Третье правило диверсанта. Книга 1. Июнь 1941 года

Глава 1

Третье правило диверсанта: никогда не оставляй за спиной живых врагов! (полковник Илья Григорьевич Старинов).

Тишина. Звенящая. Густая. Словно вата в ушах.

Свет. Белый. Режущий. Бьет по глазам даже сквозь сомкнутые веки.

Соленый вкус крови во рту.

Я дернулся.

Тело не слушалось. Будто чужое. Будто мешок с костями, который забыли завязать.

Запах. Сладковатый, тошнотворный запах палёной плоти. И что–то еще. Едкое, знакомое до дрожи.

Я попытался сглотнуть. Горло драло, как наждаком.

Взрыв. Был взрыв.

Я бросал гранату. Или мину? Да. Самодельный «фугас» на базе противотанковой «тээмки».

Блиндаж.

Там был блиндаж. Бетонный. Заглубленный. Как сказал «Батя» – «Крепкий орешек». Словно заговоренный.

Артиллерия не взяла. Снаряды вздымали черные фонтаны земли, перекопали всё вокруг на сто метров, но несколько прямых попаданий перекрытие выдержало. И гарнизон этого чертова «Орешка» встретил нашу пехоту пулеметным огнем.

Тогда пошли мы. Штурмовая группа. Я и еще двое.

«Ящер» полз первым. Молодой рыжий парень, из–под Воронежа. Вечно жевал спичку и улыбался, даже когда пули свистели. Он не дополз каких–то тридцать метров. Одиночный выстрел. Снайпер работал откуда–то слева. Пуля вошла под шлем. С глухим страшным звуком. Я видел, как он дернулся и замер. Спичка выпала изо рта. Упала в грязь.

Мы оттащили его за ноги в ближайшую воронку. В горячке боя адреналин в крови зашкаливал, я почти не чувствовал веса его тела.

«Бест» – Вовка Бестужев, командир нашей тройки – сплюнул и, прижав тангенту рации, сказал только одно слово: «Прикройте».

Наши ударили всем, что было, заставляя врагов прижаться к земле. Дело оставалось за малым – добежать. Всего–то ничего – тридцать метров. Целых тридцать метров…

Я схватил «фугас» собственного изготовления – корпус от старой противотанковой мины «ТМ–62» с запалом от «Ф–1», проволочные ручки для переноски. «Бест» взял второй «фугас».

Мы побежали.

Открытое пространство. Перепаханное поле. Комья глины. Воронки, полные мутной воды. Опутанные колючей проволокой колья. Бежать было тяжело. Ноги вязли. «Разгрузка» давила на плечи. Автомат колотил по спине. Я дышал, как загнанная лошадь – все–таки не мальчик, почти «полтинник» стукнул. Воздух был горячий и колючий. Пот заливал глаза.

Пули пели вокруг. Свои. Чужие. Каша. «Бест» рухнул на десятом шаге – пулеметная очередь стеганула по ногам. Я еще несколько секунд слышал его – он орал что–то матом. Потом голос сорвался на хрип и стих.

А я добежал. Упал плашмя прямо в грязь перед амбразурой. Из черной дыры воняло табаком и чужим страхом. Я слышал вопли врагов внутри. Мне показалось, что они молились. Или проклинали меня? Какая разница.

Выдернул чеку. Сталь обожгла палец. Звонкий щелчок – предохранительная скоба отлетела в сторону. Четыре секунды. У меня было четыре секунды.

Раз.

Замах.

Два.

Бросок. Точно в черный провал.

Три.

Я вжался в землю. Раскрыл рот. Прижал ладони к ушам.

Четыре.

И тут мир лопнул.

Оглушительный грохот долбанул по ушам. Даже с закрытыми глазами я видел оранжевую вспышку. Жар опалил щеку, бровь, левую руку. Земля подо мной вздыбилась, как живая. Воздушная волна ударила в грудь. Кишки свернулись в клубок. Позвоночник хрустнул. Мое тело подбросило вверх, как тряпичную куклу, и швырнуло в сторону. Комья земли застучали по спине, по шлему, забились в рот.

Наступила Тьма.

Теперь я здесь.

Прихожу в себя.

Руки. Я их чувствую. Под пальцами рыхлая земля.

Ноги. Тупое нытье в коленях.

Я попытался открыть глаза. Ресницы слиплись от крови. Или от грязи.

Рванул веки. Раз. Другой. Проморгался.

Мутная пелена рассеялась. Надо мной раскинулось небо. Яркое, нестерпимо голубое.

Странное небо. Высокое. Чистое. Как летом. И солнце припекает. Пахнет сгоревшим тротилом, порохом, гарью и… нагретой травой. Словно ноябрь внезапно закончился и наступил июнь.

Я закашлялся. Грудная клетка горела. Как будто по ней проехал трактор.

Перекатился на бок. Потом на живот. Подтянул ноги. Приподнялся.

Я стоял на коленях. На бруствере окопа.

Бруствер? Точно! Мы же штурмовали «укреп». И бетонный «Крепкий орешек».

В голове шумело. Мысли путались.

Я провел ладонью по лицу. Ладонь красная. Смахнул с бровей комья грязи вперемешку с кровью.

Одежда. Не моя «горка». На мне что–то другое. Я тупо уставился на свои руки. На рукава. Рубашка зелено–песочного цвета с манжетами? Не может быть. Откуда?

Взгляд упал ниже. На ногах шаровары того же цвета, а ниже колен – высокие черные кожаные сапоги. Я сто лет такие не носил.

И борода? Где моя «тактическая» борода? Меня не только переодели, но и побрили?

Бред. Контузия. Так бывает. Сейчас пройдет. Просто «отбитый» мозг рисует какую–то странную картинку.

Я пошарил вокруг. Автомат. Где мой «АК–12»? Мой вечный спаситель. Моя «правая рука». Ничего нет. Только рыхлая земля и зазубренные осколки.

Паника еще не пришла. Только глухое, тупое удивление. Так удивляется пьяный, глядя на чужое лицо в зеркале.

Я встал в полный рост. Зря.

Воздух взрезал знакомый свист. Пуля прошла в сантиметре от виска. Вжи–ик! Тонкий, комариный писк.

Я рухнул плашмя. Сработали рефлексы. Почти два года на ЛБС в составе добровольческого батальона «Буря». Штурмовой сапёр.

Прижался к сухой земле. Сердце колотилось где–то в глотке. Теперь я слышал.

Выстрелы. Слева. Справа. Спереди. Везде. Какофония. Враги контратакуют?

Резкие хлопки винтовок. Пулеметные очереди. И звонкие «бабахи» – словно бьют ломом по стальной плите.

Я поднял голову на пару сантиметров. Осмотрелся.

Поле. Огромное, уходящее вниз по склону пологого холма. Выжженная трава. Черные проплешины воронок. Проволочные заграждения в три кола. Окопы. Вроде всё как всегда.

Но… трава зеленая. И окопы. Какие–то они слишком… длинные. Тянутся метров на триста. В том «укрепе» такого не было. Да и не роют уже враги таких длинных траншей – их оборонять некому. А здесь людей хватало – из окопов густо стреляли, и ругались. Нормальным привычным русским матом. Правда, пару раз послышались какие–то непривычные выражения.

Всё было не так. Это было какое–то другое место. И время года другое.

– Не может быть, – прошептал я. Губы не слушались. Слова выходили каркающие.

И тут раздался крик. Отчаянный, надрывный.

– Танки с тыла! Тан–ки–и–и!!!

Его заглушил рев двигателей. Ледяная волна прошла по хребту. Всё–таки контратака. «Броня» с тыла. Хуже не придумаешь. Зажимают. Берут в клещи.

Я действовал. Тело опередило мысль.

Скатился с бруствера вниз. В окоп. Упал на что–то мягкое, но холодное. Успел заметить неестественно вывернутую руку и белую кость, торчащую из рукава. Труп.

Стены окопа укреплены плетнем и кольями. Пахнет порохом, потом и кровью. Тяжелый дух. Тошнотворный.

Под ногами перекатываются стреляные гильзы. Латунные. Не автоматные – длинные, винтовочные.

Руки автоматически зашарили по груди. Разгрузка. Где разгрузка? Где магазины к автомату, где подсумки с «РГД–5»?

Ничего.

Пусто.

Пальцы нащупали на животе только широкий кожаный ремень. С обычной рамочной однозубой пряжкой. На ремне висели две небольшие кожаные сумочки. С металлическими шпеньками. Патронташи?

Я рванул клапан одного. Пальцы дрожали. Ногти скребли по коричневой коже.

Патроны.

Блестящие латунные гильзы. Закреплены на металлической планке. Так это же обойма для винтовки Мосина!

Я пошарил в патронташах и обнаружил еще одну обойму. Всего десять патронов? И всё? Я привык таскать на себя не меньше шестисот – десять магазинов по тридцать, плюс еще триста штук в пачках в рюкзаке. А это – курам на смех – на две минуты боя!

Так, патроны–то есть, а где винтовка? Где, мать ее, винтовка? Винтовки рядом не было.

Меня начало трясти. Крупной, лихорадочной дрожью. Всё–таки контузия. Или что–то похуже. Мне это всё мерещится!

Но танковые двигатели ревели все ближе. И гусеницы лязгали. Земля под ногами завибрировала. Со стен окопа тонкими струйками посыпалась комья. Но звук движков был какой–то… тихий. И тонкий. Тысячесильные танковые дизели ревут раз в пять громче и басовитее.

Я выглянул из окопа.

И замер.

По полю ползли танки.

Серые. Угловатые. С плоскими башнями. Из которых торчали короткие пушки, похожие на обрубки сигар. Броня густо утыкана заклепками. С крестами на бортах.

Я знал технику врага. Мог легко опознать «Леопарды», «Абрамсы», «Челленджеры», «Т–64», «Т–72». Видел всё, что только можно: от ржавых «шайтанмобилей» до современных «БМП», увешанных динамической защитой.

Но эти были другие. Не из нашего времени. Похожие на довоенные чешские танки, доставшиеся Вермахту. Европейцы подкинули своим клевретам старьё со свалки?

Однако «старьё» упорно продвигалось вперед. Я завороженно смотрел, как они переваливаются через воронки. Как при этом задирается корма, а нос клюет в землю. «РПГ»! Мне нужен «РПГ». Для этих допотопных коробочек хватит простой «семерки» – ничего, даже отдаленно похожего на защитные экраны, на танках не было.

Но не было под рукой и гранатомёта.

Внезапно из какой–то воронки выскочил парень в старинной форме – гимнастерке без погон и стальном шлеме. Он дико заорал и метнул в ближайший танк гранату на короткой ручке. Целился в гусеницу, но промахнулся – граната попала в борт и отскочила. Парень не успел залечь – его посекло осколками. А танк даже не замедлился.

Это была вполне реальная смерть. Прямо на моих глазах. Холодок пополз по спине. Контуженый мозг отказывался принимать реальность.

Но думать было некогда – я пригнулся и побежал по окопу. Надо найти оружие. Любое. Хоть лопату.

И буквально метров через двадцать, в стрелковой ячейке наткнулся на бойца. Совсем молодого – лет двадцати. Лицо бледное, усыпано веснушками. Глаза закрыты. На груди расплывалось огромное кровавое пятно. Но живой – дышит еле–еле. Пуля вошла куда–то под ключицу и вышла в спине? Или застряла внутри. При каждом вдохе на ране надувался небольшой красный пузырь. Ранение легкого. Плохо.

На нем старинная форма – хлопчатобумажная гимнастерка. Когда–то оливково–зеленая – ткань выгорела на солнце. На расстегнутом воротнике – большие красные нашивки. На них – эмблема в виде скрещенных винтовок и малиновые квадратики. «Кубари»! Это – «кубари» – вспомнил я. По два «кубаря» на петлицах – лейтенант.

В правой руке парень сжимал револьвер. Не пистолет. Именно револьвер. Классический «Наган». В левой руке – граната. Не «лимонка» и не «эргэдэшка», – цилиндрический корпус на короткой ручке. «РГД–33». Я видел такие в учебниках по минно–взрывному делу. Я вспомнил, что способ подрыва у нее был заковыристый: надо повернуть предохранительную чеку на ручке так, чтобы появился красный маркер на рукоятке, а потом бросать как можно более энергично – ударник соскакивал с боевого взвода только от резкого движения.

Я присел рядом с умирающим лейтенантом. Он открыл глаза, мутные от боли. Взгляд сфокусировался на мне. В нем не было страха. Только усталость и какая–то просьба. Губы зашевелились. Но вместо слов – только кровавый пузырь в уголке рта. Лейтенант вздрогнул и обмяк, пузырь на губах лопнул, по подбородку побежала тонкая красная струйка. Отмучился, бедолага.

А гул танковых моторов стал невыносимым. Земля дрожала. Гусеницы лязгали совсем рядом. Один из танков шел прямо на наш участок окопа.

– Извини, брат, – сказал я и разжал его пальцы. Они были холодные и влажные. Забрал «Наган». Забрал гранату.

Прокрутил барабан – полный, семь патронов. И граната? Тоже готова к бою – запал установлен.

Выглянул из окопа – танк был совсем рядом. Метрах в двадцати. Отсюда он казался огромным. Угловатая башня с наклонными бронелистами. Короткая 37–мм или 45–мм пушка. На бортах черные кресты с белой окантовкой – «балкенкройцы». И заклепки!

Пулями его не взять. Бросить под гусеницу гранату? Можно. Но даже если попаду – он просто встанет.

Так как же мне тебя уничтожить, железное чудовище?

Я знал, что обзор из любого танка – дерьмо. Механик–водитель видит только узкую полоску перед собой, командир в башне – чуть лучше. Вот поэтому танкисты периодически, рискуя собой, высовываются из башенного люка – чтобы нормально оглядеться и оценить обстановку, а не через мутный триплекс.

А из этого танка, наверное, вообще почти ничего не видно – смотровые щели узкие. А вот крышка люка слегка подскакивает – он просто прикрыт, но не зафиксирован.

Решение созрело мгновенно – залезть на борт. Кинуть гранату в башенный люк.

Все просто.

Но это безумие.

Однако другого выхода нет.

Я сунул «Наган» за пояс. Сжал в правой руке гранату.

Танк поравнялся с окопом. Теперь я мог разглядеть каждую заклепку на борту. Серый металл. Сколы краски. Ржавые подтеки у выхлопной трубы.

Я выдохнул. И рванул вверх.

Внезапно тело сработало, как распрямившаяся пружина. Как будто мне не было пятидесяти лет. Словно мне сейчас двадцать. Сапоги скрежетнули по броне. Я схватился левой рукой за какую–то скобу на башне. Металл обжег ладонь, горячий, как сковородка. Ноги едва уместились на узкой надгусеничной полке.

Танк качнуло при наезде на бруствер. Меня мотнуло, как тряпичную куклу. Пальцы левой руки скользнули. Ногти обломались о сталь. Я еле удержался. В глазах потемнело от напряжения. Но я подтянулся и влез на крышку моторного отделения.

В башне раздались крики. Почему–то кричали по–немецки. Я с трудом разобрал, что–то вроде «иван забрался на крышу». Башня начала вращаться, чтобы сбросить меня, но слишком поздно – я повернул предохранительную чеку, взмахнул гранатой, услышал, как внутри сработал капсюль, приподнял край люка и сунул «РГД» в образовавшуюся щель. Она нырнула в темноту, стукнувшись о казенник пушки.

Изнутри раздался дикий визг. Нечеловеческий, полный ужаса.

Я оттолкнулся ногами от брони и кубарем скатился вниз. Угодил прямо в окоп и слегка подвернул ногу. Острая боль прострелила щиколотку.

Грохнуло.

Тяжело. Глухо. Как будто великан ударил молотом по пустому котлу.

Изнутри танка ударило пламя. Оно вырвалось через люк, через смотровые щели башни. Языки огня лизнули броню. Черный, жирный дым повалил столбом. Запахло горелым мясом и порохом.

Боезапас сдетонировал?

Бах!

