – сказал сержант, с трудом приподнявшись и оглядевшись. – Свежий воздух и всё такое… Молочка бы парного…

– Курорт, – с улыбкой кивнула Катя. – С видом на сгоревший сарай. Лежи спокойно, Митя.

Подошел один из санитаров. Заглянул в кузов, оглядел раненых.

– Рябинин в хате перевязочный пункт организовал, – сообщил он. – Тут есть те, кому надо срочно повязку поменять?

– Есть один. Боря Баранов, вон он, у переднего борта лежит.

Санитар оглянулся по сторонам, ища напарника, но тот был далеко – снимал людей с дальнего грузовика.

– Володя, – позвала Катя, увидев меня. – Помоги снять раненого. У него опять кровь пошла.

– Сейчас, – ответил я, и полез в кузов.

Мы с санитаром спустили худенького Борю, с перевязанной грудью, на землю, уложили на носилки и понесли к дому. Внутри уже кипела работа – Рябинин менял повязки, укладывая раненых прямо на большой обеденный стол. Всего в горницу уже принесли троих – стало тесновато.

– В очередь, в очередь! – рявкнул военврач, обернувшись на нас. – Положите вон там!

Когда мы укладывали Бориса на пол у стены, я увидел под лавкой тряпичную куклу. Маленькая, жалкая, забытая не потому, что стала ненужной, а потому, что в спешке её просто не заметили. Я наклонился, достал куклу и несколько секунд держал в руке, не зная, куда деть. Потом положил её на печку возле дымохода.

– Что там? – спросил Рябинин, заметив моё движение.

– Кукла, – ответил я. – Тут дети были. Пятеро. Два мальчика и три девочки. Их родителей немцы убили неподалеку.

Врач оглянулся и посмотрел на печку, потом отвёл глаза.

– И куда они делись? – спросил он каким–то странным голосом.

– Одна деревенская женщина обещала приютить сирот, – ответил я. – Думаю, она их и забрала. Других детских вещей и игрушек в доме нет.

Больше мы об этом не говорили. Раненый на столе застонал, и Рябинин сразу наклонился над ним. Соболева вошла, неся перевязочные пакеты. Она заметила куклу, смотрела на нее несколько секунд, а потом резко отвернулась.

– Катя, сюда, – позвал Рябинин. – Держи края. Астахов, где Астахов? Позовите Астахова, мне нужны ещё руки.

– Сейчас, – ответил санитар и выбежал из дома.

Я последовал за ним.

Во дворе был полный порядок: Коваленко у колодца занимался тем же делом, что накануне вечером – в компании водителей добывал воду. Один поднимал бадью, остальные разливали по флягам и кружкам и разносили по грузовикам.

Дождавшись, когда они напоят всех страждущих, я подошел к колодцу и напился сам. Метёлкин принялся раздавать сухари и консервы – по банке на двоих. Разводить костры для приготовления горячей пищи генерал запретил – нас легко было засечь по столбам дыма.

Рябинин вышел из дома через полчаса. Он вытер тряпкой окровавленные руки, бросил её у крыльца и подошёл к Недвигину и Смирнову.

– Как дела, Борис Львович? – устало спросил Недвигин.

– Двое умерли в пути, один был убит при прорыве, еще четверо в тяжёлом состоянии после тряски, товарищ генерал, – печально сказал Рябинин. – Остальные пока держатся, но это «пока» очень хрупкое. Сколько у нас времени?

– Минимум часа два, – ответил Недвигин, взглянув на солнце.

– Хорошо, тогда я займусь ранеными второй очереди, – сказал Рябинин, и ушёл обратно в дом.

Недвигин почти минуту смотрел на дверь, за которой скрылся врач, а потом медленно повернулся к Смирнову и сказал:

– Лейтенант, надо решить, что делать дальше. Собери разведчиков, будем думать.

Глава 13

Через пять минут возле командиров собрались все свободные от несения караулов: Зимин, Круглов, Кулешов, Климчук и я.

