Третье правило диверсанта. Книга 2. Июнь 1941 года

Глава 1

Пулемёт стрелял с другого берега, явно не прицельно, а поверх голов – пули, просвистев над мостом, ушли выше, срезая ветки сосен где–то высоко у нас над головой. Звук выстрелов сразу сменился многоголосым ором – грязной русской бранью вперемешку с немецкими командами.

Я быстро сместился влево, пригибаясь и раздвигая плечом кусты. Ветки цеплялись за гимнастёрку, хлестали по лицу, но я не обращал внимания. Мне нужно было понять, что там происходит.

Метров через десять кусты расступились, и передо мной открылась вся картина. На середине моста замерла группа людей. Тот самый здоровяк, которого я заприметил полчаса назад, с квадратной челюстью и бычьей шеей, стоял в полный рост на изломанном дощатом настиле, широко расставив ноги для устойчивости, и держал перед собой офицера–сапёра, заломав его руку за спину. В правой руке здоровяк сжимал топор, упирая лезвие немцу прямо в горло, в самый кадык, чуть выше расстёгнутого ворота кителя.

Офицер, уронив свой чёртов стек, держался неестественно прямо, словно проглотив кол, откинув голову назад и оттопырив вторую руку в сторону. Фуражка слетела и лежала рядом. Его лицо, обращённое к небу, было искажено гримасой – не страха, а какого–то брезгливого недоумения, словно он никак не мог поверить, что с ним, офицером Вермахта, могло случиться такое.

Остальные пленные сгрудились вокруг здоровяка плотной толпой, сообразив, что немцы не будут стрелять по ним, опасаясь зацепить своего. Кто–то стоял, сжимая в руках топор, кто–то обломок доски с торчащими гвоздями, кто–то просто голые кулаки. Несколько пленников присели на корточки, прикрывая голову руками. Я отчетливо видел, как у одного из них, худого и светловолосого, мелко дрожат плечи.

Офицер–сапёр что–то заорал по–немецки – резко, пронзительно, срываясь на фальцет. Я не разобрал слов, но догадался, что он велел своим людям не стрелять. Здоровяк сильнее надавил лезвием на горло немца, и тот вытянулся в струнку еще сильнее, привстав на цыпочки от напряжения.

– Если подойдёте – я ему башку оттяпаю! – проревел красноармеец, и его голос, густой и раскатистый, разнёсся над рекой, как удар колокола. – Всем стоять, суки! Стоять, я сказал!

Немцы на нашем берегу вскинули карабины, но не стреляли. Я видел их отчётливо, они не сумели восстановить маскировку, сделанную погибшими пограничниками: восемь солдат в двух окопах, и отдельное пулемётное гнездо в стороне, в котором расчёт торопливо разворачивал ствол «МГ–34» в сторону моста. Их командир стоял у бруствера и что–то негромко втолковывал своим солдатам, указывая рукой то на пленных, то на лес.

Пулемётчик в коляске «Цундаппа» на противоположном берегу дал ещё одну короткую очередь поверх голов. Пленные пригнулись. Кто–то упал на доски лицом вниз. Кто–то закричал. Но здоровяк даже не шелохнулся.

Зимин, оказавшийся рядом со мной буквально через секунду после того, как я продрался через кусты, выглянул из–за моего плеча и оценил обстановку. Опытный боец, он мгновенно понял – лучшего момента для нападения на охрану не придумать: все немцы смотрят на мост, их карабины направлены в сторону реки. Пулемётчики в гнезде заняты переносом своего оружия. На лес за спиной никто не смотрит.

– Атакуем! – шепнул Зимин, вытаскивая из–за пояса гранату «М–24». – Сейчас, пока они в ту сторону пялятся! Вовка, ты берешь левый окоп, я – правый, Седых – пулеметное гнездо! Погнали!

Я тоже вытащил из–за пояса «колотушку» и принялся откручивать защитный колпачок, под которым прятался вытяжной шнур.

Сержант швырнул гранату первым. «Колотушка», вращая в воздухе длинной деревянной ручкой, описала пологую дугу и упала точно между офицером–пехотинцем и одним из его солдат. Моя граната улетела в левый окоп на секунду позже. Седых одновременно со мной метнул свою в пулеметчиков.

Три взрыва слились в один. По ушам саданул оглушительный грохот. Вверх взметнулись комья земли, обломки веток, какие–то тряпки. И сразу, перекрывая эхо взрывов, с той стороны леса, где засели Косуля и Добрынин, ударили длинные очереди. Парни били по мотоциклу на том берегу, как и было условлено.

– Вперед! – заорал Зимин, вскакивая и бросаясь к окопам.

Я бежал за ним, успев заметить краем глаза, как на том берегу пулемётчик в коляске обмяк, свесившись через борт. Остальные сапёры бросились врассыпную от грузовиков, кто–то залёг за колёсами, кто–то побежал к кустам.

Сержант первым спрыгнул во вражеский окоп. Его «МР–40» рявкнул несколько раз короткими очередями, добивая тех, кто ещё шевелился после взрыва гранаты. Я, не останавливаясь, пробежал мимо него к «своей» траншее. Из нее, покачиваясь, поднимался немец – молодой парень лет двадцати, с залитым кровью лицом и безумными глазами. Он пытался нащупать лежащий на бруствере карабин. Я дал короткую очередь ему в грудь, и он рухнул на дно окопа, на труп товарища. Второго немца, который сидел за поворотом, привалившись спиной к стенке и зажимая рукой рану на животе, я добил, не разглядывая особо – не до этого. Еще два солдата не шевелились, но, помня третье правило, я всадил в каждого по несколько пуль.

– Чисто! – крикнул я по старой привычке, перезаряжая автомат.

– Готово! – отозвался сзади Седых.

Зимин уже выбрался из окопа и, припав на колено у бруствера, начал стрелять по тому берегу.

А я, прежде чем выбрать цель, осторожно и внимательно осмотрелся.

На мосту происходили столпотворение и давка. Пленные, решив, что оказались под перекрёстным огнём, ломанулись кто куда. Некоторые прыгали в реку, поднимая тучи брызг, и плыли к нашему берегу. Другие бежали по только что установленным брёвнам, балансируя руками, как канатоходцы. Один при этом сорвался и, с громким плеском, ушел под воду. Здоровяк одним мощным движением вспорол горло офицеру–сапёру – лезвие описало короткую дугу, блеснув на солнце, тело мешком осело на доски, из раны брызнула тонкая струйка тёмно–багровой крови. Красноармеец, не выпуская из руки топор, стремительно рванул по бревну в нашу сторону.

Сапёры на том берегу, оправившись от первого шока, открыли беспорядочный винтовочный огонь по мосту. Их выстрелы хлопали один за другим, и я видел, как несколько пленных, бежавших последними, споткнулись и упали – кто в воду, кто на доски. Один, молодой парень в разорванной гимнастёрке, схватился за живот, сделал ещё пару шагов и рухнул с брёвен вниз головой. Другой, раненный в ногу, попытался ползти, цепляясь за доски, но новый выстрел опрокинул его навзничь.

– Седых! Сошников! Прижмите их! Не давайте высунуться! – рявкнул Зимин, не оборачиваясь, продолжая стрелять по тому берегу короткими, прицельными очередями.

Я прижался грудью к брустверу, точно в том месте, с которого вёл огонь вчера в это же время.

Один из сапёров, присев за задним колесом грузовика «Мерседес», перезаряжал карабин, никак не попадая обоймой в пазы затвора – его руки ходили ходуном. Я поймал его в прицел и дал короткую очередь. Пули выбили щепу из кузова над его головой, заставив немца пригнуться. Второй очередью я зацепил его в плечо, и он, выронив оружие, повалился на бок.

Седых стрелял с правого фланга, и его «МР–40» работал размеренно, как часы. Косуля с Добрыниным поливали тот берег, не давая немцам поднять головы. Через пару минут всё было кончено. Последний из сапёров попытался перебежать от грузовика к кустам, но Косуля достал его длинной очередью, и немец, взмахнув руками, свалился в заросли ивняка. Наступила относительная тишина – слышались лишь стоны раненых красноармейцев, разбежавшихся по окрестным кустам. Ещё несколько человек вылезали из воды ниже по течению, и падали без сил на песок.

Зимин, выйдя на открытое пространство перед окопами, замахал рукой, подзывая людей.

– Все сюда! Все ко мне! Быстро!

Его громкий голос, усиленный командной интонацией, разносился над берегом, перекрывая плеск воды. Пленные, услышав русскую речь и увидев знакомую форму, начали подтягиваться к окопам. Они шли, пошатываясь, хромая, опираясь друг на друга.

Первым к Зимину подошёл здоровяк, всё ещё сжимая в руке топор. Его гимнастёрка на груди была залита кровью – судя по всему, вражеской. Он остановился в двух шагах от сержанта, тяжело дыша, вытер лезвие топора о штанину и вытянулся по стойке «смирно».

– Ефрейтор Панкратов, – произнёс он без всякого выражения, словно докладывал на утреннем построении. – Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый мотоциклетный полк.

Зимин окинул его быстрым, оценивающим взглядом – с головы до ног, задержавшись на топоре и на кровавом пятне на груди.

– Сержант Зимин, – ответил он коротко. – Пятьдесят четвёртая отдельная разведрота, семьдесят пятая стрелковая дивизия. Выжил, стало быть, Панкратов?

– Выжил, товарищ сержант, – Панкратов усмехнулся, и усмешка эта вышла невесёлой. – А вот офицерику тому не повезло.

– Это тот, что вами командовал? – уточнил Зимин.

– Он самый. Гауптман Штольц, инженер, – Панкратов сплюнул под ноги, вытер рукавом пот со лба. – Больше командовать не будет.

– Молодец, ефрейтор! – Зимин хлопнул его по плечу. – Давай собирай своих – всех, кто может ходить, – и подберите трофейное оружие. Раненых вон к тому дереву. Ты теперь над ними старший.

Панкратов кивнул и, не говоря больше ни слова, повернулся к пленным, которые продолжали подходить к окопам.

– Седых! Сошников! – Зимин обернулся к нам. – Ваша задача – перейти на тот берег и проконтролировать сапёров. Если кто живой – добить. Карабины заберите, патроны, медпакеты, всё, что найдёте. Грузовики поджечь. И быстро – одна нога здесь, другая там. Поняли?

– Понял, командир, – отозвался Седых, поправляя ремень автомата.

Переход по брёвнам через реку был тем ещё испытанием – они слегка пружинили под ногами и отчаянно скрипели, каждый шаг давался с трудом, отзываясь холодком где–то в животе. Внизу, в паре метров под нами, плескалась тёмная вода, и я старался не смотреть туда, фиксируя взгляд на том берегу, на неподвижном теле в серо–зелёном мундире, свисающем из мотоциклетной коляски. Седых, шедший за мной, пару раз оступился, и я слышал, как он сквозь зубы материт шаткие брёвна, и заодно немцев.

Перейдя через остатки моста, мы сразу разделились. Седых пошёл вправо, к кустам, где могли укрыться те, кто пытался бежать. Я двинулся к грузовикам, держа автомат наизготовку.

Первый «Мерседес» стоял, уткнувшись капотом в заросли ольхи. Его кузов, набитый досками и ящиками, был изрешечён пулями – работа Косули. Рядом три трупа.

У заднего колеса второго грузовика я заметил двух живых немцев.

Один, с перевязанной наспех головой, сидел, привалившись спиной к скату, и держал в руках карабин, водя стволом из стороны в сторону. Увидев меня, сразу выстрелил, но пуля пролетела в паре метров левее. Я навскидку дал очередь из автомата, и фриц завалился на бок, так и не успев передернуть затвор.

Второй немец выронил карабин и попытался заползти под грузовик, но я догнал его в два прыжка. Поняв, что скрыться не удастся, фриц перевернулся на спину, и я на секунду задержал палец на спусковом крючке. Вражина оказался молодым, лет двадцати, с испуганными глазами и капельками пота на висках.

– Нихт шиссен, нихт шиссен! – залепетал он по–немецки – просил не стрелять.

– Нихт шайзен! – с ухмылкой ответил я ему. – Не срать! – и нажал на спуск. Очередь оборвала его лепет.

Со стороны кустов грянуло три выстрела, и вскоре оттуда вышел Седых, неся на плече четыре карабина и связку ремней с подсумками.

– Ты как? – спросил разведчик, мельком глянув на трупы у колеса.

– Чисто! – ответил я. – Двое трепыхались.

Сбор оружия занял ещё минут десять. Мы стащили к мосту восемь карабинов «Маузер», столько же комплектов подсумков с патронами, шесть гранат «М–24». Сняли с коляски «Цундаппа» неповрежденный «МГ–34» и шесть полных «улиток» к нему. Обыскали убитых – забрали перевязочные пакеты и «зольдбухи». В солдатских книжках было написано «Pionier–Bataillon 39 der 3. Panzer–Division» – 39–й саперный батальон 3–й танковой дивизии.

Покончив со сборами, мы подошли к грузовикам. Отрезали две полоски брезента от тента, вымочили их в бензобаке, затем подожгли торчащие из горловин «хвостики». Через полминуты оба «Мерседеса» пылали, уперев в небо столбы чёрного дыма.

Мы постояли ещё немного, завороженно глядя, как горят вражеские машины.

– Пора, – сказал я, взваливая на плечо пулемет и мешок с патронами.

Седых подхватил связку карабинов и ремней, первым зашагал к мосту.