Второй взрыв. Еще мощнее. Башню качнуло. Она приподнялась на пару сантиметров и с тяжелым скрежетом осела обратно, перекосившись.

Танк замер. Мотор взвыл в последний раз и заглох. Наступила тишина.

Я сидел в окопе, привалившись спиной к земляной стене. Руки тряслись. Дыхание с хрипом вырывалось из глотки.

– Молодец, Сошников! – рядом раздался голос.

Громкий, хорошо поставленный… Командирский.

Я дернулся. Обернулся.

Неподалеку стоял мужчина. Немолодой. Лет пятидесяти. Лицо обветренное, темное, кирпичного цвета. Глубокие морщины у глаз. Щетина с проседью. Головной убор отсутствует. Волосы темные, зачесаны назад.

На нем была зеленая гимнастерка. Но воротнике большие малиново–красные петлицы с двумя золотистыми звездами. Командир? На поясе кобура, через плечо – портупея. В руке «ТТ».

Мужчина смотрел на меня. Спокойно. Оценивающе. Кивнул. Одобрительно.

– Молодец, Сошников! – повторил он. – Лихо ты его. Я прикажу другим делать, как ты.

Я открыл рот, но не издал ни звука. Слова застряли. Он назвал меня по фамилии, но откуда он меня знает?

– Надо отсечь пехоту! – не став ждать от меня ответа, крикнул командир, перекрывая шум возобновившейся пальбы. – Проверь пулемет! На правом фланге «Максим» молчит уже несколько минут! Если фрицы в траншею заскочат, нам хана!

И показал рукой направление. Ход сообщения уходил вправо, изгибаясь и теряясь в пороховом дыму.

Я кивнул. Язык все еще не слушался.

– Выполняй! – рявкнул командир и исчез за поворотом окопа.

Я встал. Нога ныла, но держала.

Бежать. Надо бежать.

Окоп снова петлял. Начали попадаться трупы. Они лежали вповалку. Молодые парни, поголовно одетые в старинные гимнастерки, со стальными шлемами на головах, сжимающие в руках винтовки Мосина. Почему–то с примкнутыми гранеными штыками. Окровавленные, бездыханные. Я машинально считал тела, но сбился на втором десятке. Начал просто перепрыгивать через них и двигаться дальше.

Я бежал, а в голове билась мысли. Где я? Что это за бой? Почему наши русские парни одеты в старинную форму, времен Великой Отечественной войны? Почему у них древние винтовки?

Наконец я добрался до фланговой стрелковой ячейки. Она оказалась довольно большой, с сектором обстрела на сто восемьдесят градусов. Широкая амбразура была прикрыта сверху бревном и замаскирована жердями и срезанными ветками.

Посередине, на чем–то вроде земляного «стола» возвышался ОН.

Пулемет «Максим». Дедушка. Легенда.

Огромный, с массивным ребристым кожухом ствола, и большим стальным щитком. На колесном станке. Толстый «хобот» смотрел в поле.

Рядом лежали два бойца. Первый уткнулся лицом в казенную часть ствольной коробки, на его затылке виднелось выходное отверстие пули. Второй привалился плечом к колесу, на спине расплывалось огромное кровавое пятно. Он сжимал в руках длинную холщовую ленту. Пустую. Патроны были рассыпаны вокруг. Блестящие, маслянистые. Тут же валялись раскрытые цинки. Видимо, смерть застала бойца в тот момент, когда он собирался набить ленту.

Я схватил наводчика за плечи и бережно оттащил в сторону. Потом осмотрел пулемет. Я не только видел такие, но даже несколько раз разбирал–собирал – нам в батальон привезли почти два десятка со складов резерва, выпущенных на Ковровском заводе в 1943 году. Их ставили на турели и использовали в качестве локального ПВО.

Рванул рукоятку зарядки. Она поддалась, но тяжело, туго. Однако механизм работал. Тогда я откинул крышку. Внутри было чисто, затвор поблескивал от масла. Вот только лента в лентоприемнике отсутствует. Я огляделся. Но ни одной снаряженной ленты не обнаружил. Неужели пулеметчики расстреляли весь боезапас? А, нет – вот, есть одна с патронами.

Я аккуратно, чтобы не допустить перекоса, вставил ленту в приемник. Опустил крышку. Еще раз рванул рукоятку. Дослал патрон.

Всё! «Максим» приведен в боевое положение.

Я взялся за удобные деревянные рукоятки гашетки, выглянул в смотровую щель.

И остолбенел.

В поле, метрах в пятидесяти от моей позиции, шла в атаку шеренга пехоты. Я наблюдал их немного сбоку – оказался точно у них на фланге.

Их было очень много – под сотню или даже больше. Я уже давно не видел, чтобы враг ходил в атаку такими густыми цепями. А эти шли в полный рост. Почти ровной линией, как на параде. На них были надеты серые мундиры, короткие сапоги и характерные «натовские» каски. В руках они держали винтовки «Маузер». А у некоторых я увидел пулеметы «МГ–34».

Наёмники? Они выглядели точь в точь, как немцы. Те самые, из фильмов про Великую Отечественную.

Я не колебался ни единой секунды – да похрен, кто это, немцы или папуасы – эти уроды шли по моей земле, шли убивать русских людей – большие пальцы с силой нажали на тугую гашетку.

Первая же длинная очередь уложила сразу десяток этих непонятных «немцев» – самое страшное для пехоты в чистом поле не артиллерия и не авиация, а кинжальный фланговый огонь станкового пулемета.

Я довернул ствол и дал вторую очередь. Вот чем хорош «Максим» – можно лупить длинными очередями, не заботясь о расплаве ствола. И отдача тяжелого станкового пулемета минимальна – веди себе стволом вдоль мелькающих фигурок, как в тире.

В молодости я занимался биатлоном и с тех пор отлично стрелял. Но сейчас мне было не нужно показывать чудеса призовой стрельбы – только крепче держать рукоятки и стараться ровно вести стволом. Всё остальное пулемет делал сам!

Пехотинцы, безжалостно расстреливаемые практически с пистолетной дистанции, метались и орали:

– In Deckung!!! Schießen von der Flanke! (В укрытие! Стреляют с фланга!)

Поздно. Я клал их десятками.

Щиток «Максима» пару раз звякнул и дернулся от ответного огня. Лента уходила в приемник, как живая змея. Ствол нагревался. Кожух зашипел от вскипающей воды. Еще несколько секунд и пулемет замолк – кончились патроны. Но дело уже было сделано – шеренга рассыпалась, атака захлебнулась. Уцелевшие залегли, пытались вжаться в землю, прятались за кочками, за телами убитых товарищей.

Пошарил по дну ячейки, но быстро убедился, что лента была последней. Выдохнул и вытер пот с лица дрожащей от отдачи рукой. Я сделал всё, что смог.

И тут раздался громкий крик.

– В атаку!

Я поднял голову.

Из окопов поднимались они. Парни в старинных гимнастерках. Со штыками наперевес. Молодые, злые, грязные. С горящими от ярости глазами. Они дружно заревели «Ура–а–а–а–а–а–а!» и бросились на врага. Командир с красными петлицами бежал впереди с пистолетом в руке.

Кровь ударила мне в голову. Я выхватил из–за пояса «Наган», взвел курок. Выскочил из ячейки и помчался вперед. Это был какой–то боевой психоз – я был частью этой атаки.

– Бей гадов! – вопил я.

Ноги сами несли меня к фигурам в сером. Они поднимались с земли. Кто–то из них стрелял. Пуля свистнула у щеки. Я не обращал внимания.

Вот он. Первый. Молодой парень. Черная челка выбились из–под каски. Глаза белые от страха. Он пытался перезарядить свой «Маузер». Затвор заклинило. Он дергал его, бил рукой.

Я выстрелил почти в упор. Пуля вошла ему в грудь. Он упал, не вскрикнув.

Второй. Здоровый. Широкий. Он не стал стрелять. Оскалился, как бешеный пес и попытался ударить меня винтовкой, как дубиной. Я ушел вправо и выстрелил в лицо. Вражина булькнул и завалился на бок.

Рукопашная.

Она кипела вокруг. Звон металла о металл. Хрипы. Мат. Стоны. Хруст костей. Я видел, как наш боец, совсем пацан, вогнал штык в живот немцу, но вытащить не успел. Его ударили прикладом по голове сзади. Он упал. На него наступили.

Я стрелял, пока барабан не опустел. Тогда я подобрал с травы оброненную кем–то пехотную лопатку.

Разогнуться я не успел – на меня налетели сбоку и сбили с ног. Я неловко упал навзничь, ударившись затылком о землю. Попытался подняться, но вражина напрыгнул сверху и практически уселся на грудь. Его руки сомкнулись на моем горле. Я чувствовал запах чужого пота и чеснока.

Он давил как–то очень умело, словно делал это не в первый раз. Пережимал сонную и яремную артерии. В глазах потемнело.

Из последних сил я махнул лопаткой. Она внезапно вошла во что–то мягкое, как будто была заточена до бритвенной остроты. Враг взвыл. Хватка ослабла. Я тут же врезал еще раз. Снизу вверх, целясь в шею. И попал.

Немец замер. Его глаза расширились. Он смотрел на меня. Потом его рот приоткрылся и оттуда вытекла струйка слюны с кровью. Он обмяк.

Я сбросил его. Поднялся. Поле боя было усеяно серыми и зелеными фигурами.

Крики и матерщина затихли. Немцев перебили.

Я стоял, шатаясь. И тут получил хлопок по плечу.

Я обернулся. Рядом, тяжело дыша, стоял тот самый мужик с красными петлицами и скалил зубы в жуткой улыбке.

– Отличная работа, красноармеец Сошников! – гаркнул он. – Здорово ты их положил! Я представлю тебя к награде!

Он хлопнул меня еще раз и пошел дальше, поднимая бойцов, командуя оказывать помощь раненым, собирать оружие и боеприпасы.

А я стоял столбом.

Красноармеец? Он назвал меня красноармейцем?

Теплый летний ветер рассеял дым.

Я медленно, очень медленно обвел взглядом поле боя.

Четыре танка горели у кромки траншей. А перед ними лежали трупы. Много трупов. Солдаты в серой форме. Я подошел к одному. Всмотрелся. Наклонился.

Форма. Добротная. Серая ткань. На воротнике темно–зеленые петлицы. Ремень с тяжелой пряжкой. На пряжке надпись: «Gott mit uns». С нами Бог.

Немцы. Натуральные. Не «укропы» в натовском обмундировании. Не наемники.

Я поднял винтовку. «Маузер 98К». На клейме выгравировано: Waffenamt. И год выпуска – 1940.

Руки опустились.

Я смотрел на наших. Они были в старинных гимнастерках. Без бронежилетов, без разгрузок, без шевронов на рукавах, без липучек. Но смотрелись в своем обмундировании совершенно естественно, органично, не как ряженые

Осознание происходящего ударило под дых. Резко. Жестко. Больнее, чем прикладом.

Это не мой «укреп». Это не моя война. Это не мое время.

Глава 2

Как только схлынула горячка рукопашной, я обратил внимание на удивительную легкость во всем теле. Странную, пьянящую… Я стоял, слегка покачиваясь, среди трупов в серых мундирах, и вдруг осознал – ничего не болит. Совсем. Даже подвернутая лодыжка перестала беспокоить.

Это было неправильно. В моем возрасте после такого боя, «акробатических упражнений» на танке, стрельбы из станкача, рукопашной, борьбы «в партере» с тем здоровенным немцем, тело должно ныть и скрипеть, как несмазанная телега. Позвоночник – особенно поясница – должен напоминать о себе тупой, изматывающей болью. Колени – хрустеть.

А я сейчас не чувствовал ничего. Вообще ничего!

Я поднял руки и впервые за этот час внимательно их рассмотрел. Ладони. Тыльную сторону. Пальцы.

Это были не мои руки.

Мои – все в шрамах. Белые рубцы от мелких порезов и коричневые пятнышки заживших ожогов – следы многочисленных мелких «производственных» травм.

Эти руки были молодые. Кожа грубая, с въевшейся в поры грязью, но без единого шрама. Пальцы длинные, с обломанными ногтями и свежими ссадинами на костяшках.

Я судорожно задрал левый рукав гимнастерки. Ткань жесткая, неподатливая, пропитанная потом и пылью. На предплечье, чуть ниже локтя, должен был красоваться звездчатый шрам от пулевого ранения. Память о снайпере под Орехово, во время «контрнаступа». Пуля прошла навылет, раздробила кость, военно–врачебная комиссия потом долго решала – списывать меня или нет.

Сейчас предплечье было чистым. Гладкая, загорелая кожа. Никакого шрама.

– Вовчук! Мать твою за ногу, ты живой! – раздался сзади громкий голос.

Я обернулся.

Ко мне бежали двое. Первый – высокий, широкоплечий парень с лихо закрученными вверх кончиками пшеничных усов. На вид – лет двадцать пять. Лицо обветренное, красное от напряжения, но глаза сияют радостью. На воротнике выгоревшей добела гимнастерки виднеются красные петлицы с двумя треугольниками. Я с трудом вспомнил, что означает эта «геометрия» – звание сержанта.

Второй – совсем молодой, лет восемнадцати, тощий, но жилистый, ощутимо сильный, с острым кадыком и большими оттопыренными ушами. В руках держит винтовку СВТ с примкнутым ножевым штыком. Причем клинок в крови по самую гарду.

Они налетели на меня, как ураган. Сержант хлопнул по плечу так, что я едва удержался на ногах, а второй горячо обнял.

– Мы ж тебя за мертвого приняли! – в голосе сержанта звенела неподдельная радость. – Когда после артобстрела откопали. Лежишь, глаза стеклянные, не дышишь. Думали – всё, отбегался Володька. А ты, гляди ж ты...

– Вовчук, как же так? – тощий парень почти всхлипывал. – Ты ж не шевелился! Я тебя за руку брал – а ты холодный!

Я молчал. Язык прилип к небу. Я совершенно не знал, кто эти люди. Я не знал их имен. Я не знал, где я. Я не знал, кем был тот Владимир Сошников, за которого они меня принимают. Что он любил? Как говорил? Какие у него были привычки, жесты, интонации? Одна ошибка – и меня примут… ну, не за шпиона, конечно же, вот за сумасшедшего – запросто.

– Чего ты молчишь, Вовчук? – не унимался тощий. – Тебя контузило, да?

Контузия…

Точно!

Это выход.

Я моргнул. Раз. Другой. Постарался, чтобы взгляд стал мутным, расфокусированным. Рот приоткрыл. Покачнулся.

– Башка... – прохрипел я. Слова выходили каркающие, чужие. – Гудит... Ни черта не помню.

Сержант нахмурился. В его глазах мелькнуло беспокойство.

– Чего не помнишь–то?

– Ничего, – я обвел рукой вокруг. – Ничего не помню! Всё как в тумане. Как звать – и то с трудом... А вас... тоже не помню.

Я замолчал, изображая крайнюю степень растерянности.

Сержант присвистнул. Поскреб щетинистый подбородок. Переглянулся с тощим бойцом.

– Крепко тебя приложило, – констатировал он. Потом хмыкнул. – Ну, бывает. У меня в финскую одного парня так шарахнуло – он неделю вообще немой ходил. Потом отпустило...

Он шагнул ближе и заглянул мне прямо в глаза. Взгляд у него был цепкий, оценивающий, но не злой.

– Значит так, боец. Ты – Владимир Сошников. Вовчук. Девятнадцать лет тебе. Мы – из 54–й отдельной разведроты. Я – сержант Вячеслав Зимин. Можно просто «Зима». А это, – он кивнул на тощего, – твой детдомовский дружок. Красноармеец Олег Орлов. Помнишь его?

Я медленно перевел взгляд на тощего. Тот смотрел на меня с надеждой и страхом одновременно.

– Олег... – повторил я, словно пробуя слово на вкус.

– Да, Вовчук! – закивал тощий. – Мы ж с тобой с пятого класса вместе!

– Извини, – я покачал головой. – Не помню.