– Значит так, бойцы, надо выяснить, что происходит дальше по дороге! – начал «совещание» генерал. – Вы мне все уши прожужжали про опасность немецкого заслона у Клёнников. Настало время точно выяснить – стоят ли там немцы вообще или ушли к Пинску, а если стоят – то какими силами и на каких позициях. Дальнейшее движение колонны без разведки будет смертельно опасным

– Согласен, товарищ генерал, – кивнул Зимин. – Пока есть время до темноты, надо сходить и всё там разнюхать. И лучше пешком через лес, чтобы не шуметь.

– До Клёнников километров двенадцать–пятнадцать, – припомнил я. – Через лес мы будем до вечера пробираться.

– И что ты предлагаешь, Сошников? – спросил Смирнов.

– Доехать! – ответил я.

– На броневике? – уточнил Смирнов. – Нашумим!

– На мотоцикле! – сказал Зимин. – Вовка прав, а я забыл – по лесу с этими вечными буреломами и заболоченными низинами, мы несколько часов топать будем. Гаврилюк умеет в лесу дорогу находить, но когда он на ноги встанет – неизвестно. Остается мотоцикл. Его и спрятать легче. Подъедем поближе к Клённикам, а дальше ногами. Несколько часов наблюдения за деревней и быстро назад. Как раз к закату вернемся.

После этих слов все посмотрели на солнце, которое подбиралось к зениту – сейчас было около десяти часов утра.

– И на мотоцикле – рискованно! – упрямо сказал Смирнов. – Нарвёмся…

– Ну, ты же сам видишь весь расклад, Лёшка! – тихо вздохнул Зимин. – Мы в такой жо… – сержант покосился на генерала и поправил сам себя: – Мы в такой опасной ситуации, что без рискованных действий не обойтись.

– Ладно, я всё понял, – скрепя сердце, согласился лейтенант. – Кого предлагаешь послать в разведку?

– Кулешов и Климчук – отличные ребята, но спецподготовку не проходили, бесшумно передвигаться и вести скрытное наблюдение их не учили, – с легкой извинительной интонацией сказал Зимин. – Поэтому останутся здесь. Пусть лучше еще «бомбочек» наделают.

– Я готов, Зима! – сделал шаг вперед Круглов.

– И я! – мне не хотелось отставать от товарищей.

Сержант посмотрел на нас обоих по очереди и решил:

– Поедем я и Круглов! Вовка нужнее здесь, за рулем броневика.

– Возьми Сошникова, сержант! – внезапно вмешался генерал. – У него, как я давно заметил, очень нестандартный взгляд на события. В разведке это может пригодиться.

– А броневиком и Круглов может управлять! – кивнул лейтенант, и хлопнул по плечу как–то сразу поскучневшего Петю. – Вот и разобрались! Действуй, Зима!

Круглов вздохнул, как обиженный ребенок, у которого отобрали конфетку, но спорить не стал – вовремя вспомнил, что он боец Красной Армии и должен слушать приказы старших по званию.

Недвигин снял с шеи бинокль в потёртом кожаном чехле, явно не новый, но ухоженный, с ремешком, потемневшим от пота. Генерал держал его несколько секунд в руках, словно прощаясь, потом протянул Зимину.

– Возьми, сержант, – сказал комдив. – Одними глазами вы там много не увидите.

– Спасибо, товарищ генерал, – ответил Зимин, бережно принимая бинокль. – Я его обязательно верну.

– Верни вместе с собой, – сказал Недвигин. – Бинокль мне без вас не нужен. Вы там, главное, не геройствуйте, не ищите боя, не пытайтесь доказать, что двое могут заменить взвод. Мне нужна информация, а не подвиг.

– Понял, товарищ генерал, – кивнул Зимин. – Мы не за славой едем, а посмотреть, стоит ли лезть в ту дырку.

– А у тебя, Зима, «посмотреть» иногда заканчивается перестрелкой, трофеями и новой головной болью для командования, – добавил Смирнов, глядя почему–то не на Зимина, а на меня.

– Это когда обстоятельства удачно складываются, – усмехнулся Зимин.

– Удачно, – повторил Смирнов и тоже усмехнулся. – Постарайтесь избегать этих обстоятельств.

– Время, – продолжил Недвигин, снова взглянув на солнце. – До темноты вы должны вернуться. Но если обнаружите немцев, наблюдайте столько, сколько нужно для понимания обстановки, не торопитесь.