«Цундапп» мы столкнули в воду вместе с пулеметчиком – перетащить мотоцикл по бревнам на наш берег не представлялось возможным.

Когда мы вернулись, у окопов уже собрались все – подошли Косуля с Добрыниным, вышли из леса уцелевшие пленные. Раненые сидели под большой сосной прямо на земле, их перевязывали трофейными бинтами. Всего выжило двенадцать человек, считая троих раненых.

Зимин стоял чуть поодаль, о чём–то тихо переговариваясь с Косулей, изредка косясь на черный дым, окутавший противоположный берег. Пулеметчик казался спокойным, но я видел, как пальцы его правой руки, лежавшие на прикладе оружия, мелко подрагивают от избытка адреналина после боя.

Большинство бывших пленных уже успели подобрать себе оружие. Я видел, как несколько человек, ещё полчаса назад уныло и безропотно таскавших бревна под дулом пулемета, сейчас радикально преобразились – деловито затягивали на себе трофейные ремни с подсумками, щелкали затворами «Маузеров». Трофеев на всех не хватило – те, кто последними вышел из леса, переминались рядом с ноги на ногу, с завистью поглядывая на вооружившихся товарищей. Но и в их движениях уже не было той скованной, роботоподобной заторможенности, которую я наблюдал час назад.

Здоровяк Панкратов возвышался над всеми на полголовы. Он каким–то спокойным, хозяйственным жестом, тщательно, не торопясь, застегнул ворот гимнастёрки. Затем одёрнул ее, аккуратно сдвинул складки под ремень, выпрямился, расправил плечи – и в этом движении было столько спокойной, уверенной силы, что я на мгновение залюбовался. Это был уже не измученный пленный, а солдат, приведший себя в порядок после боя.

Я подошёл к нему и протянул трофейный пулемёт, снятый с коляски мотоцикла.

– Эта штука поудобней топора будет, – с усмешкой сказал я.

Панкратов посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на пулемёт, потом снова поднял глаза на меня. Его губы дрогнули в скупой улыбке – едва заметной, одними уголками рта, но она сразу изменила его лицо, сделав его моложе – стало видно, что ему не больше 22–23 лет. Он принял оружие обеими руками, и тихо произнес:

– Спасибо!

И в этом единственном слове было больше чувства, чем в иной длинной речи.

– Меня Матвей зовут. Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый мотоциклетный полк, пулемётчик.

– А я – Володя. Раз ты пулемётчик, стало быть, с этой «дурой» справишься?

– Разберёмся… – задумчиво протянул Панкратов, погладив ствольную коробку ладонью. – От «дегтяря» сильно отличается?

– Полностью! – ответил я. – Они работают на совершенно разных принципах автоматики: у «ДП» – отвод пороховых газов, у «MГ–34» – короткий ход ствола. И питание другое – у нашего магазин, у немецкого – лента.

– Разберемся! – уверенно заявил Матвей.

Он помолчал, глядя куда–то поверх моего плеча, на догорающие за рекой грузовики, и добавил негромко:

– А вы, значит, разведка. Лихо вы немчуру поганую уделали.

– Работа такая! – пожал я плечами.

– Работа, значит… Лихая у вас работа! А вот мы… я… не справился со своей работой, – Панкратов вдруг как–то резко «потух» и заговорил монотонно, не глядя на меня. Его голос стал каким–то отстранённым, словно он читал по бумажке давно заученный текст, и я понял, что он сейчас не со мной разговаривает, а сам с собой, перебирая в памяти события последних дней. – Когда немцы в самый первый день прорвались к Жабинке, наш полк контратаковал… – начал он, и его глаза, устремлённые на чёрный дым за рекой, словно подёрнулись пеленой. – К вечеру от моей роты осталось двадцать человек… Нас долбили из пушек, расстреливали из танков, самолеты висели над головой каждую минуту…

Матвей замолчал на секунду, прищурившись, словно видел перед собой эту чудовищную расправу. Потом продолжил так же монотонно, без выражения:

– Вчера утром мы заняли позиции у шоссе. Успели выкопать неглубокие ячейки. У меня всего два «диска» к «дегтярю» оставалось. Я думал, на полчаса боя хватит. Но боя не было – снова налетели самолеты, бомбардировщики, с торчащими под днищем колесами… Они ужасно выли… Аж мороз по коже от их воя. Я не успел ни одного выстрела сделать – рядом рванула бомба. Меня швырнуло, как кутёнка, и я отключился. Очнулся в полдень. Рядом – немцы, человек пять, что–то галдят по–своему. Меня за шкирку подняли, ремень сорвали. Согнали всех, кто выжил, в одну кучу, привели в какой–то сарай. Заперли… Ни воды, ни, тем более, еды, не дали.

Он замолчал и судорожно сглотнул.

– А сегодня утром пришли другие немцы, из сапёрной команды. Отобрали два десятка самых здоровых. Прикладами загнали в грузовики, повезли куда–то. Мишка Опанасенко по дороге выпрыгнул – пары метров пробежать не успел – срезали очередью с едущего следом мотоцикла. Из вот этого самого пулемета. Привезли сюда. Построили. Сказали: будете работать на ремонте моста. Двое сразу отказались – их тут же пристрелили. И ведь как–то беззлобно это сделали, спокойно, по-деловому – я даже не сразу понял, что их убили – показалось, что это какая–то шутка. Пришлось работать, врагу помогать… – он стиснул зубы так, что желваки заходили под скулами. – Я уж думал, всё. Хана. Свои не придут.

– Мы вовремя подоспели, Матвей, – сказал я. – Вас бы после завершения ремонта тут бы где–нибудь рядом и прикопали.

Я смотрел на этого огромного, как медведь, парня, на его залитую вражеской кровью гимнастёрку, на побелевшие костяшки пальцев, сжимавших трофейный пулемёт, и понимал: в нём сейчас горит та самая ярость, которая помогает солдату выжить и победить. Ярость, усиленная унижением в плену. И горе тому врагу, который попадётся ему на пути в ближайшие дни.

Солнце окончательно скрылось за лесом, и над рекой начали сгущаться сумерки – особенные, июньские, когда небо ещё долго остаётся светлым, а в низинах уже прячется густая, влажная темнота. Запах гари мешался с запахом речной воды и хвои. Война на несколько минут отступила, притаилась, давая нам короткую передышку. Но я знал, что это ненадолго.

Глава 2

– Значит так, товарищи, слушайте меня! – обращаясь сразу ко всем, громко произнёс Зимин. – Звук взрывов и горящие грузовики – отличный маяк для немецкого подкрепления. Если у них есть резервы в радиусе десяти–пятнадцати километров, они скоро будут здесь. В любом случае, чем дольше мы тут торчим, тем выше шансы, что нас накроют. Надо уничтожить переправу и валить отсюда.

Он обернулся к мосту, вернее, к тому, что от него осталось – изломанный настил, зияющий провал на месте подорванных вчера пролётов, и две тонкие нитки брёвен, переброшенных пленными через огрызки опор.

– Всем, кто может стоять на ногах – на мост! Задача: сбросить брёвна в реку! – Голос сержанта звучал буднично, словно речь шла о хозяйственных работах в казарме. – Работать быстро, без лишней суеты. Панкратов!

– Я! – ефрейтор шагнул вперёд, всё ещё сжимая в руке топор.

– Ты отвечаешь за результат! А мои разведчики прикроют вас с этого берега, на случай, если немцы появятся раньше, чем вы закончите.

– Есть! – рявкнул Панкратов и повернулся к своим «коллегам по несчастью». – Все слышали? А ну–ка, поднялись! Все за мной!

Бывшие пленные зашевелились. Те, кто сидел под сосной, поднялись, опираясь на винтовки. Даже раненые шагнули вперёд. Я видел, что они восприняли задание Зимина как проверку на лояльность после плена. В движениях красноармейцев появилась цель.

Панкратов первым шагнул на брёвна. Они заскрипели под его весом. Здоровяк прошёл до середины, остановился над провалом, где вчера взрывом срезало два центральных пролёта, и принялся осматривать крепления. За ним потянулись остальные, на ходу доставая топоры.

– Седых! Сошников! Правый фланг! Смотреть в оба! – скомандовал Зимин. – Косуля! Добрынин! Левый фланг. Без команды огонь не открывать.

Я занял позицию в правом окопе, отодвинув в сторонку трупы немцев. Острый запах пороха и крови щекотал ноздри. Пристроил «МР–40» на бруствере и принялся всматриваться в сгущающуюся темноту на том берегу. Седых устроился рядом, и тоже замер.

С моста доносился скрежет металла, треск дерева, тяжёлое дыхание работающих людей и приглушённый мат. Панкратов орудовал ломом, поддевая скобы, которыми брёвна крепились к опорам. Двое бойцов помогали ему, раскачивая и выбивая клинья.

– Давай, давай, родимая! – рычал Панкратов. – Пошла!

Первое бревно с грохотом рухнуло в воду, подняв фонтан брызг. Течение подхватило его, развернуло, и тяжёлый ствол сосны медленно поплыл вниз по реке. За ним последовало второе, третье. Работа спорилась. Я краем глаза наблюдал за мостом и одновременно всматривался в темноту на том берегу. Там было тихо – только потрескивал догорающий «Мерседес» да шелестел ветер в кронах сосен.

– Сошников! – негромко окликнул меня Седых. – Как думаешь, оклемаются эти парни? У них глаза до сих пор стеклянные. А ежели сержант решит их с собой тащить, как они себя в разведке поведут? Это ж не бревна ковырять – тут думать надо, соображать быстро, ежели что.

Я помедлил с ответом, продолжая всматриваться в темноту на том берегу. Там, среди догорающих остовов «Мерседесов», мелькали редкие языки пламени – огонь ещё не наелся, продолжал пожирать резину и дерево.

– Оклемаются, деваться все равно некуда, – ответил я. – Им бы хотя бы пару часов отдохнуть. Горяченького поесть. Сто грамм водочки выпить. Они ведь не на курорте были. Но лучшее лекарство, как мне кажется, это оружие в руках и враг, которого можно убить. Это сразу любые зажимы снимает.

Седых хмыкнул – на этот раз задумчиво:

– Ты, Володя, как–то странно говорить начал после той контузии.

– Голова – предмет тёмный и исследованию не подлежит, – ровно ответил я. – Сам не понимаю, откуда новые мысли берутся. Не обращай внимания.

– Ну–ну, темный, значит, – Седых замолчал, не став развивать тему.

Прошло ещё минут десять. Работа на мосту подходила к концу. Панкратов со своими людьми сбросил уже большую часть брёвен, осталось последнее – но оно «сопротивлялось» сильнее остальных – Матвей, матерясь, всё никак не мог подсунуть лом под скобу. Разозлившись, он несколько раз долбанул по ней. Удары металла о металл разнеслись над рекой, отражаясь от воды гулким эхом. Этот звук наверняка будет слышен за несколько километров, но что с этим поделать?

Наконец Панкратов кое–как подцепил кончиком лома скобу, выворотил ее, и последнее бревно полетело в воду.

Ефрейтор выпрямился, отёр рукавом пот со лба и крикнул:

– Товарищ сержант! Готово! Всё, что можно, сбросили! Остались только опоры – их без взрывчатки не взять!

Зимин вышел на берег, придирчиво осмотрел остатки моста и скомандовал:

– Возвращайтесь! Все назад!

Когда все снова собрались у окопов, Зимин приказал:

– Панкратов! Доложить о наличии личного состава!

Ефрейтор вытянулся по стойке «смирно», одёрнул гимнастёрку и чётко произнёс:

– Двенадцать человек, товарищ сержант. Трое легкораненых, но идти могут, – после этих слов красноармейцы тоже вытянулись и начали выстраиваться в шеренгу. А Панкратов продолжил доклад: – У всех трофейные винтовки, штыки, у некоторых гранаты. Боеприпасов – по сорок–пятьдесят патронов на ствол. Шанцевый инструмент отсутствует. Личные документы утеряны при пленении.

– Вольно, – Зимин окинул строй взглядом и одобрительно кивнул. – До особого распоряжения вы все находитесь в моём подразделении – третий взвод пятьдесят четвёртой отдельной разведывательной роты семьдесят пятой стрелковой дивизии. Я – сержант Зимин, исполняющий обязанности командира взвода. Вопросы есть?

– Нет, товарищ сержант! – ответил за всех Панкратов.

– Тогда слушай боевой приказ. Сейчас мы уходим по шоссе в направлении Малориты. Двигаемся колонной. Впереди – я и красноармеец Сошников. Замыкающим – Седых. Косуля и Добрынин прикрывают отход – занимают позицию в окопе и ждут пятнадцать минут. Если за это время немцы не появятся – догоняют колонну. Если появятся – обстрелять, но в длительный бой не ввязываться. Всё ясно?

– Командир, есть просьба! – сказал Косуля. – В том окопчике еще несколько лент осталось – возьмите их. Мне столько не утащить, а они точно нам пригодятся

– Добро! Дельное предложение! – кивнул Зимин, подходя к пулемётному гнезду, которое уничтожил Седых.

Тела двух немецких пулемётчиков скрючились у развороченного «МГ–34». Но рядом с ними лежали полные ленты – по пятьдесят патронов каждая – много, чуть ли не десять штук. Почему их не подобрали при сборе трофеев – непонятно. Какая–то инертность мышления – раз пулемет разбит, то и патроны к нему не нужны.