Лицо Орлова вытянулось. В глазах блеснула влага. Он сглотнул комок в горле, но ничего не сказал.

– Ладно, переживешь, – сержант Зимин хлопнул меня по плечу. – Сейчас главное – живой. А память... вернется. В бою быстро возвращается. Проверено.

Он оглянулся. Поле боя постепенно затихало. Наши собирали трофеи, перевязывали раненых, оттаскивали убитых. Раздавались стоны, тихая матершина, команды редких командиров. Неподалеку чадно горел танк, из него доносился характерный треск – рвались патроны.

– Слышь, Орлов, – Зимин мотнул головой. – Давай–ка отведем нашего героя в блиндаж. Пусть отойдет немного. А то после такого боя и здоровый с катушек слетит, а тут – контузия.

– Я его сам отведу, – Олег решительно взял меня за локоть. – Пойдем, Вовчук. Пойдем. Чайку выпьем, пока затишье. У нас вчерашние пирожки еще остались – некогда было сегодня угощаться. А теперь, вишь, пригодились…

Я молча кивнул и позволил вести себя по изгибам окопа.

Орлов шел впереди, то и дело оглядываясь. Я шел следом, жадно впитывая каждую деталь. Надо было запомнить всё. Каждый поворот. Каждую стрелковую ячейку. Каждого встречного бойца. Это была моя новая реальность, и от того, как быстро я в ней освоюсь, зависела моя жизнь.

Окоп был глубокий – в полный рост. Стены укреплены плетнем из ивовых веток и кое–где даже обшиты досками. Под ногами – земляной пол, устланный соломой. Всё это явно готовили не сегодня и даже не вчера – это были добротно построенные в мирное время позиции. Люди явно готовились к обороне, основательно закопались в землю.

Бойцы, мимо которых мы проходили, провожали меня доброжелательными взглядами. Кто–то кивал. Кто–то улыбался. Один, немолодой, с седыми висками и обожженным лицом, хрипло сказал:

– Здорово ты их разделал, парень. Правильно. Так им, гадам, и надо.

Я кивнул. Слов не было.

Оружие, которое я видел по пути, было как в учебниках истории и музейных экспозициях. Винтовки Мосина с примкнутыми игольчатыми штыками. Ручные пулеметы Дегтярева, «ДП–27» с характерным дисковым магазином сверху. В одной из ячеек сидел пулеметчик и как раз набивал диск патронами. Движения у него были быстрые, точные, привычные – видно, не одну сотню магазинов снарядил.

Потом стали попадаться красноармейцы почти поголовно вооруженные самозарядками «СВТ» и автоматами «ППД» – скорее всего мы дошли до «располаги» разведроты. Чуть дальше я заметил у одного из парней еще более редкий образец – автоматическую винтовку Симонова, «АВС–36». Я слышал, что это оружие было снято с производства еще до войны – обычным стрелкам оно казалось слишком сложным и капризным. Но здесь, в разведроте, ценили, видимо каждый ствол, способный вести автоматический огонь, и умели с ними обращаться.

Через пару минут ход сообщения вывел нас к блиндажу.

Я ожидал увидеть что–то примитивное – землянку с парой накатов из тонких жердей, с низким лазом, завешанным рваной плащ–палаткой. Но то, что предстало перед глазами, заставило задержать дыхание. Это было серьезное фортификационное сооружение. Входной проем закрывали створки, сколоченные из дюймовых досок. Перекрытие – три наката толстенных бревен, а сверху – слой утрамбованного грунта не менее двух метров толщиной.

Когда я вошел внутрь, мои глаза еще несколько секунд привыкали к полумраку. Блиндаж был просторный – метров шесть на пять. Стены аккуратно обшиты горбылем. Пол выложен досками. Справа и слева от входа – двухярусные нары, на которых валялись вещевые мешки и скатки шинелей. Посередине – длинный стол. Вокруг него – лавки. Всё очень добротное, сделанное на совесть и рассчитанное на длительную эксплуатацию.

На столе была разложена полевая карта, испещренная цветными, красными и синими, карандашными пометками, стояла карбидная шахтерская лампа. Пахло табачным дымом, оружейным маслом, сырой землей и мужским потом. Тяжелый, но привычный запах обжитого военного укрытия.

– Заходи, заходи, – Орлов подтолкнул меня к столу. – Садись. Вот сюда.

Он усадил меня на лавку и тут же засуетился. Достал из вещмешка бумажный кулек, развернул. В нем оказалось десяток пирожков – холодных, помятых, но все еще румяных и аппетитно пахнущих. Я не удержался, сразу схватил одного из «красавцев», одним махом откусил половину, и принялся торопливо жевать. Олег вытащил эмалированную кружку, налил в нее холодного чая из большого жестяного чайника.

– Ешь, Вовчук. Ешь. Восстанавливай силы. Тебе сейчас надо...

В блиндаж вошел Зимин. Сел напротив, достал папиросу, но закуривать не стал, вертел ее в пальцах, не зная, наверное, с чего начать разговор. Кучеряво живут – младший комсостав папиросами балуется. Впрочем, это довоенные запасы и они скоро закончатся, все массово перейдут на самокрутки из газетной бумаги и махорки.

– Ну что, Володь, – сказал он, наконец решившись. – Давай я тебе объясню ситуацию. А то ты сейчас, как дитё малое. А враг не ждет.

Я только кивнул, продолжая уплетать за обе щеки чудесные пирожки, даже не понимая, из чего состоит начинка. Вкус еды еще не восстановился.

– Значит так, – сержант понизил голос. – Мы с тобой служим в 54–й отдельной разведывательной роте 75–й стрелковой дивизии. Которая входит в 28–й стрелковый корпус 4–й армия. Вспоминаешь?

Я покачал головой.

– Ясно. Ну, слушай дальше. Комвзвода у нас… был… лейтенант Дроздов. Он погиб полчаса назад. «Наган» у тебя за поясом – судя по всему – его. Не дергайся, оставь себе. Комроты – капитан Тарасов. Он был ранен на рассвете, но остался в строю, с нами, стало быть. Командир он неплохой, но как человек – говнистый. Всё у него по правилам должно быть. Наша рота в батальон или полк не входит, а подчиняется непосредственно штабу дивизии. Комдив – генерал–майор Недвигин. Хороший мужи… мужчина, – сержант явно хотел сказать «мужик», но постеснялся так назвать генерала. – Мы стоим на позициях около городка Малорита. Это южнее Бреста, километров сорок. Левый фланг Брестского оборонительного района. Что–нибудь вспомнил?

Я кивнул.

– Брест и Малорита. В Бресте вроде бы какая–то старая крепость есть, а в Малорите штаб дивизии стоял?

– Верно! Ну вот – начинаешь потихоньку отбитые мозги в кучку собирать! – обрадовался сержант, но под осуждающим взглядом Орлова поперхнулся и добавил официальным тоном: – В смысле – хорошо, что память возвращается.

– А какая обстановка на… фронте? – осторожно подбирая слова, спросил я.

– Похоже, что это уже… война! – тяжело вздохнул Зимин. – Для провокации как–то всё… слишком! Немцы переправились через Буг сегодня утром, в четыре часа. Сразу в нескольких местах. Связь с командованием сразу пропала. Что происходит на других участках границы… в смысле – фронта, мы не знаем. Один из стрелковых полков дивизии окружен недалеко от берега. Мы предприняли несколько контратак, но так и не смогли сбросить немцев с плацдармов. Недвигин приказал отступить на запасные позиции. И с восьми утра мы отбиваемся здесь.

– Сильно фрицы напирают? – спросил я. Голос постепенно окреп и стал немного увереннее.

– Не то слово, – Зимин сплюнул. – Уже четыре атаки отбили. А между атаками – артобстрелы. Как по расписанию. Все траншеи перекопали.

Господи... Я с ужасом понял, что это только начало. Полдень первого дня войны... Самое начало пожара, в котором сгорят миллионы советских людей, как военных, так и гражданских.

Меня пробрала дрожь. Не от холода – от осознания масштаба катастрофы, свидетелем начала которой я стал.

Я знал будущее. Я знал, что будет с этими людьми. С этим сержантом, с тощим мальчишкой Олегом, с сотнями тысяч таких же парней в выгоревших гимнастерках. Они еще не знают. Они еще верят, что врага остановят через неделю, что вот–вот подойдет подкрепление, что...

– Ты чего? – Зимин насторожился. – Побелел весь.

– Голова, – я провел ладонью по лицу. – Голова раскалывается.

– Ты ешь, ешь. И чай пей.

Я отхлебнул остывшего чаю. Жидкость освежила пересохшее горло, и стало чуть легче.

– Слушай, «Зима», а что это за мужик меня хвалил после рукопашной? – спросил я. – Седой такой, на петлицах две звезды?

– Вот ведь чёрт… Да ты реально совсем с головой рассорился, Володя, – с жалостью сказал сержант. – Это же и был наш комдив – генерал–майор Семен Иванович Недвигин. Последнюю контратаку он лично возглавил. Эх, Володька… Надо ж такое ляпнуть. Мужик со звездами… – передразнил он меня.

– «Зима», а откуда комдив меня знает? – задал я животрепещущий вопрос. – Он меня по фамилии называл.

– Так ты неделю назад отличился! – улыбнулся сержант. – В пункте постоянной дисклокации шпиона схватил! Тот под поляка замаскировался, а ты и говоришь: мол, акцент у него немецкий. Ну, патрульные его приняли… под белы рученьки. В Брест отвезли потом, в управление НКВД. Оттуда через два дня донесение: так и так, действительно шпион, выражаем благодарность за содействие. Вот тогда комдив тебя к себе вызвал и обещал медаль дать. Но за сегодняшнее геройство тебе вообще орден полагается!

Орлов подсел ближе, заговорил тихо и быстро:

– А помнишь, Вовчук, как мы с тобой вчера вечером на посту стояли? Ты еще говорил – тревожно что–то. Шум с той стороны слышен. Моторы гудели за Бугом. Мы Дроздову доложили, а он отмахнулся: «Провокация, – говорит, – не поддаваться». А утром...

– Заткнись про утро! – внезапно рявкнул Зимин. В его голосе прозвенел металл. – Утро уже было. Теперь день. И нам его пережить надо.

Орлов замолчал, втянув голову в плечи.

Я смотрел на них и пытался запомнить каждую черту лица. Зимин, хоть и молод, но явно опытный вояка. Прошедший финскую, уверенный в себе, но веселый, компанейский. В глазах – усталость, но не обреченность. Такой будет драться до конца.

Орлов – с виду – совсем мальчишка. Худой, угловатый, но чувствуется в нем сила – как физическая, так и духовная. Он несколько раз ранен – на левой скуле глубокая царапина, кисть правой руки замотана грязным бинтом. Но не ноет и не канючит. Значит, есть в нем стержень.

Мои... товарищи.

Именно бок о бок с ними мне предстоит воевать.

– Ладно, пойду парней проверю, я теперь во взводе за старшего, – Зимин встал. – Ты, Володька, приляг пока, отдохни. Вот твое место, вот твой «сидор» лежит, скатка. Полчаса тишины у тебя точно есть, пока немцы опять не попрут. Если совсем худо станет – кричи. А ты, Орлов, бегом на пункт боепитания, принеси еще патронов. Заодно проверь, как там комроты, не поплохело ли ему. Понял?

– Понял, – Орлов вскочил, схватил «СВТ» и исчез в дверном проеме.

Зимин задержался на пороге, обернулся.

– Память вернется, – сказал он уже мягче. – Ты главное, Володь, не кисни. И еще... То, что ты сегодня сделал... Когда на танк полез... Это просто трындец... Но ты нас всех, почитай, спас. С нас всех магарыч. Конечно же после войны.

Он вышел, и в блиндаже стало тихо.

Я улегся на указанное место, подложил под голову скатку и задумался. Наконец–то мне выпала минутка покоя, чтобы оценить всё произошедшее со мной за неполные два часа.

Я погиб при штурме «укрепа». Факт.

Я каким–то образом попал в прошлое. Факт.

Мое сознание перенеслось в тело девятнадцатилетнего парня. Факт.

Сейчас – двадцать второе июня 1941 года и я нахожусь на линии фронта. Факт.

С фактами не поспоришь!

Что делать?

Выжить. Первое – выжить. Второе – использовать свои знания. Я знаю, как минировать и разминировать. Я знаю тактику немецкой армии. Я знаю, где они нанесут главные удары. Я знаю всё это – но как передать знания тем, кто меня даже слушать не станет?

Никак. Пока – никак. Надо сначала заслужить доверие. Стать своим. Показать себя в бою – что я, собственно, уже начал делать. А потом – понемногу, шаг за шагом, влиять на события.

Я приподнялся на нарах и развязал горловину вещевого мешка. Что оставил мне предшественник? Половинка куска мыла, зубная щетка с натуральным ворсом, баночка с зубным порошком. Бритвы и помазка нет – видимо, бриться рановато, не отросло ничего. Комплект летнего белья – синие сатиновые трусы–семейки, белая майка–алкоголичка, рулончик чистого полотна – запасные портянки. Пилотка с жестяной пятиконечной звездочкой зеленого цвета. Коробочка с двумя иголками, и маленькими катушками ниток – белой, черной и зеленой. Обычный нехитрый солдатский набор…

А что в нагрудных карманах?

Комсомольский билет. Плотная серая бумага. Фотография – молодой парень, стриженный под полубокс, сильно похожий на меня в молодости. «Сошников Владимир Михайлович. Год рождения – 1922. Дата вступления в ВЛКСМ – 1938 год». Отметки об уплате членских взносов...

В том же кармане – помятая черно–белая фотокарточка «5х9» с «фигурно» обрезанными краями – волной. На ней запечатлена девушка в летнем ситцевом платьице. Совсем юная, с косами, уложенными вокруг головы. Глаза светлые, смеющиеся. На обороте – мелкие буквы: «Вовчуку от Кати. Помни и жди. 1940 г.»

И сложенный вчетверо листок желтоватой бумаги, исписанный аккуратным девичьим почерком. Я развернул его. Чернила чуть выцвели, бумага потерлась на сгибах.

«Вовчук, здравствуй! Пишу тебе уже третье письмо, а от тебя всё нет ответа. Знаю, у вас ученья, но ты уж черкни хоть пару строк, я волнуюсь. У нас в колхозе начали сеять яровые, я теперь звеньевая, представляешь? Тетка смеется – говорит, ты у меня теперь начальница. Когда у тебя отпуск? Приезжай – я тебе пирог с капустой испеку, как ты любишь. Береги себя, Вовчук. Не лезь куда не просят. Помни, что тебя ждут. Целую. Катя».

Я прочитал письмо дважды. Потом еще раз. От этих простых, теплых слов из другой, невозможной уже мирной жизни, на глаза сами собой навернулись слёзы.

Этого парня любили. Его ждала девушка, пирог с капустой обещала.

А ведь он погиб здесь, на этом клочке земли, во время артобстрела – не зря Зимин говорил про стеклянные глаза, а Олег добавил про холодные руки. Умер Вовчук, так и не узнав, чем кончится война. Но теперь его фамилия не станет очередной строчкой в списке потерь. И неизвестная мне Катя не получит похоронку – каким–то непонятным образом его тело ожило. И в нем – я. Тоже Владимир Михайлович Сошников.

Я теперь – он. И его долг – это мой долг. Я должен выжить. Должен дойти до Берлина. Должен сделать то, что не успел тот, прежний парнишка, чью жизнь я принял в наследство.

Я аккуратно сложил письмо и спрятал в нагрудный карман. Вместе с фотокарточкой и комсомольским билетом.

Это были не мои вещи. Но теперь они стали моими.

Разобравшись в своих чувствах, я слез с нар и вышел наружу, не в силах сидеть на месте. Снаружи сильно припекало солнышко, высоко в голубом небе носились и чирикали какие–то птички. Потревоженные, должно быть, канонадой.