– Есть, товарищ генерал, – опять кивнул Зимин.

Подготовка заняла всего пару минут. Я проверил автомат и «Вальтер» в кармане, магазины в подсумках, поправил финку в сапоге и наполнил флягу у колодца. Панкратов, так и сидевший в башне, смотрел на меня сверху, хмуря брови, и по его лицу было видно, что он жутко недоволен моим уходом без него.

– Ты, значит, к Клённикам, а я тут остаюсь? – недовольно спросил Панкратов.

– Ну, что поделать, Матвей, – ответил я. – Кто–то ведь должен здесь оборону держать. С тобой Круглов останется. Не дай ему машину сломать!

Панкратов посмотрел через двор на открытые кузова грузовиков, на Катю Соболеву, которая стояла у своего «ЗИСа» и поила раненого из кружки, на Рябинина, вышедшего на крыльцо, на свежую могилу между избой и лесом. Потом снова перевёл взгляд на меня.

– Ага, по рукам буду бить, чтобы не совал их куда не следует, – пошутил Панкратов и сразу посерьезнел. – Удачи вам с сержантом! Ни пуха, ни пера!

– К чёрту! – усмехнулся я, но на душе веселей не стало.

От броневика пахло горячим металлом, маслом и бензиновым выхлопом – смесью запахов, которая за последние дни странным образом стала почти «родной». Трофей был для нас надежным подспорьем в боях и уже несколько раз доказал преимущество брони перед пехотой. Но сейчас он оставался на хуторе, а мы с Зиминым отправлялись в разведку, имея только мотоцикл, пару автоматов и бинокль, от чего я чувствовал себя голым.

Зимин ждал у «Цюндаппа», с которого уже сняли пулемет и патроны к нему – для обороны хутора они были нужнее, чем нам. Сержант проверил бак, шины, крепление коляски, потом снял с руля какую–то застрявшую травинку и раздражённо бросил её на землю, словно именно она могла выдать нас немцам. Бинокль Недвигина он попытался засунуть себе за пазуху, но потом передумал и передал мне.

– Держи, Вовка, – сказал Зимин. – Будешь нашими глазами. Только не урони. Ценная вещь, за её повреждение нас обоих вые..., – сержант кашлянул и закончил: – в общем, ругать будут. Сильно.

– Сберегу! – ответил я, надевая ремешок на шею и залезая в коляску.

– План на движение такой: едем, смотрим в оба. Я – вперед. Ты – во все стороны, и обязательно назад, – сказал Зимин. – Как бы нас погоня не настигла. Близко к деревне не суёмся. Как только увидим ее на холме – оставляем мотоцикл и дальше пешедралом. Если все–таки нарвемся на немцев – бросаем «коня» и бежим влево. Обязательно влево! Понял?

– Понял, Зима, – сказал я. – Ты только учти, что дальше поля пойдут.

– Учи учёного! Я те места помню не хуже тебя! – буркнул Зимин. – Пока дорога будет тянуться через лес, едем быстро. Как начнутся поля – смотрим. Если надо, спрячем мотоцикл раньше.

Недвигин подошёл к нам перед самым выездом. Смирнов шёл рядом, но говорил только генерал.

– Ещё раз, сержант, главная задача разведки – не просто установить присутствие противника, а понять его диспозицию. Где пехота, где артиллерия, где бронетехника, как они используют деревню, мост и холм. И в какую сторону развернуты их позиции.

Последняя фраза заставила меня поднять на комдива глаза. Генерал не случайно сказал именно это. Он четко осознавал, что немецкий отряд стоит в Клённиках не для того, чтобы поймать нашу колонну. Когда они выдвигались в направлении Пинска, колонны даже существовало. Для них мы были случайностью. Их задача была гораздо шире: обеспечить фланг 3–й танковой дивизии при прорыве на Малориту.

Мы выехали с хутора под настороженными взглядами раненых, ясно понимавших, что от нашего возвращения зависело, будут ли они жить.

У поворота с «тропинки» на просёлок Платов и Седых уже закончили свою работу – следов от колес на земле не осталось. Седых сидел в коляске «Цюндаппа», замаскированного в кустах, пригнувшись к пулемету. Платов стоял чуть в стороне, держа дорогу под наблюдением.