– Забираем, – скомандовал Зимин. – Каждый боец берёт по две ленты.

Красноармейцы «украсили» себя «гирляндами» и выстроились в колонну по двое.

– Готовы? – спросил сержант. – Тогда, двинулись!

Косуля с Добрыниным остались в окопе, а мы зашагали по тёмной дороге. Я шёл рядом с Зиминым, позади слышался топот полутора десятков ног и тяжёлое дыхание. Панкратов замыкал колонну, подгоняя отстающих – даже раненые старались не сбавлять шаг.

К замаскированному на обочине «Опелю» мы вышли через час, уже в полной темноте. Разведчики настолько хорошо укрыли его ветками, что мы с сержантом непременно прошли бы мимо, если бы не запах. Вонь разложения еще не выветрилась, ощущаясь даже на расстоянии в несколько метров.

Рядом с «Опелем» темнел силуэт «М–72» с коляской. Я подошёл, машинально проверил бензобак – почти полный. Включил зажигание, нажал рычаг кик–стартера. На этот раз двигатель завелся быстро – с третьего раза и зарокотал ровно и мощно.

– Грузитесь, бойцы! – приказал Зимин красноармейцам. – Раненые – в кузов, ближе к кабине. Остальные – по бортам. Седых – за руль. Панкратов! Назначь наблюдателей – пусть смотрят назад и в стороны. Остальным – быть в готовности к бою.

– Есть! – Панкратов начал распределять людей. – Завьялов, Кулешов – наблюдаете за лесом слева. Бойко, Ступин – справа. Остальные – в кузов. Живее, живее, парни, чего вы носы морщите – подумаешь, запашок – не на танцах!

Бывшие пленные загружались быстро и суетливо, зажимая носы. Ничего, принюхаются…

Зимин подошёл к мотоциклу, осмотрел его и обернулся ко мне:

– Вовка, я – за руль, ты в коляске. Потом поменяемся.

– Понял.

Я забрался в коляску, пристроил «МР–40» на коленях, сдвинул поудобнее подсумки, чтобы не упирались в колени.

Седых, уже сидевший в кабине «Опеля», нажал на педаль стартёра. Из выхлопной трубы грузовика вырвалось сизое облачко, быстро растаявшее в ночном воздухе. Двигатель сперва «затроил», но через полминуты выправился.

Выехали на дорогу, фары пока не включали.

– Ждём, – коротко бросил Зимин и замер, оперевшись на руль.

Ждать пришлось недолго. Минут через десять из темноты, со стороны моста, показались две фигуры. Я на всякий случай вскинул автомат, хотя предполагал, что это нас догоняют Косуля и Добрынин. Разведчики подошли к мотоциклу и пулеметчик доложил:

– Командир, на мосту тишина. Никого. Мы прождали пятнадцать минут, как ты велел – ни души. Ну, мы и потопали на соединение с основными силами.

– Добро, Тарас! – кивнул Зимин. – Ты в кузов, поставь пулемет на кабину и держи сектор по ходу движения. А ты, Витя, лезь к Седых и смотри в оба. Передай ему, что порядок движения такой: я и Сошников – на мотоцикле, в авангарде. Идём в трёхстах–четырёхстах метрах впереди. Вы, главное, сильно не отставайте. Но и вперед не лезьте. В общем, соблюдайте дистанцию! Тарас, одним глазком следи за этими архаровцами! Они вроде бы ребята неплохие, но всё же… Понял?

– Понял, командир! – кивнул Косуля и пошел к «Опелю». Добрынин поспешил за ним.

Мы тронулись с места и медленно, со скоростью велосипедиста, покатили по шоссе. Фара выхватывала из темноты всего полсотни метров. Я всматривался вперёд, держа автомат наготове. Но ничего угрожающего не встречалось. Только однажды, в густом ельнике, мелькнули два зелёных огонька – глаза какого–то крупного зверя – должно быть волка.

Внезапно Зимин сбросил газ и напрягся.

– Видишь? – спросил он, указывая вперед движением подбородка.

Там, метрах в трёхстах, мелькнул слабый отблеск – словно кто–то на секунду включил и тут же выключил фонарик. Зимин заглушил двигатель. Мы оба замерли, прислушиваясь. Но пока слышали лишь ветер в кронах да далёкое уханье филина.

Сержант спешился и шагнул вперёд на несколько метров, всматриваясь в темноту. Я последовал за ним, держа автомат на изготовку. Свет мелькнул снова – на этот раз отчётливее. Это была фара. И она двигалась в нашу сторону.

– Судя по звуку – едет один мотоцикл, – сказал сержант. – Ну–ка, Вовка, спрячься за деревом и подстрахуй!

– Если бы ехали немцы – их было бы больше! – сказал я и, отойдя на обочину, укрылся за стволом сосны. – Может это Круглов? – предположил я. – Он должен вернуться от Недвигина.

– Может, и он. А может, и нет, – медленно произнёс Зимин. – Гляди в оба!

Мы ждали. Фара приближалась. Через минуту показался и сам мотоцикл. Без коляски, с одним седоком. Он подъехал метров на десять и остановился. Теперь я четко видел – это «М–72» – такой же, как у нас. А в седле сидел…

– Круглов! – воскликнул сержант, опуская оружие. – Можешь выходить, Вовка, свои!

Круглов был весь в пыли, лицо осунувшееся, под глазами залегли тёмные круги.

– Командир! – обратился он к Зимину. – Донесение комдиву доставлено. Ответ получил.

– Давай сюда, – Зимин взял у него сложенный вчетверо листок бумаги, развернул и принялся читать, поднеся его к фаре. Я подошёл ближе и тоже заглянул в записку. Недвигин писал карандашом, размашистым, торопливым почерком, но буквы были чёткими, как и всё, что делал генерал:

«Мост – уничтожить. Разведку в направлении Пинска продолжить. Комдив Недвигин»

– Ясно, – Зимин сложил записку и сунул её в нагрудный карман. – Петька, как там наши?

– Дивизия держится, командир. Новых атак не было, но два раза проводился артобстрел. Связи по–прежнему нет, – ответил Круглов. – Рота заняла оборону возле КП Недвигина. А у вас как? Пленных отбили? Потери были?

– Отбили, Петя, отбили… – Зимин призадумался, поглядывая на ночное небо.

– Мы сработали без потерь, – пояснил я Круглову, явно жаждущему подробностей. – Среди пленных двенадцать человек уцелело. Три легкораненых. Сейчас они в «Опеле» вслед за нами едут.

– А мост? Что с мостом? – уточнил Круглов.

– Мост мы уже уничтожили, – сказал я. – Там всех делов было на четверть часа – они едва успели бревна на торчащие опоры уложить.

– Мост уничтожили, значит надо выполнять основное задание! – сказал Зимин. – Возвращаться в расположение дивизии нет смысла. Только время зря потеряем. Надо идти на Пинск, вместе с нежданным подкреплением.

– Я тоже так считаю, – согласился я. – Прямо отсюда поедем на восток по просёлочным дорогам. Сделаем крюк километров в тридцать–сорок, зато останемся незамеченными.

– Разумно, – Зимин потёр подбородок. – Надо глянуть маршрут.

Сержант вытащил карту и поднес ее к фаре.

– Смотрите, – Зимин ткнул пальцем. – Мы здесь, в пяти километрах от моста. Малорита – вот она, юго–западнее, километров шесть от нас. Пинск – на востоке. До него сто пятьдесят километров по прямой. Но вот здесь, – он указал на тонкую нитку просёлочной дороги, петлявшей через лесной массив, – есть ещё один путь. Через леса, через болота, от деревеньки к деревеньке.

– Ты уверен, что нам удастся там проехать на грузовике? – уточнил я. – Не застрянем?

– Сухая погода почти месяц стоит! Проедем! – уверенно сказал Круглов.

А сержант добавил:

– В крайнем случае, руками дотолкаем – у нас сейчас дюжина помощников!

– Да как бы они ласты не склеили раньше времени! – усмехнулся я. – Им бы отдохнуть, да и пожрать не мешало!

– Нам, кстати, тоже! – ввернул Круглов. – С утра не жрамши!

– На всех не хватит… – скривился Зимин. – Мы на такую ораву не рассчитывали.

– В грузовике у диверсантов запас консервов был! – припомнил я.

– Тогда так, – Зимин выпрямился и оглядел нас. – Сейчас ночь. Ехать в темноте по незнакомой дороге – верный способ угробить людей и технику. Можно нарваться на засаду, причём не только на вражескую – свои в темноте тоже могут открыть огонь. Кто там будет разбираться, что за люди едут на немецком грузовике? Поэтому – находим подходящее место для привала, выставляем охранение, ужинаем, спим, а с рассветом двигаемся дальше.

– Есть тут одно место, – негромко сказал Круглов. – Мы здесь в мае бывали. Старая вырубка, заросшая молодым ельником. Поляна ровная, как раз для лагеря. Поворот к ней в километре отсюда, но, правда, его почти не видно – не знаю, смогу ли в темноте найти.

– Дуй туда и ищи, – приказал Зимин. – Найдешь – жди нас рядом. А мы сейчас за парнями съездим и вернемся.

Круглов не подвел – нашел нужный поворот – едва заметный просёлок, заросший травой и молодым кустарником. Первым решили пустить грузовик, в качестве своеобразного бульдозера – мотоциклам по зарослям было не проехать. Ветки хлестали по бортам «Опеля», скрежетали по металлу. Колёса вязли в мягкой лесной подстилке, но грузовик уверенно пёр вперед. А «М–72» ехали за ним по слегка приглаженной колее.

Через несколько минут выехали на поляну, окружённую со всех сторон густым ельником. Место было отличное: с дороги не видно, со всех сторон укрыто деревьями, а с воздуха молодая поросль скрадывала силуэты машин.

– Здесь встаём, – скомандовал Зимин, заглушив мотоцикл. – Седых, глуши грузовик. Косуля – пост на проселке. Добрынин – сменишь его через час. Остальным – отдыхать. Панкратов, проверь ящики в кузове – где–то в них должны быть консервы. Найдешь – раздай из расчета одна банка на двоих. Впрочем… хрен с ним – по банке на брата! Мы все сегодня это заслужили.

Я отошёл к краю поляны, и присел на старый пень. Лес вокруг стоял какой–то торжественный. На небе сверкали яркие летние звезды. Диск Луны выглядел почти круглым, с едва заметным «убытком» с правой стороны – полнолуние пришлось в аккурат на 22 июня.

Холодный свет ночного светила заливал поляну, словно прожектор, подчеркивая силуэт грузовика, и тёмные фигуры бойцов, копошившихся в кузове.

Я сидел и смотрел на звёзды. Где–то там, в будущем, осталась моя прежняя жизнь – пятьдесят лет, два года на ЛБС. А здесь мне девятнадцать, и вокруг другая война, ещё более страшная, ещё более беспощадная. Но и здесь у меня появились настоящие боевые товарищи. И здесь у меня появилась цель. И здесь у меня появился шанс – может быть, призрачный, может быть, ничтожный – изменить ход истории.

Панкратов со своими людьми нашли в запасах диверсантов еду и жадно на нее набросились – многие из них не ели со вчерашнего дня, больше суток.

Ко мне подошел Зимин, сунул в руки консервную банку и присел рядом. Что удивительно – насколько я сумел разглядеть в лунном свете – это оказалась русская свиная тушёнка. Я вынул из голенища нож, вскрыл банку и набросился на восхитительно пахнущее мясо.

– Ну что, Вовка, денёк сегодня был долгий, – сержант вскрыл свою банку и тоже принялся уплетать тушёнку.

– Да уж, – ответил я, после длинной паузы, успев умять больше половины. – Кому расскажи – не поверят, что столько событий за один день произошло – утром чуть живьем не закопали, потом опять тот чёртов мост. И ещё неизвестно, что завтра будет.

– Завтра будет Пинск, – сказал Зимин, доедая мясо. – Если, конечно, доберемся.

– Доберемся, – я посмотрел на него. – Обязательно доберемся.

Сержант тихо рассмеялся, хлопнул меня по плечу и поднялся.

– Отдыхай, Вовка. Через два часа твоя смена.

Он ушёл проверять посты, а я остался сидеть на пне, выскребая банку и поглядывая на звёзды. Импровизированный лагерь постепенно затихал – бывшие пленные, смертельно уставшие, державшиеся на ногах только за счет силы воли, попадали где стояли, едва закончив есть.

Где–то возле Малориты рокотала канонада, шел очередной артобстрел, но здесь, в лесу, война казалась чем–то далёким, почти нереальным. Лес жил своей жизнью – ухал филин, трещали цикады, ветер шумел в кронах. И под эти звуки я, сам не заметив как, задремал, прямо в сидячем положении, поставив автомат между колен.

Глава 3

Холод пробрался под гимнастёрку задолго до рассвета. Я проснулся на охапке еловых лап, которые нарубил ножом после того, как сменился с поста. Небо на востоке только начинало сереть, солнце ещё не показалось – стало быть, время – начало четвертого. Пахло сыростью и хвоей, на траве висели капли росы.

Я сел, разминая затёкшие плечи, и увидел Зимина. Сержант уже был на ногах – стоял у капота «Опеля», склонившись над картой. Его хмурое, сосредоточенное лицо, с глубокими складками у рта, в бледных утренних сумерках казалось маской.

Я поднялся, потянулся до хруста в позвоночнике и подошёл к нему.