Зимин стоял в двадцати метрах от блиндажа. Он замер, немного высунувшись из окопа, всматриваясь в тонкую ниточку кустарника на дальнем конце поля. Увидев меня, оторвался от своего увлекательного занятия и пробурчал недовольным голосом:

– Ты чего вскочил, Володька? Велел же тебе отдыхать!

– Не спиться, «Зима», башка трещит, словно с похмелюги!

– Ладно, постой здесь, подыши свежим воздухом, – разрешил сержант. – Это тоже полезно.

Мы несколько минут постояли молча, вглядываясь в линию горизонта. Но никакого движения не обнаружили.

– «Зима», а где моё… оружие? – осторожно спросил я. – А то у меня только «Наган» остался, да и тот без патронов! – я, словно в подтверждение своих слов, вытащил из–за пояса револьвер с пустыми каморами в барабане.

– Так ведь твой винтарь… того, – неопределенно выразился сержант. Поймав мой удивленный взгляд, Зимин дополнил информацию: – Твою винтовку в щепки размолотило. Когда тебя… ну, когда тебя… накрыло.

– А у меня обычная трехлинейка была? – предположил я, пощелкав пальцем по клапану одного из патронташей на поясе – обычные винтовочные обоймы как бы намекали, что «СВТ» или «ППД», замеченные мной у остальных разведчиков, моим штатным оружием не являлись.

– Трехлинейка была! – кивнул сержант. – Но не обычная! А штучной работы, с оптическим прицелом.

– Так я что – снайпером был? – удивился я.

– Хм… был… – нахмурился Зимин. – Надеюсь, что ты им остался – жаль будет терять такого меткого стрелка. Ты точно ничего не помнишь, Володька?

– Надеюсь, что в нужный момент руки сами… хм… вспомнят! – пожал я плечами.

– Патронов к «Нагану» я тебе отсыплю, есть у меня небольшой запас, а вот с винтовкой… – сержант призадумался, потирая подбородок. – Такую винтовку сейчас не достать. Второй такой даже на дивизионном складе вооружения не было. Возьми пока «дегтярь» – вон тот, в соседней ячейке стоит. Хозяина его, Гришку Дубченко, час назад убило. Осколок прямо в лоб…

Я двинулся в указанном направлении, чтобы вступить во владение ручным пулеметом, но тут раздался хорошо знакомый гул. Похожий на звук работы реактивного двигателя, но более тонкий.

К нам летел артиллерийский снаряд.

Рефлексы сработали раньше, чем я успел осознать.

– Ложись!!! – заорал я, и в три прыжка преодолел разделявшее нас расстояние. Бесцеремонно схватил сержанта за шиворот – гимнастерка затрещала, – и швырнул его вниз, в подбрустверную нишу. Сам упал сверху, прижав его к земле.

И в этот момент рвануло буквально над головой.

Снаряд лег перед бруствером, точно напротив того места, где только что стоял Зимин. Комья земли, камни, осколки – всё это ударило в стены окопа, забарабанило по плетеной обшивке. Мое тело тряхнуло так, что зубы лязгнули.

А потом наверху рвануло еще раз. И еще. И еще. Снаряды выли на разные голоса – одни чуть выше, другие чуть ниже. Их было много. Слишком много. Немцы били методично, квадратно–гнездовым способом. Такой плотности огня я не видел даже в разгар боев за село Вербовое на Запорожье. Земля стонала. Каждый близкий разрыв отдавался во внутренностях глухим болезненным ударом. В воздухе висела пыль пополам с пороховым дымом, от которых першило в горле. Воздух сделался плотным, вязким. Дышать стало тяжело.

Спустя несколько минут – вечность – обстрел начал стихать. Разрывы удалялись, смещались на левый фланг. Потом всё стихло.

Наступила тишина. Пронзительная, звенящая, как натянутая струна.

Я оторвался от спины Зимина, откатился в сторону и сел. По лбу текло что–то теплое – я провел рукой по лицу – на ладони осталась грязь пополам с кровью. Похоже, что кожу посекло мелкими камешками. Пустяки.

Сержант медленно поднимался, держась за стену окопа.

– Ты... Ты мне жизнь спас... – он посмотрел на меня с изумлением, граничащим с ужасом. – Откуда ты... Как ты понял, что он летит в меня?

– Да я и не понял, – устало ответил я. – Услышать, куда упадет снаряд, невозможно. Сочтемся, – я поднялся на ноги. – Надо готовиться – немцы сейчас опять полезут.

И, словно в ответ на мои слова, откуда–то донесся крик:

– Противник с фронта! К бою!

Глава 3

С дальней стороны поля, где виднелась длинная полоса кустарника, донесся протяжный свисток. За ним второй. Третий. На открытый участок выбралась неровная цепь немцев. Они постояли несколько десятков секунд, дажидаясь, видимо, когда соберутся все и двинулись в нашу сторону неспешным, на первый взгляд, шагом. Правильно – если в атаку бежать, то умрешь уставшим! А на самом деле – рывок надо делать только на последнем отрезке.

– Красиво идут, суки! – пробурчал Зимин и вдруг заорал, оглядываясь по сторонам: – А ну–ка подъём, орлы! К бою!

Из укрытий начали вылезать бойцы разведроты. Они, негромко переговариваясь, протирали запорошенные глаза, стряхивали с оружия пыль, вставляли магазины, клацали затворами.

– Веселее, парни, веселее! – громко подбадривал их Зимин. И добавил, понизив голос: – Пятая атака за день. Без танков, одна пехота. Но много, много. Очень много, мать их за ногу.

Я машинально дернулся к брустверу, но сержант удержал меня за плечо.

– Погодь, Сошников. Не суетись. Сначала оружием обзаведись, герой. – Он сунул руку в карман галифе и вытащил оттуда горсть патронов – револьверных, с рантом у донца и утопленной в горловину пулей. – Держи. Заряди свой «Наган».

– Спасибо, «Зима»! – искренне поблагодарил я, сразу же, машинально, начал заряжать свое единственное оружие – откинул крышечку сбоку барабана и затолкал патроны в каморы по одному.

– Не за что, Володька! – отмахнулся сержант. – Но это не всё – принимай «нового друга»! – Зимин указал рукой в сторону правого фланга, где окоп делал резкий изгиб, уходя полукольцом к небольшому бугру, поросшему высокой травой. – Вот там, метров через тридцать – стрелковая ячейка. Хорошая, добротная. Гришка Дубченко на совесть окопался, пока его... пока не накрыло. В ячейке «дегтярь», патроны, гранаты. Давай туда! Бегом!

Я кивнул и быстрым шагом двинулся по ходу сообщения. Артобстрел знатно перепахал окопы. Стены местами осыпались, поддерживающие их плетни кое–где порвало в клочья, кое–где выгнуло наружу. Под ногами хрустели щепки, комья спекшейся глины и осколки.

Пару раз перебрался через завалы и свежую воронку – снаряд угодил прямо в траншею, разворотив ее на три метра в стороны. На дне виднелись какие–то красные комочки. В нос ударил запах сгоревшей взрывчатки, и чего–то сладковатого – похоже, что прямо здесь разорвало чье–то тело, а ошметки плоти перемешало с землей. Я отвернулся и пошел дальше. Не время рассматривать. Не время.

По пути увидел несколько стрелковых ячеек – маленькие ответвления окопа, прикрытые брустверами из утрамбованного грунта. В них стояли бойцы с оружием наизготовку, пристально глядевшие в сторону приближающегося противника. Огонь пока никто не открывал.

Через тридцать метров я обнаружил пулеметное гнездо. Не такое просторное, как под станковый пулемет, но весьма «уютное», оборудованное с особым тщанием. Поверх бруствера лежала широкая доска, а на ней куски дерна. В этой импровизированной амбразуре стоял «Дегтярев пехотный», прикрытый от пыли куском мешковины. Сразу было видно, что прежний хозяин позиции, героически погибший пулеметчик Дубченко, относился к своему оружию с большим уважением.

Я быстро изучил ячейку. Земляной пол аккуратно выровнен и даже присыпан соломой. Под бруствером чернели две большие ниши. В одной из них аккуратной стопкой лежали три дисковых магазина. В другой – две гранаты «РГД–33». На полу стояла цинковая коробка с патронами. Я присел, заглянул внутрь цинка – бумажные пачки с патронами занимали чуть меньше половины. Неплохо – есть чем воевать!

Я снял мешковину с пулемета, отсоединил магазин и несколько раз передернул расположенную под ствольной коробкой рукоятку взведения затвора. Хорошо смазанный механизм работал безупречно. Вернул на место магазин, прихлопнув его сверху ладонью, и взвел затвор. Всё – «легенда» готова к бою!

«Приняв на баланс» вооружение и боеприпасы, я выглянул в амбразуру. Немцы незначительно приблизились – стрелять по ним, конечно, уже можно, вот только хрен попадешь – на дистанции в шестьсот–семьсот метров человечки кажутся муравьями. Только зря израсходуешь патроны и раскроешь огневую позицию. Надо подождать, когда подойдут ближе. Метров на двести. Вот тогда и врезать от всей души!

Фрицы двигались грамотно, умело, короткими перебежками. Периодически постреливали с колена. Пулеметчики изредка давали одну–две короткие очереди, используя в качестве подпорки спину второго номера расчета. Работали очень слаженно – было видно, что это опытные солдаты. Потренировались предварительно на лягушатниках и пшеках.

Солнце припекало все сильнее. Июнь, макушка лета. Воздух над полем дрожал и плавился, немного искажая видимость. Трава, еще утром зеленая и сочная, сейчас покрылась слоем серой пыли, поднятой взрывами. На горизонте, километрах в трех–четырех, темнела полоска леса. А за ним поблескивала полоска воды – должно быть река Буг.

Чтобы немного отвлечься, я достал из–за пояса «Наган» и повторно проверил его состояние. Барабан полон, остается лишь взвести курок и стрелять. Прикосновение к потемневшим от времени деревянным «щечкам» рукоятки непонятным образом успокоило меня – обычный предбоевой мандраж совершенно прошел. Я вдруг ощутил странное, почти неестественное спокойствие. Мозг начал работать четко, холодно, как мощный компьютер. Время замедлилось. Звуки стали глуше, краски – ярче. Я видел каждую деталь: как ветер колышет выгоревшую траву перед бруствером, как блестит на солнце каска ближайшего немца, как плывет над полем сизый пороховой дым. Теперь я весь был, как сжатая пружина, готов к любому развитию событий.

– Ну, давай, давай, сволочи, идите к папочке, – прошептал я, глядя на приближающиеся фигурки. – Ближе. Еще ближе. Я насыплю вам свинцового горошка.

Немцы словно услышали мой призыв – начали двигаться быстрее, ускорили шаг. Дистанция постепенно сокращалась. Вот до них уже четыреста метров. Триста пятьдесят. Триста. Я ждал, положив палец на спусковой крючок пулемета и припав щекой к прикладу.

Двести пятьдесят. Двести.

Пора.

Я плавно нажал на спуск.

Приклад лягнул в плечо, ствол выплюнул первую короткую, на три патрона, очередь. Вырвавшийся вперед немец, видимо слегка «охреневший в атаке», и потому бежавший в полный рост, споткнулся на ровном месте и рухнул лицом в траву. Его товарищ, что был чуть левее, замер на мгновение, потом схватился за живот и медленно осел.

Я перенес огонь на следующую группу. Каждая короткая очередь – один–два убитых немца. Меткость была удивительной даже для меня самого. То ли сказались «моторные» навыки молодого Сошникова, не зря получившего «специальность» снайпера, то ли мне невероятно везло. Я даже особо и не целился – просто смотрел на врага и стрелял, и пули «сами» летели точно в цель.

Пулемет работал как часы. Затвор ходил плавно, без заеданий – спасибо заботливым рукам прежнего хозяина. Горячие гильзы «струей» вылетали снизу ствольной коробки и со звоном падали под ноги, на солому.

– Получайте, суки, – цедил я сквозь зубы, ловя в прицел очередную серую фигуру. – Получайте…

Первый диск опустел как–то внезапно. Я быстро сменил магазин и снова припал щекой к прикладу. Второй «порции» хватило секунд на двадцать. Третьей – на полминуты. Патроны расходовались со страшной скоростью.

Немцы, однако, тоже были не лыком шиты. Ответный огонь не заставил себя ждать. Сначала надо мной засвистели редкие, одиночные винтовочные пули. Потом по брустверу застучало часто и зло, фонтанчики земли взлетели перед амбразурой, из доски над головой вырвало щепу. Я инстинктивно пригнулся – мою огневую точку засек вражеский пулеметчик. В голове пронеслась мысль: надо сменить позицию. Логичное решение. Сейчас фриц скорректирует прицел, и следующая очередь ляжет точно в амбразуру.

Но я взглянул в поле и отбросил эту мысль. Немцы под прикрытием своего пулеметчика резко ускорились. Они уже практически бежали вперед, сокращая дистанцию до наших окопов. Если я сейчас замолчу, если «дегтярь» перестанет косить их ряды, через минуту они будут здесь. Я вставил последний магазин и быстро оглядел поле, выискивая своего настырного «антагониста» – поиск увенчался успехом – из–за небольшого пригорка, метрах в трехстах от меня, торчал ствол в дырчатом кожухе.

Я тщательно прицелился, впервые за этот бой, и плавно нажал на спуск. Очередь. Еще одна. Пули коллеги–соперника свистели вокруг, но я не обращал на них внимания – просто долбил короткими очередями в одну точку, и за секунду до того, как затвор встал на задержку, попал – ствол «МГ–34» задрался вверх. Дуэль закончилась моей победой.

Я упал на дно ячейки, прислонившись спиной к прохладной земляной стене. Сердце колотилось где–то в горле. Руки дрожали, пальцы, сжимавшие шейку приклада, онемели. Но времени на передышку не было – надо срочно восполнить боезапас. Прямо сейчас. Немедленно. Я схватил пустой диск, придвинул цинк с патронами и принялся снаряжать магазин.

Я делал это первый раз в жизни – поэтому попытался скопировать движения нашего пулеметчика, увиденные полчаса назад. У того парня это получалось легко и непринужденно. И вроде бы относительно всё просто – левой рукой крутишь верхнюю часть диска за специальный кожаный хлястик, взводя пружину, и по одному вставляешь патроны в щель подавателя. Однако процедура требовала сноровки. Которой у меня, конечно же, не было.

Мало того – я умудрился до крови прищемить палец, попав его кончиком между гильзой и губками подавателя. Вот ведь позорище! Привык, понимаешь, всё делать в перчатках, неотъемлемой части тактической экипировки современного бойца.

Проклятый механизм требовал точности, а у меня дрожали руки, и пот заливал глаза. Я вытирал лоб рукавом гимнастерки, размазывая пыль и кровь, но упорно продолжал свое занятие.

Наконец один диск оказался заполнен. Я привстал, выглянул из амбразуры и выругался сквозь зубы. Похоже, что времени на снаряжение второго у меня нет – немцы были уже близко. Метрах в ста, не больше. Их лица стали различимы – молодые, злые, потные. Я слышал, как они орут что–то друг другу, подбадривая. Они перебегали, залегали, вскакивали и снова бежали, периодически вставая на колено и вскидывая винтовки. Какое–то несоответствие кольнуло сознание – а где автоматы? В фильмах про войну фрицы поголовно носились с «МП–40», а сейчас я, кроме карабинов «Маузера» и «МГ–34», другого стрелкового оружия у них не видел.

«Свежий» диск встал на место с характерным щелчком. Я передернул затвор, и снова припал к прикладу, ловя в прицел группу из пяти немцев, которые вырвались чуть вперед. Они были уже совсем близко – какие–то пятьдесят метров. Орали что–то матерное, брызгая слюной. Я различил слова «Hurensohn», «Arschloch» и «Wichser». На мгновение я встретился взглядом с одним из них – молодым парнем с прядями мокрых от пота рыжих волос, торчащих из–под каски. В его глазах плескалась злоба. Как, наверное, и в моих.

Я дал длинную очередь, не считая патронов – просто давил на спусковой крючок, пока немцы не упали. Все пятеро. Рыжий рухнул последним, схватившись за грудь, и замер, уткнувшись лицом в сухую траву.