– Ну, как тут у вас, Толя? – спросил Зимин сержанта.

– Ти–ши–на! – по слогам произнес Платов. – Никакого движения в обе стороны. А ты, я так понимаю, в разведку?

– Верно догадался! Всегда умён был! – подколол приятеля Зимин.

– Удачи, парни! – Платов махнул рукой, а Зимин ответил коротким кивком.

Первые километры проехали быстро. «Цюндапп» преодолевал рытвины гораздо жестче, чем броневик, сиденье коляски долбило меня по копчику. Зимин вёл уверенно, выбирая более твёрдые места, объезжая продавленные гусеницами глубокие колеи, заполненные жидко грязью, не лез в густую траву у обочины, где можно было наткнуться на корень.

Местность вокруг постепенно менялась. Появлялось всё больше полей. Сначала это были небольшие полосы овса, неровные, с бурьяном по межам и кустами на дальнем конце. Потом дорога вышла к пшеничному полю, раскинувшемуся почти до горизонта. Колосья только начали наливаться, равнина медленно колыхалась под ветром, как волны на зеленом море. Кое–где среди пшеницы алели маки – яркие, как капли крови на мундирном сукне. Я глядел на эти цветы и думал, что война особенно мерзка тем, что идёт не в пустыне, а среди такой красоты.

– Каждый раз смотрю и злюсь, – сказал Зимин, не отрывая глаз от дороги.

– Почему злишься? – спросил я, стараясь говорить громче, чтобы перекричать мотор.

– Было бы вокруг вонючее болото и гнилые пни… А тут поля, маки, берёзки… – покосившись на меня, ответил Зимин.

– Людей не видно, – сказал я.

– Вот это и злит больше всего, – сказал Зимин. – Будто их кто–то с картины стёр, а всё остальное оставил.

Вскоре дорога заметно улучшилась. Ямы и рытвины не исчезли совсем, но попадались реже, грунт стал плотнее, колёса уже не проваливались на каждом десятке метров, и «Цюндапп» мог бы пойти быстрее, но Зимин держал прежнюю скорость. Через полчаса впереди, за полями, из–за горизонта начал вырастать тот самый холм с домиками на вершине.

Клённики.

Зимин остановился ещё до того, как холм стал виден полностью.

– Всё, дальше пойдем пешком, – сказал сержант. – Видишь вон тот перелесок слева? Там спрячем мотоцикл.

Мы свернули на старую узкую колею, оставленную телегами, уходящую к перелеску вдоль межи. «Цюндапп» качнуло, коляска подпрыгнула на кочке, я ударился локтем о борт, самым «нервом», и зашипел от боли. Через сотню метров колея полностью пропала, под колесами шуршала высокая трава. Выбрав место между берёзами и кустами лещины, Зимин загнал машину поглубже и заглушил движок. Вряд ли в таком месте кто–нибудь обнаружил нашего «железного коня», однако мы всё равно забросали его ветками и травой, стараясь скрыть блеск металла, прямые линии и чёрные пятна резины.

– Пожалуй, хватит, – сказал Зимин, отступив на несколько шагов и прищурившись. – Если специально не искать, хрен увидишь. Кусты как кусты.

– Следы остались, – отметил я.

Зимин посмотрел на примятую траву, и поморщился.

– Надеюсь, у немцев не так много любознательных придурков, которые полезут в чистое поле и наткнутся на едва заметные колеи. Всё, Вовка, пошли.

Дальше мы двигались пешком. Сначала вдоль перелеска, потом краем поля. Здесь не было бурелома, земля была ровной, поэтому до деревни добрались быстро. Точку для наблюдения выбрали почти сразу – небольшая ложбинка выходила к ручью, и в месте их встречи всё заросло высокой травой и осокой.

Зимин подполз к краю ложбины, осторожно, чуть ли не по одной, раздвинул травинки, и выглянул. Я за ним. Отсюда открывался вид на мостик и нижнюю часть холма, но самой деревни видно не было.

У моста стояли немцы. Пехота. Всего несколько человек – двое у ближнего конца, двое у дальнего. Они вели себя довольно расслабленно – карабины висели на плече.