– Ты чего, не ложился, командир?

Зимин поднял на меня красноватые от недосыпа глаза и хмыкнул:

– Да так, придавил чутка. Час, может, полтора. Хватит. Тут такое дело, Вовка. Людей надо посмотреть. Кого мы с собой тащим, кто чего стоит, на что каждый годен. А ты давай–ка тщательно перетряси кузов «Опеля». Мы же его толком и не осмотрели – не до того было, наспех всё.

Я кивнул, соглашаясь. Действительно, когда два дня назад я захватил этот грузовик у диверсантов, мне было не до дотошного обыска. Забросил в кузов трофейное оружие, трупы красноармейцев и диверсантов, успел увидеть рацию и цинки с патронами – и всё, дальше погнал. Уже потом, когда привел к машине Зимина с разведчиками, мы выгрузили тела, предали их земле, а всё остальное барахло так и лежало неразобранным.

– Панкратов вчера три ящика с консервами нашел. И наверняка там ещё что–то полезное имеется, – добавил Зимин, сворачивая карту. – У таких гадов, как этот Птицын и его шайка, всегда при себе куча снаряжения. Так что, давай, Вовка, действуй. Возьми Мишку Седых и Тараса. А я пока наших новобранцев подниму.

Он повернулся к поляне, где на еловых лапах, свернувшись калачиком или, наоборот, вытянувшись во весь рост, спали бывшие пленные. Набрал в грудь воздуха и зычным командирским голосом скомандовал:

– Подъём! Привести себя в порядок, проверить оружие! Десять минут на всё!

Поляна зашевелилась. Бойцы просыпались, разлепляя глаза, садились на своих лежанках. Слышались стоны – у кого–то затекли мышцы, у кого–то болели раны. Кто–то глухо кашлял в кулак, кто–то щёлкал затвором винтовки, проверяя оружие. Здоровяк Панкратов уже поднялся и молча, без лишних слов, помогал легкораненым встать на ноги – протягивал руку, поддерживал за плечо.

Я тем временем направился к «Опелю». Ещё на подходе в нос снова ударил до сих так и не выветрившийся мерзкий запах разложения. Хотя тела мы выгрузили и похоронили ещё вчера, вонь въелась в доски кузова, казалось, намертво.

Следом за мной подошли Михаил Седых и Тарас Косуля. Седых, потянув носом, сплюнул под ноги и ругнулся сквозь зубы. Косуля молча сдвинул пилотку на лоб, словно это могло помочь.

– Ничего, проветрится, – неуверенно сказал я, хотя понимал, что выветрится такой запах не скоро. – Лезем.

Мы втроём забрались в кузов. Тента не было, мы сняли его накануне. Утренний свет освещал груду оружия и ящиков. Вонища здесь была еще гуще, но деваться некуда.

Первыми вытащили три ящика с чёткими готическими надписями «Sprengstoff». Когда я поддел крышку ножом, Седых присвистнул.

– Ничего себе! Это что ж, взрывчатка?

– Похоже на то, – я внимательно разглядывал содержимое.

Внутри, аккуратно уложенные в деревянные соты, лежали тротиловые шашки – «Bohrpatrone 28», как значилось на упаковке. Каждая диаметром сантиметра три, длиной с ладонь, с готовым гнездом под капсюль–детонатор. В соседнем ящике, – подрывные заряды покрупнее, «Sprengkörper 28», каждый обёрнут в вощёную бумагу. Я прикинул общий вес – килограммов тридцать, не меньше.

– Отличная находка, – сказал я, скорее себе, чем остальным. – Для сапёра это целое состояние.

Седых посмотрел на ящики с некоторой опаской:

– И чего с ней делать будем? Неужели с собой повезем?

– Зимину доложу. Пусть решает. Но такое добро выбрасывать нельзя.

Следующим на свет божий мы извлекли металлический кофр – плоский, с защёлками, выкрашенный в тёмно–серый цвет. Я открыл его и на секунду задержал дыхание. Внутри, в гнёздах, обитых сукном, лежало целое богатство для подрывника: катушка тонкого медного кабеля, два десятка электровзрывателей – аккуратных, с блестящими контактами. И – самое главное – подрывная машинка «Glühzünder 37», чуть более компактнее нашей «ПМ–1». Я осторожно взял её в руки, осмотрел. Клеммы чистые, рукоятка ходит плавно, без заеданий. Рабочая. Полный комплект для того, чтобы в любой момент подорвать что угодно – от моста до железнодорожного полотна.

– Это нам очень пригодится, – сказал я, аккуратно закрывая кофр.

Косуля тем временем вытащил на свет ранцевую радиостанцию – с ребристыми корпусами аккумуляторов и складной штыревой антенной. На корпусе белела надпись: «Torn.Fu.d2».

– Глянь–ка, Володя! – Тарас повертел находку в руках. – Это ж ихняя рация?

– «Телефункен», – кивнул я. – Переносная. Тут и аккумуляторы, и запасные лампы, и телеграфный ключ Морзе, и головные телефоны – наушники.

– Умеешь с ней обращаться? – спросил Косуля.

– Кто бы меня научил! – мотнул я головой. – Придется разбираться методом тыка.

Седых, который до этого молча перебирал ящики с тушенкой у переднего борта, вдруг выпрямился и протянул мне планшетку из чёрной эрзац–кожи. Ту самую, в которую я мельком заглядывал дня назад. Но тогда мне было не до подробного изучения.

– Вот. В ней какие–то бумаги, – сказал Седых. – Ты глянь, может, важное.

Я расстегнул планшетку. Внутри лежала топографическая карта, и тонкая книжечка с колонками цифр, написанных от руки, с пометками на полях. Шифроблокнот я сразу отложил в сторонку – это был самый ценный трофей, но нам не с руки с ним возиться, надо передать кому–то более компетентному. Карту развернул тут же, на ящике – насколько я помнил, на ней были указаны места схронов – в окрестностях Малориты, Кобрина и Пинска красным карандашом поставлены шесть точек. Рядом с каждой аккуратная надпись готическим шрифтом: «Ablagepunkt» – тайник, место закладки. Немцы основательно подготовились к проведению диверсий – со слов Фогеля–Птицына схроны с оружием, боеприпасами и продовольствием – всё, что нужно для долгой автономной работы в тылу, были сделаны еще перед войной.

Я обратил внимание, что одна из красных точек находилась совсем недалеко от нашего маршрута на Пинск, чуть севернее проселка, по которому мы собирались ехать. Запомнив примерное место, я сложил карту и спрятал в планшетку.

Дальше пошли находки помельче, но тоже полезные. Упаковка сухого спирта – два десятка таблеток в жестяной коробке. Несколько плиток «Шока–колы» – немецкого шоколада в характерной коричневой упаковке. Ящик с перевязочными пакетами в обёрточной бумаге – штук сорок, не меньше, настоящее богатство для нашего отряда.

Затем я добрался до мешка с пистолетами, которые снял с трупов диверсантов и просто свалил в одну кучу, не разбирая. Их было четыре штуки: «Вальтер ППК», «Вальтер П–38», «Браунинг 1903» и «Маузер М1910». Все в рабочем состоянии, с запасными магазинами. Я взял один из «Вальтеров ППК» – такой же, что я потерял в бою накануне, и сунул в карман штанов.

Отыскав Зимина, наблюдающего за подготовкой бойцов, я перечислил всё, что мы нашли. Когда упомянул карту с многочисленными красными точками, сержант заметно помрачнел.

– Значит, у них тут уже перед войной паутина сплетена была, – медленно произнёс он. – Не один Птицын по нашим тылам шастал.

– Он мне ещё о двух группах рассказал, – добавил я. – Перед тем, как я его кончил. Одна должна была действовать в районе Кобрина, другая – где–то здесь, южнее. И вряд ли они последние – наверняка Птицын не о всех группах знал.

– Ладно, с этим позже разберемся! – решил Зимин. – Взрывчатку и детонаторы – на особый контроль. Отвечать за них будешь ты! А сейчас начнем знакомство.

Он повернулся к поляне, где собрались и разведчики, и бывшие пленные. Круглова не было – он остался на посту, у выезда на проселок. Красноармейцы сгрудились в небольшую толпу, переминаясь с ноги на ногу, поёживаясь от утреннего холодка. Рядом стояли разведчики – Седых, Косуля, Добрынин, – для них знакомство с новичками было важным. Им с этими людьми в бой идти.

– Становись! – скомандовал Зимин.

Двенадцать человек начали выстраиваться в шеренгу. Первоначально строй получился неровный, не по росту, с разрывами. Но через полминуты, после нескольких замечаний от Панкратова, шеренга выровнялась. Бойцы стояли в гимнастёрках, опоясанных трофейными ремнями, с немецкими карабинами у ноги.

– Равняйсь! – рявкнул Зимин. – Смирно!

Сержант неторопливо прошелся вдоль вытянувшихся красноармейцев, внимательно рассматривая каждого, словно взвешивая на невидимых весах. Солнце уже окрасило горизонт в оранжево–красный цвет и его лучи, пробившись сквозь кроны сосен, ложились косыми полосами на поляну, и в этом свете лица бойцов казались особенно рельефными – была видна каждая складка, каждая морщинка, а также синяки и ссадины.

– Я – сержант Зимин, – негромко сказал наш командир, и в утренней тишине его слова разносились отчётливо. – С этого момента вы – бойцы третьего взвода пятьдесят четвёртой отдельной разведывательной роты семьдесят пятой стрелковой дивизии. Командую здесь я. Плена стыдиться не надо. Искупите в бою. А теперь – шаг вперёд по одному. Называете фамилию, имя, возраст, подразделение, военно–учётную специальность.

Первым вперёд шагнул Панкратов. Он возвышался над строем на полголовы – квадратная челюсть, бычья шея, огромные руки, которые он держал по швам с какой–то особой, спокойной силой. Даже сейчас, после плена, после всего пережитого, он выглядел так, будто только что вернулся с учебного полигона. Единственное, что выдавало недавние события, – грязная, задубевшая от пота гимнастёрка и бурое пятно на груди, оставшееся после вчерашней казни немецкого офицера.

– Ефрейтор Панкратов Матвей Степанович. Двадцать два года. Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый отдельный мотоциклетный полк. Военно–учётная специальность – пулемётчик.

Зимин выслушал его и кивнул:

– Панкратов, будешь командиром отделения.

– Есть, – коротко ответил Панкратов и встал обратно в строй.

Ни тени удивления, ни тени гордости – просто принял приказ как данность.

Следующим из строя вышел коренастый парень с натруженными руками и спокойным взглядом. Лицо простое, с крупными чертами, на скуле – сине–багровый синячище.

– Красноармеец Завьялов Илья Петрович. Двадцать лет. Четырнадцатый мехкорпус, тридцатая танковая дивизия. Механик–водитель танка «Т–26». На гражданке был механиком МТС. Хорошо разбираюсь в двигателях.

Зимин оживился:

– В двигателях, говоришь, разбираешься? Отлично! Ты, Завьялов, сядешь за руль «Опеля». Он у нас теперь главная боевая колесница. И чтобы был на ходу в любую минуту. Понял?

– Да, товарищ сержант, – ответил Завьялов и вернулся в строй.

Третьим шагнул вперёд худой парень с длинными пальцами музыканта. Глаза умные, цепкие.

– Красноармеец Кулешов Николай Фёдорович. Девятнадцать лет. Двести пятая моторизованная дивизия. Радиотелеграфист. До войны был радиолюбителем–коротковолновиком. Когда немцы ворвались в расположение штаба полка, я свою рацию сломал, чтобы им не досталась.

Он говорил быстро, чуть заикаясь от волнения, но последние слова произнёс с какой–то особой твёрдостью. Зимин это заметил.

– Сломал, значит? Правильно сделал. А теперь принимай новую. В кузове трофейный «Телефункен» лежит – ранцевая рация, немецкая. Разберись с ней. Сможешь?

Глаза Кулешова загорелись:

– Смогу, товарищ сержант! Это ведь тоже коротковолновик, только в армейском исполнении. Разберусь.

– Вот и займись, – кивнул Зимин. – Следующий!

Четвёртым вышел круглолицый, розовощёкий парень. Движения мягкие, а на лице какая–то виноватая улыбка. Он шагнул вперёд, и я заметил, что из–за голенища его сапога торчит половник – видимо, единственное имущество, которое он сумел сохранить при пленении.

– Красноармеец Ступин Иван Григорьевич. Двадцать один год. Двести пятая моторизованная дивизия. Повар полевой кухни.

По строю пробежал лёгкий смешок. Зимин чуть приподнял бровь, но тут же осёк строй взглядом, и смех стих.

– Повар – это хорошо, – сказал он. – Горячее пища бойцам нужна не меньше, чем патроны. Ступин, будешь у нас старшим по кухне. Проверь запасы продуктов в грузовике, составь список.

– Есть, товарищ сержант! – Ступин вытянулся, и его виноватая улыбка сменилась уверенной.

Пятым вперёд шагнул невысокий, но очень широкий в плечах парень. Шеи у него почти не было – плечи начинались прямо от ушей. Кисти рук большие, пальцы короткие, как болты. Он смотрел прямо, не прятал глаз, а когда заговорил, в голосе прозвучала отчетливая нотка гордости.

– Красноармеец Бойко Ефим Трофимович. Двадцать лет. Тридцатая танковая дивизия. Наводчик танкового орудия. В плен не сдавался! В бою наш танк получил снаряд в корму и загорелся. Я выскочил, но тут меня контузило близким разрывом.