Вторая очередь – по следующей группе. Третья... Я водил стволом, как садовым шлангом во время полива, и серые фигуры падали, падали, падали. Гильзы звенели под ногами, ствол раскалился так, что жар от него обжигал лицо.

Диск опустел после четвертой длинной очереди. Пулемет замолчал. Я зачем–то рванул рукоятку взведения затвора – бесполезно. Всё. Опять пусто.

И тут откуда–то с левого фланга я услышал голос. Громкий, командный, перекрывающий шум боя.

– Гранаты к бою! Приготовиться к контратаке!

С нашей стороны, из окопов, полетели гранаты. Но и немцы не остались в долгу. Одновременно с нашими гранатами в воздухе замелькали длинные деревянные ручки немецких «колотушек». Они вращались, словно гимнастические булавы. И одна из них шлепнулась прямо перед моей амбразурой.

Я замер.

Вот она. М–24. «Stielhandgranate», «Толкушка», «Колотушка». Я смотрел на нее и не мог отвести взгляд. Серый металлический цилиндр на длинной рукоятке. Где–то внутри уже горел запал. Я знал – у этой гранаты время замедления около семи секунд. Семь секунд. Целая вечность. Или одно мгновение.

Первым порывом было – схватить ее и бросить обратно. Но для этого надо было высунуться из амбразуры до середины тела. Это было бы рискованно, но эффектно.

Но что–то меня остановило. Какое–то внутреннее, глубинное чувство осторожности. А вдруг запал уже горит какое–то время? А вдруг я просто не успею?

Я схватил ставший «родным» «ДП–27», и вместе с пулеметом рухнул на дно ячейки. Сгруппировался. Открыл рот, чтобы уберечь барабанные перепонки.

Грохнуло над самой головой. Сильно, но не смертельно. Сверху посыпалась земля, мелкие камешки, обломки доски – похоже, что амбразуру полностью разворотило. В нос ударил запах сгоревшей взрывчатки. Я встряхнул головой, прогоняя звон в ушах. Жив. Цел. Только весь в пыли.

Я оглядел пулемет – он не пострадал. Поставил его вертикально, бережно прислонив к стене ячейки. Отдохни, дружок!

Нагнулся к второй нише и вытащил две «РГД–33». Провернул предохранители сразу на обеих, до появления красного маркера. Выглянул наружу. Немцы были уже в двадцати метрах. Трое. И сразу за ними еще двое. Я размахнулся и швырнул гранату. Она полетела по крутой дуге и упала точно под ноги самому шустрому.

Взметнулся фонтан земли и дыма. Первого фрица слегка подкинуло вверх, два его соседа упали рядом на колени, хватаясь за окровавленные лица. Я немедленно бросил в них вторую гранату. Оно упала между ранеными. Я пригнулся, ожидая взрыва.

Но его не произошло!

Я ждал. Секунда. Две. Пять. Тишина.

Осечка. Видимо я недостаточно энергично сделал замах. Черт бы побрал эти «чудесные» взрыватели.

– В атаку! – раздался зычный голос командира.

– Ура–а–а–а–а–а!!! – заревели десятки глоток.

Мне показалось, что в этот момент Земля содрогнулась. Причем не почва под ногами, а вся планета. Из полузасыпанных окопов выскакивали красноармейцы со штыками наперевес. Они лезли через бруствер и бежали навстречу врагу. Я выхватил из–за пояса «Наган», взвел курок и хотел уже было присоединиться к общему порыву, но... Выбраться из ячейки оказалось непросто – она была глубокая, почти в полный рост, а бруствер возвышался надо ней еще на полметра. Я подпрыгнул, ухватился левой рукой за обломок доски, прикрывавший амбразуру до взрыва вражеской гранаты. Подтянулся. Носы сапог скребли по земляной стене, ища опору. Пришлось отложить револьвер и задействовать правую руку. Я рванулся вверх и вывалился на вывороченную землю, усеянную мелкими осколками.

Наши бойцы уже схлестнулись с фрицами, закипела рукопашная. Я кинулся догонять. Ноги сами несли меня вперед. Горячий воздух с натугой проходил в легкие. Пот заливал глаза. Но вместо усталости я ощущал только злое, холодное возбуждение.

Но поучаствовать в схватке не довелось – уцелевшие немцы вдруг резко развернулись и «дали по тапкам». Лишь шляпки гвоздей на подошвах засверкали. Их боевой порыв мгновенно иссяк. Они бросали винтовки, пулеметы, патронные сумки – всё, что мешало бежать. Неслись к спасительной полоске кустов, спотыкались, падали, вскакивали и снова бежали. Это было не организованное отступление – это было паническое бегство.

– Бегут, сволочи! – заорал кто–то рядом со мной. – Получайте!

Наши бойцы, разгоряченные боем, бросились вдогонку. Кто–то на бегу стрелял из винтовки. Но большинство, пробежав метров пятьдесят, остановились. Во–первых, преследовать убегающего врага без поддержки – самоубийство. За кустами их могли ждать резервы. Во–вторых, сказывалась элементарная усталость. Люди выдохлись. Сил бежать дальше не было.

Я тоже остановился и смотрел, как серые фигуры исчезают вдали. Поднял «Наган», и попытался прицелиться в отставшего немца, который, сильно хромая, еле ковылял. Но поймать его на мушку не удалось – руки ходили ходуном от чудовищного «отходняка».

Наши бойцы начали возвращаться к окопам. Они шли медленно, тяжело ступая, опустив оружие к земле. Адреналин схлынул, оставив после себя опустошение и усталость. Кто–то вел под руки раненого товарища. Кто–то нес на плече трофейный немецкий пулемет. Кто–то просто брел, глядя в землю, спотыкаясь о кочки.

Я сунул «Наган» за пояс и пошел искать трофеи. Подобрал сразу три винтовки, снял с трупов подсумки с патронами (вместе с ремнями), пока мне в голову не пришла светлая мысль: получить хоть какие–то сведения о противнике – я полез в нагрудный карман к наименее окровавленному. Пошарил там и достал тонкую книжицу в коленкором переплете, влажном от пота. На обложке было написано «Soldbuch» и красовалась эмблема в виде орла, держащего в когтях венок со свастикой.

Я раскрыл книжицу. С левой стороны – фотография. Молодой парень, лет двадцати, может, чуть старше. Светлые, зачёсанные назад волосы, упрямый подбородок, губы сжаты в тонкую линию. Он не был похож на убийцу. Обычное лицо. Такое можно встретить где–нибудь в заводском цеху или за рулём грузовика.

Справа – ровные строчки, выведенные старомодным готическим шрифтом.

Gefreiter Kurt Weber.

III. Bataillon, Infanterie–Regiment 465

255. Infanterie–Division

Ефрейтор Курт Вебер, 3–й батальон 465–го пехотного полка 255–й пехотной дивизии. Номер части ничего мне не говорил.

Я пролистал дальше. Записи о прививках. Группа крови – А(II). Отметка о выдаче сухого пайка от 21 июня 1941 года. Последняя запись – вчерашняя. Курт Вебер ещё не знал, что жить ему осталось меньше суток.

Я захлопнул книжицу и сунул её в свой карман. Разведке пригодится. Теперь я хотя бы знаю, что за подразделение нам противостоит. Для «контроля» я забрал «Зольдбухи» еще у троих. Все они, ожидаемо, были из одного батальона того же полка той же дивизии.

Потом я вспомнил байки своего приятеля–реконструктора, который рассказывал о месте хранения немцами перевязочных пакетов. Решив, что лишние бинты нам пригодятся, расстегнул мундир мертвого ефрейтора. Приятель оказался прав – на внутренней стороне с левой стороны обнаружился узкий длинный карман. В котором лежал такой же узкий и длинный сверток из коричневой оберточной бумаги, перевязанный шпагатом.

Обрадованный находкой, я принялся обходить тела фрицев и собирать пакеты.

– Красноармеец Сошников! – раздался сзади громкий, хорошо поставленный «командирский» баритон. – Где ваш головной убор? Почему воротник расстегнут?

Я повернулся. Ко мне подходил, буквально полыхая праведным гневом, мужчина в зеленой коверкотовой гимнастерке, фуражке с красным околышем, синих бриджах и высоких хромовых сапогах. Его левая рука, с забинтованной кистью, висела на аккуратной чистой перевязи–косынке.

Я оторопел. Он это серьезно? Только что отгремели выстрелы, а он про воротник спрашивает? Должно быть, шутит. На ЛБС мы ходили одетые по «форме номер восемь» – что достали, то и носим. Там больше ценилась твоя эффективность в бою, а не внешний вид.

– И чем ты тут занимаешься? Мародерничаешь? – насупился грозный командир, увидев у меня в руках перевязочные пакеты. – Да за это… За это полагается… Расстрел!

Ну, вот… Приехали, блин…

Глава 4

Мужик стоял передо мной и сверлил мрачным взглядом. Глаза светлые, почти бесцветные, с красными прожилками. Левая рука на перевязи — аккуратная белая косынка, но бинтом замотана только кисть. Сукно гимнастёрки на груди потемнело от пота, на воротнике — малиновые петлицы с одной рубиновой шпалой».

Я тоже смотрел на этого непонятного мужика и пытался сообразить: это кто? Понятно, что офицер, или, как сейчас принято говорить — командир Красной Армии. Он не удосужился представиться и обращался ко мне по фамилии — значит, знал лично.

— Что молчишь, Сошников? — рявкнул незнакомый командир. Голос у него был сухой, с металлическим скрежетом, как плохо смазанный затвор, и я чувствовал, как внутри у него кипит гнев — глухой, сдерживаемый, оттого ещё более опасный. — Ты понимаешь, что такое мародёрство?

Я выпрямился, как мог, вытянул руки по швам, молодцевато выпятил грудь.

— Понимаю!

— И что же ты понимаешь? — язвительно уточнил мужик.

— Мародёрство — это хищение имущества у убитых и раненых, а также у гражданского населения! — четко отбарабанил я. — Наказание в военное время — вплоть до высшей меры!

Командир чуть склонил голову набок. Его левая рука на перевязи дрогнула — то ли от боли, то ли от удивления такой четкой, отточенной формулировкой.

— Хорошо, что ты знаешь законы, Сошников. Тогда объясни, что ты собирал с трупов?

Я медленно выдохнул и оглянулся. Поле вокруг нас было усеяно серыми фигурами — убитые немцы лежали вповалку, некоторые друг на друге. Наши активно собирали оружие и боеприпасы — кто–то лязгал затвором «Маузера», кто–то вытряхивал патроны из вражеского подсумка.

— Я собирал перевязочные пакеты, товарищ командир! — я протянул ладони, на которых лежали свертки, обмотанные шпагатом. И, подумав, добавил: — И документы. Больше ничего не брал.

— Какие еще документы? — удивился командир.

— Удостоверения личности. Там написаны фамилии солдат, номера частей. Они могут пригодится разведотделу дивизии.

— Самый умный, да? Ты, Сошников, я давно заметил, любишь умничать! — глухо проворчал командир.

Я открыл было рот, чтобы вставить еще «пять копеек», но тут он оглушительно рявкнул:

— Молчать! Как стоишь?! Смир–рно! Тело командира вашего взвода ещё не остыло, а вы уже распустились до полного безобразия! Где временно исполняющий его обязанности? Где сержант Зимин?!

Последние слова он выкрикнул громко, обернувшись в сторону окопов. Я стоял навытяжку, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Только что закончился тяжелый бой, а этот непонятный хрен в практически идеально чистой гимнастерке, с белейшей косынкой на руке, «строит» меня, как пацана.

Сзади послышались быстрые шаги. Я скосил глаза — к нам бежал Зимин. Он мгновенно оценил ситуацию и встал между мной и командиром, загородив меня широкой спиной.

— Товарищ капитан! — выдохнул он, вытягиваясь по стойке «смирно». — Докладываю: после успешного отражения атаки, вверенный мне взвод занимается сбором трофейного оружия и боеприпасов. Собрали три пулемета и тридцать две винтовки. Патронов найдено…

— Зимин! — перебил сержанта капитан. — Что происходит? Почему Сошников шарит по карманам немцев?

Сержант скосил на меня глаза через плечо. Я показал ему свертки и произнес всего одно слово:

— Бинты!

И умница Зимин сразу понял, что это означает.

— Красноармеец Сошников действовал по моему приказу. Я лично приказал собрать с тел врагов перевязочные материалы, — четко отрапортовал сержант. — У нас во взводе почти не осталось бинтов. Виноват, если что не так.

Капитан пристально посмотрел на Зимина. Взгляд у него был тяжёлый, буравящий. Он понимал — сержант выгораживает бойца. Понимал и то, что формально Зимин прав: есть приказ непосредственного командира — нет нарушения. Но именно это понимание и раздражало его больше всего. Сержант, который должен быть опорой дисциплины, выступает на стороне нарушителя.

— Сержант, — голос капитана стал сухим, — ваша задача — командовать взводом, а не адвокатствовать. Красноармеец Сошников будет препровождён под арест до выяснения обстоятельств. Если его действия признают правомерными — вернётся. Нет — ответит по законам военного времени. Выполняйте приказ!

Зимин колебался долю секунды. Я видел, как напряглись мышцы на его шее, как пальцы сжались в кулаки. Нарушить прямой приказ — прямой путь под трибунал. Сержант знал это лучше меня.

— Есть, — выдохнул он сквозь зубы. И повернулся ко мне: — Сдай оружие, Сошников.

Я молча вытащил из–за пояса «Наган», протянул Зимину рукоятью вперёд. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись, и сержант едва заметно сжал мою ладонь.

А капитан всё не унимался — жестом подозвав двух стоящих неподалеку и наблюдающих за «бесплатным спектаклем» бойцов, он громко скомандовал:

— Отконвоируйте красноармейца Сошникова на гарнизонную гауптвахту!

— Шагай, Сошников! — велел Зимин упавшим голосом.

Мы двинулись в сторону окопов. Сержант возглавил процессию, словно показывая дорогу. Через два десятка шагов он повернулся ко мне и тихонько проворчал:

— Тарасов что–то совсем с катушек съехал. И чего лютует? Ты топай, топай, Володька. Сейчас надо подчиниться. В штабе разберутся.

Так вот кто этот грозный товарищ — командир отдельной разведывательной роты капитан Тарасов. Как и предупреждал Зимин — «говнистый мужик». Теперь стало понятно, что «Зима» имел в виду.

Мы миновали первую линию окопов и по длинному ходу сообщения двинулись в тыл. Вскоре траншея, обогнув плоскую голую вершину холма, вывела нас на обратный скат, на хорошо натоптанную и довольно широкую тропинку, ведущую к виднеющимся вдалеке домикам Малориты. Здесь сразу стало тише — звуки военного быта остались позади. Где–то справа, в ложбине, за купами деревьев, тарахтел маломощный движок. Слева, километрах в двух, поднимался чёрный столб дыма. Солнце висело в зените и припекало немилосердно. Воздух над полем дрожал и плавился, искажая очертания дальнего леса. Пахло нагретой травой и чабрецом. Птицы — какие–то мелкие пичуги — носились над кустами орешника, оглашая окрестности звонким щебетом. Они словно не замечали войны.

Тропинка спустилась к подножию холма, где стояло три домика — что–то вроде предместья городка. Белые мазанки под соломенными крышами, утопающие в густой зелени садов. На вишнях, что росли вдоль плетней, уже зеленели первые ягоды, на яблонях появились первые завязи — но будущий урожай достанется немцам, если, конечно, его вообще будет кому собирать. Липа у крайней хаты только начинала зацветать, и сладкий медовый запах плыл над тропинкой, смешиваясь с горьким дымом далёкого пожара.

Мы шли молча. Под ногами хрустели мелкие камешки, комья спекшейся глины. Кое–где поблёскивали стреляные гильзы — латунные, совсем свежие, блестящие, еще не успевшие позеленеть.