Мостик полностью изменился – у опорных столбов появились раскосы, сколоченные из свежих брусьев. Настил выглядел гораздо толще, чем я помнил – новые доски прибили поверх старых.

Я достал из футляра бинокль и приложил к глазам. Стали видны свежие следы от гусениц на досках настила,

– Мост укрепили, – сказал я, не отрываясь от окуляров. – И на нем остались следы тяжёлой техники. Значит, танки и артиллерийские тягачи уже за ним. Это не передний край. Это тыловой пост.

– Вот и я так думаю, – согласился Зимин. – Они нас не ждут. Иначе тут бы стояли пулемёты, или хотя бы одно орудие на прямой наводке. А здесь только пехота, прикрывающая переправу.

– Так они вообще про нашу колонну ничего знать не могли, когда сюда шли, – сказал я. – Их же направили фланг держать.

Я ещё раз внимательно осмотрел ближний берег, низкие берега ручья, подход к мосту, дорогу, уходящую на холм. Немцы на посту не суетились. Неторопливо прохаживалисьвзад–вперед, лениво обмениваясь репликами.

– Сколько насчитал? – спросил Зимин.

– Четверых, – ответил я. – Двое с одного конца, двое с другого. И может, ещё двое в кустах у дальнего края – там как–то подозрительно ветки качаются, не в такт с ветром. Но отсюда плохо видно. Однако никакой техники поблизости точно нет. Запах чуешь?

– Ничего не чувствую, – сказал Зимин, потянув ноздрями воздух.

– В том то и дело – стоял бы там хоть один танк или бронетранспортёр, тянуло бы выхлопом и машинным маслом – ветер в нашу сторону дует, – сказал я.

– Ладно, давай еще понаблюдаем, – сказал Зимин. – Чтобы точно знать.

Мы дождались смены караула – из тех самых подозрительных кустов вылезли сразу четыре солдата и унтер. За ними я успел увидеть край палатки. Значит, сменщики отдыхали прямо рядом с постом. Удобно – не нужно солдат из деревни гонять.

Через полчаса Зимин, «сканируя» подходы к мосту, обнаружил замаскированное пулеметное гнездо. Выходило, что немцы отнеслись к охране тылового объекта серьезнее, чем нам показалось вначале. Все–таки этот мостик, при всей своей неказистости, был единственным связующим звеном между передовым отрядом и основными силами танковой дивизии Вермахта.

Изучив обстановку вокруг переправы, мы сменили точку обзора. Туда пришлось ползти, потому что между нами и деревней оставалось открытое поле, и любая фигура на фоне зелени сразу бросалась в глаза.

Новое место оказалось лучше. Нам открылись весь склон холма, подножие с ручьём, дорога, поднимающаяся к деревне, огороды и часть единственной улицы на вершине. Крыши, крепких, сложенных из брёвен домов, крытые потемневшей от времени дранкой, чуть–чуть расплывались и дрожали – над ними сгустился горячий воздух. Пугала в огородах шевелили рукавами, словно помахивая кому–то невидимому. Но вот живых людей видно не было. Ни женщин у колодца, ни стариков на завалинках у забора, ни детей, и даже собак и кур. Над дворами не вились дымки летних кухонь. Казалось, что деревня вымерла.

– Пусто, – сказал Зимин, после долгого разглядывания деревни в бинокль. – Или всех жителей по домам разогнали, или… даже думать не хочется, что с ними сделали...

Следующие два часа мы, почти не разговаривая, внимательно наблюдали за обстановкой, меняясь каждые десять–пятнадцать минут. Один брал бинокль, второй давал отдых глазам, попутно следя за ближними подступами к нашему укрытию. Время двигалось странно: вроде бы тянулось липко и медленно, как смола, а потом вдруг оказывалось, что солнце уже прилично сдвинулось, тень от куста стала короче, локти затекли, губы пересохли, а в голове пляшут картинки – крыши, заборы, окна, кусты, огороды и немецкие каски у моста.

В какой–то момент я увидел, как на дальнем краю деревни мелькнула фигура в серой форме и исчезла между домами. Потом в чердачном окошке сельсовета что–то блеснуло.