Зимин окинул его оценивающим взглядом – задержался на плечах, на руках.

– В плен не сдавался, но в плену оказался, – скаламбурил сержант, чтобы немного сбить с Бойко непонятную спесь. – Герой!

– Скажите тоже, – смутился Бойко.

– С каким орудием работал? – уточнил сержант.

– Двадцать Ка, сорок пять миллиметров, – ответил Бойко.

– Пойдёшь вторым номером к Панкратову, ленты к «MГ–34» таскать. Справишься?

– Справлюсь, – коротко ответил Бойко и шагнул обратно в строй.

Шестым вышел жилистый парень с заметными залысинами на лбу, из–за которых он выглядел старше своих лет. Лицо вытянутое, нос с горбинкой, взгляд цепкий, исподлобья – такой бывает у людей, которые привыкли всё замечать и не спешить с выводами.

– Красноармеец Гаврилюк Григорий Саввич. Двадцать один год. Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый отдельный мотоциклетный полк. Водитель мотоцикла. На гражданке работал в колхозе на Кубани.

Он говорил с лёгким южнорусским акцентом, и этот мягкий говор странно контрастировал с его жёстким, цепким взглядом.

– Водитель мотоцикла – это то, что надо, – сказал Зимин. – У нас как раз Круглов на «одиночке» без напарника. Будешь подменять, когда он устанет.

– Понял, товарищ сержант, – кивнул Гаврилюк.

Седьмым из строя шагнул парень с перевязанной головой. Очень бледный, к тому же белобрысый – волосы светлые, ресницы белёсые, глаза красноватые, как у кролика – вид, как у восставшего из гроба вампира. Видно было, что ему больно, но он старается не показывать виду.

– Красноармеец Нефёдов Виктор Андреевич. Двадцать лет. Двести пятая моторизованная дивизия. Стрелок.

Зимин бросил взгляд на его повязку – сквозь ткань проступало бурое пятно.

– Что с головой?

– Работает, – тихо, но твёрдо ответил Нефёдов. – Небольшая царапина. До свадьбы заживёт.

– Вот и хорошо. Помогай Ступину с продовольствием. В бою – по обстановке.

Восьмым вышел высокий, жилистый парень с длинными руками. Он прихрамывал на правую ногу, но старался ступать твёрдо.

– Красноармеец Сомов Михаил Данилович. Двадцать один год. Двести пятая моторизованная дивизия. Стрелок.

– Нога как? – спросил Зимин.

– До свадьбы заживет, – усмехнулся Сомов. – Как у Нефёдова.

– Тогда пойдёшь помощником к Завьялову. Из кабины без нужды не вылезай, а то разбередишь рану.

– Понял, товарищ сержант.

Девятым вперёд вышел настоящий здоровяк. По комплекции он был похож на Панкратова – такие же мощные плечи, такие же крупные предплечья. Но лицо у него было другое – с мелкими тонкими чертами, с высокими скулами. Голос – настоящий звонкий баритон, как у оперного певца.

– Красноармеец Климчук Пётр Емельянович. Двадцать два года. Двести пятая моторизованная дивизия. Сапёр. До армии работал шахтёром в городе Сталино.

Я вздрогнул при слове «Сталино». Через двадцать лет этот город переименуют в Донецк. Для меня это название прозвучало как нежданный привет из прошлой жизни. Я мотнул головой, отгоняя ненужные сейчас мысли, и сосредоточился на бойце.

– Сапёр – это отлично, – сказал Зимин. – У нас тут как раз три ящика тротила и полный набор детонаторов. После построения подойдёшь к Сошникову, он тебе отдельное задание даст.

Климчук кивнул – спокойно, без лишних слов, и встал обратно в строй.

Десятым вышел невысокий, худощавый парень с вздёрнутым носом и веснушками по всему лицу.

– Красноармеец Седых Андрей Иванович. Девятнадцать лет. Тридцатая танковая дивизия. Пулемётчик.

Зимин усмехнулся в усы.

– Седых? У нас тут один Седых уже есть – вон, стоит, – он кивнул в сторону разведчика. – Михаилом кличут. Интересно, вы не родственники?

– Я из Читы, – сказал Андрей. – Это такой город в Сибири.

– О, так я тоже из Забайкалья! – оживился Михаил. – Поселок Атамановка.

– Так это же рядом с Читой! – обрадовался Андрей. – А твоего отца, случайно, не Алексеем звали?

– Точно, Алексеем! А твоего, значит, Иваном! Так это же брат моего батьки! Выходит, что мы…

– Хорош, Седых! – рявкнул Зимин, – Обоих касается! Степень родства потом установите! Мишка, бери этого мелкого под свое крыло. Раз он пулеметчик, выдай ему «дегтярь» из запасов. У нас их два.

Оба Седых перемигнулись и младший вернулся в строй.

– Следующий! – махнул рукой Зимин.

Одиннадцатым из строя вышел совсем молодой парнишка на вид, словно школьник – стрижка ёжиком, на шее свежий красный шрам, словно от удушения верёвкой или проволокой. Глаза у него были большие, встревоженные, но держался он прямо.

– Красноармеец Коваль Олег Викторович. Девятнадцать лет. Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый отдельный мотоциклетный полк. Стрелок.

Зимин посмотрел на него, на шрам, на то, как он старается не дёргаться, и сказал ровным тоном:

– Понял. Вставай в строй. Держись своих.

Коваль выдохнул и вернулся на место.

Последним, двенадцатым, из строя шагнул парень со спортивной фигурой и широко развёрнутыми плечами. Его пилотка сидела набекрень, как в моей юности щеголяли дембеля. Левая рука парнишки висела на перевязи, но он не прятал ранение, даже чуть выставлял его напоказ – не из бравады, а из какого–то внутреннего достоинства. Голос у него оказался звонкий, почти мальчишеский.

– Красноармеец Кузьмин Сергей Алексеевич. Двадцать лет. Двести пятая моторизованная дивизия. Стрелок. До армии был физруком в школе. Родом из Москвы.

Зимин окинул его оценивающим взглядом – задержался на перевязи, на развёрнутых плечах.

– Москвич, значит. Как ты с такой рукой стрелять будешь?

– Кость целая, товарищ сержант, – бодро ответил Кузьмин. – Пуля навылет прошла. Через неделю буду как новенький. На мне с детства всё как на собаке заживает, любая ссадина, любая царапина. А стрелять… так правая есть! Может… пистолет дадите?

– Ага, и личного помощника, чтобы перезаряжал, – усмехнулся сержант. – Пойдешь носильщиком к Косуле. Ленты таскать будешь. Раз физруком был – тебе не привыкать тяжести тягать.

Кузьмин как–то сразу скукожился, но послушно кивнул и вернулся в строй.

Зимин обвёл взглядом шеренгу. Медленно, не торопясь, вглядываясь в каждое лицо. В лесу стояла тишина – только где–то далеко–далеко, едва слышно, погромыхивала артиллерия. Но здесь, на поляне, каждый звук – скрип сапога, позвякивание оружия, дыхание – слышался предельно отчётливо.

– Вот что, товарищи, – заговорил Зимин, и голос его теперь звучал иначе – не по–уставному, а как–то просто, по–человечески. – Мы все теперь здесь одна команда. Не важно, кто в какой дивизии служил до этого. Теперь мы – третий взвод пятьдесят четвёртой разведроты. Завтра или, может, уже сегодня кому–то из вас придётся прикрывать своего соседа по строю. И лучше, если вы будете знать, как его зовут и на что он способен. Хорошенько запомните друг друга. Запомните имена. Всё. Разойтись!

Строй рассыпался. Бойцы задвигались, заговорили – теперь уже не шёпотом, а в полный голос. Кто–то пошёл к «Опелю», кто–то к новому напарнику, Седых – за новым оружием.

Климчук подошёл ко мне.

– Товарищ Сошников, сержант сказал к вам подойти. По взрывчатке.

– Можешь обращаться ко мне по имени – Володя. Пойдём, покажу, – я кивнул в сторону «Опеля». – Там три ящика тротила и кофр с детонаторами. Правда, всё немецкое.

– А немецкое или наше – какая разница? – спокойно ответил Климчук. – Взрывчатка везде одинаковая. Главное – с детонаторами не ошибиться.

– Серьезный настрой! – похвалил я.

Показал ему всё имущество, рассказал, что к чему. Климчук всё осмотрел, всё перещупал и озвучил итог:

– Ничего сложного, Володь, справлюсь.

– Вот и зашибись! – вырвалось у меня. – В смысле – хорошо, что справишься. Бери всё это добро, и уложи в кузове так, чтобы не трясло. И так, чтобы первой шальной пулей не задело. Если всё это рванёт – мы только на небесах и увидимся в следующий раз.

– Бога нет! – очень серьезно ответил Климчук и полез в кузов. Оттуда всё еще воняло, но он даже не поморщился.

– Тогда как ты объяснишь своё освобождение? – совсем тихо проговорил я.

Тем временем на поляне кипела работа. Завьялов и Сомов колдовали над мотором «Опеля» – Завьялов что–то подкручивал, а Сомов держал инструменты.

Ступин пересчитывал банки с консервами, пачки галет. Нефёдов, морщась от боли, помогал ему – составлял список на клочке бумаги. Гаврилюк и Круглов, только что сменившийся с поста, осматривали мотоцикл–«одиночку». А два Седых, Андрей и Михаил, стоя в сторонке, обменивались особенностями своих генеалогических деревьев, жестикулируя при этом, словно показывая размер выловленной рыбы.

Солнце полностью поднялось над верхушками сосен, и поляна сразу преобразилась. Яркий оранжевый свет залил траву, кусты, борта грузовика – всё заиграло, засверкало каплями росы. Утренний туман начал рассеиваться, открывая далёкие просветы в лесной чаще.

– Солнце встало – пора выезжать! – громко сказал Зимин. – По машинам!

Через пять минут мы выехали из леса на шоссе и выстроились в походный порядок: впереди – мотоцикл «М–72» с коляской. За рулём – Зимин, в коляске – я, с «МР–40» на коленях. В трёхстах метрах позади – «Опель» с Завьяловым за рулём. Замыкающим шёл Круглов на «одиночке», с Гаврилюком на заднем сиденье.

Поворот на нужную проселочную дорогу нашли не сразу. Его разглядел за деревьями лишь глазастый Косуля с высоты кузова «Опеля» – он стоял за кабиной с пулеметом наизготовку.

Лес тянулся стеной по обе стороны дороги – густой, мрачноватый, с зарослями ольхи и ивняка в низинах. Кое–где меж стволов блестела вода – болотца, затянутые ряской. Просёлок петлял, обходя самые топкие места, и временами становился почти непроезжим – раскатанные колеи были залиты жидкой грязью, хотя сухая погода стояла уже почти месяц.

Мы двигались со скоростью не больше двадцати километров в час. За всё утро нам не встретилось ни одной живой души. Только один раз в кустах мелькнул перевёрнутая телега без колёс.

Часа через три мы подъехали к брошенному хутору. Три добротных бревенчатых дома, несколько сараев, хлев, колодец с высоким журавлём. И ни души вокруг. Даже собаки не было – только колодезный журавль поскрипывал на ветру, и этот звук, одинокий и тоскливый, разносился по всей округе.

Зимин поднял руку, останавливая колонну.

– Привал на десять минут! Набрать воды. Осторожно осмотреться.

Бойцы посыпались из кузова. Кто–то сразу побежал к колодцу, кто–то направился к домам. Гаврилюк, как бывший колхозник, первым делом заглянул в хлев.

– Пусто! – крикнул он оттуда. – Ни коров, ни свиней. Даже кур нет.

Бойцы тем временем, набрав воды из колодца, начали умываться. Многие из них были перепачканы больше суток – те, кто не нырял в реку, спасаясь на мосту от обстрела. Грязь, пот, копоть, чужая кровь – всё это засохло на лицах коркой. Они плескали воду горстями, фыркали, растирали щёки ладонями. Кто–то уже начал стягивать гимнастёрку, чтобы обмыться по пояс.

Зимин, наблюдавший эту картину, нахмурился.

– Не время, бойцы! – его голос прозвучал резко, как щелчок кнута. – Не на отдыхе! Панкратов, верни бойцов в грузовик!

Панкратов, не говоря ни слова, двинулся к колодцу. Он не кричал, не угрожал – просто положил руку на плечо ближайшему бойцу, потом другому, и этого оказалось достаточно. Красноармейцы, наскоро вытерев лица рукавами, потянулись обратно к «Опелю».

Через пять минут мы снова тронулись в путь.

Дорога пошла на подъём. Лес начал редеть – сосняк сменился мелким кустарником, потом и кустарник сошёл на нет, уступив место открытому склону холма. Впереди, в сотне метров, виднелся гребень, поросший редкими, корявыми соснами – теми, что выживают на песчаных холмах, искривлённые ветрами, с низко посаженными кронами.

Зимин сбавил ход. Мотоцикл, утробно рыча на пониженной передаче, медленно пополз в горку. Я сидел в коляске, держа «МР–40» на коленях, и всматривался вперёд. Что–то меня тревожило – то ли интуиция, то ли просто привычка не расслабляться на открытой местности. Гребень холма был слишком удобным местом для засады. Тот, кто стоит за ним, видит всё, что на склоне, а ты его – нет.

Мотоцикл выполз на вершину.