У первого домика, в тени раскидистой липы, стояла группа мужчин в военной форме — пять человек. Все в фуражках, зеленых коверкотовых гимнастёрках, в синих галифе, при портупеях и планшетах. Я чуть снова не назвал их офицерами, и мысленно прикусил язык. Один из них, высокий, чуть сутулый, говорил что–то, показывая рукой в сторону позиций. Остальные слушали, изредка кивая.

Услышав звук шагов нашей процессии, он обернулся и я узнал того самого «мужика со звездами» — генерал–майора Недвигина.

Он прервал разговор на полуслове, всмотрелся в нас и его брови поползли вверх.

— Стоять! — скомандовал он громко, делая шаг нам навстречу. — Что происходит? Куда вы ведёте бойца?

Зимин вытянулся, залихватски щелкнув каблуками сапог.

— Товарищ генерал! Капитан Тарасов приказал арестовать красноармейца Сошникова за нарушение устава и самовольный сбор трофеев. Следуем на гауптвахту.

Недвигин перевёл взгляд на меня. Я стоял в пыльных сапогах, в мятой гимнастёрке, без головного убора, с размазанной по лицу кровью и грязью. Уставной вид отсутствовал напрочь. Но генерал смотрел не на форму — он смотрел в глаза.

— Почему самовольный? — спросил он, нахмурившись. — Я ведь приказывал собирать оружие после боя.

— Он не оружие подобрал, — сказал Зимин. — Вернее, не только оружие.

— А что ещё? — уточнил генерал.

— Перевязочные пакеты и документы, — вместо сержанта ответил я.

Недвигин заинтересованно склонил голову.

— Перевязочные пакеты — это хорошее дело. Мне докладывали, что бинты на исходе. В санчасти почти ничего не осталось. А что за документы?

Я полез в нагрудный карман гимнастёрки и достал три серо–зелёных книжицы с тиснёным орлом на обложке. Протянул генералу.

Недвигин взял одну, раскрыл. Полистал. Раскрыл другую, третью. Потом поднял глаза на своих спутников.

— Здесь написано: третий батальон четыреста шестьдесят пятого пехотного полка двести пятьдесят пятой пехотной дивизии, — произнёс он медленно. — А вы мне всё утро докладывали, что только примерно знаете, кто нам противостоит.

Командиры молчали. Один из них, немолодой мужчина с двумя «шпалами» на петлицах, кашлянул в кулак.

— Так точно, Семён Иванович. Данные разведки противоречивые.

— А простой красноармеец, — Недвигин повысил голос, — сообразил взять у убитых удостоверения личности! Просто подошел к телу врага и взял. — Он повернулся к молодому лейтенанту с полевой сумкой через плечо, должно быть адъютанту: — Ванечка, забери. Передашь в разведотдел, пусть изучат. И передай мой приказ: отныне собирать эти книжки со всех убитых немцев.

Лейтенант шагнул вперёд, бережно, двумя руками, как какую–то ценную хрупкую вещь, принял у генерала документы, убрал в сумку.

— Зольдбухи, — негромко подсказал я.

Недвигин удивлённо посмотрел на меня.

— Что?

— Это солдатские книжки. По–немецки — «зольдбух».

Генерал задумчиво прищурился. Потом перевёл взгляд на Зимина.

— Ещё раз, сержант: что именно сказал капитан Тарасов, приказывая арестовать Сошникова? Сформулируйте максимально точно!

Зимин чётко отрапортовал:

— Капитан Тарасов обвинил красноармейца Сошникова в нарушении уставного вида — у него отсутствует головной убор и расстёгнут воротник гимнастёрки. А также в мародёрстве. Хотя Сошников брал с тел убитых немецких солдат только перевязочные пакеты.

Недвигин помолчал. Зимин приоткрыл было рот, чтобы дополнить и генерал это заметил:

— Что–то еще, сержант?

— Разрешите доложить, товарищ генерал? — вытянувшись так, что хрустнул позвоночник, рявкнул Зимин.

— Докладывайте, — махнул рукой Недвигин.

Зимин набрал в грудь воздуха и заговорил — громче, чем требовал устав, звенящим от напряжения голосом:

— Во время отражения последней атаки красноармеец Сошников вёл огонь из ручного пулемёта с фланговой позиции. Уничтожил до сорока солдат противника и пулеметный расчет. После израсходования боезапаса, участвовал в контратаке.

Генерал чуть заметно усмехнулся.

— Опять, значит, Сошников геройствует?

Он обвёл взглядом своих сопровождающих, потом решительно рубанул рукой воздух:

— Я своей властью отменяю приказ капитана Тарасова об аресте. Следуйте за мной!

И зашагал вверх по склону, к линии окопов.

Мы устремились за ним. Генерал шёл быстро, несмотря на жару, и нам приходилось почти бежать. Позиции встретили нас привычным уже запахами — пороховой гари, сырой земли от воронок, нагретой на солнце оружейной смазки. Бойцы в окопах, завидя генерала, вытягивались. Мы миновали стрелковые ячейки, пулемётные гнёзда, завалы от попаданий вражеских снарядов и вышли к небольшому блиндажу.

Он стоял чуть в стороне от основной линии. Два наката толстенных брёвен. Сверху — утрамбованный грунт, уже успевший порасти молодой травкой. Вход низкий, завешанный выгоревшей на солнце плащ–палаткой. Рядом — самодельная скамейка и пустой цинк из–под патронов, полный окурков.

Недвигин остановился, повернулся к сопровождающим.

— Всем оставаться снаружи. Я сам.

Откинул плащ–палатку и, пригнувшись, вошёл внутрь.

Мы остались снаружи. Я стоял рядом с Зиминым. Адъютант «Ванечка» нервно поправлял ремень сумки. Два конвоира переглядывались. Командиры деликатно отошли в сторону, делая вид, что обсуждают позиции.

Голоса из блиндажа доносились приглушённо, но разобрать можно было почти каждое слово.

Первым заговорил Недвигин.

— Объясни мне, капитан, что ты устроил? Боец только что танк подбил и фрицев несколько десятков покосил — а ты его под арест? За перевязочные пакеты?

— Товарищ генерал, — голос Тарасова был глухим, но твёрдым, — устав един для всех. Если каждый боец начнёт действовать по своему усмотрению, порядка в армии не будет. А без порядка не будет и обороны.

— Устав хорошо исполнять с точностью до буквы в мирное время! А у нас — война. Твой Сошников сегодня сделал больше, чем вся рота. Он не просто стрелял — он думал. Документы взял — теперь знаем, кто перед нами. Пакеты собрал — а у нас в санчасти бинтов нет. Ты это знаешь?

— Знаю. Но порядок…

— Что — порядок?! — почти сорвался на крик генерал. — Ты мне скажи: ты когда в последний раз сам в штыковую ходил?

Тарасов ответил только после длинной паузы:

— Я командир роты. Моя задача — управлять.

— Твоя задача — сохранить людей и удержать позиции. А ты вместо этого устраиваешь показательные аресты лучших бойцов.

— Сошников имел неподобающий вид и начал собирать эти… медпакеты без моего приказа! — упорствовал Тарасов. — К тому же он делает так не в первый раз! Считает себя самым умным!

— Ты понимаешь, капитан, что будет, если по дивизии слух разнесётся? — вкрадчиво спросил генерал. — Что героя арестовали за неподобающий вид и сбор бинтов без приказа? Бойцы вообще перестанут проявлять инициативу. Будут сидеть и ждать команды на любой чих.

— Я не хотел навредить, товарищ генерал. Я хотел сохранить дисциплину! — устало сказал Тарасов. — Я должен пресекать любой хаос.

— Пресекай, — согласился генерал. — Но с умом. Не унижай тех, кто воюет! Вполне ведь мог обойтись простым замечанием, а не арестовывать бойца.

Опять наступила пауза. На этот раз более долгая. Скрипнули доски под сапогами.

— Что воды в рот набрал, капитан? — не дождавшись внятной реакции Тарасова, спросил генерал. — Я ценил твою строгость и доскональное следование уставам. Это было хорошо в мирное время. Но сейчас у нас совсем другая обстановка. Я даю тебе неделю, чтобы перестроиться. Научись работать с людьми. Не сможешь — найду другого комроты. Всё понял?

— Да, — тихо ответил Тарасов.

— Вот и молодец! — весело сказал Недвигин. — Что у тебя с рукой?

— Царапина, товарищ генерал! — с тяжким вздохом ответил Тарасов.

— А чего ты тогда руку на перевязи носишь? — с сарказмом спросил Недвигин. — Ладно, пошли. Скажешь бойцу, что он свободен. При свидетелях.

Плащ–палатка отдёрнулась. Первым вышел Недвигин — быстрым, решительным шагом. Поправил фуражку. Следом, помедлив, выбрался Тарасов.

Лицо у капитана было белое, как свежеструганное дерево. Губы сжаты в тонкую линию. Желваки ходили под скулами. Он обвёл взглядом собравшихся — Зимина, меня, конвоиров, — и остановился на мне.

Недвигин легонько, почти по–свойски, ткнул его кулаком в бок:

— Ну, капитан. Говори!

Каждое слово давалось Тарасову с видимым трудом:

— Красноармеец Сошников свободен. Можете возвращаться в расположение взвода.

И сухо добавил:

— Верните ему оружие.

Вот так! Никаких извинений за самодурство, никаких «виноват», «погорячился» — просто констатация факта. Но и прежнего металла в голосе уже не было.

Зимин и бойцы–конвоиры с облегчением выдохнули.

Генерал кивнул:

— Вот так–то лучше.

Развернулся ко мне.

— Пойдём, Сошников, потолкуем.

Он зашагал по ходу сообщения, не оглядываясь. Я — за ним. Адъютант и остальные сопровождающие дёрнулись было следом, но генерал махнул рукой:

— Останьтесь. Я позову.

Мы прошли метров двадцать, обогнули изгиб траншеи и оказались у пустой стрелковой ячейки. Бруствер частично обрушился, на дне валялись стреляные гильзы и обрывок окровавленного бинта. Солнце светило прямо сюда, и в ячейке было жарко, как в бане.

Недвигин достал из кармана галифе мятую пачку «Казбека», вытряхнул папиросу. Протянул пачку мне — я мотнул головой.

— Не курю, товарищ генерал.

— Молодец. А я вот никак не брошу.

Он взял папиросу, но закуривать не стал. Просто вертел её в пальцах — туда–сюда, туда–сюда, задумчиво разглядывая табачные крошки, прилипшие к жёлтой папиросной бумаге. Потом поднял на меня глаза.

— Я смотрю, ты мыслишь нестандартно, Сошников. Это хорошо. Расскажи–ка мне, как ведут себя немцы. Всё, что заметил. Как идут, как стреляют, как дерутся.

Я набрал в грудь воздуха. Вот он — момент, когда можно сказать правду. Вернее, ту часть правды, которую я мог знать по наблюдениям в двух последних боях.

— Немцы наступают редкими цепями, тремя шеренгами, товарищ генерал. Первая шеренга — самая многочисленная, за ней, метрах в ста, вторая, и дальше — третья, резервная. Перемещаются короткими перебежками. Много стреляют с колена. Это замедляет их, но позволяет вести огонь на подавление прямо в движении.

Недвигин кивнул.

— Дальше.

— Основное огневое воздействие ведут пулеметы. Их у них примерно столько же, сколько у нас — по два на отделение. Но, во–первых, в отличие от «дегтяря», они довольно метко стреляют не залегая — со спины второго номера. А во–вторых, у «МГ–34» ленточное питание и более высокая скорострельность. Что вкупе дает гораздо более высокую плотность огня.

— Какое–нибудь еще стрелковое оружие они в атаке применяют? — уточнил Недвигин. — Мне тут рассказывали, что они массово используют пистолеты–пулеметы.

— Массово — нет. Большинство пехотинцев в цепях идут с карабинами «Маузер». Автоматы только у унтеров и офицеров — по одной штуке на тридцать–сорок человек. И никакой существенной роли они не играют. У страха глаза велики! — уверенно ответил я. — А массирование автоматического огня создается именно пулеметами.

— А как у них с рукопашным боем? Ты ведь сегодня уже несколько раз поучаствовал? — спросил Недвигин. И добавил после небольшой паузы: — Да и я разок успел сходить, тряхнул стариной…

Я чуть усмехнулся.

— А вот с рукопашной у них довольно плохо. Когда мы поднялись в контратаку, они пытались отстреливаться, но быстро «сломались». Буквально через минуту. Видно, что их не учили работать штыком. Как только начался настоящий «замес» — немцы побежали. Бросали оружие, подсумки, даже пулемёты. Это была настоящая паника, а не организованное отступление.

Недвигин перестал вертеть папиросу. Посмотрел на меня долгим взглядом.

— Дельные наблюдения, Сошников. Очень дельные. Про пулемёты я знаю — их «МГ–34» действительно скорострельнее наших «ДП». Но вот про панику при рукопашной… Это ценное замечание, Сошников. Если их можно сломать штыковой — мы это используем.

— Рад стараться, товарищ генерал! — брякнул я, вытягиваясь в струнку.

— Как ты сказал? Рад стараться? — удивился Недвигин. — С Империалистической этого выражения не слышал. Где нахватался?

— От какого–то старика слышал в детстве, — растерянно пожал я плечами. — И почему–то запомнилось.

— Ты хороший боец, Сошников! — с самым серьезным видом похвалил Недвигин. — Смелый, грамотный и, самое главное, — думающий. Жаль, что Тарасов этого не понял.

Он немного помолчал, а потом сказал с отеческой заботой:

— Но мой тебе совет: приведи себя в порядок. Головной убор надень. Гимнастерку хоть немного почисти. Понимаю — после боя не до этого, но ты теперь на виду. Будь примером!

— Так точно, товарищ генерал! — ответил я.

Недвигин коротко рассмеялся.

— Ну вот, опять выражение из царской армии! Тебя тот старик покусал что ли?

— Никак нет! — машинально брякнул я, и мы рассмеялись уже вдвоем.

— Разрешите вопрос, товарищ генерал? — сказал я, решив воспользоваться доброжелательным настроением начальства.

— Спрашивай, Сошников! — генерал обмахнулся ладонью, продолжая улыбаться.

— Как общая обстановка? На фронте?

Улыбка мгновенно пропала с лица Недвигина, так и не прикуренная папироса треснула в пальцах, он усмехнулся — кривовато, горько.

— Вот как… Уже и «на фронте» говоришь? А ведь правильно, Сошников. Это теперь фронт. — Он вздохнул, провёл ладонью по подбородку. — Обстановка, если честно, хреновая. С командованием связи нет. Послал троих делегатов на мотоциклах, никто не вернулся. Штаб Четвёртой армии, похоже, даже не знает, что мы ещё живы. А может, и сам штаб уже неживой.

Он замолчал, глядя куда–то поверх бруствера.

— Но есть и хорошие новости. Два полка дивизии, которые с утра были окружены у Буга, прорвались. С потерями — но вышли к Малорите. Занимают позиции правее вас. И артиллерия ожила — артполк и гаубичный полк получили, наконец, снаряды на складе. Теперь могут поддержать нас огнём. Так что позицию, думаю, удержим. По крайней мере — до темноты.

Он посмотрел на меня.

— Ещё вопросы?

— Нет, товарищ генерал.

— Тогда приведи себя в порядок, поешь, передохни. Если в течение двух часов не будет новой атаки — вызову тебя в штаб. Ты мне понадобишься для одного задания. — Он помедлил. — Так что береги себя, Сошников.

Я хотел козырнуть, но вспомнил, что всё ещё без пилотки. Просто вытянулся по стойке «смирно».

— Спасибо, товарищ генерал. Постараюсь.

— Ступай.

Я двинулся обратно по ходу сообщения. Чувства были смешанные. С одной стороны — меня только что выслушал и поддержал командир дивизии. С другой — впереди было ещё столько неизвестного, что радость быстро угасла.

Блиндаж разведвзвода встретил меня знакомым полумраком и запахом. Когда я вошёл, все головы повернулись ко мне. Разговоры стихли.