– Зима, похоже, что на чердаке засел наблюдатель! – сказал я. – Оптика бликует.

– Стало быть, засела немчура в деревне, засела… – пробурчал Зимин, забирая бинокль. – Глянь–ка, действительно сидит – там в глубине какое–то светлое пятно шевелится. Наверное, лицо.

Зимин повел окулярами вдоль линии огородов и вдруг замер. Видимо обнаруженное настолько его поразило, что он вообще перестал двигаться.

– Что нашёл? – почему–то шепотом спросил я.

– Погоди, – ответил Зимин. – Не сбивай.

Он смотрел ещё минуту, потом передал бинокль и ткнул пальцем в нужное направление.

– Вон тот дом с покосившимся забором видишь? – спросил Зимин.

– Вижу.

– Правее от него кусты. За кустами стожок сена. Смотри не на него, а чуть ниже. Там тень неправильная. Если бы солнце не сместилось, хрен бы я ее увидел.

Я поймал в окуляры дом, забор, кусты, потом медленно увёл бинокль ниже и увидел сначала именно тень. Слишком ровную, слишком плотную для обычного кустарника. Потом в этой тени проявилось колесо. Не тележное. Большое, стальное, обрезиненное. Затем рядом проступил лафет, щит, ствол. Я задержал дыхание, сместил бинокль дальше и нашёл второе орудие, спрятанное лучше, но всё равно выдававшее себя слишком правильной формой. Потом третье. Четвёртое я не сразу разглядел, но понял, что оно там есть, по тому, как лежали ветки.

– Орудия, – сказал я. – Замаскированные.

– Сколько? – уточнил Зимин.

– Три вижу точно, четвёртое предполагаю, – ответил я. – Легкие гаубицы. 105–миллиметровые «leFH 18». Позиция хорошая. От моста их не видно, с дороги тоже. А корректировщик, скорее всего, в деревне.

– Грамотно встали, гады, – сказал Зимин. – На обратном склоне холма, впритык к домам. Им же не надо прямой наводкой стрелять. С вершины они накрывают огнемлюбую цель в радиусе…

– Десяти километров, – подсказал я.

– Десяти километров… – грустно повторил Зимин. – Прорываться мимо них днем – гарантированная смерть.

– Предлагаешь ночью прорываться? – обернулся я к сержанту. – Как вчера? Снять пост у моста, проскочить деревню…

– Вряд ли так выйдет, – качнул головой Зимин. – Тогда нам своя артиллерия помогла, да батальон Чеботарева. И все равно – от спрятанных в лесу танков мы чудом не огребли. А здесь ведь тоже танки есть, только мы их пока не видим.

– Скорее всего, они дальше прошли, – сказал я, продолжая смотреть на вражескую батарею. – Что им среди домов делать, им для боя простор нужен и хорошая видимость.

– Вот именно, – кивнул Зимин. – Четыре танка мы точно видели. И через мост они прошли. Но в деревне их нет. Значит, они дальше. И сдается мне, прячутся в той самой роще.

Я опустил бинокль и посмотрел на него.

– Ты имеешь в виду ту рощу, где мы разведотряд немцев разгромили? – спросил я.

– Её, родимую, – ответил Зимин. – С другой стороны холма, по дороге к Пинску. Место удобное: деревья дают укрытие, вода рядом, и деревня недалеко. Если им надо держать позицию и иметь возможность быстро выдвинуться, лучше места рядом нет.

– Надо бы сходить, проверить, – предложил я. – А чтобы не светиться – пойдем по ручью, как в прошлый раз.

– Только с другой стороны, – кивнул Зимин. – Годится! Ручей мелкий, но берега довольно высокие, заросшие. Даже при свете дня у нас есть шанс пройти незамеченными. Погнали!

Оставаться на месте и смотреть на деревню ещё час смысла не имело: мы уже выяснили про охрану моста, и спрятанную батарею, но без танков картина немецких позиций оставалась незаконченной. Танки были ключом к этому узлу обороны. Если они ушли дальше к Пинску вместе с мотопехотой, перед нами одна задача. Если стоят рядом, за холмом, совсем другая. И от этой разницы зависело, можно ли вообще думать о проходе колонны или надо искать что–то совсем безумное.