И Зимин резко, инстинктивно, нажал на тормоза. Мотоцикл дёрнулся, и замер, чуть накренившись набок.

Впереди, метрах в ста, поперёк дороги, перекрывая проезд, стояли люди. Человек десять. В гимнастёрках, пилотках, с винтовками в руках. Обычные красноармейцы. Они стояли молча – не двигаясь, не переговариваясь, – и смотрели прямо на нас.

Глава 4

– Стоят, как вкопанные, – тихо произнёс Зимин.

– Странно это, Зима, – сказал я. – Место глухое. Что им тут делать? А они будто ждут кого–то.

– Вот и я про то же, – Зимин помрачнел. – Не нравятся они мне. Стоят, молчат. Не окликнули, даже рукой не махнули. А должны бы.

– Может, ряженые? – предположил я. – Мне Птицын «напел», что тут не одна группа диверсантов действует.

– Похоже на то, – медленно кивнул сержант. – И ведь как грамотно встали – дорога через холм идет из-за того, что по сторонам, судя по низкорослой растительности, всё заболочено – объехать их невозможно.

Сзади послышался шум мотора. «Опель» сократил дистанцию, подполз поближе, и остановился метрах в тридцати позади, не выезжая на открытый гребень холма. Из кузова легко, несмотря на габариты, спрыгнул Потапов, а за ним Косуля, Седых и Добрынин. Разведчики, пригибаясь так, чтобы их не было видно с дороги, перебежали к нам и залегли на обочинах по обе стороны от мотоцикла.

– Что там, командир? – негромко спросил Косуля.

– Пока неясно, Тарас, – ответил Зимин. – Какие–то люди стоят поперек дороги и чего–то ждут. Сами видите – даже не шелохнулись, на шум мотора грузовика не отреагировали.

– Засада? – уточнил Косуля. – Так давай по ним жахнем. Из двух стволов положим всех за пару секунд!

– А вдруг свои? Надо проверить! – ответил Зимин. – Слушайте приказ. Седых, Добрынин: вернитесь к грузовику и скажите всем бойцам – спешиться. Построиться цепочкой и расположиться вдоль гребня холма. Скрытно, используя складки местности. Панкратов, Косуля – вы со своими пулемётами остаетесь здесь, прямо возле мотоцикла. Ваша задача – прикрыть нас с Сошниковым. Огонь открываете, если завяжется драка или начнётся стрельба.

– Или если мы с сержантом одновременно упадём на землю, – добавил я. –– Сами по себе, или нам… хм… помогут. Значит, дело плохо – валите их там всех сразу на глушняк.

– Понял, – кивнул Панкратов, припадая к прикладу трофейного пулемета. – Если начнется бой или вы упадёте, открываю огонь на поражение.

– Остальным без команды не стрелять, – закончил Зимин.

Сержант, заглушил двигатель, неторопливо слез с мотоцикла, встал в полный рост, демонстративно потянулся, одёрнул гимнастёрку и сделал несколько шагов вперед.

– Пошли, Вовка, пощупаем их за волосатые сиськи! – усмехнулся в усы сержант.

Я поднялся следом, поудобнее перевесил «MP–40» – так, чтобы он вроде бы не выглядел угрожающим, но был под рукой в любой момент.

– Идём медленно, Вовка. Дадим нашим время занять позиции, – скомандовал сержант.

Мы двинулись вперёд. Сто метров – расстояние небольшое, но когда с каждым шагом ты приближаешься к возможной опасности, оно словно удлиняется. Я шёл чуть правее сержанта, чтобы нас нельзя было накрыть одной очередью.

– Нужно придумать кодовые фразы на случай неприятностей, – негромко сказал я. – Давай так: если кто–то из нас четко осознает, что перед нами враги, то скажет: «Хорошая сегодня погода»

Зимин думал пару секунд.

– Годится! По этому сигналу мы переходим в полную боевую готовность. А если после этого я скажу «Слышишь, собаки лают» – тут же падаем на землю.

– «Собаки лают», – повторил я. – Хитро. Запомню.

Пятьдесят метров. Сорок.

Восемь красноармейцев на дороге по–прежнему стояли неподвижно. Никто не переговаривался, не переминался с ноги на ногу. Винтовки Мосина с примкнутыми штыками – прикладом у ноги, стволами в небо. Рядом – никакого транспорта, даже следов шин на пыльной дороге, как будто они пришли сюда пешком. Да тут и спрятаться негде – голый гребень холма, ближайшие кусты метрах в десяти ниже по склону.

Я вглядывался в них, пытаясь по деталям обмундирования и снаряжения определить – свои это или переодетые враги. Гимнастёрки хоть и не выгоревшие до белизны, но вполне обмятые – не выглядят, как выданные со склада накануне. Петлицы – малиновые, пехотные, «голые». Сапоги запылённые, с характерными складками на голенищах – не сильно, но поношенные. На поясе – стандартные кожаные подсумки под три обоймы. Морды довольно небритые, обычного, как в мое время говорили, «славянского» типа, без особых примет, молодые.

Я мысленно сравнил их с диверсантами, которых встретил два дня назад. Те были в новенькой, с иголочки, форме, с петлицами инженерных войск. Сапоги блестели. У каждого на груди – «ППД». Эти совсем непохожи. Выглядят, как обычная пехота, выдернутая из окопов. Но почему они здесь? И почему молчат?

Тридцать метров. Двадцать.

– Вы чего такие серьезные, товарищи? – громко спросил Зимин, первым начав «бутафорить». – Гороховой каши с утра обожрались, перднуть боитесь?

Услышав шуточную подначку, никто из них не улыбнулся.

Мы продолжали неторопливо идти вперед.

Десять метров. Пять…

Зимин остановился первым, уперев руки в бока и по–хозяйски оглядев незнакомцев. Я встал чуть сбоку от него, придерживая локтем ремень автомата, держа ладонь возле рукоятки.

– Ну, здорово, братцы! – с дурашливой интонацией протянул сержант. – И чего вы забыли в этой глуши? Война кругом, немцы прут, а они тут – как на курорте. Воздухом свежим дышите?

Один из красноармейцев, невысокий и худой, наконец–то заговорил:

– Нам приказали здесь стоять.

Я подхватил в тон сержанту:

– А кем приказано–то? Не иначе, сам товарищ Ворошилов лично вас сюда определил? Место–то стратегическое – комарьё кормить да ворон считать!

Никто не усмехнулся. Они даже не пошевелились. Стояли, глядя куда–то сквозь нас, будто мы не люди, а пустое место.

– Не Ворошилов, – бесцветно ответил худой. – Командир приказал.

– А где ж ваш командир? – Зимин картинно завертел головой. – Ушёл в кусты по нужде и не вернулся? Или за грибами отправился? Мы, пока ехали, никаких командиров по дороге не встречали.

Худой молчал секунд пять, потом выдавил:

– Он скоро будет.

– «Скоро будет», – передразнил я, стараясь, чтобы голос звучал весело и чуть развязно. – А пока он ходит–бродит, может, вы нас пропустите? А то встали поперек дороги, народ пугаете.

Худой перевёл взгляд на меня. Водянистые глаза смотрели в упор, и в них читалось легкое раздражение – словно ему мешал кружившийся вокруг комар.

– Не велено никого пропускать. Ждите!

Зимин театрально вздохнул, и развёл руками в стороны, словно от огорчения.

– Вот ведь какая беда, Вовка, – сержант повернулся ко мне, но говорил достаточно громко, чтобы слышали все. – Не велено им. И командира нет.

Я пожал плечами и сместился немного в сторону.

– А ты, друг, сам–то откуда будешь? – вдруг спросил Зимин, резко повернувшись обратно к худому и сократив дистанцию ещё на шаг. – Из какой части?

Худой ответил не сразу:

– Сто двадцать пятая… пехотная… дивизия.

– Сто двадцать пятая? Пехотная? – Зимин удивлённо вскинул брови. – Что–то я такой не припомню. А ты, Вовка?

– Никогда не слышал, командир, – я мотнул головой. – Может, она секретная?

Я улыбнулся самой открытой улыбкой, на какую был способен, показывая, что шучу, но незнакомцы снова никак не отреагировали, лишь в глазах худого блеснуло беспокойство.

– Хорошая сегодня погода, парни! – сказал Зимин. – Давайте не будем тянуть кота за причиндалы и разойдемся миром? Ну–ка, расступитесь!

– Отставить! – прозвучал откуда–то сбоку резкий командирский голос.

От ближайших кустов к нам поднимался мужчина лет сорока, черноволосый, с клювообразным носом, в фуражке, синих галифе и хромовых сапогах. На его петлицах поблескивали две «шпалы» – майор. Он что, реально «по нужде» в кусты отходил?

– Что вы себе позволяете, сержант? – приблизившись к нам, спросил майор. – Как смеете командовать чужими солдатами?

Он говорил с каким–то странным акцентом.

У меня в голове тут же «щелкнуло» – это был Левон Григорян, армянин, который когда–то возглавлял банду дашнаков, а теперь командовал подразделением «Бранденбурга» – ну кто еще мог с такой характерной внешностью и акцентом, вставить слово «солдаты»!

– Слышь, хач, хавальник завали! – непроизвольно брякнул я, делая к нему пару шагов. – Собаки лают, мать твою!

На последнем слоге я, не останавливая движение, врезал диверсанту кулаком в солнечное сплетение. Он начал сгибаться, раскрыв рот для крика и я, схватив его за воротник, рывком сбросил с дороги на склон и сам нырнул следом.

Зимин прыгнул в противоположную сторону.

Пулеметы ударили в ту же секунду – кто–то из ребят промахнулся – одна из очередей прошлась у самых ног «лжекрасноармейцев», взбив фонтанчики пыли, но вторая стеганула точно по строю, сбив сразу четверых.

Пулеметный огонь с кинжальной дистанции – это страшно – я, лежа на слабо трепыхающемся Григоряне, услышал над головой знакомый «треск рвущихся простыней» и свист пуль – скорострельные «МГ» буквально «причесали» дорогу. Обстрел длился секунд пять.

Когда он стих, я осторожно поднял голову и первое, что увидел – цепь наших бойцов, бегущих сюда с оружием в руках. Они не стреляли – уже было не в кого – на дороге не осталось живых врагов – все восемь диверсантов валялись в пыли, как изломанные куклы.

Я медленно поднялся и дернул с земли Григоряна. Бывший дашнак никак не хотел вставать – хрипел, пытаясь сделать вдох после удара в солнечное сплетение, скрёб пальцами по земле. Мне это надоело и я, заломав ему за спину руку, поставил диверсанта на колени. Снял с него ремень с кобурой, портупею и начал стягивать ею запястья. Он дёрнулся, но я надавил сильнее, и он затих.

– Вовка, живой? – Зимин поднялся с противоположного склона, отряхивая гимнастёрку от пыли и травы.

– Живой! «Языка» взял, – я кивнул на пленного. – Похоже, что это Левон Григорян.

Сержант подошёл, внимательно оглядел «майора». Тот, превозмогая боль, поднял голову и зло сверкнул глазами.

– Вы ответите за это, – резко сказал Григорян. От волнения его акцент стал более отчетливым. – Я майор РККА!

– Да конечно, – усмехнулся Зимин. – А мы – маршалы Советского Союза!

Первым до нас добежал Панкратов с пулемётом наперевес, за ним – Косуля. Следом подтянулись остальные бойцы. Под «чутким руководством» Добрынина и Седых они рассыпались по сторонам, контролируя все подходы к «месту происшествия».

– Добрынин, осмотреть трупы! Быстро! Остальным – боевое охранение. Мы тут надолго не задерживаемся.

Разведчики бросились выполнять приказ. Я всё ещё держал «майора» за локоть, чувствуя, как напряжены его мышцы. Он не дёргался, но взгляд его метался по сторонам, явно выискивая возможность вырваться.

– Не советую, – тихо сказал я ему. – Не успеешь.

Он плюнул мне под ноги и что–то процедил сквозь зубы – кажется, по–армянски.

К нам подошёл Добрынин и протянул Зимину кипу документов:

– Командир, у каждого в карманах – немецкие «Зольдбухи».

– Серьезно? – удивился сержант. – Они чего, на задание с подлинными документами ходят?

Зимин взял один «Зольдбух», повертел в пальцах, сунул мне.

– «Lehr–Regiment Brandenburg z.b.V. 800», – прочитал я. – То есть – Учебный полк особого назначения «Бранденбург‑800».

– Те самые, про которых ты рассказывал? – уточнил Зимин.

– Да, они.

– Всё ясно, – кивнул сержант. – Переоделись, конечно, гады, очень похоже. По внешнему виду – от наших не отличить. Вот только про один важный момент забыли – настоящие красноармейцы всегда шутят в ответ, когда к ним по–свойски обращаются. А эти стояли, как мертвые.

– Да потому молчали, что ни слова по–русски не понимали! – усмехнулся я. – А этот понимал, – я встряхнул «майора» за плечо. – И неплохо. Но акцент его всё равно выдал. Да и слово «солдаты» – наши так не говорят.

Я пошарил в нагрудном кармане командира диверсантов и достал серую книжицу.

– Ого, а Григорян–то – аж целый оберфельдфебель! – прочитав, «восхитился» я. – Что, Левон–джан, не сподобились немцы тебе хотя бы самый низший офицерский чин присвоить?

– Горите в аду, твари! – громко и даже как–то «торжественно», нараспев, проговорил Григорян.