Внутри было человек десять. Они разместились на лавках вокруг стола. Во главе которого сидели Зимин и Орлов. На столе стояли несколько вскрытых банок тушёнки и большой жестяной чайник, исходящий паром. Тут же лежали ломти крупно нарезанного чёрного хлеба.

Зимин поднялся навстречу:

— Ну что, Володька, жив? — ухмыльнулся. — Я ж говорил — прорвёмся. Присаживайся. Война войной, а обед по расписанию.

Орлов уже суетился — пододвинул ко мне кружку с горячим чаем, придвинул банку тушёнки, дал горбушку хлеба. Хлеб был вчерашний, чуть зачерствевший, но пах потрясающе.

— Ешь, Вовчук, — тихо сказал Олег. — Мы тебя ждали.

Я сел. Взял кружку. Сделал глоток — чай был горячий, сладкий, с каким–то травяным привкусом. Тепло разлилось по телу.

Кто–то из бойцов негромко проворчал:

— Хорошо, что генерал нашему ротному укорот дал! Где это видано — за расстегнутый воротник на губу сажать!

— Тарасов легко отделался, — поддержал его второй.

Зимин поднял руку:

— Отставить базар. Командира роты не обсуждаем. Что было — то было. Сошников здесь, с нами. Генерал разобрался. Всем отдыхать.

Он повернулся ко мне, протянул «Наган»:

— Держи оружие. И ешь давай. Горяченького бы сейчас, но где его взять….

Я кивнул и принялся за еду. Тушёнка была нежирная, с крупными кусками мяса. Хлеб — ржаной, чуть кисловатый. Я ел и чувствовал, как силы возвращаются.

Зимин, сидя напротив, отхлебнул чаю, и, нагнувшись ко мне, сказал вполголоса:

— Володька, пока ты с генералом разговоры разговаривал, я тут прикинул наши дела. Во взводе двенадцать человек осталось. Боеприпасов — по сотне патронов на винтовку, и по двести к пулеметам. Дюжина гранат.

— Немного, — огорчился я.

— На ротном пункте боепитания больше ничего нет! — уныло кивнул Зимин. — Обещали к вечеру с дивизионного склада подвезти.

— А пополнение будет? — поинтересовался я.

— Точно — нет! В линейных батальонах потери еще выше.

Орлов, примостившийся с краю, тихо сказал:

— Слушай, Вовчук. Про Тарасова. Ты на него не обижайся. Он не со зла. Он просто так устроен. Ему порядок важнее людей. Не потому что плохой — он по–другому не умеет.

Я молча кивнул.

— Ладно, — Зимин хлопнул меня по плечу, — давай чай пить. А то остынет.

Глава 5

После обеда мои сослуживцы разошлись по блиндажу, занялись какими–то мелкими, но очень важными «делами»: кто–то чистил оружие, расстелив промасленную ветошь, кто–то дремал, положив голову на скатку, кто–то вполголоса обсуждал текущую обстановку. После пятой за день атаки тишина казалась неестественной, звенящей.

Я налил себе еще кружку и залез на нары, привалившись спиной к стене. Горячий чай приятно обжигал горло. Я чувствовал, как понемногу отпускает напряжение. Через час снаружи негромко «бумкнуло», потом еще и еще. Все «подорвались» с мест, но тревога оказалась ложной — это оказался не очередной артобстрел, а начало работы нашего «бога войны» — разместившийся за ближайшим лесочком гаубичный полк приступил, наконец, к обработке немецких позиций.

И, по видимому, попал в место скопления вражеской пехоты и техники — на берегу Буга поднялось несколько столбов черного дыма. Это привело к срыву очередной атаки — время шло, а нас никто не беспокоил. Разозленные немцы вызвали своих «богов» — и вскоре завязалась напряженная артиллерийская дуэль — тяжелые снаряды летали над нашими головами в обе стороны.

Про нас, к счастью, забыли, чем мы и пользовались — вышли из блиндажа, чтобы поправить осыпавшиеся стены траншей и стрелковых ячеек.

Я получил от Зимина большую пехотную лопату и отправился на правый фланг, в пулеметную ячейку. «ДП–27» так и стоял в ней, полностью запорошенный пылью. И первым делом я почистил так хорошо зарекомендовавший себя смертоубийственный агрегат. А потом, тихонько матерясь (и еще разочек прищемив палец), набил патронами все четыре диска. И лишь после этого, укрыв пулемет мешковиной и закатав рукава, принялся исправлять то, что наворотила вражеская граната — ремонтировать развороченную амбразуру. За этим одухотворяющим занятием меня и застал запыхавшийся посыльный — совсем молодой парнишка в выгоревшей добела пилотке, с каплями пота на переносице. За его спиной маячил Зимин.

Вестовой, оглянувшись на сержанта, негромко уточнил:

— Это и есть красноармеец Сошников?

Вероятно, мой внешний вид снова был далек от уставного.

Я поднял руку.

— Он самый! Сошников Владимир Михайлович.

— Тебя командир дивизии вызывает! Пошли в штаб! Я провожу.

Мы с Зиминым переглянулись. Он пожал плечами и кивнул — мол, иди, раз зовут. Я тщательно отряхнул гимнастерку, одернул полы, расправил складки под ремнем, раскатал рукава, застегнул пуговицы на воротнике, надел заткнутую за пояс пилотку. Посмотрел на пулемет. Заметив мой немой вопрос, сержант сказал:

— Оставь «дегтярь» здесь, я присмотрю. Если немцы вдруг попрут, он пригодится. А для «Нагана» я тебе кобуру дам. Пошли в блиндаж.

— Генерал велел срочно! — неуверенно «мяукнул» юный боец.

— Мы быстро! — сурово нахмурив брови, ответил Зимин.

И не обманул — едва нырнув в укрытие, тут же вышел и вынес поцарапанную кожаную кобуру для револьвера. Помог нацепить ее на ремень, вручил горсть патронов — штук двадцать. Пристально оглядел меня с ног до головы, поправил воротник, выровнял ремень и удовлетворенно кивнул.

— Ну, вот теперь ты, наконец, похож на нормального бойца Красной Армии, а не махновца с балалайкой.

Я не стал спрашивать, почему с балалайкой — должно быть, это была какая–то местная шутка. Пожав сержанту руку, словно прощаясь, я тяжело вздохнул и повернулся к нетерпеливо переминающемуся на месте вестовому.

— Ну, пошли, дружок! Показывай дорогу!

Боец торопливо зашагал по ходу сообщения в тыл. Солнце уже перевалило зенит и начало клониться к западу — без часов я не мог определить точное время, но должно быть около четырёх пополудни. Жара стояла невыносимая — воздух дрожал над бруствером, как над раскалённой сковородой. Пахло сухой землёй, полынью и пороховой гарью, которая, казалось, въелась в каждый сантиметр почвы, в каждую травинку, в каждую складку одежды. Над нами по–прежнему продолжали летать тяжелые снаряды, но уже гораздо реже. Где–то вдалеке, за левым флангом, где окапывались прорвавшиеся с берега полки, шла перестрелка местного значения — два или три пулемета вели беспокоящий огонь.

Мы обогнули голую вершину холма, вышли на обратный скат и по знакомой тропинке спустились к подножию. Я думал, что мы пойдем в Малориту, но штаб дивизии уже покинул «насиженное» место в городке и разместился в домиках того маленького хутора, окруженного вишнями и яблонями. Вестовой привел меня к калитке ближайшей хатки. Под плетнём, в высокой траве, валялся порванная сумка от противогаза и пустая консервная банка с засохшими остатками каши на жестяных краях.

Во дворе, под прикрытием раскидистой липы, стояли два мотоцикла «М–72» с колясками. Рядом, на патронных ящиках, сидели пять красноармейцев в пятнистых от пота гимнастёрках. Они негромко переговаривались, но сразу замолчали, увидев меня.

У входа в дом стоял часовой с винтовкой, примкнутый гранёный штык поблескивал на солнце. Увидев моего провожатого, он молча посторонился.

Внутри было прохладно и сумрачно. Окна задёрнуты плотными светомаскировочными шторами из грубой мешковины. В горнице стояли сразу несколько столов, занимая всё пространство. Возле них толпились командиры с черными и малиновыми петлицами. Пахло табачным дымом, лежалой бумагой и карбидом от ламп. На стенах висели большие карты, исчерченные красными и синими карандашными линиями. Телефонные аппараты с блестящими эбонитовыми трубками молчали.

Генерал Недвигин сидел в дальнем, «красном» углу, под «образами», словно почетный пост на крестьянском празднике. Перед ним лежала развёрнутая карта–километровка, на углу которой стоял граненый стакан в мельхиоровом подстаканнике. В остывшем чае плавала дохлая муха. Недвигин поднял глаза, когда я вошёл, снял очки в тонкой металлической оправе, потёр переносицу и жестом указал на табурет напротив.

— Садись, Сошников. Разговор есть.

Я молча сел, не став докладывать о прибытии. Генерал махнул рукой толпящимся в горнице командирам и они гуськом вышли из дома, оставив нас наедине. Недвигин внимательно посмотрел на меня, пожевал губами, словно раздумывая, с чего начать.

— Ты уже в курсе, что связи со штабом корпуса нет, — сказал он, наконец, голос прозвучал глухо, с хрипотцой. — Я посылал делегатов связи на мотоциклах. Троих. Ни один не вернулся. Что с ними — неизвестно. Может, погибли. Может, просто не добрались. — Он помолчал, барабаня пальцами по столу. Пальцы были жёлтые от табака, с въевшейся под ногтями черной каймой. — Но связь нужна, как воздух. Командование должно знать, что наша дивизия жива и держит позиции. Что мы ждём приказов. Подкреплений. Боеприпасов. Авиационной поддержки. Всего, что полагается. Я хочу послать тебя. Ты сегодня показал себя ловким и удачливым. И думаешь ты не как обычный красноармеец. Правильно думаешь, здраво оцениваешь обстановку. Поэтому выбор пал на тебя.

Он замолчал и посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я выдержал этот взгляд, не отводя глаз.

— Понимаю, товарищ генерал, — ответил я. — Я не подведу.

— Отправишься в Штаб 4–й Армии. Это в Кобрине. Надеюсь, что он на месте, в отличие от штаба корпуса. — Недвигин откинулся на спинку стула, и та жалобно скрипнула. — До Кобрина примерно тридцать километров, если по шоссе. Ты умеешь управлять мотоциклом?

— Так точно, товарищ генерал! — я снова машинально ответил «по–старорежимному», но тут же поправился: — Да, товарищ генерал, умею.

— Это хорошо. Я дам тебе мотоцикл с коляской. Бензина в баке — под завязку. Возьмёшь с собой кого–нибудь, — предложил генерал. — Вдвоём сподручнее. И безопаснее. Кого хочешь из своих, сам выбирай.

Я не раздумывал ни секунды.

— Орлова возьму. Олега Орлова. Моего товарища.

— Ванечка! — позвал Недвигин. В горницу вошел молодой адъютант и вопросительно посмотрел на «шефа». — Пиши приказ, Ваня!

Лейтенант сел за соседний стол, придвинул к себе пишущую машинку марки «Ундервуд», заправил в нее три листа бумаги, проложив их копирками, снова вопросительно посмотрел на генерала.

— Приказ по дивизии. Откомандировать красноармейцев Сошникова и Орлова в распоряжение штаба для выполнения особого задания.

Адъютант быстро напечатал приказ. Ловко выдернул листочки из машинки, и подал Недвигину. Тот перечитал текст, проверяя правильность и, достав из нагрудного кармана перьевую «авторучку», размашисто расписался на каждом экземпляре. «Ванечка» всё так же безмолвно, достал откуда–то печать, три раза шлепнул и передал мне один из листов.

— Отдашь Тарасову! — пояснил Недвигин. — Он формалист, без бумаги запишет тебя в дезертиры. Ваня, не забудь в книгу приказов занести. И номер поставь!

— Обижаете, Семен Иванович! — впервые подал голос лейтенант. — Когда это я забывал?

— Задача понятна, Сошников? — Недвигин опять пристально посмотрел на меня, словно пытаясь просветить насквозь.

— Да, всё ясно и понятно, — четко ответил я. — Добраться до Кобрина, найти штаб армии, доложить обстановку, получить приказы, вернуться.

— Верно! — кивнул Недвигин. — Я тебе еще и пакет с донесением дам. В нем обстановка на участке дивизии, потери, состояние техники и вооружения, количество боеприпасов. Передашь там… кому–нибудь. Лучше всего — генералу Сандалову, — генерал выдвинул нижний ящик стола и достал оттуда кожаный планшет на длинном ремешке. — Держи! Там карта местности — километровка, компас, карандаши красный и синий, блокнот. Где пакет?

Последний вопрос предназначался адъютанту.

«Ванечка» подал мне большой конверт из плотной коричневой бумаги, перевязанный крест–накрест шпагатом, с красной сургучной печатью. Я убрал его в планшет, под клапан.

— В случае вероятности захвата противником, пакет следует уничтожить! — строго предупредил Недвигин. — Ну, вроде бы всё… Вопросы?

— Есть один вопрос, товарищ генерал, — сказал я, вешая планшет через плечо.

В тылах сейчас наверняка неразбериха и паника. В «полный рост» расцветает шпиономания. А у нас, как я успел заметить, не то, что «военного билета», даже элементарного удостоверения личности, подтверждающего, что мы красноармейцы, просто нет. Только комсомольский билет. Но в нем ни звания, ни должности, ни номера части.

— Говори! — кивнул Недвигин.

— Нужен ещё один документ!

Недвигин удивленно поднял бровь и переглянулся с адъютантом.

— Командировочное предписание. Без него нас любой патруль может задержать. Мол, такие–то следуют туда–то, выполняя приказ командования.

Недвигин прищурился, в его глазах мелькнуло что–то похожее на одобрение.

— Верно мыслишь, Сошников! — похвалил он и снова посмотрел на адъютанта. — Ваня, пиши! Красноармейцы Сошников и Орлов по приказу командира 75–й стрелковой дивизии следуют из города Малорита в Кобрин, в распоряжение штаба 4–й армии. Срок командировки — трое суток. Для предъявления на всех постах.

Через минуту новый документ занял место в планшете рядом с приказом об откомандировании. Я знал, что военную бюрократию можно победить, только встроившись в ее механизм. Как гласила солдатская мудрость: больше бумаг — чище жопа!

— Спасибо, товарищ генерал.

— Было бы за что, Сошников. Ты, главное… — он запнулся, подбирая слова. — Береги себя, боец. Такие люди, как ты, сейчас на вес золота, — и добавил нарочито суровым тоном: — Не вздумай там где–нибудь сдохнуть!

Я встал и вытянулся. Табурет проскрежетал по дощатому полу. Генерал смотрел со странным выражением — смесью надежды и тревоги. Так старшие товарищи смотрят на молодого командира перед первым самостоятельным заданием.

— Разрешите идти?

— Иди. Ваня, проводи бойца. Покажи ему мотоцикл.

Я вышел из штаба. Солнце слепило глаза, жар обжигал лицо. В ушах ещё стоял глухой голос генерала. Я глубоко вдохнул горячий июньский воздух, пахнущий пылью, нагретой листвой и далёким дымом пожаров и посмотрел на «Ванечку».

— Смотри сюда, боец! — в отсутствии генерала голос адъютанта вдруг перестал был почтительным, став хамовато–презрительным. — Вот того «рысака» бери!

Лейтенант барственно тыкнул пальцем в один из стоящих во дворе мотоциклов и вальяжно удалился. Один из сидящих в тенечке красноармейцев подскочил со своего места и кинулся к крыльцу, но на полпути остановился и обреченно махнул рукой. Видимо, это бы владелец «рысака», из–за «дурацкого» приказа начальства вынужденный отдать лелеемое транспортное средство в чужие руки.