– Ага, непременно! Сходим в ад и вернемся с победой и пленными! – ответил Зимин, и стоящие рядом разведчики принялись ржать. Григоряна перекосило.

Я наклонился к уху пленного:

– Ну что, Левон–джан, сам всё расскажешь, или мне тебя по–свойски спросить? Как твоего сослуживца Фогеля. Помнишь такого? Он же Фёдор Птицын. Я его два дня назад допрашивал. Он, правда, недолго продержался.

«Майор» дёрнулся и замер. Я увидел, как на его виске запульсировала жилка.

– Так вот откуда ты про меня знаешь, щенок... – прошептал он. – Этот... белогвардейский подонок меня сдал.

– Да, Птицын мне про вас всё без утайки доложил, – подтвердил я. – Так что, Левон–джан, давай без глупостей. Рассказывай, что вы тут делали, сколько вас ещё и где схроны. Если не хочешь, чтобы я из тебя информацию вырезал по кусочкам.

– Вовка, не здесь, – перебил меня Зимин. – Грузи его в «Опель». Допросим чуть позже, в более спокойной обстановке. А пока воткни ему кляп – нам его крики без надобности.

Он повернулся к остальным:

– Собрать всё оружие и патроны. Трупы – в кусты. На всё – десять минут. Мы и так засветились тут со стрельбой на всю округу. Если у этих есть вторая группа где–то поблизости, они уже бегут сюда.

– Тем более, что Птицын упоминал про четырнадцать человек в группе Григоряна, а здесь только восемь! – добавил я.

Бойцы уже действовали, на удивление быстро и слаженно. Панкратов и Косуля прикрывали, осматривая окрестности, Климчук и Бойко стаскивали тела с дороги, младший Седых и Коваль собирали винтовки и подсумки. Старший Седых и Добрынин поволокли «майора» к грузовику.

Я подошёл к Зимину, который стоял на краю гребня и смотрел на юго–восток.

– Восемь человек положили, – негромко сказал я. – И одного взяли. Но непонятно – зачем они тут встали? И как сюда добрались – транспорта не видно. К тому же они могли нас перестрелять, пока мы шли к ним. Почему не стреляли? Надо бы все–таки этого «лжемайора» с пристрастием допросить!

– Ничего он не скажет, – Зимин сплюнул. – Без мордобоя и криков. А таким лучше здесь не заниматься. Да еще и при бойцах. Потом, Вовка, на привале, отведем его в сторонку и расспросим – с чувством, толком, с расстановкой. – И добавил громким голосом, повернувшись к отряду: – По машинам!

Разведчики загрузили в кузов трофеи, а мы с сержантом снова оседлали мотоцикл.

– Хорошая сегодня погода, – усмехнулся я.

– Лучше не бывает, – кивнул Зимин и хлопнул меня по плечу. – Погнали, Вовка, пока дождь с градом не пошел!

Глава 5

Грузовик взревел мотором, выбросил из выхлопной трубы облако сизого дыма и тяжело перевалился через гребень холма. Мы снова построились в колонну. Первым катил наш с Зиминым мотоцикл. Сержант вел машину, я сидел в коляске, положив «MP–40» на колени. Второй мотоцикл, с Гаврилюком и Кругловым, замыкал колонну, держа дистанцию около сорока метров.

Едва накатанная проселочная дорога уходила в низину. Здесь, казалось, воздух был плотнее и пах болотной прелью. По сторонам потянулся редкий березняк – белые стволы, совсем молодые, не толще руки, стояли часто, перемежаясь ольшаником. Солнце едва перевалило зенит, висело прямо над головой, ощутимо припекало.

Зимин сбросил газ, ехать быстрее мешали многочисленные рытвины, заполненные слегка подсохшей грязью.

– Расскажи мне всё подробно об этой банде диверсантов! – перекрикивая рев мотора, прокричал Зимин, повернув голову вполоборота. – Всё, что тебе Птицын о них сказал! До последнего слова!

Я перехватил автомат поудобнее, уперся спиной в жесткую спинку коляски, набрал воздуха в грудь и проорал в ответ:

– Птицын сказал – во второй группе четырнадцать человек в армейской форме! Позывной «Берег–три»! Командир – Левон Григорян, армянин, когда–то возглавлял банду дашнаков! Его солдаты должны вынюхивать расположение штабов и складов – в их группе трое, кроме самого Григоряна, говорят по–русски!

Зимин кивнул, не отрывая взгляда от дороги. Колесо попало в очередную ямку, мотоцикл тряхнуло, сержант выругался сквозь зубы и снова прибавил газ.

– Выходит, еще шесть человек где–то болтаются! – крикнул он. – И среди них двое, знающих русский!

– И транспорт где–то спрятан – не пешком же они мотаются! – отозвался я. – И оружие… Эти восемь упырей были с винтовками. А банда Птицына – поголовно с «ППД»! Так неужели ребятишкам беляка автоматы выдали, а бандитам армянина – нет? Вряд ли! Все–таки, Зима, надо было допросить Григоряна сразу после захвата, пока он тепленький был! Стрёмно как–то ехать и ожидать очередь из кустов!

Зимин дернул плечом.

– Я же сказал – допросим в безопасном месте! На холме нельзя было оставаться надолго – место совершенно открытое! Сам сказал, что в любой момент могла очередь из кустов прилететь! Сейчас найдем какое–нибудь тихое местечко и пораспрашиваем этого «джана»! А до тех пор – надо держать ухо востро!

Я не ответил. Спорить было бессмысленно. Зимин прав в главном – с холма надо было уходить как можно быстрее. Но и я прав – Григоряна нужно было «колоть», пока он в шоке. А сейчас он уже очухался, прокрутил в голове варианты и подготовился к допросу. Разговорить его будет сложнее.

Дорога вильнула вправо, обходя заболоченную низину. В распадке стояла ржавая вода, покрытая ряской, из нее торчали черные коряги, похожие на скрюченные руки. Над водой вились тучи мошкары – целые столбы, подрагивающие в горячем воздухе. Пахло тиной, застоявшейся водой и какими–то болотными цветами, названием которых я никогда не интересовался.

Проехали еще около двух километров. Лес то подступал к самой дороге, то отступал, открывая небольшие поля – рожь уже налила колос, но стояла какая–то неухоженная, забитая васильками и молочаем.

Впереди показался хутор.

Он выплыл из–за поворота неожиданно – дорога обогнула плотные заросли ольхи, и вдруг нам открылась небольшая поляна, на которой стоял дом. Крепкий, срубленный из потемневших от времени сосновых бревен, под тесовой крышей, на которой кое–где пробивался мох. Пять окон по фасаду. Ставни открыты. Крыльцо с резными перилами. Рядом – колодец с воротом, на вороте висит пустое ведро. Чуть поодаль – хозпостройки, тоже бревенчатые. Одна явно для скотины – овин, с низкими дверями и приткнувшейся сбоку загородкой из жердей для кур. Вторая – амбар, приподнятый над землей на невысоких столбах. Третья – сарай, для хранения инвентаря. И совсем маленькая постройка на отшибе – вероятно, баня.

Вокруг хутора – лес стеной, плотный, темный. В целом – довольно мрачноватое местечко. Видимо здесь жили фанатичные любители уединения.

– Ну вот, подходящее место! – Зимин сбросил скорость и, привстав на сиденье, оглядел хутор. – Встанем на часик. Зададим Григоряну несколько вопросов. Заодно перекусим и дадим парням нормально помыться и гимнастерки простирнуть!

Он поднял руку, давая сигнал остановки. Подогнал мотоцикл к крыльцу, заглушил двигатель. Я вылез из коляски, разминая затекшие ноги, и внимательно осмотрелся.

Подкатил «Опель», за ним второй мотоцикл. Когда стих рев моторов, я понял, что хутор пуст, так же как и предыдущий – тишина стояла такая, что было слышно, как ветер шелестит листьями берез на опушке. Но тишина бывает разной. Бывает мирная, сонная, когда куры кудахчут, собака брешет, где–то корова мычит. А здесь стояла мертвая тишина – ни одного звука, издаваемого живым существом.

Из кузова грузовика посыпались бойцы – хрустели суставами, оглядывались по сторонам, перешучивались. Кое–кто уже потянулся к колодцу.

– Похоже, и этот брошен, – сказал я, подходя к Зимину. – Второй уже. Вообще–то это странно – крестьяне в последнюю очередь сорвались бы с места. Он же привязаны к дому, к земле, к скотине. На том хуторе мы не успели выяснить причину отсутствия жителей, а на этом надо обязательно это сделать.

– Согласен, – кивнул сержант и повысил голос, обращаясь к бойцам: – Слушай мою команду! Привал на один час! Косуля и Панкратов – охранение! Круглов, Гаврилюк – осмотреть дом и сараи! Ступин, Нефёдов, разжечь костёр, приготовить горячую пищу! Остальным разрешаю помыться и постираться!

Косуля залег на опушке с пулеметом, выбрав позицию так, чтобы простреливать дорогу в обе стороны. Панкратов отошел к дальнему сараю и встал там, положив ствол пулемета на колоду для колки дров, внимательно вглядываясь в кромку леса. Круглов направился к дому, Гаврилюк к овину.

Из кузова «Опеля» выбрался круглолицый, розовощекий Иван Ступин. Он выглядел озабоченным – видимо, прикидывал, как накормить горячей пищей два десятка голодных ртов.

– Товарищ сержант! – обратился он к Зимину. – Дозвольте в доме поискать подходящий котел! И соль бы найти, и крупу какую–нибудь. Тогда я вам такую кашу с тушенкой сготовлю – пальчики оближете!

Зимин глянул на дом.

– Добро, Ступин. Но один не ходи. Подожди Круглова – пусть он сперва осмотрится, а потом уже шарь по сусекам.

Повар кивнул и отошел к колодцу, где уже собралось несколько бойцов. Они скидывали грязные, пропотевшие гимнастерки, и, фыркая, окатывали друг друга водой из ведра. Вода была студеная, колодезная – от нее перехватывало дыхание, кожа покрывалась мурашками, но бойцы только ржали, растираясь ладонями, и подставляли спины под новые порции. Младший Седых, Андрей, худой и жилистый, плеснул воду на Климчука, тот взвыл, и загнул такую длинную матерную конструкцию, что мне захотелось ее записать – в назидание потомкам.

Первым вернулся Гаврилюк. Он шел быстрым шагом, и по его лицу было видно – что–то не так.

– Товарищ сержант, скотины нет. Даже кур, – доложил он, переводя дыхание. – Но в амбаре много зерна – рожь, овес. И в сарае почти весь инструмент в целости, на месте – косы, грабли, плуг, даже топоры и пила. Ничего не взято.

Зимин нахмурился.

– То есть – животных нет, а зерна полный амбар?

– Это очень странно, товарищ сержант! – сказал Гаврилюк. – Крестьяне никогда бы не бросили зерно. Без зерна зимой – смерть. И инструмент бы не оставили – он дорогой, за него деньги плочены.

– Выходит, что жителей хутора внезапно с места сорвали, – задумчиво сказал я. – Не собирались они никуда уезжать.

Зимин подозвал Добрынина, без команды страхующего моющихся парней – он стоял у стены сарая и смотрел то в сторону Косули, на дорогу, то в сторону Панкратова, на лес.

– Витя, – тихо сказал сержант, наклонившись к его уху. – Что–то здесь нечисто. Передай Косуле и Панкратову, чтобы удвоили бдительность. И сам смотри в оба. Но бойцам пока ничего не говори – пусть продолжают делать вид, что мы обычные красноармейцы на привале. Понял?

Добрынин молча кивнул и отошел неторопливым шагом беспечного человека. По его лицу ничего нельзя было прочитать – только глаза стали чуть более цепкими. Виктор медленно подошел к Панкратову, что–то шепнул ему, и тот сменил позицию, переместившись за угол сарая, чтобы не маячить на открытом месте.

С крыльца дома спустился Круглов. Он шел медленно, и лицо у него было мрачное. Подойдя к Зимину, он доложил:

– Командир, в горнице следы крови. На полу у окна и на печи. Судя по вещам, в доме жила семья с двумя маленькими детьми. Их нет, а вещи не тронуты! В сундуках одежда – женская, детская. Аккуратными стопками лежит. На лавке тряпичные куклы разложены. На столе – чашки с недопитым молоком. Как будто люди вдруг встали и ушли, всё бросив.

Мы с Зиминым переглянулись.

– Мне страшно так думать, но, похоже, что здесь диверсанты побывали и мирных вырезали, – сказал я. – А тела убрали, чтобы не оставлять следов.

Зимин помолчал, потом негромко, но с металлом в голосе произнес:

– А вот мы сейчас этого поддельного майора и расспросим. Вовка, тащи его в дом. Круглов, проводи Ступина – пусть заберет, что ему там нужно для готовки еды, раз хозяева пропали. А мы с тобой, – он кивнул мне, – побеседуем с господином оберфельдфебелем по душам.

Я подошел к «Опелю». В кузове все еще стоял тяжелый дух трупного разложения, въевшийся в доски. Григорян сидел в углу, привалившись спиной к борту под присмотром Миши Седых. Связанные руки посинели, лицо бледное, но глаза оставались злыми. Кляп, сделанный из обрывка какой–то тряпки, торчал у него изо рта.

Я ухватил его за ворот гимнастерки и рывком поднял.

– Пошли, Левон–джан. Поговорим.