Я медленно обошел вокруг мотоцикла по кругу, разглядывая каждую деталь. «М–72» — тяжёлый, приземистый, с оппозитным двигателем, выкрашенный в тёмно–зелёный цвет, местами поцарапанный до грунтовки, внушал уважение своей солидностью. На коляске, на шкворне, крепился вертлюг для пулемёта — сейчас пустой, с торчащим стопорным болтом. Сиденье водителя — кожаное, потрескавшееся. Руль широкий, с рифлёными рукоятками. Рычаги сцепления и тормоза — массивные, грубые, но надёжные.

— Уважаемый! — вежливо обратился я к ставшему «безлошадным» бойцу. — Твой аппарат?

— Мой, — кивнул парень, грустно опуская голову. Видимо уже мысленно простившись с «аппаратом» навсегда.

— Как зовут? — я знал, что надо наладить с этим парнем добрые отношения — от этого зависело в каком состоянии мне передадут технику. А то сейчас он от обиды закрутит какой–нибудь краник на бензопроводе или проводок отсоединит.

— Мишка! — обиженно шмыгнул носом парень.

— Михаил, покажи, как что работает! — предложил я. И решил подсластить пилюлю: — Я ж не забираю твой ценный механизм! А только одалживаю на некоторое время. Обещаю обращаться бережно!

Боец поднял голову и взглянул на меня с надеждой.

— Особенно если сам расскажешь обо всех особенностях аппарата! Тогда точно верну в целости и сохранности! — «добил» я «байкера».

— Ладно, всё покажу и объясню! — согласился Михаил. — Ну, смотри — ты обещал!

Миша включил зажигание и крутанул ногой рычаг кик–стартера. Двигатель ожил после третьего рывка, зарокотал глухо и ровно. Выхлопная труба выбросила облачко сизого дыма.

— Коробка передач — четырёхступенчатая, с задним ходом, переключение — ножным рычагом слева, — горделивым голосом начал «обзорную экскурсию» Миша. — Сцепление — ручное, на левой рукоятке. Газ — на правой. Тормоз — ножной и ручной. Аппарат немного неповоротлив на малых скоростях, но на прямой держит дорогу уверенно. Садись, брат!

Я осторожно сел в седло и положил руки на руль, приноравливаясь к управлению.

— А ты до сих пор мотоцикл–то хоть раз водил? — запоздало спохватился Миша.

— Было дело, — усмехнулся я, включая первую передачу и подкручивая манжету сцепления, одновременно с акселератором. «М–72» на удивление плавно, без рывков, тронулся с места. Я медленно объехал по периметру двора, провожаемый странными взглядами остальных красноармейцев. Ну, еще бы — в это время водитель, он же «шофёр» — профессия редкая, и потому ценная. Их знания — сакральная мудрость! А тут пришел какой–то парень, из презираемой этими «небожителями» пехоты, и с ходу принялся управлять мотоциклом, словно делал это всю жизнь.

Я выехал на дорогу и там встал, жестом подозвав «байкера».

— Михаил, а какие у тебя есть секретики? — громко спросил я, перекрикивая рычание двигателя.

Водитель замялся.

— Миха, только от тебя сейчас зависит, в каком состоянии вернется твой «рысак»! — нажал я.

— Ладно, — скривился, как от лимона, Михаил. — Проверяй провод на свечах — контакт от тряски становится слабым!

— Спасибо, братишка! — поблагодарил я и рванул с места. От подножия холма, подпрыгивая на ухабах, я пулей взлетел прямо по тропинке наверх, но на вершину, конечно, выезжать не стал. Загнал мотоцикл в небольшую промоину на обратном скате, заглушил движок и дальше пошел пешком.

Бойцы разведроты, увидев меня, оживились, кто–то присвистнул, кто–то помахал рукой. Я что — уже успел стать в подразделении легендой?

Капитан сидел в своём блиндаже, маленьком и тесном, заваленном какими–то ящиками. Пахло табачным дымом и йодоформом — он только что сменил повязку на раненой руке — возле самодельного стола лежал окровавленный бинт. Увидев меня, Тарасов сразу нахмурился, да так, что брови сошлись к переносице.

— Сошников. Что у тебя?

Я молча протянул ему приказ за подписью Недвигина. Он взял бумагу здоровой рукой, пробежал глазами. Желваки на его скулах заходили ходуном. Он явно был недоволен. Но ничего не мог с этим поделать.

— Ясно, — сказал он сухо, возвращая бумагу. Голос его звучал ровно, но чувствовалось, что ему стоит усилий сдерживать раздражение. — Вы с Орловым поступаете в распоряжение штаба дивизии. Когда выезжаете?

— Как только соберусь. Минут через десять.

— Добро. Иди.

Ни слова напутствия. Ни пожелания удачи. Просто — иди.

Зимин ждал меня у моей пулемётной ячейки. Рядом с ним стоял Орлов, на его лице читалась тревога, перемешанная с любопытством.

— Чего тебя в штаб вызывали, Володь? — спросил Зимин, щурясь от солнца.

— Комдив приказал ехать в Кобрин, установить связь со штабом армии, — ответил я. — Олег отправляется со мной. Тарасова я в известность уже поставил. Вот приказ… — я протянул сержанту бумагу.

— Мы в Кобрин поедем? — даже как–то обрадовался Орлов. — Здорово!

— Ну, вдвоём веселее, — сержант вернул мне бумагу и дружески хлопнул по плечу. — Вас на машине повезут или пешедралом отправитесь?

— Нет, нас личным транспортом обеспечили! — усмехнулся я. — Выдали мотоцикл с коляской.

— Ух, ты! — еще больше обрадовался Орлов.

— Тогда… Возьми с собой пулемет! — сказал Зимин. — С ним оно как–то… надежней. Патронов возьмите побольше. Дисков четыре штуки, но в цинке еще почти пара сотен осталась.

— Спасибо, «Зима», — искренне поблагодарил я. — «Дегтярь» — это серьезно!

Я взял на руки, как ребенка, «ДП–27», поднял — тяжёлый, зараза, больше десяти кило, таскать его всё время на себе было бы утомительно. Но если на мотоцикле — почему нет?

Мы зашли во взводный блиндаж. Я взял свой вещевой мешок. Там лежало моё нехитрое солдатское добро: смена белья, сухие портянки, зубной порошок, мыло. Зимин сунул две банки тушёнки, пачку галет в плотной серой бумаге, флягу с водой в брезентовом чехле.

— Вот, припасы. Мало ли — застрянете где! — заботливо сказал сержант.

Орлов суетился, укладывая в «сидор» свои вещи. У него тоже было негусто с багажом. Зимин стоял, глядя на нас. Потом шагнул ко мне и вдруг обнял — крепко, по–мужски, похлопав по спине.

— Ты это, Володька… Береги себя. И Орлова береги.

Он отстранился и нагнулся, запустив руку в голенище правого сапога.

— Вот, держи. Подарок.

И протянул мне нож. Я взял его и сразу понял — вещь стоящая. Финский нож, так называемый «пуукко». Клинок короткий, сантиметров двенадцать, широкий у основания и сужающийся к острию. Без гарды, с утолщением в задней части рукоятки. Рукоять деревянная, тёмная, отполированная ладонями — видно, не один год служила хозяину. Ножны кожаные, простые, с металлическим наконечником. Я провёл пальцем по лезвию — острое, как бритва.

Это было не боевое оружие, а именно инструмент — верёвку перерезать, консервы открыть, ветку обстругать. Но в умелых руках — страшная вещь. Если знать, как держать при ударе, чтобы пальцы не соскочили на клинок. Я сунул нож в голенище правого сапога. Он вошёл плотно, рукоять легла ровно вдоль ноги — не мешала.

— Откуда такое чудо? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Так ведь с финской привёз, я ведь уже рассказывал. А, так ты же не помнишь! — Зимин усмехнулся. — Снайпера–«кукушку» мы как–то… прижали. Вот на память я его нож себе оставил.

— Спасибо, «Зима». Сочтёмся.

— После войны сочтёмся, — он махнул рукой.

Мы дошли до мотоцикла. Я водрузил пулемёт на вертлюг, закрепил стопорный болт, проверил — сидит плотно, не шатается. Орлов тем временем укладывал в коляску запасные магазины и цинк с патронами, рядом уложил «сидор». Свою «светку» воткнул за сиденье, чтобы не мешала работать с «дегтярем».

Не успевший остыть двигатель завёлся с пол–оборота. Я выжал сцепление, включил передачу и медленно тронулся вниз по склону. За хутором вырулил на проселочную дорогу, ведущую в Малориту. Ехали небыстро — километров под тридцать. Я слегка подрабатывал рулем, объезжая воронки, появившиеся после артобстрела, и рытвины, которые были здесь всегда.

В самом городке стало чуть полегче — улицы, хоть и немощеные, были довольно ровными. Из благ цивилизации — только деревянные тротуары и водоразборные колонки на перекрестках.

Орлов крутил головой по сторонам.

— Смотри, Вовчук, — сказал он, показывая рукой в сторону невысокого каменного здания с выбитыми окнами и сорванной взрывной волной водосточной трубой, свисавшей с карниза. — Это казарма нашей роты.

Я скосил глаза. Казарма была длинная, одноэтажная, с облупившейся штукатуркой. Часть кровли обрушилась — видимо, близкий разрыв снаряда. Перед входом валялись перевёрнутые койки, какие–то ящики, бочки. Над входом висел кумачовый транспарант: «Боец Красной Армии! Будь бдителен…» Вторая часть плаката с окончанием надписи оказалась оторвана.

— А вон там, — Орлов показал в другую сторону, на небольшой массив деревьев, темневший за площадью, — городской парк. Туда мы в увольнение ходили. Там музыка играла… Духовой оркестр, семь человек. Девушки на танцы приходили, местные. — Он вздохнул, и в этом вздохе было всё. — Я тебе рассказывал, но ты, наверное, не помнишь — познакомился с одной, Галей зовут. В библиотеке работала, в городской. Такая… худенькая, в ситцевом платье в горошек. Мы с ней два раза танцевали вальс…

Он замолчал.

Да, дружок, теперь ты не скоро увидишь свою пассию.

Мы выехали на центральную улицу. Здесь мостовая была вымощена булыжником, но сейчас на ней зияли воронки. У обочины стояла подвода, гружённая какими–то мешками и узлами. Рядом суетились женщина в тёмном платке, сбившемся на плечи, и двое мужчин в гражданском — один пожилой, седой, другой совсем молодой, почти подросток, с перевязанной головой — оба с ярко выраженной семитской внешностью. На узлах сидела девочка лет семи, весело улыбаясь — эвакуация казалась ей смешной игрой. Женщина подняла на нас темные глаза, в которых отражалась вся скорбь еврейского народа и торопливо отвернулась. Кажется, она уже поняла про эту войну всё и не ждала защиты от Красной Армии.

— А вот здесь располагался сам штаб дивизии! — тоном экскурсовода сказал Олег, когда мы выехали на небольшую площадь в центре городка.

Трехэтажное здание, сложенное из красного кирпича, выглядело так, словно подверглось массовому разграблению — несколько окон выбиты, ступеньки перед входом усыпаны какими–то бумажками. Рядом стояли две потрепанные полуторки, в кузовах которых громоздилась разнообразная мебель — стулья, столы и даже бархатное кресло. Из парадной двери два худых красноармейца вытаскивали массивный шкаф. Служба тыла подчищала свои закрома.

Я прибавил газ, и мотоцикл, рыча, покатил к выезду из городка. Орлов, явно нервничая, принялся возиться с пулемётом, проверяя легкость его хода на вертлюге.

За Малоритой дорога стала лучше. «Шоссированная» — покрытая укатанной щебёнкой. Слева простирался луг, заросший высокой, по пояс, травой с вкраплениями луговых цветов: ромашек, колокольчиков, каких–то жёлтых соцветий. Справа — какие–то колоски, а дальше, примерно в километре, темнела полоска леса. Небо над головой было ярко–голубое, с редкими белыми облаками, похожими на клочья ваты.

Я хотел было прибавить скорость, но почти сразу мы уткнулись в хвост колонны. Сотни людей шли по дороге пешком, растянувшись до самого леса.

— Беженцы, — сказал я.

— Точно, — Орлов привстал в коляске, вглядываясь. — Много их. И с детьми…

Я сбросил скорость до минимума и медленно покатил, огибая процессию по обочине. Беженцы даже не поднимали глаза. Женщины, старики, дети. Почти все пешком, в пыльной, потной одежде. Некоторые толкали перед собой тележки, гружённые скарбом. Другие несли на плечах узлы, из которых торчали края одежды, кастрюли, детские игрушки. Несколько подвод, запряжённых низкорослыми лошадёнками, были доверху завалены домашним барахлом. На одной из подвод, поверх узлов, лежала швейная машинка «Зингер» с блестящим металлическим корпусом. Рядом сидела старуха в чёрном платке и прижимала к груди икону в золочёном окладе.

Высокая худая женщина с измождённым лицом несла на руках спящую девочку лет трёх. Девочка была в грязном ситцевом платьице, одна её босая нога безжизненно болталась, и было видно, что мать едва держится на ногах от усталости. Двое мальчишек, лет семи и девяти, шли рядом, держась за её юбку. Младший хныкал, просил пить.

Дед с белой, как снег, бородой толкал перед собой тачку, на которой сидела его жена — совсем дряхлая старуха, укрытая старым ватным одеялом. Старуха смотрела прямо перед собой остановившимся взглядом, и в её глазах не было ничего — только пустота.

Молодая женщина, почти девушка, вела за руку мальчика лет пяти. У мальчика была забинтована голова, из–под бинтов проступила кровь. Он не плакал — просто шёл, спотыкаясь, и молчал.

Был слышен только топот сотен ног по щебёнке, скрип тележных колёс, редкие детские голоса. И этот молчаливый исход казался ещё более жутким, чем если бы они рыдали навзрыд.

Мы долго, почти двадцать минут, ехали вдоль этого потока. На нас почти не смотрели — люди были слишком поглощены своим горем.

Я чувствовал, как где–то внутри закипает глухая ярость. Та самая, что помогала мне в бою. Холодная, расчётливая. Я знал, что будет дальше. Я помнил, что Брест падёт через день, хотя Крепость продержится гораздо дольше. Что эти люди, идущие сейчас по дороге, не спасутся — большинство из них погибнет под бомбами, в огне пожаров, в лагерях. И я знал, что ничего не могу с этим сделать. Пока — ничего.

Через полкилометра толпа стала реже, а ещё через километр мы оставили беженцев позади. Дорога нырнула в лес, и тишина обступила нас со всех сторон. По сторонам стеной стояли краснокорые сосны. Кроны почти смыкались над головой, и от этого здесь царил зелёный полумрак. Солнечные лучи пробивались сквозь ветки косыми столбами, в которых танцевала пыль. Пахло нагретой смолой, хвоей и чем–то ещё — тонким, пряным, — диким чабрецом и сухим мхом. Лес звенел птичьими голосами: где–то в вышине пересвистывались иволги, в кустах трещали дрозды.

Здесь дорога была пустынна. Ни машин, ни подвод, ни пешеходов. Это напрягало. Я сбавил скорость и поехал медленно, внимательно вглядываясь в лес по обе стороны. Потом сдвинул кобуру с «Наганом» на живот и расстегнул клапан. Орлов, заметив мою настороженность, положил руку на приклад пулемёта.

— Думаешь, засада? — спросил он негромко.

— Не знаю, — ответил я. — Но здесь слишком тихо, и это мне не нравится.

В полной боевой готовности мы проехали километров пять. Пока впереди не показалось препятствие — что–то продолговатое лежало поперек проезжей части.

Я остановился и принялся вглядываться.

Бревно.

Здоровенное сосновое бревно перегораживало дорогу. Слева от бревна, на обочине, замерли два мотоцикла с колясками. «М–72» — такие же, как у нас. Только пулемётов на колясках не было. Рядом стояли четверо.

Все в красноармейской форме. Гимнастёрки с отложными воротниками, пилотки, сапоги. У всех — автоматы «ППД» на груди, с характерными дисковыми магазинами. Блокпост? Здесь, в лесу? Поголовно вооруженный автоматами?

— Вот мы, кажись, и приплыли, — сказал я Орлову, не оборачиваясь.