Он не сопротивлялся. То ли сил не было, то ли понял, что бесполезно. Я стащил его на землю и, подталкивая в спину, повел к дому. На крыльце столкнулся со Ступиным, тащившем котел, литров на пятнадцать, и небольшой сверток.

– Пшено и соль! – с ноткой гордости в голосе, сказал повар. – Немного, но на всех хватит! Еще яблочек сушеных нашел – можно будет компотик сварить.

Я только хмыкнул в ответ – тут бы до вечера дожить, что уж думать о компотике.

Дом встретил нас прохладой. Внутри пахло горелым деревом, сушеными травами, и кое–чем неприятным – свежей кровью.

Я огляделся. Горница была просторная, светлая, чистая – даже сейчас чувствовалось, что здесь любили порядок. Пол выскоблен до желтизны, на окнах – белые занавески с вышивкой. Большая печь с лежанкой, на ней цветастое одеяло, сбитое в ком, на углу – смазанный отпечаток ладони. Словно кто–то схватился окровавленной рукой.

У стола – лавки, на столе – керосиновая лампа под стеклянным абажуром, и три чашки с недопитым молоком. В углу – икона, закрытая вышитым рушником.

На стене – большая рамка, и в ней несколько фотографий. Мужчина лет тридцати, усатый, с простым крестьянским лицом, но в пиджаке и при галстуке – видно, что приоделся для такого важного дела, как фотографирование. Женщина – молодая, с мягкой улыбкой, в белом платке, тоже принаряженная. Две девочки – одной лет шесть, второй около девяти. Старшая серьезная, смотрит в объектив исподлобья, младшая улыбается во весь рот, щербатая – молочные зубки начали выпадать.

Я усадил диверсанта на табурет посреди комнаты. Григорян сел, выпрямившись, насколько позволяли связанные руки, и начал пялиться прямо перед собой. Я перехватил его взгляд – он смотрел на фотографии на стене.

– Знакомые лица? – спросил я.

Я не ждал ответа – кляп во рту не дал бы ему говорить, как бы он не пытался. Но Григорян сумел проявить свое отношение невербальным методом – перевел взгляд на меня, и в его глазах не было ни страха, ни раскаяния. Только холодная ярость.

Минут через пять вошел Зимин, закончивший давать «ЦУ» подчиненным. Он плотно прикрыл за собой дверь в сени, оглядел горницу, задержал взгляд на фотографиях. Потом подошел к столу, снял пилотку, положил ее на стол и устало присел на лавку.

– Круглов обнаружил возле дома следы шин, – сказал он, обращаясь ко мне. – Два грузовика было. Рисунок шин на наш не похож. Гаврилюк говорит – скотину в них погрузили. Несколько свиней здесь на хуторе было и одна корова. Корову пристрелили и тушу в кузов затащили.

Я выдернул кляп изо рта Григоряна. Тот закашлялся, сплюнул на пол, облизал пересохшие губы. Зимин подождал, пока он прокашляется, потом негромко, вроде бы равнодушно, сказал:

– Ну, рассказывай, оберфельдфебель. Или кто ты там на самом деле. Где люди, которые здесь жили?

Григорян хмуро сплюнул на чистый пол и ничего не ответил.

Зимин не торопился. Он сидел лавке, покачивая ногой в пыльном сапоге, и рассматривал пленного, как рассматривают бракованную вещь – без злобы, скорее с брезгливым интересом.

– Не хочешь по–хорошему, значит, – буднично констатировал сержант. – Ладно, будет по–плохому.

Зимин неторопливо встал, подошел вплотную к Григоряну и коротко, без замаха, ударил его кулаком под ребра. Удар был четкий, акцентированный, сильный, и точный. Диверсант захрипел, согнулся пополам, чуть не сверзился на пол, но я придержал его за воротник.

– Хочешь еще? – спросил Зимин все тем же будничным тоном. – Я могу так весь день развлекаться.

Григорян дышал тяжело, с присвистом. Я чувствовал, как дрожат его плечи. Прошло с полминуты, прежде чем он смог разогнуться.

– Да пошел ты… сволочь краснопузая, – выдавил он. Голос был сиплый, с отчетливым кавказским акцентом.

– Ага, еще не созрел! – равнодушно кивнул сержант и врезал диверсанту по печени еще раз.

Григоряна стошнило желчью на выскобленный пол.

– А давай, Вовка, мы ему яйца отрежем? И с голой жопой в лес отпустим? Как быстро его там муравьи сожрут, как думаешь? – нарочито скабрезным тоном спросил Зимин.

– Если бы только муравьи! Я ночью возле дороги волка видел! А вот те на запах свежей кровушки в течение часа сбегутся. Завалят, как теленка и начнут живьем жрать! – в тон Зимину ответил я. – Сперва отгрызут то, что от яиц осталось, потом за ляжки примутся. Четверть часа замечательных ощущений у него точно будет!

Григорян дернулся, и в его глазах впервые мелькнул страх. Не перед смертью – перед болезненным унижением. Восточный мужчина – менталитет не изменить.

– Это мои солдаты убили жителей на этом хуторе, – сказал он, глядя в пол.

– Зачем? – спросил я.

– Они поняли, что мы не те, за кого себя выдаем. Мужик отправил девчонку за подмогой. Пришлось всех зарезать. Чтобы не оставлять свидетелей. Тела скинули в болото. Их никто не найдет.

Я переглянулся с Зиминым. Сержант смотрел на Григоряна с ледяным спокойствием, но на скулах у него вздулись желваки.

– А на хуторе в десяти километрах отсюда не вы побывали? – спросил я.

– Да, – просто ответил Григорян. – Там мы тоже всё зачистили.

– Где еще шестеро? – спросил Зимин. – Мы точно знаем, что в твоем подчинении должно быть четырнадцать человек. Восьмерых мы застрелили. Где остальные?

Григорян снова замолчал. Зимин шагнул к нему и взял за подбородок, заставляя поднять голову.

– Ты, Левон, пойми простую вещь. Мы тебя в любом случае шлепнем. Вопрос только в том – как именно ты сдохнешь. Быстро и почти без боли, как воин. Или долго и очень неприятно, как предатель и убийца детей. Выбирай.

– Будьте вы прокляты, суки! – прошептал Григорян. – Ладно, я всё скажу. Остальные солдаты сейчас на базе в лесу. Мы разбили лагерь в двенадцати километрах к югу отсюда. Там два грузовика, радиостанция, боеприпасы. Люди ждут моего возвращения.

– Как они вооружены? – уточнил я.

Григорян помедлил, но еще один взгляд на Зимина, который демонстративно разминал пальцы, заставил его ответить:

– У каждого «MP–40». И два ручных пулемета «MG–34».

– Взрывчатка есть?

– Конечно! У нас было задание уничтожать штабы и склады! – высоко подняв голову, с ноткой гордости, сказал диверсант.

– Ну и как? Получилось что–нибудь взорвать?

Григорян промолчал и, как–то сразу растеряв спесь, отвернулся и стал смотреть в «красный» угол.

– Ясно. «Взрывалка» у вас не отросла! – хмыкнул Зимин. – Или вы просто зассали, Левон? Одно дело – гражданских резать, и совсем другое – сойтись в бою с настоящими бойцами. Вот вы на нас нарвались – и все полегли. Без единого выстрела!

Григорян отчетливо скрипнул зубами.

– Кстати, Левон–джан, а почему ты в кустах сидел? – я вспомнил странное появление Григоряна. – Твои дуболомы без пригляда совсем на нормальных людей перестали походить – как болванчики стояли.

Григорян вздохнул – как мне показалось, с грустью.

– Или у тебя живот скрутило и ты там дристал, оторваться не мог? – с усмешкой предположил я.

Но вдруг, по заалевшим ушам диверсанта понял – угадал! Оберфельдфебеля действительно в самый неподходящий момент прихватил понос.

Зимин коротко хохотнул – тоже сообразил. Мы с сержантом переглянулись, и начали ржать в голос.

Григорян смотрел на нас с ненавистью, но снова ругаться не стал. Мы проржались только минуты через две. В горнице стало тихо, слышно было как муха бьется о стекло, пытаясь вырваться наружу.

– Ладно, посмеялись, и хватит. – Сказал сержант. – Продолжим по делу: как вы держите связь с немецким командованием?

– Радиостанция на базе. Выходим на связь два раза в сутки. Утром и вечером. Я должен был доложить о результатах разведки сегодня в двадцать один ноль–ноль.

– Позывные? – уточнил я.

Григорян помолчал, нервно облизывая губы, но всё же ответил.

– Позывной штаба – «Река», наш – «Берег–три». Коды меняются каждый день.

– Теперь расскажи про другие группы, – продолжил сержант. – Сколько вас всего в нашем тылу? Где еще действуют такие же банды?

– Насколько я знаю, полк «Бранденбург–800» действует в полосе 4–й армии шестью группами, – медленно заговорил Григорян. – Первая – группа оберлейтенанта Климке, десять человек, позывной «Берег–1». Они захватили один из мостов через Буг. Вторая – группа гауптмана Штольца, самая многочисленная, почти шестьдесят человек, позывной «Берег–2». Она работает на Минском шоссе. Третья – группа оберлейтенанта Фогеля, восемь человек, позывной «Берег–27». Они должны действовать на шоссе Кобрин–Малорита. Четвертая – группа лейтенант Янкаускаса, шесть человек, позывной «Берег–11». Пятая – группа лейтенанта Трумпа, десять человек, позывной «Берег–22». Шестая – моя группа.

– А мне Фогель только о трех группах рассказал! – хмыкнул я. – Вот же сука…

– Где они сейчас? – спросил Зимин.

– Я точно не знаю, – пожал плечами Григорян. – Мы не поддерживаем связь между группами. Каждая действует автономно.

Зимин потер переносицу.

– Ладно. Теперь про твою базу. Где точно она находится? Как лучше подойти? Какое охранение?

– Лагерь разбит в старом ельнике, на небольшой поляне, туда ведет едва заметная лесовозная дорога. Охрана – двое часовых, которые меняются каждые четыре часа. Остальные отдыхают, чистят оружие, готовят пищу. Грузовики стоят в кустах, замаскированные ветками. Там же – палатка с радиостанцией, – как–то излишне подробно рассказал Григорян.

– Молодец, всех сдал! – мрачно усмехнулся Зимин, когда Григорян замолчал. Сержант посмотрел на меня и сказал: – Вовка, выведи его пока. Пусть у сарая посидит. Скажи Мишке Седых, чтобы приглядел. Особо уточни: он не должен ни с кем разговаривать.

Я выволок Григоряна из дома. Он шел, спотыкаясь, и на крыльце чуть не упал. Я усадил его на землю у пустого овина, и жестом подозвал Седых. Оставив пленника на попечение разведчика, пошел к колодцу ополоснуться.

Ступин развел костер на опушке, пристроил над огнем котел, и теперь в нем булькала каша, распространяя по всей поляне густой запах пшена и тушенки. Бойцы, успевшие помыться, сидели вокруг, блаженно щурясь на огонь, и ждали, когда повар разрешит снимать пробу. Отставшие торопливо полоскали гимнастерки в ведре, выжимали их, развешивали на веревке, протянутой между сараем и амбаром. Мокрая ткань хлопала на ветру.

Косуля по–прежнему лежал на опушке за пулеметом. Панкратов стоял у сарая. Климчук колол дрова для костра. Бойко и Коваль о чем–то тихо переговаривались, сидя на бревне. Младший Седых чистил «дегтярь», разложив детали на промасленной тряпице.

Из дома вышел Зимин. Лицо его было задумчивым. Он подошел ко мне, встал рядом, глядя на солнце, которое начало клониться к западу.

– Надо решить, – негромко сказал он. – С одной стороны – у нас приказ: двигаться к Пинску. С другой – в лесу сидят шесть диверсантов, которые уже к вечеру поймут, что их подельники, во главе с командиром, куда–то пропали. И начнут действовать. Выйдут на дорогу и на кого–нибудь нападут. Мы сумели дать им настоящий отпор только потому, что вовремя их опознали – и эффект неожиданности перешел на нашу сторону. А другие красноармейцы угодят в ловушку.

– Ты прав – нельзя оставлять за спиной живых врагов! Надо атаковать их базу! – предложил я. – Сейчас, пока светло. У нас преимущество – они не ждут нападения. К тому же, насколько я помню, основные цели поиска: уточнить обстановку по пути следования, выявить наличие противника, его силы и состав. Вот мы и найдем противника. И, так сказать, уточним его силы. А Григорян нам поможет, доведет до места.

Зимин покачал головой:

– Не нравится он мне. Слишком быстро согласился помогать. Слишком быстро всё рассказал.

– У него не было выбора.

– Выбор есть всегда, – возразил Зимин. – Он мог умереть молча. А он заговорил. И теперь я думаю – не врет ли? Не ведет ли в засаду?

Я посмотрел на Григоряна. Тот по–прежнему сидел неподвижно, но я заметил, что его плечи слегка тряслись.

– Хорошо, тогда не будем его с собой брать, сами проверим, – сказал я. – Он сказал – база в двенадцати километрах. За пару часов можем управиться. Если что – у нас четыре пулемета.

Зимин долго молчал, глядя на лес. Потом кивнул.

– Ладно. Сначала пусть бойцы поедят. Потом – совет. Решим, как действовать.

В этот момент Ступин ударил поварешкой о край котла и громко объявил:

– Каша готова! Налетай, братва!